Старый Дневник

Глава 1. Сиротиночка горемычная.

На дворе 1935 год. Августовское солнце светит ярко, на улице жарко, и приятно пахнет. Пахнет черёмухой, что стоит перед окнами нашего дома, и кустами сирени, уже оборванных цветов, но ещё не утерявших своей свежести. Радует всё живое на дворе, но в избе мёртвая женщина. Глубокие вздохи, редкие причитания и неторопливое передвижение со двора в дом, из дома на двор собравшихся людей. Сегодня собрались люди проводить в последний путь мою мать. Она умерла в больнице. Говорят, зимой простыла, заболела, долго лежала в больнице, и вот теперь лежит в горнице, в гробу. Я смотрю на всех и не могу понять до глубины души моей, всего случившегося. Когда сильно плачут, плачу и я. Отец не плакал. Опустив голову над покойницей, он тихо говорил:

- Что же ты, Пелагея, наделала. Уходишь от нас. А как же мы? Как я один с ребятами?

И опять на долго замолкал, не отрывая печального взора от неподвижного лица матери. Женщины тихо переговаривались, всхлипывали, утирая глаза передниками. Крёсна Лукерья, прижав меня к себе громко причитала:

- Кумушка ты моя дорогая, Пелагея ты моя Ивановна. Почто же ты на нас рассердилась. На своих детушек родимых, оставила ты их на веки вечные сиротами. Петенька то у тебя остался маленький, ничегошеньки то он не смыслит. Сиротиночка горемычная, уходит от тебя мамонька родимая. Кто же заменит тебе родную мать. Кто же пожалеет, приласкает тебя. Ох горюшко великое свалилось на детские головушки.

Когда человеку ещё нет трёх лет, у него нет горя. Я устал стоять прижатым, тихонько высвободился, и стал искать Надю с ребятами. Они все вместе стояли с другой стороны гроба у изголовья. Они-то хорошо понимали, какое горе пришло в наш дом. Они-то знали, что мать уже больше никогда не встанет, не откроет глаза, не позовёт.

Пустота, которая царила долгое время после похорон, не чем незаполненная тоска и горе. Вечером собирались все вместе, садились кругом отца, я всегда на колени, и беседовали. Отец говорил с нами, как со взрослыми. Спрашивал, советовался, потом расходились спать, а утром каждый по своим делам. Отец рано уходил в кузнецу, Саша на работу, Надя по дому управлялась, а Коля уходил на рыбалку или дома чем занимался. Когда я вставал, дома была одна Надя.

Прошло сорок дней, справили поминки. На них было много народу: соседи, самые близкие, крёсна Лукерья. Когда помянули мать, выпили. Отец подавал пиво, наливая его из эмалированного зелёного чайника. Когда остались только Филинька с Евдокией Степановной и крёсна Лукерья, завели откровенный разговор.

- Григорий Яковлевич, жениться тебе, пожалуй, надо. Невесту мы тебе нашли. Недалеко. Баба хозяйственная, рабочая. Детям нужна мать.

- Мне то что, я за них боюсь. – ответил отец. – А вдруг она их не полюбит. А как не по душе придутся.

- Мы её знаем. У неё двое взрослых: дочь и сын.

- Ну ладно, надо поговорить, рассказать ей обстановку. Мою семью показать.

Когда все разошлись, вечером мы снова собрались все вместе, и отец начал разговор, который беспокоил его.

- Ну что, ребята? Как будем жить дальше? Нужна ли вам мать, или одни будем мыкать горе?

Старшие переглянулись и опустили головы, решай, мол, сам, нам всё равно. Не возражали, и не давали вслух согласия.

- Тятинька, веди. Сегодня же веди. Нужна нам мамонька. Я сильно хочу, чтобы у нас была мама.

Так я решил за всех. Он крепко прижал меня к себе и поцеловал в голову.

- Знаю, сыночек, что тебе нужна мамонька. – глубоко и со вздохом произнёс он. – Ты ещё ни чего у меня не смыслишь.

Глава 2. Вот она какая.

Деревня наша стоит на берегу реки Ишим. Не далеко проложен большак (или большая дорога, по которой изредка проходят автомашины). А наша улица выше на увале. Наши огороды доходят до самого леса, а на другой стороне улицы упираются в берег озера бездонного. А через двадцать саженей, второе озеришко, мочевое. В промежутке между озёр была дорога, по которой ездили на луга, и гоняли коров на пастбище. В километре от нашей улицы, за крутым оврагом, который весной заполняется весь водой с Ишима, стоит семь домов. Стоят давно, как на острове. Никто больше туда не строится, и они не уезжают на большую улицу. Самое весёлое место на нашей улице. Рядом вода и лес. На озере летом много уток, особенно в том конце, которое уходит в лес. Но мы туда не ходим, боимся. Много слышали про это озеро всяких рассказов страшных. Играем только тут, близко, где берут воду.

Наш дом был старый, крытый дерном. Окна были так низко от земли, что даже гуси могли свободно заглядывать в них. Стоял наш дом самый крайний к лесу. За нашим огородом была поляна, куда каждое лето приезжали цыгане. Ставили палатки и жили в них. Шумно было у них там особенно вечерами. Я туда не ходил даже днём, боялся их, думал, что они заберут меня с собой. Я маленький был сильно чёрный. Надо мной смеялись, что я выпал из цыганского табора, и они меня потеряли. Поэтому, когда они ходили по деревне, я прятался куда-нибудь подальше. В двух километрах от нашей деревни, на самом берегу реки Ик работал Льнозавод. Зиму и лето, три раза в день, там гудел сильный и протяжный гудок. По этой же реке, но только в устье ее, работал другой, Маслозавод. Там тоже гудели гудки, но они были далеко и доносились не так чётко. Река Ик впадает в реку Ишим, делает крутой поворот у самой деревни Поддубровное. Это большая, с хорошими домами и длинными улицами деревня. В эту, самую большую деревню ушёл сегодня рано утром отец за мамонькой. Когда я проснулся, то его уже не было, а Надя мыла и чистила всё подряд в доме.

- Одевайся, обувайся и не пачкайся. Будем встречать Тятю. Он приведёт сегодня нам мачеху.

- Надя, а что такое мачеха? Он же говорил, приведёт маму.

- Потом узнаешь, когда подрастёшь, а сейчас садись есть.

До самого обеда я ждал их. Не раз выходил на дорогу, где можно до самого Льнозавода видеть, кто идёт или едет. Но их всё не было. Гошка Тимкин жил от нас через семь домов, но только на другой стороне. В огороде у них был сад, малина, черёмуха и другие деревья. Мы с ним всегда играли вместе, хотя он был меня на два года старше. Когда мне надоело ждать, я пошёл к нему. Забрались с ним в сад. Наелись черемухи, и ушли к озеру. Там у нас было место, где мы играли в песке. Я забыл, что Надя велела мне не пачкаться. Гошка обмазывал у печки трубу, а я вымыл руки и пускал блинчики по воде, находя на берегу плоские камушки. На плотике загремели вёдрами. Я оглянулся, тётка Марфа набирала воду. Увидела меня и громко сказала.

- Петька, а ты что домой-то не идёшь? Там отец мать тебе привёл.

- Когда? Я только что дома был, а ты у нас была, а? Тётка Марфа.

- Не была, но видела.

Она чуть ли не каждый день приходила к нам после того, как похоронили мать.

- Мать-то на деревянной ноге. Строгая. Начнёт она вас воспитывать. Отцу меня надо было брать. Я бы вас жалела. Ну что ты на меня уставился? Говорю, видела. Идёт, а нога скрип-скрип. Возьмёт она вас в оборот.

Она ещё что-то говорила, но я не слышал. Не мог разобрать слов. Не сказал даже Гошке, что пойду домой. Бегом, возле озера по задам, в проулок к Филиньке. Через дорогу в ворота не пошёл, а перелез через плетень, чтобы не увидели меня в окно.

Тихо, стараясь не скрипеть дверью, я стал открывать её и услышал голоса.

- А вот мой самый главный член семьи. – сказал отец, как только я показался в дверях.

Я не видел за столом никого, только слышал голос отца и её, сидевшую рядом с отцом тётеньку. Вот она какая, моя новая мамонька. Рядом с отцом она мне показалась очень доброй и притягивающей.

- Иди сюда, сынок. Вот тебе мать будет, знакомьтесь.

Я осторожно прислушивался, не заскрипит ли что под столом, но решительно подошёл к ней. Она посадила меня рядом с собой. Я бесцеремонно разглядывал её. Глядел прямо в глаза, на руки, в лицо и на ноги. Но не видел у неё деревянной ноги. Была она большая, почти наравне с отцом. Лицом белая, нос чуточку горбинкой, губы тонкие, глаза светлые и большие. Взгляд строгий, голос громкий, слова произносит отчётливо, которые хорошо доходят до собеседника и запоминаются. Волосы красиво уложены на голове, заплетены в одну косу, и приколотые по бокам костяными прикопками. Я всё смотрел и смотрел на неё, потом она погладила меня по голове, обняла за плечи. Я понял, что руки у неё большие и сильные.

- Петя, будешь звать меня мамой?

- Конечно, буду. – не задумываясь выпалил я. – Мою мамоньку глубоко зарыли в земельку. Она больше никогда, никогда не придёт. А тебя я сегодня ждал с самого утра. Я знал, что Тятя ушёл за тобой, да вот долго не было, я ушёл к Гошке и просмотрел. Мама, а правда, что у тебя деревянная нога? А правда, что ты сильно строгая? И нас сильно будешь ругать? А потом возьмёшь в оборот?

- Кто тебе такое наговорил?

- Да тётка Марфа.

- Нет, я буду тебя жалеть, буду кормить. Любить буду, если будешь меня слушаться.

- А Надю будешь ругать? А Сашу? Колю?

Так мы сидели, говорили тихо, и нас, наверное, никто не слышал. Вот так мы познакомились, и установили, кажется, не плохие отношения.

