Свадьба в Сузах

Прозрение

Август 323 года до нашей эры. Вавилон

Дом Эвмена. Артонида

Теперь, когда все встало на свои места, головная боль утихла, и Артонида вдруг перестала волноваться. На протяжении последних недель она сперва недоумевала, позже начала беспокоиться и даже бояться, а сейчас все это ушло. Неопределенность рассеялась, уступив место пониманию произошедшего, а главное — грядущего.

Не стоит думать, что ей полегчало, отнюдь, она могла бы поклясться богам, что те тревоги были ничем по сравнению с пустотой опустившейся на нее мёртвой тоски.

Жара стояла невыносимая, и окна закрывались в дневные часы. Воздух в комнате показался ей настолько спертым и душным, что Артонида отвлеклась от дум и поспешила распахнуть окно.

Она довольно резко поднялась с кровати, отчего закружилась голова и потемнело в глазах. Артонида помедлила и сначала подошла к столику с кувшином. Рука мелко дрожала, снова накатила боль, часть прохладной воды пролилась на одежды. Молодая хозяйка вздохнула и прикрыла глаза. Нужно было отогнать слезы: они не к лицу правнучке великого царя.

Она позвала служанку и распорядилась:

— Принесите мой сундук.

Пока женщины вносили в спальню и устанавливали в углу большой сундук — тот самый, что был частью ее приданного, Артонида неподвижно стояла у окна. Глядя на золотящиеся в лучах полуденного солнца стены домов Вавилона, она старалась ничем не выказать своих чувств.

Город был по-прежнему самым величественным и прекрасным — истинным сокровищем земного владыки. Правда, сейчас жизнь в нем замерла, восточная столица царства пребывала в трауре — не миновало еще и двух месяцев со дня кончины величайшего из смертных — Александра…

Артонида обернулась и, убедившись, что она одна в комнате, отперла сундук. В этом доме у нее не было доверенных лиц, все слуги принадлежали мужу. Потому эту работу ей предстояло сделать самой.

Девушка складывала одежду и украшения, их было не очень много — ее род был знатным, но уже давно не столь богатым, как в лучшие времена, когда был жив отец и занимал пост сатрапа.

Сундук был собран, Артонида перепроверила — не захватила ли она чего-нибудь подаренное мужем или принадлежащее его дому. Она не испытывала на себе скупости Эвмена, но все же хотелось уйти с достоинством, чтобы он не посчитал ее вороватой персиянкой. Женское лицо исказилось гримасой горькой обиды.

Она села и в который раз развернула записку от сестры.

«Дорогая, не уверена удастся ли нам свидеться в ближайшее время.

Я была бы рада знать, что ты пребываешь в благополучии. К сожалению, близится мое отбытие в Египет, а мне так хотелось бы обнять тебя на прощание».

Артонида не стала читать концовку короткого послания, она помнила его наизусть.

После смерти Александра его приближенные — военачальники выбрали регента и распределили сатрапии за тем, чтобы осуществлять контроль над огромными владениями македонского царства. Птолемею — мужу Артакамы достался Египет и отъезд сестры был предрешен.

Разлука стала неизбежной, но вполне обоснованной в этих обстоятельствах, сестры огорчились узнав об этом, однако, не горевали.

Они — дочери военачальника и сатрапа Артабаза Второго, не единожды сменившего подданство, успевшего за свою жизнь возглавлять сначала Геллеспонтскую сатрапию деда по матери — Артаксеркса Второго, укрываться с семьей при дворе македонского царя Филиппа, впав в опалу Артаксеркса Третьего, а затем, добившись доверия нового правителя Дария, вернуться в Персию, и наконец, стать сатрапом Бактрии уже служа Александру Великому. Не им бояться перемены места проживания.

Причиной отчаяния Артониды была не старая записка Артакамы, а ее письмо, пришедшее сегодня.

Слезы все же потекли по щекам, она представила состояние сестры, оказавшейся в чужом городе вдали от близких людей. Красивый дом в Александрии был готов к приезду хозяйки — Птолемей позаботился об этом. А потом известил о том, что оставляет ее. Поскольку Артакама ждала ребенка, он пощадил жену и не стал объявлять о разводе публично, более того, в качестве отступного пообещал отдать ей в распоряжение дом и слуг, и обеспечить ребенка всем необходимым, когда тот появится на свет.

Артонида сжала кулаки — проклятые македоняне. Она вспомнила судьбу их самой старшей сестры по отцу — прекрасной Барсины, бывшей возлюбленной царя Александра. После пяти лет пусть и внебрачной связи, ее, недавно подарившую ему сына, он отослал в Пергам, а сам женился на бактрийке.

Хорошо, что их отец не дожил до сего дня — его младших дочерей тоже выбросили на помойку, указав истинное отношение македонян к их народу, стоило тому же Александру покинуть этот мир.

Красивое лицо вновь болезненно скривилось, припоминая одно существенное отличие в судьбах сестер, что немного возвышало Барсину и унижало их с Артакамой — Александр был по-настоящему очарован Барсиной…

А Птолемей и Эвмен? Что чувствовали они в Сузах год назад, взяв в жены чужеземок?

***

Слухи о том, что македоняне избавляются от персидских жён, поползли по городу почти сразу же после смерти правителя. Перешептываясь, горожане сообщали друг другу то, что заключив брачные союзы по принуждению Александра, македонская знать пренебрегает супругами, и лишь страх и почитание любимого правителя останавливали их от разрыва. Вавилонские базары и улицы полнились приглушенными сплетнями — в первый месяц после смерти того, кого они звали Мегасом, добрая половина тех, что праздновали в Сузах свое бракосочетание, поспешили дать супругам развод.

Две недели назад Артонида подслушала это из разговоров рабынь, когда те, возвратившись с рынка, болтали на кухне. Сначала не поверила. Такой позор!

А потом на ум пришли другие мысли.

Первые дни после смерти царя Эвмен не приходил домой. Артонида понимала, что произошло что-то настолько страшное, что поведение мужа ее не удивило. Супруг и до этого мало бывал дома — после замужества она ждала его к ужину, но потом он объяснил ей, что не стоит мучить себя голодом из-за него. Обычно он приходил, когда ее уже смаривал сон.

В день когда он, наконец, появился, Артонида испугалась, увидев похудевшее лицо и уставшие пустые глаза. Эвмен, не переодеваясь, лег в постель и, проспав несколько часов, вновь ушел на службу, не перекинувшись с ней даже парой слов.

Не сказать, чтобы это ей нравилось, но жизнь с богатым и важным человеком обязывала быть хорошей женой, потому она не обижалась, напротив, сочувствовала его утрате. Также и нельзя было сказать, что сама она питала теплые чувства к великому Александру. Она, бесспорно, благоговела, трепетала перед его властью — да, но не любила, а, скорее, побаивалась.

Городские пересуды заставили ее внимательнее отнестись к переменам в отношениях с Эвменом, с каждым днем змеи недоверия жалили все больнее — он действительно отдалился, хотя и раньше не особенно проявлял к ней нежных чувств.

Эвмен приучил ее к себе — взрослому, вежливому, сдержанному в эмоциях, рассудительному человеку, и она уважала и искренне почитала его. Ни в греческих, ни в персидских семьях не было принято осуждать мужа или перечить ему, и она вовсе не была исключением.

Артонида вспомнила, как давно он уже не притрагивался к ней. В эти короткие летние ночи Эвмен приходил домой, чтобы выспаться и уходил лишь только небо начинало светлеть.

Сегодняшний день снял все покровы. Всё — правда. Она не нужна ему. Как Артакама не нужна Птолемею, как когда-то Барсина, наскучившая Александру.

В момент осознания Артонида поклялась памятью прадеда, что не заплачет.

***

Эвмен

Никогда раньше, даже перед битвами македонского войска с превосходящими по силе противниками, Эвмен не испытывал столь явного предчувствия неизбежно приближающейся опасности.

Он, справедливо добившийся признания двух величайших правителей — Филиппа Второго и Александра, понимал насколько тонка нить судьбы государства, что держит в руках Лахесис*.

Это не было ощущением скорого краха, отнюдь. Скорее, чутье и острый ум, признаваемые даже недоброжелателями, подсказывали ему вероятный ход событий и печальную участь царства в отдаленном будущем.

Первые дни после смерти великого правителя он, как и многие другие был потрясен, осознав, что тот, чьим светом зажигались их сердца; кто провел их через безжизненные пустыни и неприступные горы на другой край мира; чья жизнь была ярче деяний бессмертных богов и героев, внезапно умер в расцвете лет.

Никто не был готов к подобному, искренняя скорбь по тому, кто казалось бы, должен жить вечно, объединила их: братьев по оружию на ратном поле и одновременных соперников у трона великого аргеада.

В искреннем горе прошли первые дни, тело Александра забальзамировали, и впервые прозвучал вопрос о наследовании его престола.

***

Вечер в доме Эвмена

Сегодня вечером она не станет ждать мужа, как не будет лично готовить ему ужин и собственноручно прислуживать во время омовения, подливая теплую воду в купальню. Возможно, уже завтра он покинет ее и женится наконец, на македонянке или гречанке, так к чему ей стараться? Она гордо вскинула голову, вспоминая, в что в ее венах течет кровь великого ахеменида*.

Возможно, он рассердится. Пусть. Быть может, даже побьет, если захочет, но она не позволит себе унижаться в бесполезных попытках угодить.

Уже стемнело, когда она услышала голос вернувшегося супруга. Служанка ответила ему, что госпожа у себя. Артонида, превозмогая страх, погасила свет. Боязнь темноты была с детства — однажды ночью их разбудили и перепугали женские крики, оказалось, что в дом заползла змея и укусила кормилицу. Несчастная умерла. Братья и сестры вскоре позабыли об этом случае, и только она не могла с тех пор заснуть без света.

Эвмен поначалу удивлялся этой странности, а потом привык, гася огонь, когда она засыпала.

Но сегодня ей было невмоготу смотреть в его глаза. Поразительно, ведь год назад она не допускала мысли, что сильно привяжется к мужу, а оказалось, что привязалась настолько, что боялась не совладать с эмоциями встретившись с ним.

Затушив пламя, девушка тут же пожалела о своем поступке, она быстро нырнула под простыню, и зажмурилась, стараясь не думать о змеях.

Как же жутко оказаться одной в кромешной тьме! Ни о каком сне не было и речи, злясь на Эвмена весь день и не желая глядеть на него, сейчас она, мучимая нелепым, но непобедимым страхом, ждала его как избавителя.

Наконец дверь спальни открылась, Артонида едва удержалась от облегченного вздоха. Эвмен остановился у входа, затем развернулся и прикрыл за собой дверь.

Сердце ухнуло вниз, Артонида помертвела. Его уход был неприятен настолько, что она позабыла о пугающей темноте. Очередное унижение — её щеки запылали.

В коридоре вновь послышались шаги, дверь распахнулась и она вскрикнула — неожиданный свет ослепил привыкшие к темноте глаза.

— Не бойся, твоя лампа погасла пока ты спала, — спокойно, как всегда ответил Эвмен, ставя на стол второй ночник.

Он сел на кровать и, заметив ее слезящиеся глаза и яркий румянец, спросил:

— Ты заболела?

Она покачала головой и закрыла глаза.

Артонида почувствовала, что он лег рядом и почти сразу уснул. Странно, что ее проницательный и все примечающий муж не обратил внимание на огромный сундук, появившийся в их спальне.

Девушка не сомкнула глаз до тех пор, пока все масло в ночнике не выгорело. За окном уже светало. За эту ночь она передумала многое и теперь знала куда отправится, получив развод.

***

Эвмен

С юных лет Эвмен привык работать с утра до ночи, он знал обо всем, что было хоть мало-мальски значимо для государства. Годы службы секретарем Филиппа, а затем Александра приучили его к ежедневному приему бесконечных донесений, ведению его переписки и дел. Став при Александре начальником царской канцелярии его обязанности расширились, теперь после изучения документов: о состоянии казны, сборах налогов, о событиях, происходящих в обществе, требовалось передавать правителю лишь то необходимое, что тот должен решить лично, а остальным он распоряжался сам по своему усмотрению.

Было ли это сложным? Да.

Являлась ли его должность нужной и уважаемой? Да.

Признавались ли его таланты приближенными Александра? Вне сомнений.

Был ли уважаем он сам?

Губы Эвмен тронула ироничная улыбка. Нет.

Это было правдой, и на то были свои причины.

Во-первых, и это был его главный неизлечимый «порок» — он не был македонянином. Рожденный греком, он не воспринимался окружением Александра равным. В юности ему повезло впечатлить Филиппа Второго своими организаторскими способностями, образованностью и умом, но для прочих он оставался «всего лишь греком».

Во-вторых, при Александре Великом военная служба и ратные подвиги считались самыми почетными, потому несмотря на более чем впечатляющую карьеру Эвмена при македонском дворе, стоя среди ближайших людей к царю, он ловил косые взгляды и пренебрежение — «он даже не военный».

И это было правдой, Эвмен не был полководцем, хотя иногда ему доводилось выполнять небольшие военные поручения царя. Также, сопровождая Александра на военных советах, он узнавал множество тактических приемов и военных хитростей. Бывало, присутствуя на таких собраниях, он интереса ради в уме решал задачи. При этом остальные весьма сильно удивились бы, будь у них возможность прочитать его мысли.

Порой его забавляло, когда к «его невысказанным выводам», в конце концов, приходили охрипшие в спорах прославленные военачальники — Парменион, Клит или Кратер.

Он чувствовал неприятие себя как ровню со стороны приближенных к царю, но не сильно расстраивался ни тогда, когда его звезда начала восходить при Филиппе Втором и повлекла за собой недовольство завистников и недоумение знатных македонян; ни когда его всячески пытался низложить фанатично преданный Александру Гефестион, недовольный близостью архиграмматевса к правителю. Он, подозревая Эвмена в мыслимых и немыслимых грехах, строил против него козни и даже опускался до оскорблений.

Его защитой была поддержка со стороны могущественных людей: Филипп и Александр доверяли ему, даже царица Олимпиада благоволила ему, и пока Аргеады были в силе, Эвмен не тревожился, всецело отдавая силы верной службе.

Теперь всё обстояло иначе.

Когда потрясение и боль утраты пошли на убыль и растерянная свита стала приходить в себя, Эвмен четко осознал насколько хрупок мир, столь быстро завоеванный и столь же внезапно оставленный их царем. Выступая на собраниях он, как никогда доселе тщательно подбирал слова — неосторожное высказывание, неверно истолкованный кем-то из приближенных к царю взгляд, мог повлечь роковые последствия, но и отсиживаться в стороне было нельзя — Эвмен читал их всех — он видел помыслы вчерашних товарищей Александра, словно те были написаны на их лицах.

Сейчас никто не решался выдвинуться вперед открыто — все спорили лишь о наследнике — после Александра в династии аргеадов остался его брат слабоумный Арридей, незаконнорожденный сын от наложницы Барсины — Геракл, и еще не рожденный ребенок царицы Роксаны.

Возможно, приближенные Александра сами не сознавали того, что Эвмену было ясно как день: пройдет несколько месяцев и амбициозные полководцы начнут соперничать и бороться за власть между собой и тогда царство придет в упадок. Он еще не понимал как, но чувствовал, что должен постараться предотвратить это и сберечь мечту Александра о едином государстве, в котором сумеют ужиться Восток и Запад.

Грустным был факт того, что если он окажется прав, то македонские военачальники начнут разваливать владения македонского же царя, тогда как он — грек и совсем не полководец будет бороться за сохранение целостности наследия Александра Великого.

Примечания

1. Великий Ахеменид — имеется в виду прадед Артониды Артаксеркс Второй, дед ее отца Артабаза по материнской линии.

2. Лахесис — одна из мойр, средняя из трех сестер богинь судьбы.

Сузы

324 год до нашей эры, город Сузы.

Будучи начальником царской канцелярии Эвмен был прекрасно осведомлен о замысле Александра объединить македонскую и восточную знать, воспользовавшись старым, но действенным способом — скрепив их семьи брачными союзами. О том, что он тоже будет участником сего мероприятия, архиграмматевс не помышлял, занятый государственными делами. Но у молодого правителя были иные планы.

Как-то Александр шутливо заметил, что Эвмену следует подготовиться к грядущим изменениям.

— Даже тебе, Эвмен, не удастся впредь сохранять свое блаженное уединение, совсем скоро в твоем доме появится прекраснокудрая дева и наведет там порядок, — Александр рассмеялся и обернулся к Гефестиону.

В другое время тот был бы весьма рад стать свидетелем сцены, когда ненавидимого им Эвмена поддевает сам Александр, но в этот миг его хватило только на то, чтобы натянуто улыбнуться и опустить взгляд.

— Ну же, Гефестион, хоть ты поддержи меня! Негоже вам оставаться неженатыми в столь почтенном возрасте! Тем более, что я засватаю вам лучших красавиц Персии.

Поскольку хилиарх*, всегда живо разделявший мнения царя, на этот раз угрюмо хранил молчание, что столь явно говорило об его истинном отношении к данному начинанию правителя, что недавно веселый Александр потерял терпение, мгновенно раздражаясь:

— Я делаю это для своего народа, неужели неясно?

Ситуацию сгладил Эвмен, он поклонился и ответил:

— Благодарю тебя, Александр.

Тот кивнул, смягчаясь, однако, было видно, что на душе у него неспокойно.

***

Последние годы Восточного похода* оказались тяжелым испытанием для всех: победив противников в кровопролитных схватках, македонское войско оказалось бессильным перед другими тяготами походной жизни — то изнуряющей жарой и ее вечной спутницей жаждой, то периодически идущими недельными ливнями, неизвестными болезнями, не говоря уже о коварных ядовитых гадах.

Измученные воины массово погибали даже не на поле боя, а во время тяжелейших переходов через пустыни, горные цепи и реки. Солдаты возроптали. Ситуация слишком обострилась. Во избежание раскола в рядах армии, Александр согласился вернуться в Вавилон, и ему открылась еще одна очень неприглядная правда. Завоевывая новые земли, он стремился к дальнейшим свершениям, тогда как на деле присоединенные владения далеко не всегда оставались в полной мере подвластными ему.

Оглядевшись, он понял, что во время его отсутствия многие сатрапы если и не вышли из повиновения, то весьма своеобразно служили ему — разворовывая казну, бессовестно предаваясь излишествам. Последовали карательные мероприятия: пришлось подавить несколько восстаний, наказать бунтовщиков и казнокрадов.

Еще одним неприятным фактом для Александра, мечтавшего создать невиданную доселе монолитную державу, явилось осознание существования вражды между народами его царства. Возможно, то было естественным — для азиатских народов македоняне являлись чужаками, захватчиками, а те, в свою очередь, считали их восточными варварами. И это следовало исправить.

