Стихи и люди. Шахматы и шахматисты

Глава 1 Не тождество но подобие. Смирнов и Витковский

В знойный летний день, я разглядывал памятник Феликсу Дзержинскому, на одноимённой площади. Первая мысль – это же Дон Кихот, высокий худой рыцарь печального образа. Вторая: а ведь это же крамольная работа великого скульптора. Глаза: фанатика. Безумные. И вдруг мелькнула мысль: а ведь этого памятника скоро здесь не будет.

В апреле 1991 года появилась возможность менять рубли на франки и сестра организовала мне с женой приглашение от своих друзей, сотрудников Сорбонны. Мы жили мансарде под крышей. Из окна видны были крыши соседних домов и река. Смотри и радуйся… Но… Крыша поехала у меня.

Я видел площадь Звезды, площадь и памятник Согласию, и думал. Об истории Франции и России. Полились стихи…

О Париж, ты пьянишь без вина…

Я вновь проснулся как поэт.

Но я стихов писать не буду.

Зачем писать про белый свет?

Он всё равно подобен чуду…

Я вам правдивый дал ответ?

Вы видеть можете воочью:

Зачем писать про белый свет?

Он всё равно не виден ночью.

Летом 1993 года, по совету хорошего человека и в поисках работы, я пришел в общество глухих. Познакомился с неслышащими поэтами Ярославом Борисовичем Пичугиным и Иваном Александровичем Исаевым. Работал верстальщиком в журнале Всероссийского общества глухих «В едином строю». Верстал и записные книжки Анны Андреевны Ахматовой, по договору издателей этого журнала с РГАЛИ, на основании итальянского гранта.

А в 1998 году, у меня перед глазами была первая антология глухих поэтов России, составленная Иваном Александровичем Исаевым. Были в составе авторов и знакомые мне в лицо, поныне живые. Но были и неизвестные… Лев Акакиев прошел Маутхаузен. Бежал. Партизанил. Вернулся на родину. В Гулаг. После освобождения и реабилитации работал лесником в Ленинградской области.

Его стихотворение:

Неизвестные

Немало тюрьмой перемолото:

Кто струсил,

Кто духом упал,

Но видел я чистое золото,

Сердец благородный металл.

Те люди не знали сомнения,

Таким подчинялась судьба.

И каждое жизни мгновение

Для них означало:

Борьба!

Томиться и ждать недосужие,

К свободе стремясь не для нег,

Хватались они за оружие,

Едва совершали побег.

Они, и сейчас неизвестные,

В далёком нерусском краю

Дрались и как воины честные

Погибли в неравном бою.

Дрались до конца. Не слукавили.

И пусть та земля не своя,

Советскую Родину славили

Повсюду её сыновья.

А ныне бывает:

Нежданное,

Слезу вышибая в живых,

В Россию придёт иностранное

Письмо их друзей боевых,

Средь слов о войне, о пожарищах,

О дружбе, что вечно жива,

О русских погибших товарищах

Встают огневые слова.

Об их бескорыстных усилиях,

Помогших Победу ковать…

Нам их имена и фамилии

Еще узнавать, узнавать!..

Многие имена стали известны благодаря Сергею Сергеевичу Смирнову, после розысков уцелевших защитников Брестской крепости занявшемуся поисками участников Сопротивления в международных концлагерях. Через иностранных узников он выходил на их боевых друзей, помогал восстановить утраченные связи, облегчал нелегкий жизненный путь.

Фамилия Смирнов встретилась мне в воспоминаниях Евгения Витковского.

Евгений Витковский. Апостериори Стр. 365-401 в: Перелешин В. П27 В час последний: Стихотворения и поэмы. Том 2, книга 2 — М .: Престиж Бук, 2018. — 432 с. — (Серия «Золотой Серебряный век»).

Об эмигрантской литературе я узнал почти случайно еще в школе: довелось забрести в «Клуб Любителей Научной Фантастики» при Доме Детской Книги (Москва, ул. Тверская, тогда - Горького, д. 43). Руководила этим «клубом» Зинаида Павловна Смирнова, родная сестра прозаика и поэта Николая Павловича Смирнова (1898—1978). Жили брат с сестрой у метро «Аэропорт». Я скоро оказался приглашен в этот дом. Там собирались старшеклассники-фантасты, — увы, писателем стал, кажется, один я. На дворе стояла осень 1963 года — даже хрущевская оттепель еще не кончилась.