Я соскочил и побежал на улицу, а за воротами уже стоял Гошка и ждал меня. Я ему рассказал всё и был доволен, что теперь и у меня есть мама, которая будет меня любить.

Наде было двенадцать лет. Она была старшей из нас. Ей видно было трудно называть и привыкать к новой матери. С моей матерью она прожила больше десяти лет, привыкла к ней. И ещё потому, что свою мать она не знала. Ей было немногим больше года, когда умерла её родная мать. Саша и Коля тоже быстро привыкли и были ласковы с матерью. Надю мать не полюбила за её гордость и частые оговорки. А через несколько лет получилось так, что Наде пришлось уйти из дому. Либо отношения между ними со временем совсем испортились.

Глава 3. В новый дом.

Прошло три года. Теперь мы живём на другой стороне улицы, посредине. Всего через два дома от Гошки. Огород наш теперь до самого озера. Весной отец ставит фитили прямо в огороде, потому что когда разливается большая вода с реки Ишим, то наши огороды заливает по самому бугру. Весной с водой приходит много рыбы разной, и когда уйдёт вода, то в озере остаётся белая рыба. А зимой она задыхается и лезет к верху. Тогда на озере почти вся деревня.

Мать к нам пришла осенью, а весной начали строить новый дом, и через два года мы перешли в новый дом. Кусты сирени пересадили под окна на новое место. Они быстро прижились и в первое же лето цвели, отдавая приятный аромат своих цветов. Строили дом своей семьёй. Ни кого не нанимали со стороны. Крыша теперь над домом берестяная, легкая. Тяжело было строить, особенно отцу. Со стороны, пожалуй, смотреть смешно, когда шесть человек несут одно бревно, но нам было не до смеху. Старый дом совсем разваливался, и жить в нём было неудобно. Хозяйство стало размножаться, особенно много было гусей, полная ограда. Мать умела за ними ходить. И скотина была: коровы, овцы, свиньи и куры.

Предсказанья тётки Марфы сбывались. Мать с первого года поставила строгий порядок – все должны работать, чтобы не есть дармовой хлеб. Три года я у матери был маленький. За это время мне ни разу не попало. Я мог играть, где хочу. Немного нежиться. В этом году мне исполнилось шесть лет. Настал день, когда она сказала мне:

- Всё. Хватит бегать. Будешь пасти гусей.

Я сильно боялся гуся. Он был до того злющий, кидался как собака. Не понимал ни своих, ни чужих. Не жалел ни маленьких, ни больших, защищая от любого своих маленьких гусят. А на второй год, осенью, мне стало труднее вдвое. Я пошёл в школу. Будит меня мать теперь рано, чтобы до школы угнать гусей на Ишим. На озеро отпускать нельзя, на той стороне теперь сеют хлеб, а на Ишим далеко, и гнать деревней. Теперь каждое утро я угоняю их, а после школы ухожу, и до вечера на реке. А вставать утром не охота рано. На улице роса, холодная трава, а солнце только где-то ещё одним краешком выглядывает из-за леса. Голос у матери резкий, звенит, отдаётся в ушах. Раз скажет, подымаешься, второго не ждёшь. Я теперь уже редко слышу - Петенька, сыночек, а чаще:

- Петька, надо привыкать работать. Нечего баклуши бить, а то вырастишь лодырем.

И я стал привыкать. Привыкать к тому, что надо работать, преодолевая страх. Брал палку подлиней и гнал гусей. Привыкал рано вставать, к ругани, окрикам и угрозам. В общем, привыкал ко всему, ведь я уже не маленький.

Время шло, и все дни были похожи друг на друга. Но один из таких дней мне запомнился на долго. Либо его запомнить очень не трудно, так как этот день многое изменил. И гуси после этого дня стали плохо вестись, а ещё через год совсем не стали их держать.

Я всегда торопился прогнать их как можно быстрее.

- Петька! Подожди! Ну, подожди ты, маленько. Куда ты торопишься? Успеют, наедятся твои гуси. А Тайка ещё спит (Тайка училась со мной вместе). Одели тебя, как настоящего пастуха.

Я посмотрел на себя и верно: ботинки на босую ногу, залатанные штанишки, вымокли от росы до самых коленок, пиджачишко свисал с плеч. Еще одна соседка остановилась.

- Не дадут ребёнку поспать вдоволь.

Я злился, когда меня кто-нибудь чужой жалел.

- Ну ладно, некогда мне с вами. – повернулся, чтобы уйти, но тётка Марфа остановила меня рукой за рукав пиджака.

- На вот подсолнух и два больших огурца.

- Спасибо, тётка Марфа.

Гуси устали и теперь сидели все до единого на траве. Мне неприятно, кажется, что я кругом один, раз чужие совсем люди думают обо мне, жалеют. Почему? У меня отец, мать, братья и вдруг, кому-то нужно лести в нашу семью и подсказывать. Мы сами живём, и нет до нас не кому дел, так я думал, сидя на берегу реки и ел огурец. Тётка Марфа, она добрая, но почему-то она нашу мать не любит. Жили в разных деревнях, не встречались и вот она всегда говорит про неё не хорошо. И к нам теперь ходить не стала, а спрашивает у меня, как живут отец с матерью, часто нет ругаются. Я не мог тогда догадаться, не по моему уму было, что она, тётка Марфа, с молодых лет любит моего отца. Пожалуй, надеялась, что он переведёт её к себе после смерти матери, но он почему-то не сделал этого. Вот и солнышко поднялось. У речки совсем стало тепло и весело. Я снял с плеч пиджачишко, лёг на спину и стал смотреть в небо. Гуси мои плавали у самого берега, доставая со дна песок и мелкую ракушку. Подолгу стоя на голове кверху лапками, его как вертушку крутит течением воды и относит вниз. Накупавшись вдоволь, они зарываются в песок до половины туловища и крыльями бьют, хлопают, потом выбирают место на траве и начинают чиститься. Долго и тщательно перебирают клювом свои перья, а особенное внимание уделяют хвосту, и досуха просушивают пух.

Время шло к обеду. День сегодня выдался на редкость тёплый. Сегодня выходной, в школу не ходить. Целый день пасти, пока сменит кто. Сегодня Коля дома, но мать сказала, в обед домой не гоняй. На тёплом песке, и пригретый солнышком, я не заметил, как уснул. Вижу где-то далеко, от туда из-за высокой горы, по синему чистому небу идёт маленькое чёрное круглое пятно. Вот оно ближе подплывает, становится шире и расходится во все стороны, закрывая чистое небо пугающей тьмой. Ещё не много и ни сколько не останется чистого неба, где только что так хорошо и тепло светило солнце. В один миг, как-то сразу, страшным чёрным покрывалом, закрыло остаток неба. Сильно подул ветер, наклоняя верхушки деревьев до самой воды. А там за горой ещё светло, и лучи солнца, самую малость, касаются тёмной воды. Я хочу убежать, но ноги мои подкашиваются, мне страшно. Закричать хочу. Вроде кричу, но голоса своего не слышу. Очнулся, когда до меня резко долетело, и неприятно резануло лучом молнии, а после сильный раскат грома и сразу же пошёл проливной дождь. Я быстро пришёл в себя. Меня не напугала молния, и даже гром, который, так резко гремел над моей головой. Уже затемнение удалялось на ту сторону реки, и даже дождик, смочивший всю мою одежонку, не пугал меня. Меня напугало то, что не было на берегу гусей. Не было их и на воде. Туча прошла, перестал и дождь. Гром теперь гремел в отдалённости, и молния сверкала, чуть поблёскивая далеко за лесом. Солнце ещё не закатилось, но и не грело, поэтому я сильно замёрз. Я бегал по берегу, за ров, вниз по течению, а так же и вверх против течения. Я искал в кустах и оврагах, но нигде своих гусей, на мою беду, так и не нашёл.

Набегавшись до устали, бесполезной в страхе суетой, я упал в траву возле дорожки, которая круто поднималась в гору и долго плакал. Кто не испытывал в детстве такого чувства вины и страха, тот не знает, как это скверно и обидно. Вот и табун прогнали в деревню. Солнце совсем село и неимоверно быстро приближался вечер. Что делать? Наплакавшись досыта, я поднялся и поплёлся в сторону дома. Шёл по огороду и ещё издали услышал крик гусей в ограде. Я обрадовался, даже побежал бегом. В ограде первым встретил Колю, и по глазам его понял, что-то не ладное. Когда он показал мне в сторону клетушки, там у самых дверей лежало пятеро гусей с вырванными потрохами, и перегрызенными шеями. Я тогда понял, что случилось не поправимое. Коля куда-то пошёл, а я стоял и смотрел на гусей, которые сидели кучкой и переговаривались между собой. Потом решил идти в дом. Ещё в сенках я услышал разговор.

- Ну где же он?

- Наверно боится и домой теперь идти. Не утонул, хотя бы. Я прошёл по берегу, его нигде не видно.

Выходит, я искал гусей, а отец искал в это время меня. Мне жалко стало отца, что он меня не нашёл. Я кинулся к дверям, но в это время раздался сердитый материн голос. Я прислонился у дверей в угол и не мог сдвинуться с места.

- Носит холера где-нибудь. Выпали на мою голову такие детушки. Отмывай их, корми, ходи за ними, а они ишь как помогают. Загубил гусей.

- Не ругайся, мать. Мы и так его с этими гусями замучили. Не досыпает он утрами, может быть и уснул где-нибудь. А Михаилу я сказал, что его собака наших гусей покусала, пусть платит.

- Что мне эта платёжка? Ты знаешь, что после собаки, что после волка уже не будет гусей.

- Ну что теперь делать? Ну не убивать же его?

- Посади их всех в пазуху и турбень один. А они пусть баклуши бьют по деревне.

Отец только тяжело выдохнул и произнёс.

- Ну что же мне с ними теперь, куда деться?