***

Отношение к браку у Эвмена было двояким. Как чиновник и, более того, как государственник, он понимал значение семьи, а особенно важность постоянного прироста населения, рождения и воспитания сыновей — будущих ремесленников, крестьян, а главное — воинов, как залога стабильного будущего державы. Однако сам он к своим далеко не юношеским тридцати шести годам был свободен и не рвался это менять.

Ему было понятно стремление знатных и богатых македонян вступить в брак, преувеличив благосостояние, обзавестись потомством, работать ради обеспечения наследства сыновьям и приданного дочерям.

Что касалось бедноты, то у них тем более не было выбора — семья была одновременно и стимулом, и средством выживания. В одиночку человек сбивается с пути, приобретает пороки и опускается на дно, семья же налагает ответственность, заставляет усердно трудиться, встраиваться в общество, опять же природная тяга мужчин к женщинам способствует совместному проживанию и продолжению рода. Нищему не купить продажную любовь, а жена доступна всегда.

Так устроен мир — и бедняк, и богач — все выстраивают семейный быт, и у каждого на это имеются более чем весомые причины.

Тогда как объяснить то, что многие приближенные Александра, вопреки их видному положению и завоеванному богатству, не имели собственных семей и, по всей видимости, не страдали от того? Не только он сам, но и Гефестион, и Кратер, и Птолемей — все они были тому примером; и даже Селевк, хотя и обзаведшийся возлюбленной согдийкой и уже приживший от нее ребенка, еще не сочетался официальным браком.

Все были заняты войной, поиском славы и золота, а в актуальном для мужчин вопросе плотских желаний — для представителей военной знати в лагере было достаточно приятных во всех отношениях гетер, а вояк попроще обслуживали служанки и рабыни.

Бесспорно, участие в военных походах не способствует устройству личной жизни.

Архиграмматевс ухмыльнулся, забавляясь причудой судьбы.

Ведь теперь тот, кто добрый десяток лет водил их по всей ойкумене* и отчасти являлся виновником их холостой жизни, решил разом устранить эту проблему.

Сам Эвмен, будучи постоянно при Александре нечасто позволял себе удовольствия, но в моменты зова плоти обычно не трогал служанок, а обращался к гетерам, среди которых чаще всего выбирал Лаодику — эллинку родом из Коринфа, во многом благодаря своему происхождению она когда-то привлекла его. С ней помимо прочего было занятно вести беседы, Лаодика прекрасно декламировала стихотворения эллинских поэтов, умела играть на музыкальных инструментах, их разговоры об искусстве отвлекали его от насущных проблем. Кардиец* редко задумывался над созданием семьи, во-первых, было некогда, а во-вторых … Эвмен не знал как изменился бы он, став отцом семейства. Сейчас его устраивала жизнь холостяка — он верил в царя и его устремление создать невиданное по величию государство. Ради этой цели он готов был служить Александру всеми силами.

Еще больше он почитал покойного Филиппа и, храня верность Александру, словно воздавал благодарность его отцу — первому, кто поучаствовал в его судьбе и способствовал его возвышению.

Преданность Аргеадам была его путеводной звездой, Эвмен осознавал, что без их покровительства, ему было суждено остаться одним из тысяч ничем не примечательных горожан.

И вот ведь в чем незадача — даже среди них, он был бы ниже бедняка македонянина — «всего лишь греком». Этого не изменить. А стало бы женись он, и дети его тоже были бы — лишь греками.

***

Разглядеть невесту Эвмену удалось только после свадьбы. На самом празднестве было не до того: вокруг царило невиданное столпотворение — около сотни знатных женихов и столько же невест, несмолкаемый шум разговоров и громкий смех выпивших воинов мешали насладиться музыкой, снующие повсюду слуги с подносами и кувшинами мелькали перед глазами, со всех сторон звучащие тосты, реки вина, хмельные пары и горы угощений — не способствовали сближению. Лицо супруги, наверняка оглушенной творящейся вакханалией, было скромно прикрыто тончайшим покрывалом.

Эвмен видел, как некоторые мужчины все же стянули подобные покровы со стесненных и напуганных темноволосых, чернооких невест, то красневших, то бледневших под изучающими взглядами женихов, впрочем, взоры те не всегда были исполнены восторга, хотя некоторые девушки были довольно милы, а порой оказывались редкими красавицами, к примеру, дочь Спитамена*, покорившая Селевка, была прекрасна.

Проживший с македонянами больше половины жизни Эвмен знал причину недовольства.

Для многих из них взять в супруги варварку, — а персиянки считались македонянами таковыми, было досадным недоразумением, если не оскорблением.

Тем — кто высокомерно взирал даже на эллинов, презрительно называли персов восточными варварами, едва ли не считая всех кроме македонян полудикарями то, что их женами оказались родовитые аристократки, служило слабым утешением. Власть Александра смирила их и заставила подчиниться его воле.

***

Ночь. Артонида и Эвмен

Оказавшись в доме, она поднялась в женскую часть*. В спальне служанка помогла ей снять покрывало и свадебный наряд и переодеться в легкий хитон. Артонида едва держалась на ногах, шумное празднество окончилось далеко за полночь, вернее оно приостановилось на несколько часов, и завтрашний день предполагал продолжение.

Она отпустила помощницу, с облегчением усаживаясь на кровать — долгие часы пиршества вымотали ее, привыкшую к тишине родного дома.

В спальню вошел Эвмен.

Оказалось, что Александр не пустословил, пообещав друзьям красавиц — Артонида приглянулась ему. Наметанный глаз сразу же отметил ее кожу: более светлую, чем обычно у персиянок, почти как у эллинок. В свете ночной лампы кожа слегка блистала золотистым отливом, хотя, вероятно, это выпитое вино и блики украшений играли шутки с его зрением? Она, не решив, нужно ли ей подняться перед ним или остаться сидеть, взглянула на него ореховыми, с темно-зелеными крапинками, почти греческими глазами*.

На свадьбе им не удалось поговорить и сейчас стало любопытно, какой же голос у его супруги? Поймут ли они друг друга? Вдруг окажется, что правнучка Артаксеркса Второго совершенно не знает ни македонского, ни греческого? Он спросил:

— Ты устала?

Она кивнула и тут же поджала губы — возможно, она неправильно ответила? С детства их с сестрами учили слушаться мужа и не прекословить. Но Артонида совершенно не знала этого человека, так какой она должна быть с ним? Возможно, он желает сильную и работящую хозяйку, а стало быть вовсе не изнеженную деву - тогда она повела себя неверно. Артонида неуверенно посмотрела на Эвмена.

Прочтя сомнение в ее глазах и стесненность позы, он на ходу непроизвольно подмечал мелочи, не относящиеся к ее настроению — то, что волосы ее густы, но не воздушны как у его сородичей, они почти черны и не кудрявы, как у многих эллинок, а скорее спускаются волнами по плечам.

Эвмен поддерживающе кивнул ей, желая успокоить, и подошел к ночнику. В момент, когда он потянулся к лампе, она удивила его в первый раз — произнеся на чистейшем родосском наречии.

— Прошу вас, господин, не гасите свет.

***

То, что по крови она была наполовину эллинкой, не было для Эвмена неожиданностью, но того, что Артабаз позволил супруге обучить детей эллинскому языку, он не знал.

О семье невесты архиграмматевс имел достаточно сведений, по крайней мере, ему так казалось до сего вечера. В отличие от остальных, Эвмен одним из первых узнал, кого ему прочит в супруги Александр — более того, он сам присутствовал при распределении невест, лично внося их имена в список, поскольку дело касалось первых лиц государства.

За несколько недель до свадьбы

Женя своих военачальников, царь, как истинный полководец не остался в стороне. Будучи уже три года женатым на Роксане, он, следуя македонским законам, позволяющим иметь несколько супруг, ожидаемо выбрал себе Статиру старшую дочь царя Дария, а любимцу Гефестиону также вполне ожидаемо определил ее сестру, таким образом, делая хилиарха еще ближе к трону, фактически породнившись с ним через жен.

Эвмен отвлекся от записи и кинул взгляд на Гефестиона. Тот не проявлял никаких чувств, уважая царя, он покорился, хотя кардиец, неоднократно испытавший на себе непростой и довольно-таки склочный характер, догадывался, с каким трудом дается тому показное безразличие. Всякому было видно насколько безоглядно предан, если не поглощен Гефестион правителем — это было полное преклонение и беспредельная верность.

Взять хотя бы его безумства во время расследования заговора против Александра. Командира конницы Филоту превратили в кусок окровавленной плоти, каким бы страшным не замышлялось его преступление, но увидев его муки, нормальный человек пришел бы в ужас. Несчастного пытали до полусмерти, да и казнь его была очень жестокой, Эвмен внутренне содрогнулся, вспоминая, с каким пристрастием Филоту истязал лично Гефестион. При таких пытках любой бы сознался. По сравнению с этим, гадости, которые совершал хилиарх по отношению к Эвмену были воистину проявлением человеколюбия и любезности.

Начальник канцелярии опустил глаза и продолжил записывать.

Ему и Птолемею Александр выбрал младших дочерей покойного Артабаза — персидский полководец в последние годы служил сатрапом в Бактрии. Эвмен не то, чтобы был сильно заинтересован узнав имя жены, но привычка иметь четкое представление обо всем заставила его вновь на миг отвлечься от бумаги, и этого хватило, чтобы вспомнить, что он знал про Артабаза.

Прежде всего, происхождение и родственные связи — по матери его дедом был великий Ахеменид, правивший Персией без малого полвека Артаксеркс Второй, по отцовской линии он восходил к Фарнакидам. Что ж, неплохо для «всего лишь грека» иронично подумал он.

Эвмен, не имевший аристократических корней, никогда не испытывал сильного трепета перед титулами, однако прекрасно понимал, насколько это важно для других. Потому привык почтительно молчать при самодовольных перечислениях именитых родственников кем-нибудь из чванливых представителей знати.

Что касалось матери будущей жены, то о ней было известно, что она не простая эллинка с Родоса, а родная сестра вполне прославленных в прошлом военачальников Ментора и Мемнона Родосских. Брак с ней оказался весьма благополучным, о чем свидетельствует многочисленное потомство Артабаза. Их повзрослевшие сыновья продолжили военное дело отца, а старшие дочери вышли замуж.

Хотя поначалуфакт того, что в его невесте течет эллинская кровь вызвал невольный отклик в сознании Эвмена, но он притушил его, справедливо предполагая, что дети персидского сатрапа получили соответственное воспитание.

Но, как выяснилось, он ошибся.

***

Мысли Артониды на свадьбе

Паутина полупрозрачного покрывала защищала ее лицо, но позволяло более или менее незаметно разглядывать окружающих, пожалуй, в другое время она смогла бы оценить по достоинству великолепие дворца, его внутреннее убранство, вкус праздничных блюд, но из-за волнения, внимание девушки сосредоточилось в основном на трех людях, вернее оно попеременно скользило от одного к другому.

Чутье и обычный здравый смысл подсказывали ей — от этих двоих зависит ее жизнь — от Александра и от Эвмена. Третьей была Артакама, близость которой подбадривала ее, и она надеялась на чудо — вдруг после свадьбы мужья позволят им с сестрой иногда встречаться? Они ведь продолжат жить в одном городе.

К сожалению, со старшими сестрами получилось иначе — выйдя замуж, те уезжали в далекие земли, давая о себе знать в редких письмах. Братья же и вовсе, уйдя из женской половины дома в семилетнем возрасте, отдалились уже тогда, посвятив себя сначала обучению, а потом службе.

Ее внимание к Александру объяснялось просто — все вокруг принадлежало молодому царю, которого она впервые видела — сейчас он делил трон с царевной Статирой. Его вид поразил девушку — раньше, слыша рассказы об Искандере завоевавшем весь мир, она представляла грозного, вселяющего ужас великана, глаза которого мрачны и способны убивать без меча.

Зная о судьбе красавицы Барсины, девять лет назад ставшей пленницей, а затем наложницей Александра, она привыкла жалеть сестру, представляя ее во власти сурового, жестокого человека.

Но увидев Александра воочию, Артонида с изумлением поняла, что ошибалась. Златокудрый царь показался ей олицетворением молодости, жизненной силы, непривычной ей, но совершенно особенной красоты.

Он сильно отличался от мужчин её рода — на светлом чистом лице играл румянец, движения его были быстры и ловки, светлые глаза прозрачным блеском своим напоминали драгоценные камни. Он часто смеялся и подзадоривал женихов, проявляя исключительную вежливость и почтение к своей невесте и другим девушками. Артонида понимала македонский — в конце концов, этот язык не сильно отличался от греческого, которым она свободно владела.

В первые часы, как она отметила, мужчины вели себя степенно и чинно, сдержанно улыбаясь в ответ на шутки царя, но со временем обильные возлияния оказали свое действие и захмелевшие македоняне стали вести себя более раскрепощенно. Александру уже не нужно было оживлять пирующих.

Единственным знакомым ей человеком здесь была Артакама, она сидела чуть дальше рядом с довольно крупным мужчиной. Птолемей — так звали мужа сестры.

В какой-то момент она похолодела, увидев, что Птолемей снял покрывало с Артакамы, побледневшей и застывшей от страха и стыда, и Артонида с тревогой покосилась на того, чьей женой она стала.

***

Еще до свадьбы узнав от брата имя будущего супруга, она мысленно вознесла молитву с просьбой о том, чтобы нрав мужа соответствовал имени*.

По тому, что ее ввели в зал в первом десятке невест, она поняла, что супруг ее занимает высокое место при дворе царя. Очутившись в центре внимания, она с волнением ждала того, кто подойдет к ней. Не смея поднять голову, Артонида подала руку мужчине, который, чуть приподняв покрывало, коснулся ее поцелуем и повел к их месту.

Во время пира она сначала прислушивалась к нему, выяснив, что у него спокойный голос и в беседах с другими мужчинами он говорил очень разумно, хотя неоднократно прикладывался к кубку. Супруг ни разу не позволил себе неприличной шутки, громкого смеха.

После того как Эвмен помог ей устроиться на месте, он больше не касался ее. К концу вечера некоторые женихи уже позволяли себе вольности — трогали невест, самовольно снимали их покрывала.

Тогда-то она и заметила, как Птолемей обнажил перед всеми голову Артакамы — Артонида боязливо взглянула на мужа, в тот момент невозмутимо взиравшего на представление фокусников и успокоилась, убедившись, что он не замышлял ничего подобного. Пока.

Немного придя в себя, она огляделась и заметила находившегося по правую руку от царя прекрасного мужчину, получившего в жены младшую дочь Дария. Лицо его, исполненное безупречной красоты, не выражало ничего кроме скуки, он раз за разом осушал пожалованный в качестве дара царя золотой кубок.

Присмотревшись повнимательней к женихам, ее кольнуло неприятное чувство — несколько мужчин также выражали недовольство на своем лице, словно им было зазорно находиться здесь, а может быть, их жены были им не по душе?

Возможно, ее супруг также тяготится ею? Потому и не обращает на нее никакого внимания?

Артонида вновь решилась взглянуть на мужа, опасаясь и одновременно ожидая увидеть отвращение на его лице. Всматриваясь в лицо Эвмена, задерживаясь на зеленовато-янтарных глазах, похожих на глаза ее матери, она не нашла признаков неприязни, равно как и удовлетворения. Его лицо было лишено настроения — казалось, что Эвмен находится не на собственной свадьбе, а занят чем-то обыденным.

***

Ночь в доме Эвмена

— «Прошу вас, господин, не гасите свет».

Удивленный просьбой жены и тем, на каком языке она обратилась к нему, Эвмен, обернувшись, испытующе посмотрел на Артониду — чего-чего, а неприличного любопытства со стороны благовоспитанной и целомудренной дочери Артабаза он не ждал.

Она собралась признаться, в том что не может заснуть в темноте, когда муж поразил ее вопросом.

— Ты желаешь получше разглядеть меня? — не удержавшись от улыбки, произнес Эвмен на греческом, останавливаясь перед кроватью и расстегивая фибулу* хитона.

***

Примечание к части

1. Хилиарх - должность Гефестиона - глава тысячи личных телохранителей царя.

2. Восточный поход Александра - движение македонян по Малой Азии, Персидскому царству, Мидии и далее до Индиийского океана.

3. Ойкумена - обитаемые земли, известные в те времена в эллинистическом мире.

4. Кардиец - Эвмен уроженец города Кардия.

5. Спитамен - согдиец, предводитель восстания против македонян.

6. Ореховые глаза, как один из смешанных оттенков зеленых глаз. Считается, что у древних греков часто встречались зеленые и серые глаза.

7. Искандер - В Азии Александра звали Искандер.

8. Лицо Александра - он не носил бороды.

9. Эвмен - имя переводится как милостивый.

10. Фибула - застежка хитона на плече.

Лаодика

Она с детства усвоила: порядочным женщинам не полагалось выходить на улицу без сопровождения родственника: отца, брата или супруга. Выйдя одни, они нарушили бы приличие, бросив тень на доброе имя мужа.

Если мужчина был занят, то женщину, с его ведома, сопровождали служанка и охранник, способные обеспечить защиту чести семьи.

Утром, перед уходом Эвмена, Артонида, внутренне собравшись, сказала:

— Я хотела обновить ложе в триклинии. Можно ли мне сходить на рынок и выбрать ткань?

Не особо вникнув в вопрос, Эвмен предложил:

— Могу направить торговцев тканями домой.

Это было вполне привычным, продавцы приходили к зажиточным горожанам с образцами товара.

— Наверное, будет лучше, если я сама похожу по торговым рядам.

Он кивнул.

— Я велю стражнику сопроводить вас.

Артонида благодарно поклонилась, облегченно переводя дух.

***

Как только Эвмен ушел, Артонида принялась писать письмо Фарзаму — одному из братьев. Когда-то их было одиннадцать, не считая умерших в младенчестве.

Присягнув македонскому царю уже в довольно преклонном возрасте, Артабаз Второй пережил нескольких сыновей, погибших на войне.

Последнее место службы сатрапом в Бактрии способствовало тому, что даже после его ухода на покой, почти все сыны его остались там же, заняв места в бактрийских гарнизонах Александра.

Поэтому, несмотря на большое количество братьев и сестер, в Вавилоне жил лишь Фарзам, единственный сын Артабаза, не посвятивший себя воинской службе, поскольку на него была возложена обязанность позаботиться о слабых: не только о младших сестрах, но и малолетних детях, и вдовах погибших братьев. После кончины родителей, именно в его доме жили незамужние дочери Артабаза.

Он был первым, к кому могла обратиться за помощью Артонида, надеясь на поддержку в случае развода, в неотвратимости которого она все больше утверждалась. Чего именно она хотела?