Стены двухкомнатной квартирки были в стеллажах, и один из них выглядел загадочно — он был почти целиком заставлен поэтическими сборниками, изданными на русском языке, но за границей: в Париже, в Нью-Йорке... Книги стояли вперемешку с переплетенными самиздатскими копиями в формате обычных книг. Что это такое, я понял довольно быстро. Понял, но глазам не верил: откуда и как такое могло попасть в Москву 1960-х годов? Книги были эмигрантскими, все до единой. Да еще на каждой второй стояла дарственная надпись хозяину дома. Стихов я тогда еще не писал (и тем более не переводил — откуда человеку знать, что ему приготовила судьба в качестве профессии на всю жизнь?), но любил их до дрожи. И очень хотел их читать, но не советские (для этого советская власть должна была рухнуть, а до этого было еще ох как далеко), не старинные (этим я уже был сыт, спасибо хорошему домашнему воспитанию) и не иностранные (тогда еще ни на каком языке свободно читать стихи я не умел, разве что на русском).

Мне очень хотелось, чтобы это был Сергей Сергеевич Смирнов. Но общее всё же есть. Не тождество, но подобие. Работа важная для советской родины, её бессмертной славы.

Николай Павлович Смирнов — активный участник диалога с литературным зарубежьем. первый советский корреспондент русскоязычной газеты «Русские новости» в Париже. где за 9 лет сотрудничества опубликовал более 130 материалов о выдающихся русских и советских писателях.

А Евгений Витковский поступил на искусствоведческое отделение исторического факультета МГУ.

Я стал искать эмигрантскую поэзию в таких местах, где ее даже теоретически не могло быть (например, в открытом доступе Ленинки), — и, бывало, кое-что находил: каталогизаторы, приняв непонятную фамилию за иностранную («Моршен», к примеру), оставляли книгу в доступности. Надо знать, что искать, не более. А я знал с тринадцати лет. Ну, и отношение с исторического факультета МГУ, бывало, открывало путь в спецхраны крупных библиотек. Беда была в другом: даже на самых тайных глубинах этих спецхранов 90% того, что мне было интересно, не оказывалось совсем. Ну, для начала надо разобраться с тем, что доступно. Я и разбирался. И однажды открыл, что русская литература в эмиграции прекрасно существовала не только в Европе, но и на Востоке, прежде всего в Китае.

В 1968 году неведомыми самиздатскими путями попал мне в руки номер парижского журнала «Возрождение» (1968. № 204), где нашлась обширная статья Юстины Крузенштерн-Петерец «Чураевский питомник (о дальневосточных поэтах)». И немедленно стало ясно: миф о том, что Париж — столица русской литературной эмиграции, сочинен непосредственно в Париже. Даже Берлин, Белград, Прага.... Ну, Харбин — это еще ладно, глухая провинция, а вот Варшава, Нью-Йорк, Таллинн, Хельсинки и т.д. — это что-то вроде Плутона: как «по счету раз» в 1930 году его открыли, так «по счету два» в 2006 году «лишили статуса планеты». Однако как Солнечная система была и осталась единым целым, так и русское зарубежье XX — начала XXI веков было, есть и никуда не делось. Когда я решил посвятить всё свободное время «восточной ветви» русской эмиграции, юные мои коллеги, бредившие кто Георгием Ивановым, кто Борисом Поплавским, смотрели на меня как на законченного психа. А я на них никак не смотрел: статья Ю. Крузенштерн-Петерец давала ориентиры, по которым надо идти.

Евгений Владимирович Витковский занимался литературным зарубежьем до последних дней своей жизни. Вернул родному читателю, казалось бы, навсегда потерянных выдающихся поэтов. И оберегала этот труд, еще одна его редкая специализация. Лениновед. Эксперт по стихам зарубежных поэтов, посвященных Ленину.

Глава 2 Еврейские рассказы

1.

В паспорте моих детей пятая графа отсутствует. В паспорте моей жены написано было: русская. Как и у её мамы, моей добрейшей тёщи. А вот в паспорте моего тестя в пятой графе было написано то же самое, что и у меня. Как и у её дедушки и бабушки по отцовской линии.

Михаил Онисимович Чернов – человек в Одессе известный. Я подумывал, что песня «Мишка-одессит» о нём, но жена это отрицает. Он дружил с Леонидом Утесовым. Ушёл из Одессы последним пароходом. Но уже тогда он был не простым Мишкой.