Потом зашелестел газеткой, стал закуривать. Мать загремела подойником. Вот сейчас она откроет двери и увидит меня. Я ещё плотнее прижался в угол, но в стену не влезешь. Свет от лампы в двери падал прямо на меня. Мать с подойником на руке шагнула через порог и протез на её ноге, как-то страшно скрипнул и замер, увидев в углу меня. Она какое-то мгновение смотрела прямо в глаза мои, потом мне показалось, что как-то странно ухмыльнулась.

- Вот он, явился, голубчик!

Схватив меня за руку, забросила в избу. Отец сидел на лавке за столом, прижигая самокрутку. Она держала меня крепко за руку выше локтя и не отпускала, словно боялась, что сбегу. Я чувствовал боль в руке и её сильные большие пальцы. Она меня ругала впервые. Всяко проклинала, но ни разу не ударила. Я молчал, даже не плакал, возможно, потому что все слёзы оставил в поле. Мать вышла, тогда я заревел и признался отцу, что проспал гусей.

Случай с гусями, и такая грубая ругать и проклятие, вселили в мою детскую душу непонятное сомнение и тревогу. До этого времени я спорил со всеми, что мамонька мне родная и любит меня, и я её люблю, и за неё стоял горой везде и всегда.

Глава 4. Наша деревня.

Очень удачно первый поселенец выбрал место жительства. Рядом большая река, два озера, луга сенокосные и для пастбища. Большие два озера полные прекрасных карасей, а в километре за лесом течёт не большая с крутыми берегами речушка Ик. Где всё лето клевали и ловились на удочку чебаки и мягкие полосатые пескари. Краснопёрые окуни и задиристые ерши.

Наша улица была самая лучшая. Весной всегда вперёд высыхала. С нашей улицы всегда весной в озеро бежало много шумных потоков воды. Дома на нашей улице были самые лучшие.

На нашей улице стояла пожарная с высокой каланчой (будкой). Четыре лестницы надо преодолеть, чтобы подняться на самый верх. В будке весел большой колокол. В случае пожара, в этот колокол поднимали всю деревню на ноги. Мы ребятишки за большое счастье считали, если кому удавалось подняться на каланчу. Дух захватывает смотреть с такой высоты. Всё видно, как на ладони.

Вот рядом склады, амбары двойные под одной крышей стоят кругом и сходятся они у большой избы – хомутовка, где по утрам собирается много народа. Отсюда и на работу расходятся.

Напротив конный двор. Не много в стороне большая сушилка, на которой сушат летом зерно. А ещё дальше, к лесу, животноводческая и овцеводческая ферма. А вот, кузница, очень близко к домам. Когда выжигают уголь, то много дыма в деревне. Самое дорогое для меня это кузница. Там работал отец и дедушка Яков. Толстый, смешной и добрый старик.

Контора колхоза была в центре улицы, школа тоже в центре и магазин. Я любил свою деревню и особенно свою улицу. Позже, будучи взрослым, когда не стал жить на родине, мне всегда хотелось побывать в тех краях.

Глава 5. Молотобоец.

Отец – здоровый, молодой, бьёт маленьким молотком. Дедушка Яков – старый, а бьёт большим тяжёлым молотом. Я смотрел и не знал почему. Только интересно было смотреть на их работу. Нагретая добела железяка. Отец клещами берёт её из горна и кладёт на наковальню. Дед Яков наготове, у отца в правой руке молоток. Он по наковальне бьёт молотком – это сигнал: начинай!

Искры снопом разлетаются в стороны от раскаленного железа. Отец своим молотком по наковальне мелко бьет, подыгрывая в промежутке ударов большой кувалды. И полупудовая кувалда, словно сама легко поднимается и быстро опускается, в то место, где только что стукнул маленький отцовский молоток.

Железяка, большая, тяжёлая, в руках отца, словно мягкое тесло, вытягивается и приобретает нужную форму. Наконец, молоток в руке отца лёг на бок, и кувалда деда Якова замирает, где бы она не была, в самом размахе или уже над самой железякой. Он медленно опускает её на чурку рядом с наковальней и тяжело отдувается.

Голова у деда Якова седая. По лицу, грязными ручейками стекает солёный пот. Он фартуком вытирается и идёт к мехам, чтобы снова железяку нагреть добела.

Когда закончили отковывать, шли на перекур. Садились в тень за солнышко, и дед Яков учил меня разным песням и прибауткам. Я ходил к ним домой, они угощали меня. Старуха его – баба Ольга, такая же, под стать ему. Толстая, добрая, но не очень весёлая. За обедом очень много пила чаю, с небольшим комочком сахара. Выпивала до восемнадцати стаканов.

Я как-то спросил у отца: почему дед Яков старый, а бьёт такой большой кувалдой? А ты маленьким молотком?

- Потому что, он не может сделать так, как сделаю я. И притом, у огня, мне труднее. Я кузнец, он молотобоец.

Отец быстро и ловко ковал лошадей. Мог исправить любую машину. Умел выжигать угли из дров, которые потом жгли в горне, нагревая железо.

Глава 6. Бездонное озеро.

Трое вожжей связывали, опускали на середине и не могли достать дно. Вот какое было наше озеро. Одним словом – загадочное.

Много разных историй рассказывали про наше озеро.

Не широкое, не длинное, но глубокое. В один из праздников, во время гуляния, в нашем озере у самого берега, с гармошкой на плече утонул цыган. Видели, где утонул, не водили небольшим неводом, не могли достать. Вытаскивали одну траву, даже не единой рыбины. А через неделю выплыл сам, и ремень через плечо. Гармошка порвалась, когда доставали, из неё лилась вода.

Жил в нашей деревне старик пришлый. Жил давно, я его хорошо знаю. Был он обросший весь белым волосом. Голова белая, борода большая, закрывала половину груди. Лицо и уши были заросшие густым белым волосом. Ходил всегда без шапки зимой и летом. Сколько ему было лет, никто не знает. Да и вряд ли он знал сам.

Жил он на краю большой улицы, в низенькой маленькой избёнке. Историю его жизни никто не знает. Только родни у него никакой не было. Никто не видел, чтобы кто-нибудь к нему когда-нибудь приезжал. Не разговорчив был. Водочку попивал частенько. Горе или одиночество заливал горькой, никто не ведал о том и не знал.

Однажды, дело было осенью, пьяный спал он в проулке у озера. Подходит к нему развесёлая компания. Один и говорит:

- Сидор Иванович, что же ты друг, валяешься тут? Вставай. Пойдём ко мне.

Растолкал его, поднял на ноги, взял под руку и повёл. Шли долго. По дороге возле сараев, возле постройки. Потом завёл в тесный переулок, заваленный хламом.

- Что я, - рассказывал позже Сидор Иванович. – вынужден был держаться за колья, за плетень, и на каждом шагу спотыкался. А друг упорно настаивал идти вперёд. Наконец пришли. Слышу, недалеко шум голосов, песни. Спрашиваю, гуляют?

- Да, вон в соседях. Посиди здесь, я сейчас вернусь.

Я присел на стул, голова моя валится с плеч. Я прислонил её к дверному косяку и стал ждать, когда меня позовут. Не знаю, сколько прошло времени, кричит мой друг:

- Заходи сюда прямо, не бойся.

Ну, я поднялся, кое как со стула. Взялся за дверную ручку. Потом отнял руку и размашисто, по христиански три раза перекрестился. Со словами молитвы протянул руку к дверям. А вижу перед собой дерево, рядом большую обросшую травою кочку и озеро. А вода в озере, словно кипит. Так и ходит кругами…

Пришлый дед Сидор Иванович, после этой истории замкнулся ещё больше. Возможно бы, на всю свою одинокую безрадостную жизнь. Но вскоре, взял в себе сироту парнишку Аркашку. И до последних дней своей жизни не расставался с ним и не пил.

Глава 7. 1941 год.

Девять лет мне ещё не исполнилось, когда началась война. В первый год войны, у нас из дома не взяли ни кого. Надя с нами уже не жила, ушла на квартиру к Тимкиным. Так и не наладились у них отношения с матерью. Часто ругались, спорили. А однажды, мать заявила отцу: или я тут, или она. Я не буду жить в одном доме с ней. Отцу жалко было Надю, не мог он её выгнать. Она сама ушла, и теперь учится в Чебакли на комбайнёра.

Саша работает на лошадях. Коля окончил семь классов, работает счетоводом в конторе колхоза. Отец по-прежнему в кузнице. Ну а я – первый помощник матери по хозяйству.

Тревожные дни наступили. Каждый день отправляли с песнями, со слезами мужиков на войну. Мы ребятишки слышали и понимали взрослых. Видя слёзы и горе в домах, где уже получали похоронные бумаги с фронта и, отправляя живых и здоровых мужиков туда, мы хорошо знали, что не все вернутся домой.

Мы обсуждали положение в своём кругу, рассуждали по-взрослому. И с каждым днём, сами становились в положение взрослых.

В январе 42-го забрали отца. А ещё через год проводили Сашу. Весной 43-го, Надя ушла добровольцем на фронт. В мае 43-го Сашу убили. Шесть парней. Их отправили в один день, а после войны один вернулся живой.

Колю в армию не взяли, он в детстве повредил позвоночник, и у него на спине рос горб. Он плакал, когда провожал своих сверстников. «Лучше бы я пошёл на войну, чем быть таким!»

Он был грамотный, и теперь сидел в конторе. Там было холодно. Он простыл и заболел. Три года болел, и в 47-ом умер. Так не стало у меня и второго брата.

Три года идёт война. Жить трудно. Мы остались втроём. Нужно ездить в лес по дрова. Нужно кормиться и обогреваться. Хлеб на полях родился плохой и тот не кому убираться. Старый да малый в деревне. У нас в дому мать на протезе, Коля взрослый, но инвалид, мне двенадцать лет. Силы нет, одежда плохая, еды не досыта.

В двенадцать лет я стал хозяином. Не в полном смысле хозяин дома, а в мою заботу вошло припасать дрова, возить сено. Ни лошадей, ни быков в колхозе не давали. Пришлось обучить свою корову, и запрягать в телегу и в сани.