Имея целью добраться в Александрию к Артакаме, ей было очевидно, что для этого требуется надежный провожатый и вооруженные защитники. Также обладая весьма скудными представлениями о том, во сколько ей обойдется путешествие, где и как нанять людей для охраны, она понимала, что в этом деле у нее нет никакой опоры, кроме Фарзама.

Безусловно, существовала возможность остаться в Вавилоне, вернувшись в дом брата, но это был бы невыносимый стыд, «никуда не годная» жена опозорила бы все семейство. За прошедшую ночь в мыслях Артониды Александрия стала спасительным местом.

Да, там она сможет помочь сестре справиться с печалью; где никто не будет знать о ее прошлом можно скрыться от осуждающих взглядов; и, быть может там родится ее ребенок.

В этом Артонида вовсе не была уверена — по некоторым признакам она могла быть тяжелой* — ее июльские регулы не пришли, сон стал беспокойным и не дарил сил, но, вероятно, это могло являться следствием переживаний последнего времени. Но даже если все было так, это стало не важным: ведь такое же обстоятельство совершенно не помешало Птолемею оставить сестру.

***

Путь от дома, располагавшегося в предместье близ Летнего дворца, до рынка в районе Нового города был не близок. Он пролегал вдоль улицы Процессий до Эриду*, далее продолжая следовать на восток. Пройдя Куллаб* и, наконец, свернув по узкой улице на север, достигал рынков.

Покрывало спасало от лучей солнца, но не от его горячего дыхания. Потому, оказавшись в Куллабе, она, вполне естественно обосновывая остановку, предупредила служанку и сопровождающего охранника:

— Зайдем на минутку в дом брата — выпьем воды и немного передохнем.

***

— Прошу тебя, мне больше не у кого просить помощи …

Ей повезло, Фарзам был дома и письмо не понадобилось, так что ей не придется томиться в ожидании ответа.

— Успокойся, — краткий ответ, был произнесен строгим голосом.

Артонида замолкла. Воля мужчин в их семье была непререкаемой.

— Во-первых, тебя еще никто не выгоняет из дома. Насколько мне известно, Артакаму тоже никто официально не покидал, — Фарзам устало посмотрел на нее.

Сестра поняла этот взгляд — на нем громоздилась ответственность за десяток родичей — это не считая собственных детей и жены.

— Во-вторых, даже если твои опасения подтвердятся, — он прикрыл глаза и вздохнул, было видно, что следующая фраза дается ему нелегко, он повторил. — Даже если развод произойдет, тебе не нужно уезжать из Вавилона. Останешься здесь, а потом я подберу тебе другого мужа.

Артонида ахнула. Потрясенная, она с трудом сдерживалась, не понимая, рыдать ли ей или, наоборот, резко возмутиться? Тогда как Фарзам продолжал.

— Повторяю, идея ехать в Александрию глупа, ты понятия не имеешь о том, о чем просишь. Столь долгая дорога опасна. Думаешь, это легко? Вас могут убить, или того хуже сделать рабами.

Видя лицо сестры, Фарзам смягчился, как-никак он почти вдвое старше, и к тому же она — лишь слабая женщина.

— Послушай, ты еще довольно молода, здорова и красива. У тебя нет детей. Я уверен, что многие персы охотно примут тебя в семью.

Она поклонилась.

— Спасибо, брат мой. Прости, ты прав, я зря побеспокоила тебя.

***

Бродя по рынку, она лишь для виду останавливалась кое-где, делая вид, что интересуется тканью. Ее трясло. Участь, которую она нарисовала в воображении, оказалась недоступной благодатью, по сравнению с той, что уготовил ей брат в случае чего.

Пусть короткое, но замужество, делало ее в некотором смысле товаром второго сорта среди целомудренных невест. «Многие охотно примут тебя» — Артонида совершила усилие, сохраняя бесстрастное выражение лица.

Да, многие примут, но в лучшем случае в качестве второй или третьей жены, и то из уважения к роду Фарнакидов, в худшем случае, Фарзам отдаст ее в наложницы какому-нибудь сластолюбцу. Она брезгливо сморщилась при мысли о чужом мужчине.

Но скорее всего, она просто вернется в дом Фарзама, уже не в качестве сестры и любимицы покойной матери, а как досадная и бесполезная приживалка.

Так, переходя от прилавка к прилавку, Артонида чуть не споткнулась, услышав слово, которое сейчас манило ее — Александрия. Она бросила взгляд на двух женщин, лицом похожих на гречанок или македонянок, но одетых очень скромно. Видимо, то были рабыни-фиванки, соотечественницы Коры и Пинны — подумала Артонида.

— Повезло Гесионе, говорят Таис взяла всех служанок и рабынь с собой в Александрию. А вот я боюсь, что наша хозяйка продаст меня здесь кому попало, а сама уедет вслед за своим любовником во Фригию, также как Таис помчалась к Птолемею.

— Не бойся, я поговорю с хозяйкой, она замолвит за тебя словечко кому-нибудь из подруг, ты ведь хорошо служила Меропе и знакома с жизнью гетер.

— П-ф-ф! А кто мне пообещает, что и она не сбежит в скором времени с кем-нибудь из освободившихся от диких жен возлюбленных? — со смехом возразила подруга.

Артонида развернулась и пошла к выходу из рынка, предупредив слуг:

— Мы возвращаемся домой.

***

После обеда, оставшись на кухне и делая вид, что контролирует работу служанок, готовивших ужин и наводящих порядок, на самом деле, Артонида не замечала ничего — прокручивая в уме то, что ей удалось выяснить в это утро.

Итак, брат не поможет.

Второе — ей нельзя оставаться в Вавилоне — это означает путь к бесчестью и презрению, к тому же она не желала утяжелять ношу Фарзама, а перспектива стать чьей-то второй или третьей супругой…

Она вспомнила мать — Эйрена стала женой Артабаза, выставив через братьев условие, быть единственной супругой*. Отец согласился с требованием невесты — к этому времени умерла его первая жена, оставив трех сыновей и новорожденную Барсину. Конечно, и до матери, и после, у сатрапа бывали наложницы, также подарившие ему не одного ребенка. Но, признавая детей своими, он не женился на их матерях, храня слово данное Эйрене.

Еще одно не давало покоя…

Она села за стол и сдавила пальцами застучавшие виски.

Таис и Птолемей.

— Кто такая Таис?

В тишине вопрос прозвучал неожиданно резко — служанки остановили работу и обернулись к хозяйке.

Талифа — средних лет семитка из разрушенной Газы, прибывшая в Вавилон с партией рабов несколько лет назад и приобретенная Эвменом сразу после свадьбы для помощи Артониде в ведении хозяйства, плохо понимала по-гречески и недоуменно посмотрела на хозяйку.

Более молодая фиванка Кора, служившая Эвмену дольше, опустила глаза и чуть закусила губу.

Ясно.

— Талифа, помоги Пинне, нужно хорошо прибраться наверху.

Эти слова были привычными для арамейки, она кивнула и вышла из кухни.

— Кора, кто такая Таис? Говори все, что знаешь.

Служанка подняла глаза — уроженка Фив* попала в рабство в двенадцатилетнем возрасте и тоже успела сменить не одного хозяина, сейчас ей было двадцать четыре, но она помнила свое свободное детство. Будучи беотийкой по месту рождения, гречанкой по крови, она смирилась с рабством у Эвмена, — в конце концов, он был эллином и не проявлял жестокости к рабам, но хозяйка — полудикарка вызывала не самое почтительное отношение.

— Кора!

Артонида впервые за год прикрикнула на нее и беотийка внутренне дёрнулась. В этом крике она распознала и злость, и бессилие. Почуяв слабину «врага», Кора решилась хоть раз в жизни воспользоваться случаем отомстить за себя — пускай тоже пострадают иногда. Тем более, ее ведь «столь настойчиво попросили». Нарочито елейным тоном, она специально подбирала слова, какие, как она по-женски догадывалась, будут особенно неприятны хозяйке.

— Я слышала, госпожа Таис — гетера. Она очень популярна среди македонских богачей. Они часто бывали у нее в гостях…

— Что еще?

— Красотой и талантами она подобна Афродите. Таис щедро одаривают поклонники. Многие мужчины, даже прославленные воины и герои влюблены в нее …

— Говори всё!

И снова ухо Коры распознало раздражение и бессилие.

— Я слышала, что ее звал с собой господин Птолемей. И недавно она уехала.

***

Стараясь совладать с собой, она спросила, понимая, что попирает собственную гордость перед рабыней. Но не смогла не спросить — иначе ее ждет еще одна бессонная ночь.

— К кому «ходил в гости», — она сглотнула. — К кому ходил в гости … твой господин?

В глазах Коры блеснуло мрачное торжество.

***

Следующие два дня прошли как в тумане.

Все ждала, когда он признается, но Эвмен вел себя как обычно — поздно возвращался, дома был погружен в какие-то думы, а она, вглядываясь в мужа, искала следы измены.

Узнав имя любовницы, она ощутила как помертвела внутри. Безусловно, было понятно, что до брака у него были связи, иначе и быть не могло, он старше ее на шестнадцать лет, но…

Но одно дело предполагать прошлых любовниц, а другое — знать имя нынешней, представлять ее по описанию Коры — такую же золотоволосую, как богиня любви — пышногрудую и сероглазую, завораживающую мужчин танцами, гетеру Лаодику.

Та пользовалась популярностью — ее доходы позволяли жить в дорогом доме неподалеку от них и принимать там «гостей».

Она представила, что поздние возвращения Эвмена объяснялись именно этим.

Отвращение было столь ярким, что желудок сдавило спазмом, рот наполнился кислой слюной, она прижала руку к губам и побежала к ведру с помоями.

***

Дневная духота сморила ее, и она прилегла.

Проснувшись, когда солнце начало склоняться, Артонида почувствовала себя больной, тело не покидала слабость. Почему ей так тошно? Она видела во сне, как обнаженная Лаодика танцует, и глаза Эвмена застилает вожделение; ее преследовал образ супруга в момент страсти, сжимающего в объятиях ту …

Воображение нарисовало все в красках столь ярко, что казалось, она слышала их стоны… Артонида встала и подошла к столику. Взяв пластину до блеска начищенного серебра, она вгляделась в отражение — ее волосы не золотятся, и глаза намного темнее серых глаз Лаодики, которые предпочитает Эвмен. А еще гетеры умны и искусны на ложе.

Тяжело задышав, она опустила серебряное зеркало и поспешила выпить воды, чтобы смирить возмущение. Как она раньше ни о чем не догадывалась, верила ему, почитала и … любила?

***

На следующее утро она взяла с собой Пинну, и сама попросила стражника сопроводить ее на рынок. Накануне Артонида приняла то, что ей придется сделать всё самой — поехала же Таис в Александрию, стало быть, и она сможет. Нужно лишь разузнать — сколько стоит вооруженный конвой до Египта и располагает ли она нужной суммой.

Она собиралась расплатиться золотыми украшениями, а если этого будет недостаточным, то продать приданное — гладкие, переливающиеся блеском яркие ткани* и одеяния из дорогого тончайшего сукна. Артонида надеялась, что выручит за них хорошие деньги. В конце концов, в случае крайней нужды она продаст подарки Эвмена …

Ее ближайшей заботой стал поиск покупателя на приданное и того, у кого можно нанять охрану.

***

Три дня спустя

Как и накануне она снова продала большой отрез ткани и выручила еще немного золота. Набравшись духу, Артонида уже привычным тоном от имени мужа приказывала стражнику сопровождать ее на рынок, не предупреждая самого Эвмена. Да ему, наверняка, это неважно, говорила она себе для успокоения.

***

Вернувшись после полудня, она увидела супруга. Это было странным — в это время он всегда работал во дворце. Достаточно было взглянуть на него, чтобы понять, каким бывает муж, когда злится. Он молча подал ей знак, следовать за ним. Оказавшись в спальне он перешел к делу:

— Зачем ты делаешь это? Для чего распродаешь вещи? Я в состоянии оплатить все расходы. Мы — не нищие. И зачем ты обращалась к Хрисогону? Он — наемник! Пойми — это неприлично, — в голосе явственно слышалось раздражение.

Артониду била дрожь.

Со дня письма сестры она ждала развязки, ее тяготила неопределенность, но сейчас Артонида внезапно осознала, что сделала бы все, чтобы отдалить момент окончательного разрыва. Но он наступил и деваться было некуда.

— Мне нужны деньги, чтобы уехать в Александрию.

Собравшийся было продолжить свой расспрос, Эвмен замолчал — она не в себе, или он ослышался?

— Что?

— После развода я поеду к сестре, это решено. Оставаться здесь я не стану, — она заставила себя сказать эти слова четко и размеренно, и даже встретиться с ним взглядом.

Эвмен сделал глубокий вдох и, с трудом сдерживаясь, решил подстроиться под нее.

— И когда же должен произойти этот развод, и уточни, чей именно развод?

— Наш развод. Тогда, когда тебе будет угодно.

— Артонида, объясни мне, чего ты хочешь?! — он уже не сдерживал эмоции.

О боги, что в голове его жены?!

— Я хочу уехать прежде, чем она войдет в этот дом. Потому что я не потерплю её здесь ни единого дня! Забыть жизнь с тобой — вот чего я хочу!

Закрыв лицо, она содрогалась всем телом, чувствуя муки уязвленной гордости, теряя достойный вид из-за обиды и возмущения.

— Не беспокойся, я уеду сама, мне известно кому и сколько нужно заплатить. Я правнучка царя и не стану еще одним посмешищем в Вавилоне.

Упоминание прадеда, ожидаемо даровало ей мгновенья смелости, она стерла слезы и дерзко взглянула на мужа.

— Кто должен прийти, и кого ты не желаешь видеть здесь? — на контрасте с ее криками, голос Эвмена показался неестественно вкрадчивым и мягким.

— Твою рыжеволосую Лаодику! Эту продажную распутницу! О, ты волен меня ударить, я ведь оскорбляю ее, а она так искусна в беседах и ласках.

Молчание. Взгляды прожигали, изучали соперника, стало ясно, что никто не уступит, не отведет взор первым. Бунт со стороны жены, да еще в столь ярком проявлении Эвмен встречал впервые — это изумляло, но придя в себя, он чуть насмешливо приподнял бровь.

— Возможно, она талантлива, как ты утверждаешь, но почему эта женщина должна явиться сюда?

Он еще смеет дразнить ее!

— Потому что ты позовешь ее в жены так же, как Птолемей — Таис.

Убежденно высказав последнее обвинение, она на время освободилась от томившей ее последнюю неделю горечи, в то время как Эвмен, напротив, кажется, успокоился.

— Теперь ясно. А как быть с тем, что я уже женат на тебе?

Артонида нервно рассмеялась, прикрывая глаза.

— Я не глуха и слышу, что происходит в Вавилоне. Сейчас македоняне только и делают, что разводятся с дикарками.

Она нарочно произнесла это слово, словно подчеркивая существующий заслон между ними.

— Быть может, так и есть. Но ты забыла, что я — не македонянин.

***

Примечание

1. Быть тяжелой - быть в положении, в тягости.

2. Эриду - район Восточного Вавилона.

3. Куллаб - район в Восточном Вавилоне.

4. Многоженство осуждалось в Древней Греции, исключение могло быть лишь, когда государству нужно было восстановить численность населения, например после кровопролитной войны.

Прагма, сторге, эрос

Эвмен проснулся еще до рассвета, пустой желудок голодными спазмами не позволил вновь заснуть. Вспомнил. Вчера они не выходили к ужину. Он тихо встал.

Прошел в триклиний*, попутно взяв с кухни чашу разбавленного вина и хлеб, и устроился на ложе.

Желудок удовлетворенно затих, но Эвмен остался в столовой. В голову пришла мысль о том, что впервые после смерти Александра, он не был озабочен проблемами дворца, не задавался вопросами неразрывно связанных противоположных начал: распространения влияния и удержания власти. Вместо этого думы его совершенно негаданно заняли вопросы любви.

Усмехнулся, припоминая, как весь минувший вечер предавался ласкам и чувственным удовольствиям во время близости с женой, не отрываясь от податливого тела, манившего его молодостью и страстью.

В попытке усмирить, взбунтовавшуюся супругу, он совсем не ожидал ни от себя, ни от нее пробуждения эроса*. С изрядной долей иронии, Эвмен признался, что просчитался, возомнив себя слишком взрослым и мудрым для того, чтобы как в юности жадно желать кого-то. И вожделеть не кого-нибудь недоступного — в подобном как раз нет ничего поразительного: запреты способствуют усилению желания; а собственную жену.

А Артонида? Та, к которой он был благосклонен ввиду ее молодости, происхождения и воспитания, но кого привык считать довольно равнодушной к супружескому долгу, — как она удивила его ответным жаром.

Привычка давать оценку любой ситуации или явлению давно укрепилась в Эвмене. И обычно его умозаключения были верными, что неоднократно проверялось временем.

Так, брак свой он считал вполне удачным, и потому благоволил Артониде: старался не обижать, полностью обеспечивал и радовал подарками, но все же не считал ее кем-то важным в своей жизни, прекращая думать о ней, равно как и о других домашних делах, выходя за порог — и это устраивало всех, по крайней мере, так он предполагал.

О разводе он точно не помышлял, и в этом он не лгал ей вчера. Он женился, исполняя замысел Александра и, даже если бы невеста пришлась ему не по нраву, он и в этом случае вряд ли так поспешно отринул бы волю пусть покойного, но истинного царя. Да и зачем марать свое имя разводом, если он почти не бывает дома?

По-своему он ценил жену, а возможно, и любил: она была удобной — заботилась о доме, была понятлива и ни в чем не перечила, имела приятный вид — ему нравились красивые глаза и блестящие волосы, точенный профиль и плавные изгибы тела; и когда он брал ее, она вела себя покорно, как полагается хорошей жене.

Эвмен улыбнулся, вспоминая о том, что эллины вполне разумно разделяют любовь на виды. Любовь не только многолика, но и по сути своей разнообразна.

Прагма* — вот что на протяжении почти всей жизни было ему близко. Любовь с расчетом — найдется ли что-нибудь правильнее? Любить того, кто удобен и приносит пользу — не это ли счастье? К чему, подобно многим глупцам страдать из-за разбитого сердца, или преследовать того, кто отказал тебе в любви? Да Эвмен всю жизнь благодарил богов, что даровали ему разум для более нужных дел!

***

(События, произошедшие накануне)

Так было до вчерашнего дня. Вернее, до позавчерашнего.