Комбриг, начальник контрразведки Черноморского флота, он ловил шпионов не хуже, чем хороший кот мышей. В 1938 году пошли звоночки: Миша у тебя мало дел.

Его вынесли на носилках с места работы. Хотели отрезать ногу, но он не согласился. Был комиссован. Стал адвокатом, председателем коллегии адвокатов города Одесса. Умер в Москве на Шоссе Энтузиастов в 1969.

Моя мама, никого особо не любившая, кроме разве что своих сестёр, но любимая моим отцом ещё с детской песочницы, их общей малой родины, и завоёванная им в Москве в 18 с чем-то её лет, язвила: Блекман он был. Но мне по сердцу другая история, подтверждений которой нет. Работящий крестьянский парень Онисим влюбился в еврейскую девушку. Он ей тоже нравился. Будущий тесть отрезал: моя дочь выйдет замуж только за иудея. Онисим выполнил все требования отца своей невесты. Так появилась на свет еврейская фамилия, которую продолжают и мои внуки. Среди которых есть и верующие евреи.

2.

Мой самый близкий друг детства, Вадим, всегда и везде был душой общества. Красивый, эрудированный. Остроумный собеседник. Мы познакомились в шахматной секции Дворца пионеров на Воробьевых горах. Первый разряд по шахматам он получил раньше меня. Участником финалов, кандидатом мастера, так и не стал.

Вадим сменил школу на ближайшую к дому и стал моим одноклассником. Надо мной одноклассники посмеивались: профессор кислых щей. Вадима любили.

В 16 лет Вадим сменил и фамилию. Бродский на Перельмутер. Матери на отца. Не очень-то типичный поступок для еврея в СССР в 1970 году. Редко способствующий жизненному успеху. Мать Вадима я видел. Небогатая, красивая, независимая женщина. Об отце ничего не слышал. Обе фамилии мне мало говорили в то время. И живописью, и поэзией я тогда не особенно интересовался.

В последний раз мы встретились с Вадимом где-то через год после окончания школы. Немного поговорили. Наши пути разошлись. Далеко и безвозвратно. От общих знакомых я слышал, что Вадим работает фотографом. Потом, вроде, отвалил за границу. При первой возможности. И затерялся.

Фамилия Бродский стала известна всему миру. Фамилия Перельмутер встретилась мне второй раз, когда я заинтересовался центонами. Автор классических шедевров в области нестандартной поэзии. Вадим Гершевич Перельмутер, 1943 года рождения, никак не мог быть отцом моего ровесника. И на фото – ничего общего. Нобелевскую премию по физике Перельмутер (в американизированной форме фамилии ) получил лет на двадцать позже чем Бродский нобелевку по литературе.

А вот на фотографиях Иосифа Александровича… Не ленинградского периода, а уже после получения нобелевской премии, я нахожу. Что-то общее с лицом моего школьного друга. Которое помню очень даже хорошо.

3.

Это был год великого перелома. 1929. Мой родной дед был не самым бедным человеком в городе Ананьеве. 200 км от Одессы. 50 – от ближайшей железнодорожной станции. К нему пришли. «Гони золото, жид». Он вывел трёх своих сыновей во двор. «Вот мое золото». Пристрелили его. Всё, что могли, вывезли. Не прошло и года, как трое подростков остались сиротами.

Великая страна не дала пропасть. Двух младших забрали в детдом. Отец мой добрался до Москвы. С 14 лет работал. Успел и администратором Театра оперетты поработать, и жениться, и дочку зачать. 8 лет в армии (1939-1947). Инвалид войны с 1942 года. Язва желудка. Умер верующим евреем. Похоронен в Бер-Шеве. Рядом с женой и дочерью.

Второй брат был робким. В армии с 1942. Инвалид войны с 1943. Артиллерист, в Сталинграде получил неизвлекаемую пулю в ногу. Был комиссован. Не женился. Пережил старшего брата на два года. Похоронен в Москве. Умер в военном госпитале, когда тромб вдруг сдвинулся.

Младший был геройским. В 1941 из детдома попал в партизанский отряд. Потом в регулярные войска. Неоднократно и тяжело был ранен, но инвалидом не стал. В пехоте дошел от Таганрога до Германии. В Германии был представлен к ордену Боевого Красного Знамени за храбрость, но попал под трибунал. За что — не знаю, предполагаю что еврея сделали крайним в коллективном преступлении русских солдат.