Очень тяжело мне было. Поедешь зимой в лес по дрова, холодно, снег глубокий, лес мёрзлый. Долбишь долго, пока нарубишь воз. А таскать ещё хуже, по глубокому снегу. Тащишь палку, сколько раз упадёшь. Сколько слёз было. Но помощи ждать не откуда. Пока натаскаешь, а там едва и ноги передвигаешь.

А зимой 44-го года, мне ещё стало труднее. Заболела у нас корова. Сильно заболела, что к весне поднимали, ставили в стойло, или подвязывали верёвками под низ. Ноги у неё отнимались. И ездить мне не на ком было. В колхозе теперь из нас совсем никто не работал, не кому было работать. А поэтому, подвод совсем не давали.

То, что трое ушли на войну, это не считалось. Сколько дней подряд я ходил, просил быка или лошадь, съездить по дрова, но каждый день приходил ни с чем. Мать ругалась, я сердился, и наконец, решил идти на обман.

У нас сбрую выдавали конюхи. Я пришёл к конюху и сказал, что дали мне лошадь, даже назвал какую. Он мне дал уздечку сбрую, я быстро поймал лошадь, запряг в сани и уехал, пока там разобрались.

Не успел я доехать до деляны, догоняет меня Гошка. Рассказал, что было много шума, но я и знал, что мало не будет. Но мне надо было привезти дров, а там что будет. Я почему-то о том не думал.

Приезжаю с дровами, мать встречает. Приходил председатель, приказал дрова вести на сушилку. А за то, что взял самовольно лошадь, будут судить. Я сбросал дрова дома, и мать сама увела лошадь на конный двор. Вызывали в контору меня, но я не ходил, а ходила мать и заступалась за меня. Грозили, ругались, стращали, но потом постепенно забылось. А весной я пошёл работать в колхоз. Боронили на быках.

Глава 8. Толька.

Одному ему, наверное, во всей деревне жилось хорошо. Он мне сродный брат. Живут они с матерью в одной ограде с дедушкой. Дедушка ему и мне родной, но его он любит больше. Меня он только ругает, когда я что-нибудь не правильно делаю. Не правильно кладу дрова, не правильно заплету плетень. Или на бок на кладу воз сена. А ему, дедушка, ничего делать не даёт, жалеет. И мать у Тольки родная, тоже жалеет. Он спит долго, ест досыта, одевают его хорошо. Отец у него, а мой значит дядя, был шофером, всегда у него было много денег. Когда отправляли его на фронт, он прощаясь, пьяный кричал: «Вернусь, грудь в крестах, или голова в кустах».

Но после войны, голову он в кустах не оставил, и грудь в крестах не была. Даже лёгкого ранения не имел. Но зато привёз несколько больших чемоданов, набитых доверху всяким добром. И зажили они снова хорошо и богато, но это потом, после войны. А когда шла война, когда мне было трудно, когда я полуголодный через силу работал, Толька нежился. Его жалела и мать родная и дедушка Иван.

В школу мы пошли с ним в один день. И до пятого класса учились вместе. Он был сильнее меня, и часто, без причины, мог обидеть. Я не любил его, и ещё за то, что он был задаваха. Ходил всегда хорошо одетый, чистый. Если у нас сумки были сшиты из толстых холстяных тряпок, то у него была кожаная, с ремнём через плечо. Я, например, носил штаны, не раз починенные. Такая же рубаха. Он с первого класса, стал носить костюм.

Если я вставал далеко до восхода солнца, то он спал, сколько хотел. Встанет, а тут у него всё на тарелочке. Вот, какая большая разница была между нами.

Почему, - думал я тогда. – дедушка любит больше Тольку? Ведь у него и мать и отец, оба живые. А у меня нет матери.

В 45-ом году, я окончил пять классов. Стал работать в колхозе уже постоянно. Все эти военные годы жилось очень трудно. Всем трудно. Но мне кажется, что тем ребятишкам, кто жил с родными матерями, жилось легче. Ещё когда мы жили всей семьёй, я уже тогда стал замечать: во время обеда, за столом, мать награждала таким пронизывающим взглядом каждого, кто пытался утащить лишний раз что по вкуснее. Она не давала никогда есть до обеда или до ужина. Только за столом и только три раза в день.

Она каждого из нас могла оговорить. Всё готовы в один день сожрать. Не думаете о завтрашнем дне. Она даже не стеснялась оговаривать отца за столом. И вот, когда мы теперь остались втроём, она меня называла хозяином дома, и мне было не без гордости лестно, что я хозяин. Это только, правда, по работе. Но во время еды, она почему-то как хозяину дома не старалась подсунуть лишний кусок хлеба, или по больше налить молока.

Она не изменила своим правилам есть строго три раза. Нельзя сказать, что у нас совсем плохо было с едой. Отнюдь. Корова давала много молока. Огород садили большой: картошка, капуста, морковь. Все необходимые овощи. Всё убирали сами. Коля уже болел, но тоже копался в огороде. Она нас рано отправляла в огород. Ещё было сыро и холодно. Сама приходила позже, когда управится. Кричала на нас, когда начинали просить есть. Без спросу не смели взять в огороде калигу или морковь. После картошки, ходили по полям, собирали колоски. Или копали норы и доставали зерно из нор. А Толька этого ничего не испытал. Был всегда сыт, одет. Вот какая разница между нами, хотя и один у нас родной дедушка.

Глава 9. Победа.

Опять слёзы, но слёзы от радости. Слёзы сами бегут, не спросят, хочешь ты плакать или не хочешь. Кончилась война. Отец наш уже давно пришёл, и теперь работает М.Т.С. Как специалиста его туда отправили. Мы живём дома в деревне, он там. Приезжает домой только на выходной. Собираются туда ехать жить. Но мне из своей деревни не хочется никуда ехать, да и мать не очень хочет.

Проработал он там лето, зиму и на другое лето перешёл снова в колхоз, снова в кузницу.

Надя пришла с фронта жива и невредима, и сразу к нам. Мать, вроде как, примерилась за эти годы и приняла её хорошо, не вспоминая старое. Устроилась работать Надя на льнозаводе. В марте 47-го года Коля наш умер. Саша остался лежать на чужой стороне, и не стало у меня обоих родных братьев. Только Надя и я.

Мне этим летом минуло пятнадцать, и теперь мне доверили пару лошадей, о которых я только всё это время мечтал. Это тоже победа, когда я запряг пару добрых, сильных коней, и начал добросовестно и хорошо работать. Не каждому в моём возрасте доверяют лошадей. Многие всё ещё ездили на быках, и конечно с завистью поглядывали на меня. А в покос я уже косил на сенокосилке, на равнее со взрослыми парнями и мужиками.

Победу одержала и мать. Оказалось, она всего лишь на время примерилась с Надей, а себе на уме держала: всё равно я тебя при удобном случае спихаю, избавлюсь от тебя. И вот этот случай ей подвернулся.

Был некий Сашка по прозвищу Рыжий. Дважды женатый. В армии не был по причине глаза. И вот, этот Сашка стал ухаживать за Надей. Он тоже работал на заводе, но жил в другой деревне, за речкой.

Надя ни как не хотела отвечать на его внимание, но он видимо был упорный, и везде и всегда старался ей быть на дороге. Она смеялась, не принимала близко к сердцу. И не думала даже, чтобы связать свою жизнь с этим человеком. Ей было двадцать три года в это время. Она была очень красивая, аккуратная и, разумеется, умная. Были и парни хорошие, но она почему-то не торопилась выходить замуж.

Наша мать оказалась хитрой и коварной. Однажды, когда Нади не было дома, Сашка пришёл к нам, и я слышал их разговор, и понял, что мать обещала ему уладить дело. «Надька будет твоей». Не знаю, как это произошло, но только знаю одно, что очень скоро, даже слишком скоро, Надя не стала над Сашкой смеяться. Мне даже кажется, напротив, стала о нём говорить и видеть в нём хорошие качества. Это закономерно: если человек нравится, то почти не замечаешь в нём плохой стороны. И вот, механизм, который был запущен, сработал так крепко, что, наконец, Надя согласилась выйти замуж за Сашку.

Через год у неё родилась девочка – Ниночка. Была очень милая и приятная. Не много больше года было благополучие в семье у Нади. Сашка, у которого был «червь» внутри, больше не мог вытерпеть. Стал ходить по ночам, возвращался поздно и пьяный. Потом умерла у неё дочка. Сашка продолжал вести свою вольную некрасивую жизнь. Отец с матерью ругали его. Они полюбили Надю и ни в чём не обежали. Но всё же, вынуждена она была уйти от них. Я привёз её обратно к нам домой. Но через некоторое время они снова сошлись, и опять не долго прожили. Но на этот раз она не поехала к нам, а там в их деревне перешла на квартиру. Вот чего стоила Наде материна победа.

Глава 10. Один сын у отца, у матери.

Будучи несовершеннолетним, я не верил в чудеса, в силу волшебства. Что это такое? Никогда мне нигде не чудилось. Ни какие призраки, хотя я с малых лет и днём и ночью ездил и в поле и в лес, но оказалось есть такая сила, которая легко калечит жизнь, помимо твоей воли толкает тебя куда захочет. Ибо испытал то же самое, а возможно и по крепче. Вот она коварная судьба сирот…

Теперь мы живём трое. Я один сын у родителей. Мать меня считает за родного. Мне шестнадцать лет. В то время мы были взрослые, рано начали работать. Было трудное время, но у некоторых ребят стали появляться велосипеды. Поминают купить и мне, но я на велосипед хоть и гляжу с завистью, но больше всего я хотел по лучше одеться. Нет добрых у меня выходных брюк, нет рубашки, нет ботинок, а о туфлях мы тогда не имели понятия.

Вечером после работы в клуб или летом на улицу идёшь в том, что есть. Как я обрадовался, когда Дуся привезла мне костюм: без подкладки, простенький, серый, но зато чистый. Я его берёг много лет, и даже ушёл в нём в армию. Помню, мать Дусе говорила: поди, на последние тратишься? Зачем везёшь? Он, наверное, дорогой! Тратишь деньги. Не великий ещё кавалер, походит, в чём-нибудь.