Позавчера ближе к вечеру его посетил Хрисогон — один из многих дельцов, промышляющих в столице, он являлся по сути предводителем наемников. Бывший военный, старый эллин занимался охраной обозов, следовавших на довольно большие расстояния. Как правило, таких как он нанимали торговцы для безопасного перевоза товаров за хорошую плату и ничего странного в том не было — в долгом пути они рисковали, их имущество могло подвергнуться нападению разбойников.

Зная о всевозможных опасностях, Хрисогон нанимал себе в отряд исключительно бесстрашных и сильных мужчин, успевших получить боевой опыт и закалиться в настоящих битвах, вооруженных не хуже, а то и лучше солдат царского войска. Обычно, когда к Хрисогону обращались заказчики, тот старался собрать как можно больший обоз, обслуживая сразу нескольких крупных торговцев, чтобы одномоментно получить богатое вознаграждение. Справедливости ради следовало признать, что большинство обратившихся обычно оставались довольными — Хрисогон весьма добросовестно относился к делу.

Будучи очень жадным до золота и прочих земных благ, к чести Хрисогона стоило отметить, что он никогда не отсиживался в безопасности, а всегда лично сопровождал заказчиков. И то, что, в хорошем смысле слова, пронырливый эллин был до сих пор жив, говорило о его эффективности лучше любых слов.

Эвмен принял нежданного посетителя, ожидая новостей или просьб.

Войдя к архиграмматевсу, ветеран держался немного скованно, что совсем не вязалось с его суровым видом.

Обветренное, бронзовое от загара лицо не выражало решимости и, после приветствия Эвмен спросил:

— У тебя есть сведения, Хрисогон?

Тот начал издалека:

— Я пришел к тебе, не зная, что ты скажешь на это. С другой стороны, возможно, молчание мое пошло бы тебе во вред.

Эвмен согласно склонил голову — скорее всего, дело деликатное — раз суровый наемник так мнется. Уж не назревает ли где-нибудь мятеж? Он подобрался, готовясь запомнить все сказанное до последнего слова

— Вчера ко мне приходила женщина … по одеянию и манерам из богатого дома, ее интересовал путь в Египет. Она даже оставила залог на место в обозе в Александрию.

Эвмен вновь кивнул, приглашая к продолжению — пока что было неясно куда клонит Хрисогон.

— Когда она ушла, мой человек сообщил, что узнал твоего стражника, Эвмен.

Архиграмматевс нахмурился, при чем тут его стражник?

— Я подумал, что это странно. Ведь если тебе понадобились мои услуги, ты мог бы обратиться ко мне лично, разве нет?

Поскольку тот не ответил, мысленно переваривая услышанное, наемник поспешил добавить.

— Прости, если оскорбил тебя, я не хотел вмешиваться. Но решил сообщить тебе это, ведь я тоже эллин.

Это было правдой, живя под македонским правлением, представители других народов знали друг друга и при случае оказывали поддержку соплеменникам.

Эвмен поспешил успокоить собеседника.

— Благодарю тебя, Хрисогон. Ты поступил верно. Оставь тот залог себе.

Довольный предводитель наемников ушел, а Эвмен задумался.

На следующее утро начальник царской канцелярии отправил одного из младших помощников, преданному ему лично, тайно проследить за его домом.

После полудня тот вернулся, сообщив, что хозяйка вышла из дома со служанкой и стражником, нагруженных какой-то поклажей. Он сопроводил их до рынка и там, к сожалению, в толчее потерял их из вида.

Эвмен был озадачен и зол. Как долго она занимается непонятно чем, за его спиной?! Он сжал кулаки.

Тут начальник заметил виноватое лицо юноши, видимо принявшего причину недовольства на себя. Хотя тот факт, что работа лазутчика для привыкшего к канцелярской работе писаря была не по силам, как раз-таки не вызывал гнева.

— Спасибо, я понял тебя.

Он дал серебряную драхму юноше и отпустил.

Сам присел и обдумал ситуацию, затем вызвав грамматевса* и поручив тому проконтролировать работу подчиненных, отправился домой.

Ожидаемо не застав жену на месте, он опросил служанок, затем прошел в спальню, открыл ее сундук и помрачнел.

***

Эвмен. Разговор с женой

Имя Лаодики прозвучало неожиданно для Эвмена — нисколько не сомневаясь в своих способностях произвести расследование, он считал себя готовым к серьезному разговору с женой, но сейчас пребывал в некотором замешательстве, сбитый с толку ее бурными эмоциями, слезами, не говоря уже о безумном признании в стремлении уехать в Александрию.

***

Ожидая Артониду, он по привычке первым делом выстроил самые худшие версии, наученный подозрительности интригами царского двора, где одни только интриги царицы Олимпиады стоили многого.

Предполагая разное — от того, что персидская жена оказалась заговорщицей, работавшей на пока что тайных врагов, до тривиальной супружеской измены, которая, впрочем, никак не вязалась с отъездом в Египет. Разве что ее неизвестный ему любовник перебрался туда? Кстати, как ни нелепо это звучало — в Египет с войском Птолемея, действительно, отбыли многие мужчины. Мысли проносились быстро, но он успевал их отметать. Чушь! Слуги или стражники донесли бы ему, будь она неверна.

Его дом был устроен по-эллински — жена и служанки обитали в гинекее* на верхнем этаже. На первом этаже они лишь обеспечивали чистоту и прислуживали ему. Было невозможно выйти из дома, минуя сторожевых псов и стражников — а в них Эвмен был уверен. Они не являлись рабами, способными пойти на «якобы нечаянную» подлость из ненависти к нему.

Понимая, что от этих людей зависит безопасность его имущества, Эвмен хорошо обращался с охранниками и не скупился на плату. Снова — прагма, как девиз по жизни. Нужно знать, кто важен и хорошенько подкармливать его.

***

«Потому что ты позовешь ее в жены так же, как Птолемей — Таис».

Упоминание Птолемея и той гетеры. Кажется, он слышал какие-то сплетни, что любвеобильный Птолемей собирался сделать Таис второй женой …

В мгновение полная картина предстала перед его взором. Так она сопоставляет Птолемея с Таис и его с Лаодикой?!

Он не был глуп, просто чувство ревности никогда не было присуще ему. Неужели именно оно прозвучало в словах Артониды?

Разве возможно, что она приревновала его настолько, что хотела бросить все и уехать в Александрию? Невероятно. Безрассудно и глупо.

То есть, она считает, что его отношения с Лаодикой были настолько серьезны?

Тогда-то он и позволил себе вопрос:

«А как быть с тем, что я уже женат на тебе?»

Он хотел подчеркнуть смехотворность ее подозрений. Для него между положением законной жены и гетеры существовала разница — можно сколь угодно наслаждаться обществом, а порой и более телесно близкими услугами жриц богини любви, но как эллину ему не пришло бы в голову брать Лаодику в супруги, тем более менять на нее порядочную женщину. В его интонации была лишь доля насмешки, в основном фраза была, по его мнению, примиряющей.

И вообще он успокоился. Узнав причину ее поступков, он перестал злиться. Ну, навыдумывала — это было лучше заговоров и измен с ее стороны. Глупо? Да. Опасно для него? Нет.

Но ее последние слова об униженных дикарках… как-то неприятно отозвались в его душе. В них была обида и горечь, которые он понимал. Они были созвучны его чувствам. Ранее от Артониды прозвучало упоминание Великого Артаксеркса, словно доказывающее, что и она чего-то стоит. Этим она пыталась напомнить ему о своей ценности так же, как он в свое время, да и сейчас верной службой пытался завоевать равенства с македонянами, но почти всегда безуспешно.

Оказалось, что по мнению жены, он презирает ее за происхождение. И лишь олимпийцы знают, произошло ли это после массовых разводов, о которых он, конечно же, тоже слышал. Или это было с самого начала?

***

Утро. Пробуждение. Любовь

Вернувшись в спальню, он зажег лампу — заря еще не занялась, а ее пугает темнота.

Лег рядом и нежно погладил по теплой щеке. Сквозь сон, Артонида почувствовала его касание и повернулась к нему, обнимая.

Стало жарко, и он вновь ощутил желание, Эвмен погладил ее спину — ему нравилось скользить ладонью по гладкой коже. Артонида вздохнула и открыла глаза, замерла, осознавая себя в его руках.

— Эвмен..., - она замолчала, не решаясь, спросить.

Вдруг ничего не изменилось и ей все приснилось?

Она заглянула в его глаза, ища правды и расслабилась. Не привиделось.

— Эвмен, я…

Он перевернул ее на спину, не давая договорить.

Так сладко, мягко и тягуче неторопливо. Поцелуи, от которых сердце тонуло в нежности. Спросила себя — почему такого не было раньше? И ответила — до этого не было любви.

Столкнувшись с осознанием его потери, узнав о «предательстве» Эвмена, она испила боль и поняла, как не хочет покидать его. И сейчас, стремясь к нему всем существом, Артонида приняла — она любит его.

— Люблю тебя.

Это произнес он. Будто прочитав мысли жены, прошептал то, чего минуту назад и не собирался.

Она вспыхнула радостью. Порозовев и, прикрывая ресницами блеск глаз, слегка смущенно она стянула с себя простынь, раскрываясь ему.

— Люблю …

***

Воспоминание Артониды

Когда после слов «Я — не македонянин», Эвмен резко приблизился, ей показалось, что он сейчас ударит. Она в защитном жесте подняла руки, но Эвмен не ударил. Подняв ее, он прошептал:

— Моей супруге недостаточно любви?

***

Через неделю

Теперь время, когда его не было дома, воспринималось Артонидой иначе — оно сочилось медленно, по капле. Потому она заставляла себя активно заниматься домашними делами — отдавала распоряжение служанкам, сама садилась прясть нить и даже ткать — этому в детстве их с сестрами научила мать, по утрам это помогало. Хуже было в послеобеденную духоту, когда работа давалась особенно тяжело, тогда она шла в их спальню и ждала его прихода.

Ее тело очнулось и жаждало ласки. Пребывая в любовном угаре Артонида совсем позабыла про Артакаму и ее горести. Все заслонило собой поглотившее ее почти животное чувство — она любила впервые и сейчас горела в пламени вожделения.

Забавным было то, что это происходило с ней после года нормальной супружеской жизни — уважительных и ровных отношений с мужем.

Накануне они посмеялись над этим, когда разморенные негой переговаривались, уже утолив свой телесный голод. В той беседе она призналась, каким образом узнала о его любви к Лаодике.

А он чистосердечно поведал, что в мыслях рисовал картину того, как она спускается по простыне через окно, чтобы отправиться в компании Хрисогона к египетскому возлюбленному.

***

Эвмен и Лаодика

На самом деле, Лаодика выделяла его среди не менее значимых гостей. Он нравился ей и был осведомлен об этом. Оба были образованы, их объединяла культура — воспитание и взгляды на жизнь, в обществе друг друга они словно оказывались на родине предков. Их роднило и то, что оба ощущали себя несколько приниженными в македонском обществе.

Отношения с Лаодикой были близки тому, что их соплеменники называли сторге — и выражались в привязанности, внутренней общности, своего рода товариществе. Что нисколько не мешало ему быть ее любовником, учитывая красоту и таланты гетеры, но он не был влюблен.

Как-то они встретились уже после свадьбы — тогда еще был жив Гефестион. Птолемей что-то праздновал и закатил пирушку, пригласив друзей, в числе которых был и сам царь, и хилиарх. Александр взял с собой Эвмена, а там оказалось, что для развлечения на праздник были приглашены женщины: танцовщицы и гетеры. Такое было в духе женолюба Птолемея, хотя, к примеру, Александр предпочитал дружеские возлияния в мужском обществе.

Гетера не подошла к нему, дождавшись, когда он приблизится к ней сам. Они поздоровались, золотоволосая красавица была все так же обворожительна и остроумна, однако, в серых глазах порой мелькал известный им вопрос, но Эвмен не сделал следующего шага. Самому себе он ответил — не из верности молодой жене, просто — не захотел. Понимая, что парой фраз может вернуть в свою жизнь Лаодику, тем более, что Артонида этого и не узнала бы, он не стал: вмешалась его любимая прагма — ему это было не нужно.

***

Во всей этой любовной лихорадке, в которой душа блаженствовала при мысли, что она любима, а тело и того больше: жило его прикосновениями, Артонида совершенно не ощущала голода. Разумеется, она отнюдь не собиралась уморить себя.

Утром она пила молоко и могла съесть кусочек лепешки, в обед тоже принуждала себя поесть. Но… аппетита не было.

Это влекло закономерные последствия — днем накатывала слабость, особенно в послеполуденные часы: наваливалась усталость и ее нещадно клонило ко сну.

Сейчас Артонида как раз устала, потому решила закончить с прядением и немного почитать. Она вышла из рабочей комнаты и спустилась в кабинет Эвмена за книгой.

Негромкий голос позвал ее:

— Марта.

В их доме было заведено говорить на греческом, но, как большинство жителей бывшей Персии, Артонида неплохо понимала арамейский и при необходимости могла худо-бедно на нём изъясниться.

Поэтому разговаривая с семиткой наедине, она переходила на родной язык рабыни.

Артонида подняла голову, Талифа стояла в дверях, держа в руке небольшую чашу.

Она покачала головой и по-арамейски ответила:

— Не нужно.

— Госпожа, — Талифа не ушла, а напротив, приблизилась на несколько шагов. — Это для него.

Семитка показала рукой на живот Артониды.

— Для него, — повторила она.

Артонида застыла, откуда та узнала? Она сама еще продолжала сомневаться.

А вдруг Талифа ничего не знает, и просто предлагает ей какое-то средство помогающее зачатию?

Она бережно свернула папирус и аккуратно положила на стол. Помедлила, собираясь с мыслями, перебирая в памяти известные ей семитские слова, так, чтобы служанка поняла.

— Он уже здесь, или еще нет? — Артонида положила руку на живот и вопросительно посмотрела в глаза пожилой женщине.

Та поняла вопрос и улыбнулась, отчего с лица ее исчезло бездумное, отрешенное выражение, свойственное почти всем рабам, женщина стала почти красивой — так добра была эта улыбка.

Она поставила чашу с молоком на стол и произнесла:

— Он уже здесь.

Примечания

1. Триклиний - место трапезы, названия произошло от того, что три ложа, на которых лежали мужчины, были расположены буквой П, в центре стоял стол с едой.

2. Эрос - плотская любовь для получения наслаждения любовью.

3. Прагма - любовь полезная, возможна в счастливом браке, в котором супруги понимают важность и пользу другого.

4. Грамматевс - секретарь.

5. Гинекей - женская часть греческого дома, закрытая для посторонних.

6. Книга - во времена Александра, книги писались на папирусе и представляли собой длинные широкие свитки из листа папируса.

7. Марта/ Марфа по-арамейски означает госпожа.

Каппадокия

Талифа

Некогда у нее была большая семья и дом в Газе. За двенадцать лет брака у них с Асафом родились шестеро детей. К несчастью, оба старших ребенка умерли в младенчестве — тогда в городе свирепствовала неизвестная хворь, но последующие годы были благополучными, вплоть до прихода македонян.

Ровно десять лет назад она в последний раз видела родных, а потом они являлись ей во снах.

В одночасье она лишилась всего: дома, детей, мужа — во время взятия Газы — мужчин, а тем более военных, не щадили, ее же вместе с другими угнали в рабство. В городе остались лишь старики и малолетние дети. Тогда ей был тридцать один год, старшему Арону едва исполнилось восемь лет, Зоару — шесть, Гиле — почти три, а младшей Орит еще не исполнилось и года. В ночных кошмарах ей часто снились окровавленные тела и маленькие бледные лица с застывшим взглядом, проснувшись в ужасе, она уговаривала себя верить, что они живы, что мать ее мужа воспитала внуков. Отгоняя дурные мысли, запрещала себе даже на миг допустить, что надежды на то, что старая свекровь сумела защитить и выкормить четверых детей — почти нет.

С тех пор прошли годы тяжелого труда и унижений, смоляные волосы стали словно присыпанными мукой, а губы отвыкли от улыбки, порой тоска была невыносимой — хотелось наложить на себя руки, и единственной силой, неизменно удерживающей ее на земле, была мечта когда-нибудь вернуться домой.

То, что хозяйке нездоровится, она заприметила, когда прибиралась в столовой, обратив внимание на нетронутую еду по утрам, а недавно и вовсе убедилась в этом: ее глаза уловили едва различимые изменения в движениях, приступы дурноты и бледность лица. Глупые люди — они всегда стремятся разделиться на семитов, персов или эллинов, но на деле все одинаково любят и ненавидят, страдают и радуются, рождаются и умирают. Вот и недомогания молодой персиянки точь-в-точь походили на начало беременности любой семитки.

Вначале Талифа приняла это с досадой — жена прежнего хозяина вела себя невыносимо, доводя рабынь своими придирками, пока вынашивала ребенка, а после ее родов, к обычной работе Талифы и остальных добавились новые хлопоты.

Но несмотря на то, что она всегда разумно держалась подальше от дел хозяев, вид молодой госпожи, маявшейся в жару, неопытной в своем первом материнстве, почему-то тронул сердце, и она посмела обратиться первой.

***

Сентябрь 323 года до нашей эры. Вавилон.

— О чем ты думаешь?

Она занесла в кабинет кувшин с водой. И чуть задержалась, надеясь, что он поделится с ней своими заботами. Муж был явно чем-то расстроен.

— О том, что тебе очень к лицу этот наряд, — Эвмен улыбнулся — Артонида не решит тех вопросов, что не дают ему покоя, так к чему попусту тревожить супругу?

Она поняла и не стала настаивать. Все равно он не скажет правды, если не захочет, а ссорится из-за этого, ей, супруге настоящего грека, даже в голову не пришло.

Что ж, ее наряд, бесспорно, красив — взамен поспешно проданных тканей, Эвмен купил новые.

Он остался один и вновь погрузился в мысли о неясном и сулящем ему немалые трудности будущем, в какое в скором времени предстоит вступить ему — командиру гетайров, почти не имеющего полководческого опыта; начальнику царской канцелярии без царя, доверяющего ему; и, наконец, сатрапу, которому не подчинялись обе его сатрапии. Эти три должности — далеко не шуточные, а вполне высокие; все три были пожалованы ему, и не в одной из них он не ощущал опоры.

Все произошло слишком быстро.

После внезапной смерти Гефестиона, должность хилиарха перешла к Пердикке, при этом должность самого командира гетайров освободилась. И тогда Александр доверил ему стать гиппархом — начальником конницы. Эвмен был рад — оставаясь греком, он мог покончить со своим вторым недостатком. От природы сильный и ловкий, даром, что основной его службой была работа с папирусом, теперь он получил шанс сравняться с македонянами тем, что может стать воином, хотя до этого не участвовал в серьезных битвах.