Конец войны встретил в составе штрафного батальона и был демобилизован рядовым. Началась другая, мирная жизнь. Женился на девушке с немецкими корнями, взял её фамилию. Миллениум пережил, а вот смерть жены – нет. Зачах. Похоронен в Берлине.

Глава 3 Как лодку назовешь… Виктор Топоров и Евгений Витковский

Как лодку назовешь…

Виктор Топоров и Евгений Витковский

Гречишкин спросил меня – «Вы можете поговорить с Витковским? Передать ему просьбу Топорова, - встретиться с ним, когда он приедет в Петербург». Евгений Владимирович как раз собирался в Петербург, на фестиваль фантастов. Но ответил: «Никогда не говорите мне о Топорове». Узнав это, Сергей Сергеевич расстроился. – «А ведь они были близкими друзьями, в молодости».

Я очень удивился. Как такое могло случиться между друзьями? Как раз между друзьями и могло. Слова Андрея Карлова-Дурново: - «Друг может предать, обмануть, обидеть только раз. Второго раза не будет – он больше не друг».

О писателях, поэтах, переводчиках лучше всего говорят их тексты. И Витковский и Топоров – гениальные переводчики. Но как поэты – они очень разные.

Из стихов Виктора Топорова:

Сложи надежды горкой у порога.

Пусть их поднимет кто-нибудь другой,

А здесь нагая нудная дорога.

Простое помещенье предо мной:

Не то какой-то холл, не то кулисы,

Не то изнанка лодки надувной.

Из переводов Евгения Витковского:

ТЕОДОР КРАМЕР

О ПРЕБЫВАНИИ ОДИН НА ОДИН

С каждым однажды такое случается: вдруг

вещи как вещи внезапно исчезнут вокруг.

Выпав из времени, все позабыв, как во сне,

ты застываешь, с мгновением наедине.

Как лодку назовешь, так она и поплывет.

Евгений Витковский был как минное поле. А Виктор Топоров – человек взрывной. Евгений остался моим учителем, а Виктор Леонидович – другом. Принял мою заявку в друзья на Фейсбуке, буквально, за день до своей смерти.

Глава 4 Психология победы

Одна из любимейших книг моего детства – про Буратино играющего в шахматы с Карабасом. Карабас стучит себя кулаками в грудь и кричит: я самый сильный! Заранее сдавайся! Заранее не сдаются, спокойно отвечает Буратино. Карабас нападает на самый слабый пункт двумя фигурами чтобы уже на третьем ходу пленить короля. Еще бы закричал: сейчас я поставлю тебе мат! Такие шахматисты, стремящиеся только напасть и съесть – самые удобные соперники, чтобы их победить, достаточно внимания. Вовремя заметить угрозу и найти хороший способ её отразить. И у тебя уже перевес. Не победа еще, но основания для победы. Страшнее угрозы двухходовые, когда, защитившись, ты сталкиваешься с неотразимой угрозой. Очень опасны двойные удары: в двух направлениях одновременно. Буратино очень важно было выиграть у Карабаса. Это был вопрос жизни и смерти. А что важно для начинающего шахматиста? Отношение к поражениям.

В книге Владимира Лефевра («Космический субъект») я нашел строгое математическое обоснование того, что поражение вдвое полезнее победы. «Независимо от астрономических исследований двойная геометрическая прогрессия и золотое сечение появились вместе в контексте формальной модели субъекта, способного производить последовательные акты самоосознания». (Lefebvre, 1980; 1995).

Но нас всё-таки не математика интересует, а психология. Поведение, осознание. Что будет делать новичок после того, как придя в шахматный клуб, будет крепко бит? Первое: уйдет и больше никогда туда не придёт. Второе: снова и снова будет бросаться в бой и откроет путь к победе. Шахматы — это борьба равных. Детей с детьми, пенсионеров с пенсионерами, инвалидов с инвалидами. Даже если они играют в одних и тех же турнирах, соревнуются всё же, в первую очередь, между собой.

Велик соблазн побеждать за счёт знаний, что нередко срабатывает против детей и пенсионеров. Борьба может закончиться даже и не начавшись. Но что эта победа даст победителю? Хорошо если поможет пройти отборочный этап. И то ведь, может не помочь, в состоянии расслабленности при дополнительных вопросах. Не зря говорят: ничего нет сложнее в шахматах чем выигрывать выигранные позиции.