Действительно, ростом я был не велик, маленький, худенький. Но работал я, как большой мужик. В колхозе и дома, сено возил, дрова. И дома помогал во всём. А летом дома работы очень много.

Этой зимой я заболел аппендицитом, схватило в поле, ездил себе по дрова. С трудом наложил, завязал и приехал. А на завтра уже был в больнице, и резали меня. Оперировал меня хирург Фёдоров Михаил Антонович. Весёлый, любил шутить. Его хвалили больные и хорошо отзывались о нём. Я смотрел на него всегда с большим любопытством, когда он входил в палату. Молодой, высокий, чёрный, в белом халате и колпаке. Он мне нравился. Мог ли я тогда знать, что ровно через двадцать пять лет, он снова будет оперировать меня.

После операции я быстро поправился, и стал работать с отцом в кузнице. Он хотел сделать из меня кузнеца. Но я не захотел стоять у горна в жаре. Потом я ушёл из кузницы и стал опять работать на лошадях. На лошадях работать весело, всегда с народом ездишь. В сенокос мне доверили сенокосилку. И какое удовольствие на лугу. Лошади идут, помахивая хвостами, отфыркиваясь. Приятно набегает вечерний холодок. В низинах поднимается густо-молочный сырой туман. Уже редко слышится песня кузнечиков, но зато настойчиво со всех сторон, разносится громкая, переливчатая, весёлая: спать пора, спать пора. Это перепёлки, последними укладываются на ночлег.

Мы косили ночами. Днём сильная жара, днём мы отдыхали. Лошади стояли в прохладном помещении, ели траву. Ночью только летают совы. Если что-нибудь одето светлое, то они до того надоедают, готовы сорвать с тебя. Её не видно, а она видит далеко. Возле самой головы прошумит, не успеешь и кнутом огреть, а она уже на второй заход идёт.

Купили мне старую гармонь двухрядку. Я немного научился играть. Гармонист в деревне, это уже честь и уважение, хотя и не очень искусный. Две гармошки теперь у нас в деревне, у Кольки Абрамова ещё. Но он богатый и задаётся, а я играю, что могу и по долгу. Поэтому к нам в улицу теперь ходят девчонки со всей деревни. Но гармошка не принесла мне радости, хотя я очень любил её. Мне по прежнему не доставало того, что я хотел, что я видел у других.

Время шло. Время не ждёт. Оно как река, пронесла своим течением всё, что попадёт. Сбросила с поверхности всю тяжесть лишнюю и опять чистая, спокойная бежит по своему руслу. Так мысли мои проносились в голове, одни, потом другие. Но всё же от постоянных мыслей я не мог забыться. Вставал вопрос: куда у нас шли деньги? Я работаю, отец с утра до вечера стучит по наковальне своим молотком. Хозяйство большое. Но мы живём бедно. Уже в магазинах стало кое-что появляться, можно бы купить что-нибудь. Как мать часто говорит: один он у нас сын на двоих. Этот нас допоит, докормит. У меня на него только вся надежда. Я души в нём не чаю. Люблю его.

Я верил, что она меня любит. Верил долго. Но потом стал сомневаться. Любить своего сына и считать за родного, это не только слова. Это надо доказать делом, а делов то вот и не было ни каких. Вот скоро мне уже будет семнадцать, а я всё ещё прошу прощения у матери, падая в ноги за какой-нибудь простячный проступок. Уж так был приучён с малых лет. И вот однажды, я полу шутя, полу серьёзно сказал: нет мама, хватит, пора тебе бросать эту меру воспитания. Я тебе больше в ноги падать не буду.

Мне никогда не забыть тот страх, как она стуча протезом возле моей головы кричала: если не будешь слушаться, раздавлю, как котёнка!

Я слушался, я даже любил её, по своему, по детски я был привязан к ней. Но когда я стал взрослеть, я понял, что она притворяется.

Почему я в её воображении только должен работать? Почему она меня не хочет одеть, как следует? Почему, когда рассердится, позволяет себе называть меня всякими словами? И вот в этом почему, я старался разобраться и не мог. Запутывалось всё. Но я замечал за собой, что я становлюсь грубее, хотя уступаю её самовластию. Но знаю, что когда-нибудь не выдержу, нагрублю и обижу её навсегда, как Надя.

Глава 11. День рождения!

Не привычно как-то. Солнце уже высоко и ярко светит, а я лежу сегодня и нежусь. Не иду на работу впервые за несколько лет, а точнее сказать, впервые в жизни. Я отдыхаю. Сегодня я именинник. Мне исполняется семнадцать лет.

Я уже давно не сплю, слышу, в кухне мать гремит посудой. Заходила в комнату, но я не открывал глаза, спал. Мне не хотелось вставать. Я отпросился у бригадира остаться дома.

Приятно вспомнить вчерашний вечер. Лидка. Мы с ней дружим, но наша дружба не крепкая, не постоянная. Лидка, она красивая, одевается хорошо. Её ко мне больше тянет моя гармошка, она пляшет и поёт. Но за один вечер может не один раз рассердиться. Мне кажется, это у нас не серьёзно. Просто, временное увлечение. А вот та, которую я вчера увидел, в клубе, на льнозаводе, она в моих глазах до сих пор. Хотя я ещё не знаю сам, что такое, но мне почему-то кажется, что она заслоняет собой Лидку, с которой мы дружим и проводим вечера уже в течение целого года. И Машу, которую я первый самый раз провожал до дома, боясь и оглядываясь, чтобы кто-нибудь не увидел нас. Клавку, которую я уважал, как товарища. Она боевая, смелая, говорила как-то мне шутя: я бы с тобой закрутила, но ты ростом маленький. Я люблю выше себя.

Но как бы то не было, а всё же я был гармонист, и девчонки всегда были около меня. Я могу без хвастовства сказать, что не единая самая красивая девчонка не отталкивала, не убегала от меня, хотя я был небольшого роста и бедно одетый.

Я ещё вчера решил: уйду с ружьём в поле на целый день. У меня была старенькая берданка 32 калибра. Отец отремонтировал её и подарил мне. Мне в жизни никогда не отмечали моего дня рождения. И я не привычен был к поздравлениям и громким словам.

Я встал, когда уже совсем надоело лежать. Умылся, поел, взял весь свой запас заряженных патронов, разложил по карманам и сказал матери, чтобы не ждали к обеду. Через огород спустился к озеру. И напрямик через ров пошёл на луг, на самое дальнее озеро. Стрелять мне совсем не хотелось. Я пошёл в поле лишь за тем, чтобы в этот день побыть одному. Август, ещё самое тёплое время лета. Во второй половине дня, уставший, я выбрал место на берегу озера у самой воды, на зелёной ароматной траве. Положил осторожно своё ружьё, разулся и лёг. Кругом тихо, солнце печёт, но мне в тени за деревьями прохладно. Удовольствие просто лежать и смотреть на воду, и думать: никто тебе не мешает, и никто не видит.

На озере плавало несколько табунков уток с большими и маленькими утятами. Завидев меня, они на всякий случай отплыли подальше к тому берегу, не понимая того, что я не собираюсь в них стрелять. Утята быстро успокоились, и беззаботно стали гоняться за мошками и разными насекомыми. Разыгрались, бегают по воде, хлопая своими ещё не окрепшими крыльями. Не думая об опасности, которая может их подкараулить из-под каждого куста. Они надеются, что их радость, их детство строго охраняют родители. Утка-мать, хотя и достаёт из воды что-то съедобное, но каждый раз вытягивает высоко свою голову, внимательно смотрит кругом, и громко предупреждает своих деток кряканьем: не разбегайтесь далеко, будьте внимательны, опасность может прийти неожиданно.

Наблюдая за этими заботливыми внимательными птицами, я почему-то сравнивал свою прожитую жизнь. А вот если бы у меня была моя родная мать жива, пришло на ум. Не вольно я сравнил, как бы сложилась моя жизнь сегодня. Мне семнадцать. Четырнадцать лет я живу без матери. Я её не помню, не знаю. Но думаю, что она, наверное, была бы такой же, как тётка Дарья – Гошкина мать. Ему нынче уже в армию, а она над ним, как та утка, не знает, как накормить, куда посадить. «Гошенька, сыночек, ешь. Что тебе добавить?»

Когда исполняется семнадцать, это человек ещё не взрослый, но и не ребёнок. Начинаются годы юношества. Годы неизведанного желания, годы красивой жизни. Я надеюсь, красота жизни будет со временем, но теперь у меня была мысль о родной матери. Много я уже перенёс и испытал за свои семнадцать лет. Много видел плохого, а как мало перепадало на мою долю хорошего. Например: как бы она, моя мать, стала будить меня по утрам? Как бы она встречала вечером меня с работы? Как бы звала к столу? Всё это я не мог представить на самом деле, но знаю, что было бы всё иначе, чем есть сейчас.

Я не плакал, здесь находясь один. Но сдавило, словно тисками мою груди, и к горлу подкатился комок гнева и обиды за свою судьбу, за свою жизнь. Так прошёл день.

Уже совсем вечером я возвращался домой. Недалеко от дороги, среди высоких ветвистых Ив есть небольшая ямина, заросшая травой резучкой. Лишь на самой середине большое стёклышко травы. Я решил заглянуть туда. Там иногда садятся утки. Тихо подхожу, и в просвет деревьев вижу на воде пару уток без выводка. Красивый гордый селезень и тихая с широким клювом утка. Я осторожно подошёл на такое расстояние с какого можно убить, и стал медленно поднимать ружьё, нацеливая его в грудь, гордо плавающего вокруг утки селезня. Раздался оглушительный в вечерней тишине выстрел, отдаваясь далеко в лесу эхом. Дым закрыл от меня воду, и когда медленно разошелся в низине, я увидел, на стёклышке воды одного только селезня, уткнувшего свою красивую гордую голову в воду, и чуть хлопая крыльями по воде.