Сатрапом он стал уже после смерти Александра. Вспоминать о том, каким кровопролитием закончился совет, на котором спорили Мелеагр и Пердикка, не было желания. Но и забыть это было невозможно. Мелеагр, как многие воины-македоняне был против любой чужеземной крови на троне, выступая за сына Филлипа от Филинны пускай и слабоумного, но чистого македонянина Арридея, Пердикка же настаивал на том, чтобы дождаться рождения ребенка Роксаны, называя его прямым и законным наследником Александра.

Совет военачальников внял доводам Пердикки и все несколько успокоились, но вскоре оказалось, что неприятности только начались — македонская пехота, ревностная и нетерпимая к чужеземцам взбунтовалась — ребенок Роксаны, равно как и сын Барсины — принимались ими за полудикарей, как и Мелеагр, они стояли горой за Филлипа Арридея. Фалангисты заняли Вавилон и грозились разогнать совет, что собственно и сделали на свою беду.

Добившись своего, пехотинцы и примкнувший к ним Мелеагр несколько дней праздновали свою победу. Да вот только слишком расслабились и потеряли контроль, что повлекло за собой неминуемую расплату — вернувшиеся с подкреплением военачальники жестко подавили мятеж и показательно казнили самых рьяных смутьянов. Бунт остановили, но эффект он произвел удручающий — не успело тело Александра остыть, как на землю Вавилона обильно пролилась македонская кровь.

Чтобы примирить всех ему пришлось придумать выход, частично удовлетворяющий обе стороны — так по его задумке предлагалось назначить сразу двух регентов: Мелеагра к брату покойного царя Филиппу Арридею, и Пердикку — к ребенку царицы Роксаны, если тот родится мальчиком, до тех пор, пока наследники не станут в состоянии принять управление в свои руки.

А далее последовало самое главное — совет военачальников, решил назначить ответственных за огромные земли царства, распределив их между ними — соратниками и верными подданными македонского царя. Именно тогда Эвмен, если и не понял, то почувствовал, что отправив жадных до славы, денег и власти, талантливых полководцев на почти безраздельное правление в отдаленные сатрапии, Пердикка ошибся.

Ему самому в результате такого раздела достались земли Каппадокии и Пафлагонии. Как выяснилось позже, эти территории таили в себе проблемы.

Наконец, самая привычная ему должность архиграмматевса, которую он продолжал занимать в Вавилоне — в будущем уплывала из рук, поскольку была несовместима с должностью сатрапа в Малой Азии.

Говорить об этом с женой не было никакого желания. Куда лучше похвалить новые одеяния и увидеть, как расцветает улыбка на ее лице.

Мог ли он отказаться от этих званий и назначений и избежать всего этого? Жизнь научила быть честным только с собой. Но он давно не спрашивал себя, поскольку и так знал ответ.

Безусловно, можно было притвориться больным и отойти от власти, вероятно, его бы отпустили — желающих занять его место было предостаточно. Он мог бы спокойно и безбедно жить в Вавилоне с любимой женой. Разве это не то, о чем мечтают тысячи смертных?

Но Эвмен не мог. За почти двадцать лет пребывания во дворце, держа в руках нить событий, более того — распоряжаясь ею, будучи осведомленным обо всем, творящемся в ойкумене он стал зависимым от наслаждения властью. Не он один таков — Эвмен поглядел бы на того, кто был в силах добровольно отринуть это.

Власть развращает подобно вину– пьяница никогда не признает губительность дурманящего напитка, ощущая только жажду.

***

Конец ноября 323 года до нашей эры

Эвмен пришел домой в полдень. Артонида была наверху, заслышав голос мужа, раздававшего указания слугам, она поспешила выйти навстречу. Спустившись, она замерла — супруг был одет в военное.

Он как раз расстегивал походный плащ, надетый поверх доспехов, когда услыхав удивленный возглас жены, быстро подошел к ней и обнял.

— Я должен ненадолго уехать из Вавилона.

На миг найдя покой в его объятиях, она вдруг встрепенулась — он уезжает?

— Но почему?

— Мы поговорим, когда я вернусь. Сейчас нет времени — мне нужно собраться в дорогу.

Она отодвинулась, вглядываясь в Эвмена, до нее начало доходить, что эти доспехи на нем неспроста.

— Ты пугаешь меня … Что-то случилось?

Эвмену и без слов была видна тревога в потемневших глазах Артониды.

— Не бойся, я просто проверю дела в Каппадокии и очень скоро приеду.

Каппадокия! Артониде было известно, что земли те почти равно удалены от Вавилона, как египетские, она осознала, что слова о скорой встрече — ложь для ее успокоения.

Взволнованно прижалась к нему — ей еще не доводилось провожать мужа в поход.

Но неужели их прощание будет таким — внезапным, коротким и сумбурным? Ей хотелось спросить его о чем-то нужном, сказать что-то важное, но ком в горле мешал говорить.

Она отстранилась и стала помогать ему собирать необходимое — в голове путались мысли — жалкие и малодушные: хотелось попросить Эвмена остаться. Но… нельзя. Дочь военачальника, она помнила, что отец тоже уезжал, оставляя их порой на долгие месяцы без вестей, при этом мать, сколько Артонида помнила себя, всегда сохраняла достоинство. Была ли мама внутри столь же безмятежной или просто заставляла себя казаться спокойной?

Она проводила его до дверей.

— Я скоро вернусь, — Эвмен поцеловал жену и опустил взгляд на ее живот. — Хорошо заботься о нём.

Память подсказала ей нужные слова из детства: «Артабаз, возвращайся невредимым» — всегда говорила Эйрена, и отец возвращался.

— Эвмен, возвращайся невредимым.

С лица гиппарха сошла серьезность, взгляд смягчился, он улыбнулся.

***

Утро. Разговор Пердикки и Эвмена

Проблема Каппадокии и Пафлагонии заключалась в том, что на папирусе они принадлежали македонскому царству, точнее, были окружены землями Александра. У этого факта было довольно понятное объяснение: начиная свой восточный поход на Персию, Александр прошел по Малой Азии, попутно завоевывая ее земли, успев «навестить» и Пафлагонию, и «страну прекрасных лошадей»[28]. Однако, озабоченный необходимостью преследовать Дария, молодой аргеад не стал тратить силы и время на низвержение власти Ариарата — правителя сравнительно небольшой части северной Каппадокии, который вполне разумно воспользовался этим и, пока Александр продолжал двигаться навстречу солнцу, сместил македонского наместника Каппадокии и Пафлагонии и преумножил подвластную ему территорию.

Утром у Эвмена состоялся разговор с Пердиккой, накануне тот получил ответ Ариарата, в коем перс отказался передать власть над Капподокией.

— Я уже отправил послания Антигону и Леоннату — они помогут тебе сформировать войско и согнать упрямого старого глупца, — Пердикка мрачно оскалился, дерзкий ответ Ариарата возмутил его.

Пердикка и Эвмен были ровесниками, обоим не было и сорока, но если кардиец чувствовал себя как рыба в воде в политических вопросах, то македонянин был прежде всего воином, прошедшим бок о бок с Александром все битвы. Уроженец Орестиды начал свое служение аргеадам в качестве молодого телохранителя Филиппа, при Александре своим талантом он завоевал право командования фалангой, затем став гиппархом конницы, а после смерти Гефестиона и вовсе — хилиархом, сейчас же он продолжал служить македонскому трону регентом при новорожденном царевиче Александре Четвертом.

Эвмен кивнул, отмечая про себя, что Пердикка не поручил ему написания писем Антигону и Леоннату, как бы подчеркивая то, что у него имеется свое доверенное лицо для личной переписки. Но в главном он соглашался с опытнейшим воином: его конницы было недостаточно, чтобы уничтожить правителя Каппадокии.

— Отправляйся во Фригии. Нужно закончить это дело быстрее, — регент не скрывал раздражения — мало ему восстания греческих полисов, что бросили вызов Антипатру, а стало быть, и всему царству, так тут еще никак не решится вопрос срединных территорий Малой Азии.

Не теряя времени, кардиец покинул дворец, мысленно прощаясь с должностью главы царской канцелярии, теперь ему придется доказать, что он не зря получил от Александра звание начальника гетайров.

***

Декабрь. Вавилон

На столе в спальне Артониды горела лампа.

Ночи давно стали холодными, и перед сном ее пустая постель согревалась большим, нагретым у очага камнем, которые рабыни обернули в чистое домотканное сукно.

В комнату вошла Талифа и подняла теплый камень с постели.

Видя, что та собирается уходить, Артонида остановила ее, указав рабыне на место в изножье кровати, и попросила:

— Расскажи мне о своем городе.

Она не то чтобы любопытствовала, скорее это было способом отогнать плохие мысли и заснуть. Артонида давно заметила, что в присутствии арамейки ей становится легче. Она легла в постель и накрылась шерстяным одеялом.

— Что госпожа желает узнать? — Талифа аккуратно присела и слегка озадаченно посмотрела на хозяйку.

— Расскажи о своем доме, у тебя ведь был дом?

— Да, госпожа… у меня было все.

Голос арамейки неторопливо повествовал о родной солнечной Газе, о детстве в предместьях города, о ныне покойных родителях — земледельце Зееве и его жене Ресфе, Артонида и сама не заметила, как перед ее глазами стали проплывать картины из жизни старой Талифы — она узнала о долгой осаде Газы, куда та переехала, выйдя замуж за Асафа.

Слушая Талифу, Артонида очень удивилась, осознав, что рабыня лишь на четыре года старше Эвмена — оказалось, что она ошибалась, считая ту старой.

История семитки заканчивалась грустно.

— И ты не знаешь, что случилось с детьми? — пораженная Артонида непроизвольно обняла руками живот.

Рабыня, опустив голову, молчала, будто не расслышав вопроса.

— Прости.

Талифа недоверчиво подняла глаза на хозяйку, вероятно, извинение ей послышалось?

Та смутилась, но примирительно пояснила:

— Я скоро стану матерью, а потому понимаю твою боль.

Рабыня поклонилась и вышла из комнаты.

А Артонида лежала, уже совершенно не пытаясь уснуть — она думала о том, сколько горя и слез приносит людям война; как уходят из жизни любимые и теряются близкие; она тихо гладила живот и прислушивалась к движению ребенка. Внезапно ее пронзила мысль — если с Эвменом произойдет беда, не повторит ли она судьбу Талифы? А что тогда ожидает их ребенка?

Малыш, до сей минуты довольно мирно ведший себя, весьма ощутимо толкнул ее.

«Тише, родной, я всегда буду защищать тебя».

Примечания

1. Сатрапом Великой Фригии на западе Малой Азии был Антигон, в Геллеспонтской Фригии - Леоннат.

2. Несмотря на жаркое лето, зима в Вавилоне была достаточно прохладной, могло быть ветренно, могли идти холодные дожди.

Фригийцы

Январь 322 года до нашей эры.

Как ни спешил Эвмен быстрее воссоединиться с войсками Антигона и Леонната, путь к Фригийским землям занял около полутора месяца. Чтобы не замедлять ход пехотой, было заранее решено отправиться конным отрядом в триста гетайров и две сотни телохранителей.

Обойдя по южной стороне Каппадокию, они вышли к границе Великой Фригии. За спиной лежали более десятка тысяч стадий*. Со дня на день Эвмен ожидал увидеть встречающие их отряды Антигона и Леонната, навстречу которым были отправлены лазутчики на быстроногих конях.

Солнце давно миновало точку зенита и почти наполовину склонилось к горизонту, когда Эвмен увидел возвращающегося разведчика — тот мчался к ним, и по лицу его было видно, что новости, действительно, есть.

Наконец, востроглазый дозорный, спешившись, доложил, что через день спокойного хода на север, они достигнут лагеря Леонната.

Вестей из Великой Фригии до сих пор не было.

***

Декабрь 323 года до нашей эры.

Антигон выслушал секретаря, не скрывая раздражения. Дело было, конечно, не в нерадивости служащего, а в послании, которое тот минуту назад зачитал.

— Какой ответ мне следует написать? — почтительно спросил Никий, стараясь не рассердить еще сильнее своего начальника.

Догадываясь на самом деле о том, каким будет ответ правителя сатрапии, старательный секретарь, все же должен был задать этот вопрос.

Единственный глаз Антигона недобро сверкнул исподлобья.

— Не торопись, Никий, позже я скажу.

Облегченно выдохнув, тот поспешил оставить начальника, одним видом своим вызывавшего к нем трепет. Никий, несший службу в канцелярии почти полгода, не мог избавиться от робости при виде огромной фигуры седовласого сатрапа, суровое лицо которого покрыли вечные следы пройденных битв: один из шрамов был особенно уродлив — от стрелы, что сделала его одноглазым.

Когда за Никием закрылась дверь, Антигон опустился на ложе и помассировал все утро нывшее плечо — в будущем году ему исполнится шестьдесят, немудрено, что порой тело напоминало о ранах, полученных на поле боя, особенно перед дождем.

Но, несмотря на возраст и седины, одного взгляда на бывшего полководца Филиппа было достаточно, чтобы отвергнуть любое подозрение в старческой немощи. Всякого, кто встречал его впервые, он поражал — даже среди отборных воинов Антигон возвышался на добрую голову, в бою его зычный голос приводил солдат в чувство, они благоговели, слушая своего предводителя, и неспроста — сила его была невероятна, а смелость беспредельна. Он правил сатрапией десять лет, и пока Александр завоевывал Азию, Антигон обеспечивал порядок на вверенной ему Великой Фригии. Он неплохо справлялся — мятежи и бунты вовремя пресекались, да и с соседями ему удалось наладить отношения, вполне устраивающие обе стороны.

Боль в плече отпустила, и Антигон мысленно вернулся к письму.

Мальчишка не дорос еще, чтобы давать ему указания! И вновь он раздраженно скривился — Пердикка, даром, что прославленный полководец Александра, для него он — никто. Считая себя подданным македонского царства, Антигон внутренне противился признанию регентом Пердикки, выбранного советом военачальников. Почти все полководцы Александра были на два десятка лет младше и казались ему набравшимися дурной дерзости в восточном походе, зарвавшимися юнцами, которые в итоге постоянных войн с азиатскими племенами сами превратились в полуварваров. Это же надо было додуматься — провозгласить наследником бескрайнего царства ребенка дикой женщины! Антигон помнил, что не обладай Александр столь выдающимся военным талантом — даже его вряд ли благосклонно принял македонский мир — Олимпиада была гречанкой из Эпира, за что многие знатные македоняне недолюбливали царицу. А что уж говорить о какой-то бактрийке!

Антигон колебался в своем окончательном решении, и ему захотелось сначала взглянуть на сына. Обладая грузной фигурой Антигон, тем не менее, легко поднялся на ноги и проследовал в зал, где сейчас должен был тренироваться Деметрий.

***

Действительно, Деметрий еще не покинул гимнасий, занимаясь физическими упражнениями наряду с другими юношами. Рослый, но ловкий, в четырнадцать лет он умудрялся побеждать более взрослых товарищей, хотя те нисколько не поддавались сыну грозного Антигона. Внешне унаследовав от отца только стать и силу, пусть и не столь внушительные, в остальном Деметрий был его противоположностью — прекрасный ликом, златокудрый юноша — он притягивал взоры и располагал к себе, отдаленно напоминая представителям старшего поколения царевича Александра, но был еще красивее. Досужие наблюдатели в доверительных беседах иронично замечали, что и отцы у обоих красавцев были одноглазыми а, возможно, не являлись истинными отцами, «проморгав» неверность супруг. Сам Антигон был уверен в своем отцовстве — иначе и быть не могло.

Он смотрел на учеников, в пылу борьбы не замечавших его присутствия, притом, что педагог, напротив, завидев правителя, намеренно сделал вид, что всецело занят уроком. Сатрап Великой Фригии сдержанно улыбнулся — он приучил всех к частым посещениям гимнасия.

Беспощадный к врагам, закаленный в боях великан обладал единственной слабостью, которую он не мог и уже не старался скрыть. Его наследник. Антигон искренне восхищался Деметрием и не мог найти в нем ни единого изъяна — он был лучшим и в борьбе, и в науках, любимый сын — его гордость и сила.

Он любил и почитал Стратонику — свою жену, родившую ему сыновей, благоволил младшему сыну — десятилетнему Филиппу, но Деметрий был первым в его сердце.

Пойдя вразрез с приказом регента — не рискует ли он будущим Деметрия? Не лучше ли подчиниться и склонить голову перед Пердиккой? Он вполне может собрать войско тысяч в десять воинов и даже больше, судя по всему, Леоннат тоже. Совместных усилий вполне хватит, чтобы ударив с разных сторон застать Ариарата врасплох и захватить Каппадокию, но стоит ли расчищать путь для бывшего писаря Александра, нарушая довольно ровные, сложившиеся за прошлые годы отношения с соседом, который не доставлял ему неприятностей на приграничных участках?

Мысль потекла дальше — он думал о последствиях повиновения: пусть сегодня он склонится перед Пердиккой, лишится смирного соседа, теряя в войне своих солдат, чтобы «в награду» получить на северо-востоке его Фригии соседство с Эвменом, преданным регенту; тогда не будет ничего удивительного, если лет через пятнадцать Деметрию придется целовать черную ногу варвара. Могучий Антигон передернулся, вспомнив о ритуале проскинезы*, которую, как ему докладывали, ввел Александр, завоевав Персию.

Для того ли он рисковал жизнью, лишился глаза, помогая Филиппу Второму покорять прекрасные города просвещенной и свободной Эллады, за что теперь расплачивался болями не до конца заживших ран; чтобы в конечном счете им пришлось падать ниц, лобызая обувь полудикого мальчишки, в котором будет течь лишь четверть настоящей македонской крови?

Антигон представил чувства Антипатра — семидесятипятилетнего наместника Македонии, близкого друга Филиппа и врага Олимпиады. Противостоя ее непомерным амбициям и наветам, он писал обстоятельные письма Александру, но в итоге все равно впал в немилость. Не имея возможности наказать непосредственно Антипатра, правящего за многие тысячи стадий от него, царь временами грубил его сыну — Кассандру.

По обыкновению, близость к Деметрию помогла, он покинул гимнасий лишившись последних сомнений.

***

Леоннат. 330-323 годы до нашей эры.

С детства зная и дружа с Александром, его ровесник Леоннат из рода Орестидов начинал поход на восток в качестве рядового гетайра, а закончил его в золотом венке героя.

Сам он вел отсчет своего возвышения со дня раскрытия заговора Филоты, уже будучи одним из личных телохранителей Александра, он участвовал в вынесении приговора предателю. С тех пор прошли семь лет, за это время он преодолел путь от соматофилака до полководца, и по возвращении в Вавилон Великий аргеад возложил ему на голову золотой венок — знак особенно отличившихся воинов. И никто не дерзнул бы сказать, что награда та была незаслуженной, вспомнить хотя бы их с Певкестом подвиг в войне с маллами.