Самое упорное сопротивление я встречал у шахматистов с физическими дефектами. Помню безрукого шахматиста. Он играл стоя, брал фигуру заострёнными костями на концах рук и вколачивал её в доску. Три раза за партию мне казалось, всё: победа в руках. И все три раза я ошибался. Сейчас я его встречаю на турнирах Юго-Западного округа Москвы как судью, организатора. Этими же костями на концах рук он берёт шариковую ручку и заполняет протоколы. Почерком намного лучше, чем у меня.

Сильный шахматист с тяжелой формой ДЦП... Не говорит, в инвалидной коляске, общается с помощницей жестами. Почти не глядел не доску, но все изменения ситуации фиксировал, долго думал. Я играл с ним дважды, и оба раза, возможно, что и обоснованно, мне казалось, что побеждаю. Но когда времени на часах оставалось совсем мало, он начинал играть быстро и безупречно. В первый раз я проиграл. Во второй раз дело кончилось ничьей.

Совсем недавно, в Московском турнире я играл с пенсионером, чуть постарше, с чуть более высоким рейтингом, и думал, что я посильнее. Немного рискованно разыграл дебют уклоняясь от явно ничейного продолжения и попал в худшее положение. Ходов двадцать защищался, отражая наиболее опасные угрозы и наконец приблизился к равенству. Повторением ходов или новыми разменами с активизацией. И вдруг он опять напал. Я торопливо защитился и на следующем ходу сдался. Подписывая бланк, мы оба увидели: нападающий ход был поспешным, проигрывающим, загоняющим ладью в ловушку. И вместо проигрыша в один ход я мог в один ход выиграть. Если бы не этот ход, скорее всего была бы ничья. Обидно? Да. Но ему было бы еще обиднее… Надеюсь через месяц или через год мы встретимся еще, за доской.

Причины поражений: самоуверенность, недооценка или переоценка своих возможностей, торопливость, невнимательность. Недостаток знаний – далеко не самое важное. Отсюда вытекает и главный секрет победы: борьба с собственными слабостями. И еще один, объединяющий шахматное творчество с поэтическим: самоотдача. Отношение к игре как к важной. Возможно последней.

Замечательный шахматист, уже тяжело, неизлечимо больной, Михаил Таль играл свой последний турнир. Редкие победы, поражения, много ничьих. Но последнюю партию, у отнюдь не слабого и упорно сопротивлявшегося соперника, он выиграл. Он знал, что это последний турнир и последняя партия. Чемпион мира среди инвалидов-колясочников. Кошкарёв? Всегда играл только на победу. Я неоднократно играл с ним в одном турнире. И в тот день стоял рядом, среди зрителей, отвлекаясь от собственной партии. Ничья? Или всё-таки выиграет… Он выиграл. Придя на следующую партию, мы узнали, что он уже никогда не придёт. И родились строки…

Конь и слон нависали грозой. Ничья? Продолжается бой. Замирал в ожидании зал… Он последний свой эндшпиль играл.

Для меня важно, что я всё еще могу играть. И важны эмоции, порождаемые игрой, их отражение в словах. Шахматы двухцветны и конечны, а для поэзии мало двух красок, и даже двух смыслов слова. Она, как многослойная радуга. Как тут не вспомнить: Ходячий перепев Шекспира: жизнь на шахматы Похожа, Но жить — Не в шахматы играть. (1927)

И великое, безусловно, и о шахматах: О, знал бы я, что так бывает, Когда пускался на дебют,

Цель творчества самоотдача, А не шумиха, не успех.

Но пораженья от победы Ты сам не должен отличать.

Позволю себе здесь и своё:

Когда зажигаются звёзды, тогда же и гаснут оне. А люди со звездами схожи, когда не линяют в огне. И нелюди тоже бывают и пламенем синим горят. Их трупы сжигаются в груде, и мало о них говорят. Рисуем звезду рекурсивно, измерив вершины лучей. Рекурсия это наивно, поэт в середине – ничей. А мы ничией не приемлем и все направляемся в рай. Уж если явился на землю, тогда до победы играй.

Но есть исключенье из правил. Допустим, случился провал, Тогда говорим без печали: такую игру прозевал. Игру начинаем сначала и примем в игру новичка, Который, хотя бы из зала, твои оценил пол-очка. Но как оценить окончанье? Компьютер пока слабоват. Тогда замечаем звучанье, к кому приближается мат.

Верно ли что не приемлем ничьей? Да, если речь идёт о борьбе равных. Но достичь равенства с безупречным соперником, это высшая победа.