Заметно вечерело. Я торопился достать убитую дичь. Такой длины палки не найдёшь, чтобы с берега, не раздеваясь вытащить. А достать надо обязательно.

Разделся и полез в воду. Трава решало голое тело, а вода была очень холодная. С каждым шагом было всё глубже. Кончилась резучка, но в воде росла такая густая и мелкая длинная трава, которую не было видно с берега. Ноги мои не стали доставать дна, надо плыть. Но руки и ноги мои связывает эта противная нитевидная трава. Вернуться обратно, но две сажени осталось до селезня, а кругом уже почти темно. Вода мне казалась такая чёрная и страшная. Мне даже кажется не только руки и ноги мои связаны травой, а кто-то не видимый тянет меня вниз. Я сильно бью по воде руками и ногами и продвигаюсь вперёд. Вот, правой рукой я схватил селезня за крыло и бросил его от себя в сторону берега. Развернулся и так же с трудом стал пробиваться обратно. Не так уж долго я доставал свою убитую дичь, но пережил страху довольно много. Это застигнувшая меня темнота и вечерняя тишь. Один в этой лесной заросшей резучей и связывающей руки, ноги травой, довольно глубоко напугала меня, что я отчаялся, когда-либо вылезти из этой холодной ямины. Дома я не сказал об этом. Не сказал я и позже никому. Да и нужно ли говорить кому либо о том, что ты пережил такой страх.

Мать долго любовалась селезнем, потом оттеребила его. А на завтра сварила очень вкусный суп.

Глава 12. Если это любовь.

Жизнь на земле устроена хитро и не справедливо. Кто сильный, тот и побеждает. У кого воля есть, тот сильный духом. Всё живое на земле живёт по законам природы. Человек живёт по закону и по зову собственного сердца. Счастье человеку и приходит и уходит. Или не замечаешь его или теряешь голову от своего счастья.

Что такое счастье? Это не трудно сказать. Счастье – это когда человек всем доволен, уважают его, нет у него неприятностей, и все его понимают. Вот поистине главное счастье.

У нас с матерью всё одна и та же проблема: я прошу, чтобы мне купили что-нибудь, одели по лучше, она и не отказывает и не покупает. Деньги тогда в колхозе не давали, и у меня не было денег, хотя работал всегда. Давали в конце года хлеб. А если что продавали из хозяйства, то этим всем владела мать. Всё чаще и серьёзнее я стал разговаривать с ней, но она мне отвечала: где я возьму и на что возьму? Или отказывала совсем.

Годы шли, и теперь мы в деревне самая взрослая молодежь. В то время мы скромно себя вели, стеснялись старших, стеснялись сказать что-нибудь нехорошее при взрослых. Стеснялись встречаться с девчонкой открыто. Но мы уже были взрослые и каждый из нас с кем-нибудь дружил. Просиживали на лавочках до утра, не высыпались, а утром снова нужно было идти на работу. Зимой мы ходили в клуб на завод. Там был хороший клуб, большой, собиралось много народа. И была клубная гармошка.

В один из таких вечеров в клубе появились две девушки, очень разные, но очень заметные. Не больше других танцевали, не выделялись своим нарядом. Напротив, скромно были одеты, но чем-то очень привлекали к себе. Мне кажется, что я их здесь вижу в первый раз. Одна чёрная и красивая, цыганские глаза, выше среднего роста, худая. Подруга её ниже ростом, полная в меру, белая. Большие русые волосы заплетены в одну косу и уложены красиво на голове. Одета в простое, но красиво по фигуре сшитое платье. Мне показалось, что где-то я видел её, но где и когда пока не знаю, не могу вспомнить. Гармонист заиграл вальс «Дунайские волны», я насмелился пригласить её на вальс. Правда, я не очень искусно танцевал, но мне очень хотелось с ней познакомиться. Голос приятный и нежный, лёгкие не слышные движения и совсем не гордая.

- А я тебя знаю. Ты Надин брат. Я видела тебя, когда ты к ней приезжал.

Тогда я вспомнил, где я видел эти удивительные глаза.

- А почему я тебя вижу здесь впервые?

Она слегка улыбнулась и как-то загадочно ответила.

- Не хожу я по вечерам, не хочется.

Я не согласился с ней, чтобы в эти годы не охота было ходить гулять, но из скромности не стал докучать.

Этот вечер был прекрасный. Мне не хотелось, чтобы он кончался. Потом мы играли в фантики, и была возможность ещё поговорить. Но они ушли раньше всех. Я просил, чтобы на следующее воскресенье ещё пришли, и что я буду ждать. Ушли эти двое, стало пусто, хотя полон клуб людей. У меня было такое ощущение, словно мне приснился хороший сон и я боялся, что он больше не повторится. А мне очень хотелось побыть ещё раз в таком сне.

Через неделю мы опять встретились. Потом ещё и ещё. Потом я провожал её домой и уже многое знал о ней самой. Так же, я узнал ещё и то, что за ней ухаживает Колька, Сашки рыжего племянник, моего зятя. Но она с ним не хочет встречаться, поэтому редко бывает в клубе. В скорости нам пришлось с Колькой встретиться. Признаться, я не очень хотел с ним разговаривать, ещё и потому, что ещё на всю их родню обижался из-за Нади.

В одну из воскресений, днём, я шёл к ней домой. Это от завода через речку Ик не больше двух километров, бал деревушка Юшково. Небольшая, незавидные домишки. Правда, школа и магазин были в этой деревне. Не знаю, случайно или ждал он меня, но когда я только поднялся на гору к магазину, меня окликнули. Я оглянулся, но продолжал идти.

У крыльца магазина стояла небольшая толпа ребят и громко смеялись. Некоторых я знал в лицо. Я остановился. Я не знал, кто меня кричал, но когда он подошёл, я узнал – это был Колька. Ребята перестали смеяться и смотрели в нашу сторону. Не поздоровавшись, он сразу спросил: зачем идёшь?

- Здравствуйте, во-первых. У нас в деревне, например, здороваются.

- Я знаю, куда ты идёшь.

- Если знаешь, зачем спрашиваешь?

- Зачем поперёк дороги мне становишься?

Я вроде не понимаю, на что он намекает.

- Кому поперёк дороги? Я иду своей дорогой и никому поперёк не становлюсь.

Он начал угрожать. И самое простое было: чтобы я тебя в нашей деревне больше не видел.

Я нисколько его не боялся, хотя он на год старше меня. Я знал и надеялся, что днём он меня не тронет. Да и в той толпе, что стояла возле магазина, были ребята, с которыми я был в хороших отношениях. Я не стал спорить с ним, а всего лишь сказал: глупо силой заставлять девчонку дружить с тобой. Она сама знает, с кем ей встречаться.

Не послушал я Колькиных угроз, а ещё чаще стал ходить и ездить к ней домой. Она жила одна, была круглая сирота. Мать умерла, отца убили на войне. Жила самостоятельно, честно вела свой образ жизни. И вот такая, мне повстречалась на пути, которая полностью вселилась в мою душу. Я думал только о ней, и ни о какой другой. Мне в ней нравилось всё: голос, улыбка, походка, рост, её открытые с большими ресницами голубые глаза. Её отношение ко мне. Она мне отвечала полной взаимностью, и я понял всем сердцем – это моя судьба. Это она, моя любовь, которая приходит в молодости.

Глава 13. Я думал, так будет лучше.

Наступил 1951 год. Я знал, что осенью меня возьмут в армию, но совсем не думал об этом. Я решил жениться. Сказал об этом отцу с матерью, они одобрили моё решение. Мне было нужно, чтобы ей жилось легче. Она одна в дому, нужно отопляться, а это большая забота. И самое главное, я любил её, и не хотел оставлять на три года, а возможно и больше. Я не знал, куда, в какие войска попаду. Когда я заговорил с ней о свадьбе, она меня всячески отговаривала, даже плакала.

- Я боюсь, Петя, решиться. Тебя скоро возьмут в армию. Что я буду делать одна? Нет, давай отложим нашу свадьбу. Я дождусь тебя. Я десять лет ждать буду.

Я верил ей, но всё же настоял на своём. И убедил её, что родители мои её будут любить, как родную. Она согласилась.

Свадьба была намечена в одно из февральских воскресений. Вся сбруя и лошади были приготовлены с вечера. Свадьба была громкая, весёлая. Красиво наряженные лошади, звонко перезванивались колокольчики, наигрывая торжественную музыку на февральском морозе.

Гуляли три дня. Народа было много, но главное, она теперь рядом со мной. Мне жарко не от вина, которое выпито для смелости, а жарко от множества глаз, молодых и старых, которые смотрят на нас. Я улавливаю чей-то голос в шуме других.

- Молоденькие оба, она больно смирная, я знаю её, сирота. А жита так, никто про неё плохого не скажет.

- Жених-то тоже не дурной, работящий. – слышу другой голос.

А третий, очень знакомый:

- Вот только свекровка ей попала, не приведи господь, замордует.

Я знал всех своих деревенских, и слышал в шуме и узнавал каждый голос. Ничего не говоря, я крепко под столом сжал её тёплую родную руку.

Она была теперь рядом каждый день. Я знал, что скоро, через несколько месяцев мы расстанемся на долгие годы. Но и этим коротеньким счастьем я был сыт и пьян. Мы не замечали ничего плохого. Нам вместе всегда было хорошо и радостно. Это были самые лучшие дни в моей жизни, прожитых за девятнадцать неполных лет.

Глава 14. Проводины.

9 октября мне принесли повестку. Я только что приехал с работы. Отец встретил у ворот.

- Повестка тебе, Петя. На 19 число.

- А ещё кому?

- Пока тебе одному.

Я ждал этого дня, а сам думал: хоть бы он дольше не приходил. Но вот осталось всего десять дней, а там повезут неизвестно куда, в какую сторону, но одно известно: далеко от дома.

Эту последнюю ночь мы с ней почти не спали. Лежали, разговаривали о многом. И всё сводилось к тому, о чём думали оба.