Вскоре после смерти Александра Леоннат отбыл во Фригию на Геллеспонте и проявил себя там уже как сатрап. Бесстрашный воин и талантливый военачальник, верный своему царю, молодой, приятной наружности Леоннат не был чужд тщеславия, отчего, к несчастью, проистекали остальные его недостатки: с нижестоящими и более слабыми он бывал надменен и порой обидно насмешничал, отличаясь большей любовью к показной роскоши, много тратил на одежды и украшения, и, впрочем, не отличаясь от других, был жаден до золота и восхвалений.

***

Декабрь 323 года до нашей эры.

Получив приказ Пердикки, Леоннат начал собирать войско и очень преуспел в этом — он не сомневался, что успешный поход в Каппадокию покроет расходы на армию. Он, действительно, принялся за дело споро — полугодичное пребывание во Фригии наскучило ему — молодому полководцу, всю сознательную жизнь проведшему в военных походах и подготовках к ним. Заняв должность сатрапа вдали от великого Вавилона, он не был доволен — хотелось чего-то большего. И судьба будто отвечая на его притязания — подарила шанс по-настоящему возвыситься в недалеком будущем. Так, оказавшись ближе к Македонии, нежели к Вавилонии он установил общение с македонским двором, вернее, его внимания стали добиваться противоборствующие партии — наместник Антипатр и мать Александра Олимпиада. Забавным было то, что обе стороны почти одновременно предложили ему выгодно жениться: старик Антипатр сватал ему дочь, а также сестра Александра Клеопатра предложила заключить с ним брачный союз. При этом каким бы себялюбивым ни был Леоннат, он отлично понимал, что в глазах Антипатра и Олимпиады он имеет значение, лишь как орудие борьбы друг против друга. Что же, стало быть, следует все хорошенько рассчитать.

С одной стороны, старый Антипатр был законным правителем Македонии и пользовался подлинным уважением македонской знати, Леонната меньше всего заботили возраст и целомудрие невест, а также наличие детей от первых браков, гораздо важнее было то, чем он сможет воспользоваться в результате женитьбы. Став зятем Антипатра, он упрочит позиции в Македонии — сердце всего царства; выбрав дочь Олимпиады, он породнится с аргеадами, родовое имя которых прославил Александр во всей ойкумене, что позволит ему претендовать на новые территории. С другой стороны, оба варианта имели и неприятные последствия — у Антипатра была куча сыновей, взять хотя бы Кассандра, неужели амбициозный и жестокий Кассандр позволит ему увести у него трон Македонии без боя? В тоже время, женившись на Клеопатре, он моментально вызовет зависть и враждебность остальных военачальников.

Не придя к окончательному решению, Леоннат получил послание регента. Внутренне он обрадовался — понимая, что для дальнейших свершений ему все равно пришлось бы собирать войско, способное впечатлить македонцев и, продемонстрировав себя в лучшем свете, вынудить их принять его условия.

***

Январь 322 года до нашей эры. Приграничный район Геллеспонтской Фригии. Лагерь Леонната.

Выдвигаясь к юго-западной границе Фригии в январе, Леоннат не подозревал, насколько изменят его судьбу события ближайших дней. Разбив стоянку, он проводил время с командирами в главном шатре, разрабатывая порядки построения войск и тактические решения. Тем временем воины готовили оружие и доспехи. Все ждали прибытия Эвмена.

Однако процессия, состоящая из нескольких десятков вооруженных всадников, совершенно нежданно прибыла с другой стороны — по той же дороге, по которой они сами прибыли несколько дней назад. Леоннат с удивлением признал в предводителе Гекатея — правителя Кардии.

Обычно высокомерный и снисходительно на все взирающий Гекатей, привыкший к безраздельной власти в своем полисе, сейчас выглядел иначе — было видно, что он всерьез озабочен. Леоннат поздоровался с почтением, однако чуть позже все же не удержался от шутки:

— А мы тут ждем другого кардийца!

По лицу пожилого тирана пробежала тень недовольства, но он смирил его и заставил себя ответить в тон:

— Мы ехали по вашим следам. Будь я помоложе и резвее, наша встреча произошла бы раньше.

Леоннат, ни на миг не обманутый напускной бодростью Гекатея, выразительно посмотрел на кардийца. Тот понял и, оставив бесполезную браваду, перешел к делу.

— Греки подняли восстание и напали на Антипатра.

Это не являлось новостью — еще до смерти Александра афинский стратег Леосфен сумел объединить войска греческих полисов, а известие о кончине царя явилась началом сопротивления македонскому владычеству.

— Но в Македонии осталось довольно хорошее войско, — резонно заметил он.

Гекатей покачал головой.

— То войско почти полностью разбито, остатки ее вместе с Антипатром сейчас в Ламии, — было видно, что соратнику старого наместника неловко и непривычно обращаться с просьбой к молодому Леоннату. — Антипатр просит помощи. Ламия надежна, но у осажденных немного защитников и может произойти всякое. Мы знаем, что Кратер спешит на выручку, но твои войска намного ближе.

Леоннат задумался…

***

Февраль 322 года до нашей эры. Вавилон.

Холодные ветры заставляли проводить больше времени в ойкосе*. Запертые окна, защищая от холода, взамен давали полумрак, и в целом, производили гнетущее впечатление так, что приходилось даже днем зажигать лампу. И хотя свет ее был довольно тусклым, Артонида вновь развернула длинное письмо сестры, пришедшее на прошлой неделе, и слегка щурясь, перечитала.

В середине осени у нее родилась еще одна племянница — дочка Артакамы. Сестра писала, что Птолемей пришел навестить их спустя неделю и повторно пообещал позаботиться о дочери. В скупых словах Артонида угадала обиду на него — родной отец не снизошел дать имя ребенку. Артакама сама назвала дочь Эйреной. Возможно, если бы родился мальчик, то Птолемей был доволен? С другой стороны, может статься, не испытывая привязанности к дочери, он позволит нелюбимой, но все еще законной супруге, покинуть Египет? Сестра жаловалась на то, что чувствует себя неуютно в этом краю — всё было чуждым и казалось странным: люди, их обряды, речь, еда. Чуть позже она собиралась попросить Птолемея отправить ее с ребенком в Вавилон к брату Фарзаму.

Ей было искренне жаль сестру — за что красивой и доброй Артакаме досталась такая доля? Разве она была недостойна выйти замуж за хорошего человека? Ведь даже у рабов случается любовь и рождаются желанные дети?

Она подумала о Пинне, которая влюбилась в одного из стражников и втихомолку понесла ребенка. Как выяснилось, любовь эта вполне обоюдна и несмотря на то, что ребенок их родится рабом, Артонида не сомневалась, что он получит больше ласки от отца, нежели бедная малютка Эйрена.

Мысли ее недолго касались непростых дел сестры в далекой южной сатрапии, по привычке последних месяцев, что бы ни случалось, они каким-то образом возвращались к Эвмену. Это было тягостным — тревожиться, не зная, что с ним. Жив ли? А может быть ранен или мучим голодом и жаждой?

Он уехал так далеко, что вести, которых приходилось ждать неделями, могли затеряться в дороге. Она помотала головой, пристыдив себя — солдаты Александра уходили из дома на долгие годы, а она находится в разлуке с Эвменом три месяца.

А вдруг они больше не увидятся? Их ребенок попросится на свет в середине марта — начале апреля, а если роды пойдут тяжело, и она умрет, так и не дождавшись супруга? Такое бывает. Отгоняя плохие мысли, подавив искушение поддаться жалости к себе, она шумно вздохнула, отрываясь от папируса, и взглянула на беременную служанку — та как раз готовила ужин. Артонида оглядела аккуратный, но уже заметно выступающий живот счастливой Пинны.

— Пинна.

Беотийка подняла голову — не столь смышленая и симпатичная, как Кора, она отличалась более мягким нравом и была милее, возможно потому она сумела полюбить кого-то, а Кора оставалась одинокой?

— Ты не боишься родов? — заметив изумленное лицо служанки, она тотчас пожалела, смутившись глупого вопроса, но делать было нечего, и Артонида пояснила. — Это ведь больно.

— Больно, — с готовностью кивнула рыжеволосая Пинна. — Но мне не страшно.

— У тебя уже были дети?

Девушка не удержалась от смеха и помотала головой.

— Нет, госпожа. Просто не боюсь. Талифа сказала, что дети появляются от любви, а всё что происходит из любви не бывает плохим, — Пинна снова улыбнулась.

Хозяйка хотела было поинтересоваться на каком же языке научились общаться семитка и гречанка, но не успела.

Уличный шум и громкий лай огромных сторожевых псов отвлек Артониду от разговора — уж больно неистово лаяли собаки.

— Узнай, что происходит?

Фиванка вышла, а Артонида вновь склонилась над письмом.

В коридоре послышались шаги, в другое время, она бы подумала, что это Эвмен — служанки обычно ступали намного тише. Удивленная она осознала, что Пинна так и не вернулась доложить ей о причине переполоха, нахмурившись, Артонида решила сама в этом разобраться.

Покидая кухню, она едва не столкнулась с Эвменом.

Примечание

1. Стадия - мера длины в античности, равная примерно 200 метрам

2. Ламия - крепость, в которой спасался Антипатр.

3. Проскинеза - восточный обычай падать ниц перед правителем, пытаясь поцеловать ногу царя или край одежды.

4. Ойкос - комната с очагом, кухня.

Кардия

Январь 322 года до нашей эры. Фригия

Настроение было скверным — во время ночного привала их догнал небольшой отряд во главе с Иеронимом, посланный ранее к Антигону. Как и Эвмен, молодой человек был уроженцем Кардии и являлся одним из немногих подчиненных, преданных бывшему архиграмматевсу лично. Образованный и толковый юноша, служа Александру под началом возвысившегося земляка, отправился с ними в восточный поход, едва достигнув шестнадцати лет. Уходя с должности начальника царской канцелярии, Эвмен предложил Иерониму остаться его помощником, и тот согласился.

В письме Антигона говорилось, что в связи с восстанием греков и угрозой возникновения волнений во Фригии, особенно в ее прибрежных западных полисах, он вынужденно сосредоточил все силы внутри сатрапии и не в смог собрать войско для участия в завоевании Каппадокии. Послание, как и полагалось, было исполнено почтения к регенту и щедро сдобрено выражениями сожаления о невозможности оказать поддержку в борьбе с Ариаратом. Однако Эвмен не зря двадцать лет только и делал, что читал донесения со всех концов света — он умел угадывать невысказанное. Тем более, зная, что в Великой Фригии для Антигона не существовало запредельно сложного, ему было ясно — признание одноглазого старика в бессилии, означало лишь его нежелание.

Смирив справедливый гнев, Эвмен признался — нельзя сказать, что он был абсолютно не готов к подобному неповиновению воле регента, но даже для него стало неожиданностью то, как быстро сатрапы начали пренебрегать приказами Пердикки.

Подъезжая к лагерю Леонната, он размышлял, сумел ли тот собрать войско, способное подавить сопротивление Ариарата.

***

К полудню они увидели шатры и палатки войска Леонната. У Эвмена радостно захватило дух — судя по всему, в отличие от Антигона бывший полководец Александра, а ныне сатрап Геллеспонтской Фригии постарался на славу — даже не будучи военачальником, по скоплению людей и многочисленным палаткам кардиец определил, что размер войска никак не меньше десяти-двенадцати тысяч.

Беречь силы было незачем — после полуторамесячного перехода их ждал отдых, поэтому без опасений оторваться от обоза с провиантом, Эвмен и его приближенные помчались к лагерю.

***

Дозорные оповестили Леонната об их прибытии и он вышел навстречу к Эвмену. Старые знакомцы сердечно поздоровались — служа долгие годы при дворе Александра, совершенно не испытывая теплых чувств друг к другу, оказалось, что после полугодичной разлуки они были искренне рады встрече.

Бывший телохранитель царя пригласил его в шатер:

— Проходи, Эвмен, мы уже заждались тебя.

Размер и убранство главного шатра было достойно царственной особы, что и говорить, статный красавец Леоннат никогда не скрывал стремления к роскоши. Перед кожаным пологом палатки стояли стражники, пол был устлан прекрасными цветными коврами, привезенными из Персии. Даже сидение в глубине шатра напоминало трон своими размерами и украшениями. Для полного сходства с царским троном не хватало лишь, охраняющих его пажей и балдахина. В центре располагался большой стол уставленный фигурами — ими военачальники выстраивали боевые порядки, избирая тактику предстоящих боев.

Леоннат подвел гостя к другому столу, уставленному кувшинами с вином, блюдами с сочным мясом, сыром, хлебом и фруктами.

Эвмен, желающий сначала обсудить дальнейшие действия, был прерван на полуслове:

— Каким же я прослыву хозяином, если не накормлю гостя после долгой дороги? — было видно, что Леоннат был слегка навеселе.

***

— Послушай, Эвмен, никуда не денутся ни тот Ариарат, ни твоя Каппадокия, — Леоннат горячился — как Эвмен не может взять в толк — перед ними открывалась такая возможность!

Орестид убежденно продолжил:

— Я ведь не отказываюсь от помощи тебе, подумай — мы разобьем Леосфена и других повстанцев — это будет нетрудно. Вскоре ко мне примкнут люди, собранные Гекатеем, и под моим началом окажется почти двадцатитысячное войско.

Эвмен сжал кулаки — имя тирана Кардии всегда вызывало отвращение и ненависть.

Но Леоннат словно и не заметил этого:

— Ты ведь ничем не рискуешь, просто подожди пару месяцев! — он хитро прищурился, готовя, на его взгляд сильный довод. — Представь, приняв участие в подавлении греков, ты спасешь Антипатра, и больше никто — ни он, ни любой другой македонянин не посмеет назвать тебя чужаком.

Хмельной Леоннат рассмеялся, считая последний довод неотразимым.

— Друг Эвмен, подумай какой это отличный шанс!

Тот помолчав, спросил:

— Вы с Пердиккой годами служили телохранителями при царе, помогали друг другу в битвах. Скажи, отчего ты готов ослушаться боевого товарища и с таким рвением бежать по зову престарелого Антипатра, тогда как он является врагом матери Александра? — произнося вопрос, Эвмен старался не злить пока радушного хозяина, но ему, действительно, стало интересно, что посулил ему через Гекатея Антипатр.

Глаза Леонната снова довольно сверкнули, признавая достоинство собеседника:

— Тебя не зря ценили аргеады. Стремиться спасти Антипарта — действительно, звучит странно, — на удивление легко согласился Леоннат, он выдержал паузу и отпил неразбавленного вина.

Затем доверительно наклонившись к Эвмену, понизив голос, признался:

— Власти старика — конец, неважно кто победит я или греки, — он пожал плечами. — Конечно же, я не проиграю.

— Но… тогда.

— Я признаюсь тебе, более того — я предлагаю тебе снова служить македонскому трону в Пелле.

Эвмен, затаил дыхание — так вот что задумал Леоннат!

— Понимаешь, если я освобожу Антипатра и стану его зятем, он добровольно назначит меня преемником. Если же он откажется, то я возьму в супруги Клеопатру, а Антипатра, наконец, встретит Харон…

Упиваясь вниманием грека, славившегося своей ученостью, Леоннат встал, расправив могучие плечи, уже представляя себя на македонском престоле.

— Главное нельзя медлить, иначе нас опередит Кратер и заберет всё себе! Ты же знаешь — сердце царства в Пелле. И мне понадобятся толковые люди. Поедем с нами, Эвмен! Ты снова окажешься у истоков власти, сдалась тебе та Каппадокия! Там же нет ничего хорошего, кроме быстроногих лошадей, — он презрительно ухмыльнулся, но поймав вдохновение, закончил. — Кто знает, возможно, сам Пердикка согласился бы со мной, будь он Леоннатом.

***

Выйдя из шатра Леонната когда над лагерем уже сгущались сумерки, Эвмен не мог понять восхищен ли он безоглядной верой в свои силы полководца, или обескуражен его бесхитростностью? План Леонната был одновременно очень амбициозным, и столь же мало продуманным, конечно, если подойти к этому с умом…

Эвмен осекся — несколько часов назад он думал о завоевании своих сатрапий, а теперь в своих мыслях он свергал Антипатра. В одном Леоннат был прав — старик давно безраздельно правит Македонией. Так уж вышло, что Эвмен был, пожалуй, единственным, кто ладил и с Филиппом, и с Олимпиадой, а после смерти Филиппа, мать Александра стала доверять ему еще больше. Враждуя с Олимпиадой, Антипатр питал неприязнь к Эвмену, потому тот совершенно не собирался идти на выручку к наместнику Македонии, но что, если Леоннат сумеет осуществить свой план и покончить с Антипатром …

По привычке даже не собираясь поддаваться на уговоры и посулы Леонната, он продолжил размышлять. Всем было известно, что доблестный Кратер из-за болезни застрял с войском ветеранов на пути в Македонию, а Эвмен знал еще и о переданном великому полководцу тайном распоряжении Александра, сместить впавшего в немилость наместника. В последнее время царя утомили жалобы матери. Все, о чем намечтал себе Леоннат на самом деле предполагалось Александром для верного Кратера.

Далее, Эвмен продолжил разбирать услышанное — вариант женитьбы Леонната на Клеопатре вполне правдоподобен — та овдовела и во многом слушалась мать. Тут его мысли перестроились — он осознал, в какую ярость впадет Пердикка! Он ведь сам намеревался вскорости провернуть что-то подобное. А Кратер? А Кассандр? Ох, Леоннат — горячая голова сам бежит навстречу большим неприятностям.

— Поосторожнее, юноша, — послышался недовольный хрипловатый голос.

Оказалось, в сумерках он, погрузившись в думы, чуть не столкнулся с кем-то.

Голос показался ему смутно знакомым, Эвмен обернулся и встретился взглядом с пожилым воином, сопровождаемым двумя телохранителями.

— А-а, приехал все-таки, — буркнул тот и, не дожидаясь ответа, отвернулся и зашагал к шатру Леонната.

Эвмен окаменел, сжимая в руке ксифос, он узнал его.

***

Поразительно как в один вечер два совершенно разных человека, каждый по-своему, напомнили ему об одном и том же! В голове всплыли недавние слова Леонната: «Ты же знаешь — сердце царства в Пелле. И мне понадобятся толковые люди». И ненавистное лицо Гекатея.

***

Кардия. Около 348-342 годов до нашей эры.