- Петя, не забывай, нас теперь двое остаётся. – плакала она, брала мою руку, клала себе на живот.

Я слышал лёгкие толчки в свою руку. Живого, маленького, не появившегося ещё на свет человечка. Он словно знал, что я уезжаю завтра от них, и давал знать о себе: помни обо мне.

Я поклялся в эту ночь ей и тому человечку, который через два месяца должен появиться на свет: что никакая сила никогда нас не разлучит.

В город нас отправили на машинах. Там нас ждали командиры, которые приехали с Кавказа. И вот, ровно две недели, мы добирались до места. Нас двадцать шесть человек, отправили в Грузию, в город Тбилиси.

Глава 15. Служба.

Воинская часть, куда мы прибыли, занимала территорию за городом. Имея соседей-артиллеристов с одной стороны, и аэропорт-истребителей с другой.

18 января 1952 года, мы принимали присягу. И вот с этого дня, я уже полноценный боец. И сегодня же, произошло ещё одно очень важное событие: получил из дома письмо. Пишут и поздравляют с сыном. Вот он, тот маленький человечек появился на белый свет, мой сын Николай. Я был очень рад.

По прибытии в эту воинскую часть, меня и ещё несколько солдат из нашего взвода, послали учиться на командиров. Через полгода, нам навесили лычки младших сержантов.

В первый раз дали увольнительную. Старшина осмотрел нас с головы до ног и скомандовал: шагом марш за ворота, увольнительная до 23 часов.

Мы с другом – тоже младший сержант, решили поехать осмотреть город. На пути зоопарк, зашли. Три часа ходили, и не могли всю территорию обойти. Смотрели только самое интересное. Огромная площадь и богатый животный мир. А цирк только посмотрели снаружи, стоит на высоком красивом месте. У нас деньги были, мы получили по первой сержантской зарплате, но в цирк сегодня не пошли. Надо город посмотреть. Вот мы прогулялись по проспекту «Шота Руставели». С левой стороны река Кура,справой стороны парк. Здесь можно слышать разговор на разном наречии. Много русских, армян, осетин, но большинство грузин. Скоро год, как мы находимся среди них, и начинаем различать, кто на каком языке говорит.

Весь город за один день мы так и не осмотрели, но кое где побывали. Остальное оставалось до следующего увольнения.

К празднику советской армии получил почётную грамоту от ЦК ВЛКСМ в Грузии, и получил отпуск домой на десять дней без дороги. Всё было так неожиданно, что я растерялся. И не верил своим ушам, когда на вечерней поверке зачитывали приказ. Солдатские сборы недолги. Получил ордер на проезд, деньги на дорогу, документы, начистился и айда в дорогу дальнюю.

Глава 16. Домой.

Год с небольшим, как я из дома, а мне кажется, что очень долго. Поезда тогда ещё ходили не очень быстро. От Тбилиси до Москвы надо было ехать трое суток. От Москвы до Ишима столько же. От Ишима до Викулово 130 километров на попутной машине. Автобусы тогда ещё не ходили.

Шесть суток в дороге, и вот наконец я в Ишиме. В Тбилиси тепло, солнце, снега нет, а здесь у нас зима, 30 градусов мороза. Я в сапогах, бушлате, шапке, холодно. Но я не чувствую мороза, горю одним желанием, как бы быстрее найти машину и уехать. Вышел к переезду и стал ждать. Одна, вторая, но все с пассажирами. И вот повезло только на шестой.

- В отпуск, сержант, или совсем? – спрашивает шофёр.

- На побывку. Всего на десять дней.

Мы ехали долго, местами были переносы. И поэтому, приходилось пропускать встречных. В Викулово мы приехали поздним вечером. Он меня высадил возле столовой. Я забежал обогреться. У меня сильно замёрзли ноги. Отогрелся и решил пешком идти домой.

Я не писал, не отбивал телеграмму, что приеду. Можно было позвонить из Викулово домой, отец приехал бы на лошади. Но я этого не сделал. Не хотел беспокоить. Да оно неожиданно интересней.

Пошёл. Пока шёл селом, было светло от огней в домах. Но как только вышел в поле, стало темно. Иду километр, другой, третий, никто не догоняет и на встречу не едет. Но я знаю, все повороты, все ложбинки. Не боюсь, что собьюсь с дороги.

Вот поднялся на увал, и увидел родную деревню. Зашёл в деревню тихо, только чья-то маленькая собачонка увязалась. Лает, будоража других собак. Вот и клуб. Так народ. Думаю, зайти, но нет, только домой.

Вот я вышел на свою улицу и сердце моё часто забилось. Я увидал огонь в кухонном окне. Залаяла собака в ограде. Я позвал, но она ещё сильнее залилась и кинулась на меня.

- Шарик, ну что ты дурашка, свои.

Но он не признавал меня своим, совсем не узнал.

Пока я шумел с собакой, из дома кто-то вышел. Шарик убежал к дверям.

- Кто там, проходи.

Я услышал голос отца. Он стоял в коридоре в одной нижней рубашке, брюках и валенках, без шапки.

- Ох, батюшки, солдат. Петенька, сынок, ты как это? Пошто не писал?

Мы с ним обнялись тут за порогом. А Шарик всё же успел схватить меня за сапог.

- Кто там? Чо не заходите? – кричит мать, приоткрыв немного двери.

- Мать! Наташа! Смотрите, кто к нам приехал!

Я разделся и прошёл в комнату. Там на койке, развалившись, сладко и крепко спал Коленька. Маленький, беленький, точно все капли собрал. Так сильно был похож на свою мать. Я наклонился, поцеловал его. Он сладко чмокнул своими пухлыми детскими губёнками и повернулся на другой бочёк. Но зато потом, весь отпуск не отставал от меня ни на шаг. Ему тогда было год и два месяца.

Когда мы оставались одни, я спрашивал у Наташи: обижают мать с отцом тебя?

- Отец нет, что ты.

- А мать?

- Коленьку сильно любят. – уклонялась она от прямого ответа. Я догадывался, что ей трудно с матерью.

Мать любит кричать в дело, и без дела. Но она не хотела говорить правду.

- Терпи, милая. Ещё столько же и тогда будем вместе. И никому тебя в обиду не дам.

- Петя, пиши только чаще. Мне веселее. Я твои письма под подушку кладу, чтобы во сне тебя видеть.

Мы никуда не ходили за весь мой отпуск. Мне хотелось побыть дома с Коленькой. Мать уж сильно была ко мне внимательна. Не знала, чем меня накормить и как угодить. Я видел большую перемену в ней, и знал, что в этом кроется какой-то скрытый секрет.

Завтра мне отправляться, а сегодня мать всё же завела разговор, которого я больше всего не хотел, но ждал.

- Петя, сынок. Как ты с ней жить будешь? Ничегошеньки-то делать не умеет. Ни шить, ни варить, ни стряпать. И не поворотливая. Вот навязалась на твою шею.

- Мама, почему ты так говоришь?

- Как, почему? Всё правда. Я на одной ноге и то быстрее повернусь и сделаю.

- Мама, а ты научи её, как меня учила. Ведь ты знаешь, что я всё умею делать. И стряпать, и полы мыть, и всю домашнюю работу. Ты пойми, что она без матери росла, кто её мог научить. Однако, она жила не так уж плохо. Всегда в дому у неё было чисто, сама была опрятна. А то, что она тихая, это не самое страшное. Она ведь тебе против ничего не делает, правда.

- Нет.

- Ну, значит, можно научить самому необходимому.

- Не знаю, Петя. Я думаю, что не научится она никогда.

Мне казалось, что мать ещё хочет что-то сказать, но видя, что я не очень соглашаюсь с ней, она вроде обиделась.

- Ну, посмотришь сам. Потом вспомнишь мои слова.

Глава 17. Домой насовсем.

Вот и прошло ещё полтора года. И через несколько дней, прощай армия. Прощай, цветущая Грузия, твоё тёплое солнце и красивая богатая природа. И всё хорошее, что было здесь.

Словно в награду за трудное детство, за трудные голодные, холодные военные годы, мне повезло служить именно здесь, на Кавказе. И служба моя была лёгкая и по душе. Я бы, наверное, остался здесь и после службы, если бы не было у меня тех двоих, которые ждут меня с нетерпением. Я не знал, что ждёт меня впереди. А пока, я стремлюсь к ним.

У меня чемодан и вещь мешок. На себе новенькая гимнастёрка тёмно-зелёного цвета. Брюки тёмно-синие галифе. Сапоги яловые, новые. Бушлат и на голове фуражка, шапка в чемодане.

Везу небольшие гостинцы, своим домашним. Денег у меня в запасе не было. Я их тратил, не копил, хоть и получал больше солдатских. Знал, что у меня дома нет костюма, нет хороших рубашек, и нет ничего на ноги. Но на себя не купил ничего. Решил так, буду работать, заработаю, куплю. А пока, в армейском похожу.

И вот, теперь, подходя к дому, и всю неделю, пока ехал в дороге, я думал: сниму свои погоны, останется след на плечах гимнастёрки, потом и отпечатки этих следом смоются, сотрутся, и начнёт постепенно стираться армейская жизнь.

Кузнеца была ещё открыта. Изнутри доносился с детства знакомый перестук молотка. Около столярки сидели мужики. Я подошёл к ним, ещё не успел поздороваться, а они кричат: Григорий Яковлевич, встречай служивого.

Отец вышел из кузницы, грязный от угольной пыли. Мы с ним несколько раз поцеловались, а мужики сразу спросили: ты, где думаешь работать? В колхозе или в город уедешь?

- Я ещё не решил, осмотрюсь, там видно будет.

Молодёжь, которая уходила в армию, единицы, которые приходили обратно и оставались на месте в деревне. Остальные старались не возвращаться в колхоз.

Поговорили ещё немного с мужиками. Отец закрыл кузницу, взял мой чемоданчик, я через руку перекинул бушлат, за плечо - вещмешок, и пошли с ним домой.