Они с отцом жили в Кардии — большом приморском городе на берегу Саросского залива. Сюда приходили то греки, то фракийцы, простые жители города уже привыкли к этому. Когда Эвмену было пять лет, его брат умер от заразной хвори, ухаживающая за ним мать ненадолго пережила старшего сына. Отец, будучи образованным человеком, справедливо пользовался уважением горожан, рано овдовев, он добросовестно уделял внимание воспитанию единственного сына, при этом не особенно балуя.

Владея небольшим семейным наделом близ Кардии, Иероним получал скромный доход от выращивания винограда. Оставив управление виноградником помощнику, он жил с сыном в городе, лично обучая Эвмена грамматике, землемерию, риторике, и оплачивая учителя по другим наукам, пытаясь приблизить его тому, что называлось калокагатией — соединением внутреннего и внешнего совершенства, без которой не воспитать достойного и прекрасного человека. Как человек здравый, он понимал, что идеал недосягаем, но каждодневные старания позволят сыну приблизиться к нему.

И тот радовал. Обладая крепким здоровьем и хорошим сложением, он делал успехи в беге и борьбе, к тому же отличаясь хорошей памятью, Эвмен почти не нуждался в повторении уроков. Ближе к отрочеству Иероним открыл для себя то, что сын вполне достойно может вести беседы, как на отвлеченные метафизические темы, так и здраво рассуждать о земных, хозяйственных делах.

Занимая довольно почетное место среди жителей Кардии, грек Иероним был против засилья фракийцев, когда же греческие полисы признали власть Филиппа Македонского, он также увидел в нем спасение от войска Керсеблепта.

Эвмену было около тринадцати, когда Филипп, не чуравшийся развлечений и зрелищ, по стечению обстоятельств проезжая Кардию, посетил состязания юношей по панкратиону*. Среди победителей, ему понравился ловкий и, судя по ведению поединка, сообразительный подросток. После награждения он подошел к Эвмену и поздравил его. Тот ответил почтительно и с благодарностью, проницательный правитель Македонии с первых же слов оценил умение держаться и ум мальчишки. Он обратился к счастливому Иерониму.

— Вижу боги наградили тебя талантливым сыном, — с улыбкой сказал царственный македонянин.

В глазах грека блеснула влага — он расчувствовался, отдавая себе отчет в том, кто удостоил их честью. И дабы не прогневить олимпийцев гордыней и самодовольством, Иероним благодарно поклонился, но упомянул печальное в судьбе сына, разводя руками:

— Да, но они рано забрали его несчастную мать.

— Вот как. Знаешь, если его талант превзойдет Кардию, пусть приезжает в Пеллу. Мне нужны толковые люди.

Вскоре Филипп уехал, но отец навсегда запомнил тот разговор, и когда Эвмен поступал не так как должно, он укорял его словами:

— Если бы царь македонский знал насколько толков этот юный гражданин!

А через два года власть в Кардии захватил Гекатей. Иероним, грек по крови и духу не переносил тиранию, на беду, он имел неосторожность высказать недовольство правителем публично. Многие горожане пусть не явно, но поддерживали его мнение. Вскоре Иероним понял, что Гекатей недоволен им — в одну ночь неизвестные люди вырубили весь виноградник. Немилость тирана к нему проявилась в поведении окружающих — те, кто недавно громко приветствовал его на улице и приходил за советом, теперь обходили его стороной. В конце концов, кроме рабов, ведших хозяйство, да пары старых друзей по соседству, не осталось никого.

Эвмену исполнилось шестнадцать. Иероним понял, что шансы на благополучное будущее у сына опального бедняка невелики.

Однажды вечером он сел рядом с Эвменом. Руки чуть дрожали, в горле першило, седовласый грек выпил вина и через силу улыбнулся сыну.

— Знаешь, Эвмен, сегодня мне приснился прекрасный сон, я весь день вспоминал о нём и решил поделиться с тобой.

Тот почтительно кивнул, недоумевая, безусловно, его мудрый отец был мастером построения красивых речей, но между собой они говорили либо о науках, либо об обыденном.

— Сегодня мне приснилась твоя мать, — Иероним сделал еще один глоток из кубка.

— Она была такой радостной и красивой, совсем как в дни нашей молодости, знаешь, она сказала, что боги, воистину, одарили тебя талантом. Увы! В нашей жалкой Кардии, ему нет достойного применения.

Глаза Иеронима заблестели любовью и гордостью за сына.

— Твоя дорога лежит в Пеллу. Помнишь, сам царь Филипп пригласил тебя к себе на службу?

Конечно, он помнил, ведь отец частенько за чашей вина рассказывал о том случае своим друзьям, а те из любви к нему притворялись, что впервые слышат об этом, делая восхищенный и изумленный вид.

Эвмену и самому давно хотелось попытать счастья в столице македонского царства.

— Отец! — он улыбнулся. — Я готов хоть завтра отправиться туда.

Иероним обнял сына, стараясь сдержать чувства.

— Береги себя и помни обо мне.

Юноша отстранился.

— Разве мы не поедем в Пеллу вместе?

— Конечно, поедем. Вернее, я приеду позже. Мне нужно закончить дела в Кардии, ты уже взрослый и должен понимать — нельзя просто бросить хозяйство, рабов, дом…

***

Прошли месяцы новой — придворной жизни, в первое время он находил время писать отцу каждый месяц. Так он подробно описал свое появлении во дворце. Тогда по какой-то причине стражники поверили юноше и показали его царю. Тот вспомнил, или сделал вид, что узнал его и распорядился дать ему место в канцелярии помощником секретаря.

Памятуя о том, что дела отца расстроены, Эвмен, пользуясь положением письмоводителя, узнавал об отправке гонцов в Кардию и заодно отправлял с посыльным часть жалования. Первое время он заканчивал письма вопросом, когда же отец прибудет в Пеллу. А старик отвечал, что вот-вот приедет — осталось завершить еще одно небольшое дельце.

Эвмену исполнилось восемнадцать — он привык к службе и ко двору, довольно часто отправлял деньги отцу, но уже реже писал и почти не спрашивал его о переезде. Проще было скопить денег и купить дом в Пелле, а потом самому привезти его.

Однажды разбирая донесения с разных уголков царства, он наткнулся на небольшой свиток, подписанный для него.

В короткой записке, без описаний причин, старый друг Иеронима сообщал, что отца не стало. Эвмен посчитал — со дня смерти минуло больше месяца.

***

Его никто не встретил — когда он прибыл в родную Кардию, дом оказался пустым. Эвмен пошел по соседям, и пусть те говорили неохотно, но слушая воспоминания каждого, ему удалось по крупицам собрать их слова воедино и составить представление о событиях месячной давности.

Оказалось, что за неделю до кончины отец объявил об освобождении своих рабов, в тот день он много шутил, пил вино и ходил по гостям. Делился со всеми новостью, что скоро покинет город и отправится в Пеллу.

А накануне смерти, находясь под винными парами, он, как в старые времена, выступил на площади. Говорил с жаром — обличая тиранию Гекатея, он жалел жителей Кардии, с горечью напоминая им об уже забытых идеалах свободы и народовластия. На своем примере Иероним поведал, как неосторожное слово повлекло месть и привело его к разорению. Народ, собравшийся на площади и поначалу сочувственно внимавший ему, стал поспешно расходиться, завидев приближение стражников Гекатея.

Тогда, заметив это, он рассмеялся им в лицо:

— Легко запугать того, кто боится потерь. А у меня больше ничего нет, — Иероним развел руками и ушел с площади.

На следующее утро его нашли мертвым в пустом доме. Был ли он убит или умер сам — было неизвестно, по крайней мере, открытых ран не было видно. Друг, пришедший навестить его после вчерашней выходки на площади, обнаружил тело и доложил властям, однако, никто не озаботился расследованием.

Эвмен не имел доказательств того, что отца убили люди кардийского тирана. Но он и не нуждался в этом, для него было очевидным, что вина за несчастья последних лет жизни отца лежит на Гекатее.

К несчастью, власть его была крепка, вдобавок, Аргеады никак не желали видеть в нем врага и сколько бы не говорил Эвмен Александру о гнусном нечестивце, тот оставался правителем Кардии.

***

322 год до нашей эры

Поняв, что Леоннат не отступит от своего плана под влиянием Гекатея и его посулов благодарности Антипатра, Эвмен утвердился в собственном выборе. Пойдя на поводу Леонната, и ослушавшись Пердикку, он окажется в незавидном положении. Молодой Орестид — несомненно, храбрый и талантливый, но слишком увлекающийся и честолюбивый — завтра он может позабыть о данных обещаниях.

Его собственный отряд ничтожен по сравнению с многими тысячами воинов Леонната, и кто в таком случае поможет ему завоевать Каппадокию, или обеспечит ему даже просто безопасность, не говоря уже о высокой должности при дворе в Македонии?

Антипатр? Ненавидящий всё, что связано с Олимпиадой.

Гекатей? Прекрасно осведомленный о его желании отомстить за отца.

Это не говоря о том, что потом неминуемо придется объясняться за свое решение с Пердиккой.

Эвмен подошел к палатке верного Иеронима и дал ему указания, не сомневаясь, что тот справится с заданием.

Дождавшись, когда войско и сам Леоннат уснет, отряд Эвмена прошел дозорных лагеря под предлогом выдвижения к позициям Антигона.

Он спешил в Вавилон, следовало скорее доложить о ситуации регенту и разработать план дальнейших действий.

***

Февраль 322 года до нашей эры. Вавилон

Она пораженно вскрикнула и остановилась, увидев его в сумраке коридора.

— Разве так принято встречать мужа? — с напускным шутливым удивлением спросил Эвмен.

Он сделал шаг, обнимая всё еще растерянную, но покорную жену, наконец, Артонида поверила, что это не шутка Морфея и возразила, счастливо улыбаясь:

— Даже Пенелопа не сразу узнала мужа.

Рассмеявшись, он повел ее в теплый ойкос.

— Этому есть объяснение — ведь она прождала Одиссея двадцать лет и тот постарел в странствиях, неужели же я так изменился всего за три луны?

Пинна тоже вернулась на кухню и продолжила готовить, а Кора и Талифа начали греть воду для купальни.

Эвмен усадил Артониду и сел рядом. Не выпуская его ладоней, немного стесняясь всё замечающих служанок, она прикрыла их руки своим теплым гиматием. Несмотря на отнюдь не победное возвращение и недавний тяжелый разговор с Пердиккой, ему было приятно — раньше никто не радовался ему после долгих отлучек. Видя счастливый блеск зеленовато-карих глаз, мягкую улыбку и трогательную позу, в которой соединялись и кротость, и наивное собственничество, он понял, что значит вернуться в свой дом.

Бросив беглый взгляд на Пинну, стоявшую у стола, и заметив определенные изменения в облике фиванки, он укоризненно спросил Артониду:

— Дорогая супруга, как же плохо ты приглядывала за своими помощницами. Не знаешь ли ты, кого мне следует наказать за совращение юной девицы?

Рабыня зарделась и склонила голову, не смея поднять глаза на хозяина.

— Дорогой, будь милостив — разреши Пинне с Мегеллом жить вместе.

— О, так нечестивцем оказался наш Мегелл! — было забавно разыгрывать возмущение, хотя он давно приметил, каким взглядом стражник порой провожал медноволосую девушку, но положение хозяина обязывало выказать недовольство такими вольностями без его ведома.

— Ну хорошо, в честь благополучного возвращения мы не будем портить этот вечер.

Артонида улыбалась, конечно, она видела смешинки в его глазах, чего никак не могла заметить потупившая взор Пинна.

***

После ужина, он наслаждался долгожданным омовением — Артонида отпустила служанок и сама подливала горячую воду, когда та остывала в купальне, нежно умащивала и обтирала уже чистую кожу. На душе было светло, она была почти счастлива, но оставался вопрос, задать который ей не доставало решимости. Надолго ли это?

***

Ночь

Эвмен целовал ее, и она с радостью подставляла губы, шею, обнимала, лаская его плечи и спину, изнывая от желания скорее соединиться с ним.

Не замечая ничего вокруг, соскучившиеся в разлуке, в этот час они существовали друг для друга. Тем временем фитиль ночной лампы сильно обгорел и, согнувшись, грозил вот-вот утонуть в масле.

Артонида томно вздохнула, принимая Эвмена, она видела его перед собой — желанного и любимого — он склонился над ней, поддерживая ее бедра и стараясь углубить их соитие в ту минуту, когда огонь ночника погас.

Неожиданно оказавшись в полной тьме, она охнула и почувствовала, что теплые, ласкающие ладони мужа отпускают ее.

— Не нужно, — во тьме она остановила Эвмена. — Не уходи.

— Но ты…

— С тобой я не боюсь, останься…

Примечания

1. Иероним Кардийский, земляк, помощник и друг Эвмена. Впоследствии напишет биографию Эвмена, которая станет основным источником информации об Эвмене.

2. Панкратион - вид единоборств, популярный в античности.

3. Три луны - 3 месяца, греки использовали лунные месяцы.

Φίλα

Февраль 322 года до нашей эры. Возвращение в Вавилон

За неделю до возвращения конницы из Фригии в Вавилон прибыл небольшой отряд, ведомый самим гиппархом.

Спеша передать сведения регенту о том, что на западе царства назревает переворот, Эвмен понимал их секретность и лично возглавил группу из полутора десятка всадников, поручив Иерониму вести остальных в обычном порядке. Он оставил помощнику часть золота для закупа провианта в дороге и отобрал себе выносливых, крепких телохранителей и сменных лошадей для того, чтобы двигаться без больших перерывов в пути.

Пердикка изумился неожиданным появлением Эвмена — по его расчетам, сейчас они с Антигоном и Леоннатом должны были теснить Ариарата и биться за земли Каппадокии.

***

— Негодяй! Одноглазая лиса! — Пердикка кинул на стол смятый папирус с письмом Антигона. — Старый циклоп, когда я достану его, он потеряет второй глаз!

Вымотанный долгой дорогой Эвмен ждал, когда ярость регента утихнет. Как все соматофилаки Александра, тот был высок, широкоплеч, искусен в боях, силой почти равный могучему Селевку, верностью Александру Пердикка приближался к Гефестиону, хотя конечно, не равнялся ему. Он напоминал Леонната своей отвагой и горячностью, хотя в гневе фригийского сатрапа не было мрачности Пердикки. Затаив обиду, в своей мести он шел до конца. Видя в какой ярости пребывает правитель, Эвмен не сомневался в участи Антигона.

— А что Леоннат? — наконец, спросил Пердикка, уже догадываясь, что и на Геллеспонте не все благополучно, иначе вернулся бы Эвмен с пустыми руками?

И вновь сжал кулаки, проклиная Антигона — целых три месяца прошли даром!

****

Эвмен видел, как с покрасневшего лица регента постепенно сходит злобное выражение: новость о намерениях Леонната поразила его. До сей минуты кипящий негодованием правитель источал ругательства, тут же он безмолвно сел, ошеломленный услышанным.

Внезапно Пердикка расхохотался. Но смех тот был недобрым, а в последующих словах явственно сквозило разочарование.

— И с чего это я придумал ждать послушания Антигона, если наш доблестный друг Леоннат уже примеряет на себя тиару македонского царя?

Эвмен поёжился, представляя наказание Леонната — несмотря на последние события, он сам, как ни странно, не сильно злился на него. Тот был искренен в своих заблуждениях: легкомысленный Орестид верил, что поступает правильно, эгоистично решая, в первую очередь, свои задачи, при этом нарушив обещание, данное регенту на совете гетайров — беспрекословно подчиняться его воле, служа интересам наследников Александра.

Осуждая недальновидный выбор Леонната, Эвмен отдавал себе отчет, что в сравнении с опытным, суровым Антигоном, поверхностный и самолюбивый молодой сатрап, хоть и раздражал, но отчего-то не вызывал в нем столь сильного возмущения.

***

Полтора месяца спустя

К середине марта близ Вавилона сформировалось большое войско — Пердикка больше не полагался на сатрапов — он принял решение лично возглавить поход в Малую Азию. Ариарат также уже не являлся их с Эвменом основной задачей: Каппадокию и Пафлагонию они захватят походя. Главным стало иное — жестоко проучить зарвавшихся сатрапов и показать остальным, чем грозит неповиновение.

***

Март 322 года до нашей эры. Ночь. Дом Эвмена

— Ты вновь покинешь дом, так и не взглянув на своего ребенка?

Этот разговор давно назревал: оттого, что супруг теперь постоянно облачался в одежду воина и, попутно узнавая от служанок городские новости, в том числе и слухи о готовящейся войне, Артонида не выдержала неизвестности и спросила сама. Ответ оказался предсказуемым, но от этого не менее горьким. В душе она надеялась, что Эвмену оставят дела во дворце.

— Так нужно — летом войску будет сложнее воевать.

— Я боюсь, что если ты уедешь, мы больше не увидимся.

— Не бойся за меня — у военачальника Пердикки лучшее войско.

— А вдруг умру я? — она знала, что это было нечестным, но не смогла удержаться и не воззвать к его жалости.

— Артонида! — в голосе Эвмена звучали возмущение и упрек. — Не гневи богов, разве ты нездорова?

— Женщины могут умереть, производя на свет ребенка!

— Я распоряжусь, чтобы к тебе приставили хорошего иатра.

— Даже царицы погибают в родах, хотя им помогают самые искусные врачеватели!

Эвмен не сразу возразил, в ее словах была толика правды. Он помнил загадочную смерть персидской царицы — жены Дария Третьего, которую называли самой прекрасной персиянкой, правда, Эвмен не видел Статиру лично. Ходили слухи, что она не смогла разрешиться от бремени, притом, что имя отца ребенка было покрыто туманом тайны, ибо с момента бегства Дария, к тому времени прошло больше года*. Самые отчаянные сплетники утверждали, что отцом ребенка был не кто иной, как сам Александр, не устоявший перед необыкновенной красотой царицы. Таким болтунам хотелось бы возразить, что красавица эта была намного старше предполагаемого любовника, однако, подобные слухи все же ходили.

Артонида сидела отвернувшись, она понимала, что все ее просьбы бессмысленны, конечно, Эвмен уедет — он мужчина и желает воевать, его не волнует, что ей вновь предстоит скучать и бояться. Понимая то, что супруга манят слава и завоевание власти, и что она не на первом месте в его сердце, Артонида обняла живот, спасаясь от тоскливого одиночества. В последние дни, ребенок вел себя тише — намного реже толкался, а сам живот — она чувствовала — словно бы опустился и уже не мешал дышать полной грудью и позволял спокойно есть, не мучаясь тяжестью и жжением.

Эвмен тоже сел и заговорил, не надеясь на понимание жены, а словно сам с собой:

— Регент собрал большое войско, чтобы навести порядок в моей сатрапии. Многие тысячи воинов готовы отправиться в дальние земли, и не у всех из них будут лошади — многим предстоит пройти путь более десяти тысяч стадий пешим ходом. Если я последую твоим желаниям, то мне придется встать перед войском и попросить их завоевать для меня Каппадокию, пока сам я буду мирно жить в Вавилоне. Стало быть, правыми окажутся те македоняне, что вечно задирали нос, не считая меня достойным…

Темные изогнутые ресницы затрепетали, с них на щеки Артониды капнули слезы — вот, как в его сознании воспринялась ее просьба остаться с ней.

Она обернулась к мужу, и Эвмен увидел виноватое лицо:

— Прости мою глупость.

— Ты совсем не глупа, — справедливо, но беззлобно возразил Эвмен.

Но она мотнула головой, ее сильно задели слова о пренебрежении македонян к нему.

— Ты лучше любого из них, нет никого сильнее и умнее тебя. Я никогда не желала твоего позора.

— Знаю, — невесело подтвердил он.

Не желая заставлять ее долее мучиться раскаянием, Эвмен потянулся к ней, и Артонида прижалась к его плечу, бормоча:

— Мне уже не хватает тебя, потому что я знаю, как долго придется томиться ожиданием.

— Но я еще здесь.

Она приникла к нему, порывисто и жарко осыпая поцелуями, и сама сняла с него гиматий.

— Я уже скучаю по тебе, Эвмен…

Рано утром он не стал будить сладко спящую жену, пресыщенную эросом. Наскоро позавтракав хлебом с разведенным вином, он поспешил во дворец.

***

Тем же вечером вернувшись домой, Эвмен передал Пинне плащ и направился в триклиний, зная, что супруга, наверняка, ждет его к ужину.

Им следовало спокойно поговорить — сегодня Пердикка объявил дату их выдвижения — через десять дней все будет готово к отбытию из Вавилона. Предвидя, что новость не обрадует жену, Эвмен все же решил, что скрывать такое не имеет смысла. Думы были прерваны протяжным жалобным стоном, донесшимся из глубины дома — догадавшись о происходящем, он поспешил наверх.

Отворив дверь в спальню, он был встречен Корой, заградившей собой вход:

— Господин, не входите — здесь нечисто.

***

Утро. Артонида

Проснувшись, она не стала залеживаться, а почти сразу встала — захотелось проветрить спальню — хорошо, что уже потеплело и можно было не бояться холодных ветров.

Комнату осветили лучи с каждым днем все больше набиравшего силу солнца, Артонида критически огляделась — отчего-то спальня показалась ей неопрятной, хотя служанки постоянно наводили здесь чистоту. Она вышла в коридор и, придерживая ноющую поясницу направилась в ойкос — в это время служанки обычно разводили огонь и готовили пищу.

— Кора, приберись в спальне — там пыльно.

Фиванка кивнула и вышла исполнять распоряжение.

Есть совсем не хотелось, но Артонида заставила себя проглотить несколько кусочков сыра и лепешки, запив водой.

После чего зашла в кладовку, отметив, что продукты там сложены неаккуратно.. Удивляясь, почему раньше не интересовалась этим, она довольно шустро начала переставлять кувшины и глиняные горшки на полках. Пару раз чихнула из-за поднявшейся пыли, затем намочив и отжав тряпку, протерла сначала поверхность полки, после чего принялась за крышки горшков.

Наблюдавшая за этим Талифа, тихо вышла на кухню. Там она наполнила чан водой и позвала на помощь Кору, чтобы поставить его на огонь.

***

Вернувшись к себе, Артонида открыла сундук и принялась перебирать вещи, рассудив, что скоро наступит лето и разумнее будет перекласть шерстяные гиматии на дно, сложив легкие пеплосы и тонкие хитоны сверху.

Довольная, она опустила крышку сундука и, выпрямляясь, сдавленно простонала — боль внизу живота застала ее врасплох. Придерживаясь за сундук, она дождалась, когда боль пройдет и присела на кровать, пытаясь усмирить быстро забившееся сердце, еще не веря — неужели все случится сегодня?

***

— Марта*?

Артонида лежала на боку, поджав ноги, когда Талифа позвала ее. Недавно снова приходила боль, и она со смесью страха и нетерпения ожидала следующей схватки. Слава богам, что арамейка зашла — Артонида пожаловалась:

— Болит.

— Да, госпожа. Мы с Корой согрели воду, пойдемте в купальню, нам нужно подготовить вас.

***

Она удивленно спросила рабынь, омывающих ее, указав на воду:

— Как вы узнали?

Талифа улыбнулась, показала пальцем на себя и на ломанном греческом так, чтобы и Кора поняла, сказала:

— Я, Талифа — шесть дети, сестра, Тирца — шесть дети. Я знаю.

Забавный говор рабыни, плохо изъясняющейся по-гречески в другое время вызвал бы насмешливое фырканье Коры. Но сейчас фиванка, как и Артонида, до этого не рожавшая, переживала из-за предстоящего и почувствовала облегчение — уверенность Талифы подбодрила ее. Она невольно покосилась на хозяйку и, встретившись с ней взглядом каким-то женским чутьем поняла, что та чувствует то же самое.

***

Вечер.Эвмен

— Господин, не входите — здесь нечисто, — обычно невозмутимая, внешне отрешенная от всего Кора выглядела взволнованно.

Но слова эти пропали втуне — он отодвинул рабыню и увидел лежащую на кровати жену — темные волосы казались или были мокрыми, а лицо — страдальчески искажено: сейчас она часто дышала, остального было не видно — Талифа загораживала ее собой, говоря с ней на своем языке.

— Артонида, — севшим голосом позвал он.

Талифа оглянулась и что-то сказала, Кора тут же поднесла простынь и накрыла хозяйку.

Семитка кивнула ему и немного отошла назад, уступая место Эвмену.

— Тебе плохо? — он хотел сесть рядом, но смиренная до сего дня арамейка снова предосторегающе цыкнула, а фиванка пояснила:

— Господину нужно помыть руки и переодеться, иначе нельзя.

Обескураженному Эвмену даже в голову не пришло наказывать чудесным образом обнаглевших невольниц, указывающих ему, что делать в собственном доме. Он поспешил подчиниться доселе бесправным и безмолвным рабыням.

Эвмен не предполагал, что будет растерян. Роды — то, от чего он был далек в прежней жизни. И в час страданий супруги, мучимой болью, это событие оказалось тягостным — он ощущал напряжение и бессилие.

Исполнив требования семитки, вновь войдя в спальню, ему показалось, что Артониде полегчало: она выровняла дыхание и спокойно лежала, пока Кора обтирала ее лицо чистой тканью.

— Когда это началось? — спросил он рабыню.

— Утром, господин, после первой трапезы.

Опустившись у изголовья, Эвмен взял супругу за руку.

— Не смотри … не хочу, — она прикусила губу, и он увидел вновь выступившую испарину на ее лбу, зажмурилась от очередной волны боли и чуть погодя добавила. — Чтобы помнил… такую.

— Все дети рождаются в муках, но ты даже сейчас красива…

Он прервался, потому что Артонида, морщась, застонала и прикусила левую ладонь, сдерживая крик.

Ждать долее не имело смысла, он поднялся и предупредил жену:

— Я прикажу послать за иатром.

— Нет!

Он остановился.

— Нет … — закусывая губы, произнесла Артонида. — Талифа поможет мне.

Эвмен недоверчиво покосился на невежественную рабыню.

— Я не хочу, чтобы сюда заходил мужчина, прошу тебя… — она снова застонала.

Он обратился к невольнице, предупреждая:

— Поплатишься жизнью, если госпоже станет хуже.

— Эвмен, — с укором остановила его Артонида.

Смирившись, он снова сел.

— Не говори так. Она поможет.

Слова давались ей тяжело — она задерживала дыхание, стараясь успокоиться в момент, когда боль утихала, он поцеловал ее в висок, не зная, как облегчить муки. К Артониде снова подошла Кора и промокнула пот с лица и шеи.

— Госпожа.

Услышав спокойный, уверенный голос рабыни, он с надеждой поднял глаза на Талифу, та обратилась к хозяйке.

— Госпожа, мне нужно осмотреть вас.

Артонида кивнула и прошептала Эвмену.

— Тебе нельзя быть здесь.

***

Муж вышел и Талифа убрала простынь и, приподняв хитон, осмотрела ее, кивнув самой себе, она пояснила:

— Осталось немного подождать. Пока нужно набраться сил.

Кора помогла ей встать на четвереньки, что ослабило боль и позволило перевести дух, пока следующая схватка не заставила ее стонать, уткнувшись лицом в подушку. Так, содрогаясь в потугах, она, наконец, услышала Талифу:

— Марта, теперь слушайте меня.

Она, сцепив зубы, кивнула.

— Если любите ребенка, делайте то, что я скажу, — затем семитка обратилась к Коре. — Помоги.

По команде Талифы Артонида, придерживаемая за плечи Корой, взялась за спинку кровати, встала на колени, расставив их пошире, отчего давление между ног стало почти невыносимым.

— Госпожа, успокойтесь, главная боль уже прошла, теперь осталось лишь помочь ребеночку выйти, хорошенько потужьтесь, когда я скажу…

***

Когда он вошел в триклиний, Пинна, которую из-за ее собственного положения не пускали в спальню, быстро накрыла на стол.

Кусок не шел в горло, и рука уже потянулась к кувшину с вином, но представив себе, как скоро оно подарит ему желанное расслабление и безмятежный сон, в то время, как его жена будет терзаться болью, Эвмен разбавил вино водой и сделал пару глотков — нельзя было пьянеть, он не хотел проспать рождение первенца.

***

Эвмен ждал, сидя в кабинете, когда на ум пришли вчерашние слова Артониды о смерти, показавшиеся ему накануне вздорными — все женщины дают новые жизни — в этом заключается их главное назначение, так почему же она должна умереть?

Но теперь, став свидетелем ее страданий, те слова казались ему пророческими, и он испугался. С восемнадцати лет и до недавнего времени у него не было семьи, но в юности ее заменили заботы великих Аргеадов. А что останется сейчас?

Встал, кляня себя и надеясь вовремя исправить ошибку — зачем он послушал ее — разве необразованная рабыня может быть полезнее ученого иатра? Он направился в спальню, чтобы проведать жену.

В очередной раз дёрнувшись, услышав приглушенные мучительные стоны и беспомощные всхлипы за дверями спальни, он был готов лично бежать и привести домой иатра, несмотря на слезы и возражения Артониды.

Его остановила лишь странная, не поддающаяся его любимой логике боязнь, что в его отсутствие с ней произойдет страшное. Будто находясь рядом, он мог как-то помочь!

***

Пренебрегая волей супруги, он отправил стражника за лекарем и вернулся в гинекей, не сразу обратив внимание на наступившую тишину, он похолодел, осознав — из комнаты больше не доносилось ни звука. В ожидании худшего он толкнул дверь, и почти в то же мгновение услышал крик — пронзительный и резкий детский плач. Войдя, он увидел Артониду.

Лежа под простыней, она восстанавливала сбившееся дыхание, прикрыв глаза — покрытое влагой лицо было истомленным, но расслабленным. Он молча сел в изножье, пытаясь не потревожить жену.

Предварительно отерев тканью от крови и слизи громко ревущего младенца, Талифа произнесла что-то одобрительное, вместе с Корой обмывая его от скверны родов в теплой воде.

Разобрав слова рабыни, неизъяснимым образом не утонувших в детском плаче, брови Артониды изогнулись, она открыла глаза, приподняла голову и неуверенно переспросила, и Талифа, улыбаясь, покивала.

— Девочка… — прошептала Артонида, вновь ложась на подушки, и смежила веки — сейчас не в силах выдержать, да и не желая видеть разочарование мужа— наверняка Эвмен ждал старшим сына.

Он встал и принял с рук пожилой женщины обернутого в чистую ткань, разрывающегося плачем ребенка. Согревшись на его руках, дочка стала вести себя тише и в следующую минуту зевнула, смешно открывая рот, Эвмен вгляделся в маленькое красное личико и, нарушая обычай наречения дитя по прошествии семи дней, произнес:

— Я прошу у олимпийцев счастливой жизни тебе, моя — Фила.

*** Конец ***

Примечания

1. Прозвище Антигона было Монофтальм - одноглазый, а не циклоп - круглоглазый. Здесь я выбрала более привычное для наших дней прозвище.

2. Иатр - так называли врачей. Все иатры были преимущественно мужчинами.

3. Жена Дария Статира умерла в родах. Имя отца неизвестно, поскольку с момента бегства Дария к тому времени прошло более года. (Однако в истории медицины известны случаи, когда родовая деятельность не наступает, и роды серьезно отстают от нормальных сроков. Пример - Джеки Чан )

4. Греки считали кровь грязной, и роды из-за излившихся вод и крови считались нечистыми, многие брезговали подходить к рожающей.

5. Марта - по-арамейски означает "госпожа".

6. Фила - распространенное в те времена имя, с греческого переводится как любимая, подруга.

Послесловие

Всё уже когда-то и где-то случалось: речь идет не достижениях науки и техники, и не о циклично повторяющихся природных явлениях, а о людях — чьи желания и мотивы поступков отнюдь не уникальны: они хотят счастья себе и благополучия близким, готовы бороться за славу и успех, глухи к разумным предостережениям, уязвимы в слабостях и совершают ошибки так же, как люди прежних эпох.

История — безусловно, великая кладезь, в которой отражается наследие человечества, она могуча, поскольку имеет ответы на любые вопросы.

Она царица знаний и одновременно — заложница обстоятельств. Владычица, хранящая мудрость веков, она зависит от того, сумеет ли проводник«захватить», увлечь слушателя. И в случае благосклонности Фортуны, внимающему откроются целые миры, населенные легендарными героями, удивительные и не менее яркие, чем мир будущего.

Не так давно мне тоже повезло, когда негаданно алгоритмы ютьюба порекомендовали лекции на канале Marina Romanova History. Я прослушала лекции о китайском императоре У-ди, наложнице Ян Гуйфэй, Алиеноре Аквитанской и перешла к рассказам о великом Александре, его наследниках, их свершениях и поворотах судеб.

Меня по-женски заинтересовало событие — потрясающее своими масштабами бракосочетание в Сузах, на котором девяносто знатных македонян взяли в жены девушек из благородных персидских и мидийских семей, вдобавок, помимо знати несколько тысяч простых воинов по наущению Александра последовали их примеру. Великолепное празднество само по себе было уникальным, но еще более на себя обратил внимание факт того, что почти все приближенные царя, так или иначе — официально или без огласки, впоследствии покинули своих азиатских супруг.

Среди запомнившихся лекций о диадохах Александра, одна была об Эвмене из Кардии, который, признаюсь, иногда напоминал хитроумного царя Одиссея. Взять к примеру, его «вещие сны» и «консультации» с духом Александра Великого.

Задумка моего сочинения узконаправлена — в какой-то момент захотелось узнать, как сложилась семейная жизнь Эвмена и Артониды? Ведь их брак сохранился.

Из открытых источников следует, что после смерти Александра официально не развелись Селевк, Птолемей и Эвмен.

По некоторым данным, соматофилак Александра — Селевк по любви сошелся с Апамой, дочерью поверженного согдийского военачальника Спитамена еще до 324 года до нашей эры, и даже указывается, что их старший сын Антиох родился раньше, нежели состоялась свадьба в Сузах, на которой они узаконили отношения. Селевк, удостоившийся в будущем прозвища «Никатор», сохранил верность Апаме до старости, вплоть до династического брака со Стратоникой — дочерью Деметрия Полиоркета через 24 года. Возможно, к тому времени Апама уже умерла.

Информация о разводе Птолемея с Артакамой отсутствует, впрочем так же, как нет свидетельств их счастливого брака — после смерти Александра о ней нигде не упоминается.

И, наконец, Эвмен и Артонида.

Я выбрала более низкий рейтинг без физиологичных описаний их близости, поскольку мои герои — настоящие люди, оставившие след в истории, а не вымышленные персонажи, потому не считаю возможным для себя описывать подробные постельные сцены, хотя рейтинги и метки 18+ привлекают читателей. И все же думаю, когда речь заходит об интересных автору историях, количество просмотров и лайков вторично.

В процессе написания я прониклась уважением к героям, и постаралась не опускаться до слишком низкого жанра.

Зато в попытке описать чувства женщины, узнавшей о предательстве большинства македонян по отношению к супругам; ее неуверенность и разочарование, пробуждение ревности и зарождение истинной любви; я позволила себе пофантазировать. Получилось ли?

К сожалению, сведения о личности Артониды весьма скудны — известно, что она была дочерью персидского военачальника и сатрапа Артабаза и родосской гречанки — сестры известных военачальников Ментора и Мемнона, но мне очень хотелось бы надеяться, что хоть в чем-то я оказалась права. Косвенным свидетельством того, что брак Эвмена и Артониды был благополучен, является то, что он сохранился и у них были дети — в этом единодушны и античные, и современные историки.

Могу добавить, что, на мой взгляд, залогом их удачного брака явилось, во-первых, происхождение — оба имели греческие корни, несколько схожие воспитание и образование. В персидских и греческих семьях было принято воспитывать женщин в послушании мужчинам. Благодаря матери Артонида знала греческий язык и культуру — ей было легче приспособиться к быту в доме Эвмена — его устройству, одежде, пище.

Во-вторых, и персы, и греки не считались ровней македонянам в период расцвета македонского владычества и это тоже могло их сблизить.

В-третьих, — это уже мнение вышеуказанного историка, Эвмен настолько был предан Александру, что не мог, или не хотел нарушать его волю.

Итогом грандиозной свадьбы в Сузах считаются как минимум два крепких брака — у Селевка с Апамой и Эвмена с Артонидой. Тут стоит отметить, что в отличие от Селевка с Апамой, уже живших вместе, Эвмен и Артонида, действительно, сочетались браком, не зная друг друга и, тем не менее, сумели создать семью. Наверняка были и другие примеры благополучных отношений, но мы располагаем сведениями лишь о ближнем круге Александра.

Так или иначе, это два счастливых исключения из правил: «Браки заключаются на небесах», а не по велению земного владыки, и «Насильно мил не будешь». Хотя, возможно, многочисленные разводы были проявлением банальной македонской ксенофобии?

Как бы то ни было, но история со свадьбой в Сузах окончена.

А дальше Эвмена и Артониду, как и всю державу великих аргеадов ожидают тяжелые времена.

Очень скоро — весной 322 года до нашей эры погибнет молодой и горячий Леоннат, спасая Антипатра. Пердикка завоюет Каппадокию и Пафлагонию для Эвмена, и в отместку за непослушание начнет теснить грозного Антигона, который спасаясь, обратится к македонскому наместнику.

Это приведет к первой войне диадохов, и это будет уже другая история. . .