Дома были мать и Коленька. Он подрос и стал хорошо говорить. Наташи дома не было, она была на работе. Потом мы с Коленькой пошли её встречать. Встретили за леском, она шла вместе с какой-то женщиной. Мы шли им на встречу. Коленька побежал, кричит: мама, папа приехал! И фуражку мне красивую привёз!

Ему было два года и девять месяцев.

Почему я не испытал при встрече с ней никакого волнения? Словно не два года с ней не виделись, а всего несколько дней. При первой встрече, когда я приезжал в отпуск, я бежал, ноги несли меня сами. Сердце стучало, я волновался. А сейчас, встретились, обнялись, поцеловались и вроде мы не жили в разлуке. Она стояла запылённая, уставшая, смотрела и от радости, наверное, появились на глазах слёзы. Коленька щебетал, обращаясь то к ней, то ко мне: папа!

Всё время твердил папа. Я понял, что они меня ждали и часто вспоминали.

Пришли домой, Коленька всё время мерил фуражку, которая закрывала ему глаза и уши. Вечером собрались отметить моё возвращение. Мать, как всегда охала и прибеднялась. Она весь вечер пыталась мне что-то сказать, наверно очень важное. Потому что никак не решалась начать.

Я особо не был расположен к секретным разговорам, так как знал, что она ничего хорошо сказать не может. Только если какие-нибудь сплетни.

Я долго возился с Коленькой, пока он не уснул у меня на руках, ни на шаг не отходил от меня весь вечер. Некоторые говорят так: он не похож на меня, он родился без меня. Я не питаю к нему никаких серьёзных чувств. Это не правда. Да, Коленька похож на свою мать и родился без меня, но я очень его любил. Он моя кровь и плоть. Он такой миленький и приятный, и я долго ещё смотрел на него сонного.

Когда все разошлись, мы, наконец, остались одни.

- Ну, рассказывай, как ты тут жила?

- Что я могу тебе рассказать? Я очень рада, что ты приехал. Всяко было, всё пережила. Я даже в кино боялась сходить. Рассказывать я тебе не буду ни о чем. Приехал и слава богу. Я так по тебе скучала.

Вот и утро. Мать в кухне гремит посудой. Жарится что-то на сковороде.

- Надо вставать, на работу собираться. А ты спи, Петя, отдыхай. Тебе не куда торопиться. А вечером, с Коленькой встречайте меня.

Через три дня поехал в военкомат, встал на военный учёт. Посмотрев документы, мне предложили сходить к начальнику милиции. Видимо есть такое указание: кто служил во внутренних войсках, брать на службу в милицию. У меня никакого желания не было работать милиционером, но к начальницу я всё таки зашёл. Там предложили: если хочешь работать участковым, условия такие: оклад, одежда и самый дальний участок.

Я ему ответил: посоветуюсь дома, потом дам ответ, хотя знал, что не приеду, не приду. Если бы в райцентре, тогда возможно и попробовал.

В лесничество приглашали лесником. Туда надо было идти, чего побоялся, не знаю. Потом жалел. После армии, можно целый месяц не работать, отдыхать. Я отдыхал не больше двух недель.

Утрами я ходил на конный двор, просто так, посмотреть, послушать, интересно. Всё детство прошло на этом дворе, около лошадей. И вот в одно утро приехал председатель. Увидев меня, спросил: отдыхаешь? Куда думаешь податься после отдыха?

- Пока ещё не решил.

- Знаешь, что? Иди в колхоз. Пошлю учиться на шофера, как только откроются курсы. А сейчас, пока поездишь грузчиком, и попутно будешь стажироваться. Согласен?

Я сразу согласился.

После разговора с председателем, я загорелся желанием. Это была моя мечта, о которой ещё думал в Тбилиси – стать шофёром. Поэтому, я не стал больше отдыхать, а буквально на завтра же поехал в контору и в этот же день, меня закрепили на «ГАЗ-51». С этого дня, я стал грузчиком и стажёром.

Глава 18. Разлад в семье.

В раннем детстве я был свидетелем, как наша мать выгоняла Надю из дома. А потом, после войны, спровадила замуж за нерадивого. Но, а теперь, наверное, настала моя очередь. Так я понял, с первых же дней, после возвращения домой. Зная её характер, я ожидал от неё каких-нибудь обидных слов, грубости, но то, что она готовила мне, какой сюрприз, превзошло все мои ожидания.

Вот её первые слова:

- Петя, сыночек, брось её, пока один ребёнок. Пропадёшь ты с ней. Ничего та она не умеет. Вот горюшка, навязалась на нашу семью.

Я слушал мать долго, не перебивал. Потом мне надоело. Я тихо, спокойно хотел поговорить с ней.

- Мама, а о Коленьке ты подумала? Говоришь, брось её. Ты же любишь его.

- Коленьку мы ей не отдадим, он у нас будет жить. А она пусть уходит.

- Что ты говоришь, мама? Да разве мать оставит своего ребёнка? Я не разойдусь с ней. Я не брошу их никогда.

Отец сидел за столом на кухне и дымил самосадом. Он не вмешивался в разговор, молчал. Ловко притворяясь, обливаясь горькими слезами, мать упрашивала меня разойтись с Натальей.

- Папа, почему ты молчишь? Почему не говоришь мне ничего? Как ты думаешь?

Он глубоко вздохнул, так же глубоко затянулся самосадом, и прищурив глаза, заговорил. А я на его глазах увидел слёзы. От горького табачного дыма они появились, или от того, что тяжело было ему произносить эти слова.

- Я тебя Петенька хорошо понимаю, но советую разойтись.

- Значит, вы заодно?

Когда я услышал своими ушами от отца эти слова, я догадался: он говорит чужие, не свои слова. Что случилось с отцом? Неужели, в самом деле, Наталья не имеет никаких положительных сторон? Неужели, я настолько слеп, что не замечаю этого?

Прошло немного времени, после нашего разговора. Наташе я об этом не сказал. Отец старался как-то замять всё, неловко ему было. Но мать старалась, наоборот, при мне унизить Наташу, с предлогом и без предлога придиралась к ней, оговаривала её на каждом шагу.

Однажды, я сказал, что мы уйдём от них на квартиру, или уедем в другую деревню. Отцу не хотелось меня отпускать, и он решил прорубить двери в комнате, сделать отдельный вход. Так мы с ним и сделали. Прорубили двери на улицу. Внутренние заколотили, разделились, называется.

Если сравнить с жизнью настоящей, через два десятка лет, то та наша самостоятельная жизнь была сплошной смех. А точнее смех сквозь слёзы. Я ничего не просил у них, никакого надела. Мать сама наделяла и распределяла. Дала чашки, ложки, ведро муки. Картошку сказала, будете брать с одного подпола. Борова заколем, мясо разделим пополам. Молока буду давать.

Молоко принесла утром. Двери открыла, сунула через порог, в избу не вошла.

Когда закололи борова, дала кусочек мяса, остальное свешали себе. Сало прибрала, потом по кусочку выдавала. Однажды, настряпала блинов, принесла и швырнула через порог чашку. Смотреть на это было горько и обидно. Но что удивительно, я не сердился, а брали и ели.

Мука наша быстро кончилась. В колхозе, конечно же, дали бы помощь, но я не просил. Купить муки тогда было негде. И мы перебивались кое-как.

Я на раздел пошёл, ради сохранения нашей семьи. Думал, будем раздельно жить, мать смирится, и не будет зудить меня ежедневно. Но я ошибся. Она смотрела дальше меня. Видя, что мне трудно, она знала, что рано или поздно мы придём к ней и покоримся ей.

Моя хозяйка, моя милая жена, не имела хозяйственных навыков для самостоятельной жизни. В тот год трудно было с хлебом. Был второй год подряд не урожай. На базаре муку не продавали, нужно было искать всё необходимое, хотя бы на первый случай существования нашей жизни. Но она не находила выхода из трудного положения, который спас бы её от покровительства и власти свекрови. У меня тогда тоже не было жизненного опыта. Три месяца мы прожили самостоятельно и признали себя побеждёнными. И не скрывая своего стыда, пришли обратно к своим родителям.

Сначала я один как-то зашёл, я и всегда заходил к ним. На этот раз, мать забеспокоилась, меня покормить собрала на стол, суп с мясом, творог со сметаной, шаньги трёх сортов подкладывает, а я думал, что это она такая добрая?

А я не могу есть, кусок в горло не лезет. Разве я хочу так жить? Разве я думал, будучи на чужой стороне, что дома меня ожидают сплошные неприятности? Оказывается, мать залазила в подпол, подходила к нашей половине и слушала, что мы о ней говорим. Это она нам сама потом рассказала. Она много знала. Она знала и том, что мы придём. Сначала пришли попросить помощи, а потом снова открыли дверь в кухню и стали жить вместе.

Жизнь наша менялась с каждым днём. Мать, желая мне «добра», делала своё дело. Цель у неё одна – развести нас. Но я, ни на какие уговоры не соглашался. Всё надеялся, придёт со временем к Наташе то необходимое, что нужно каждой женщине.

Глава 19. Весна 55-ого.

С машины я ушёл, так как курсов пока ещё нигде не было. А работал на прицепе, на гусеничном тракторе. Поехали мы на самый дальний участок. На участке стояла большая изба, и мы там жили неделями, приезжали только в субботу в бане помыться. Я приезжал домой и мать снова заводила старую песню, даже заставляла меня уехать в город: поживёшь там, пока она уйдёт от нас.

Не было у этой женщины жалости ко мне маленькому, и нет ко мне ко взрослому. Она твердила одно: я желаю тебе добра.

Добрая услуга, бросить жену и родного ребёнка. Я боролся, как мог, а потом отупел. Отупел, в полном смысле слова. В такой ситуации, ей, Наташе, надо было в буквальном образе драться, зубами грызть тебя пута, которые опутывали её по рукам и ногам. Она видела и чувствовала, что наша семья рушится, но ничего не предпринимала. И вот однажды, я сказал ей своим собственным языком: Наташа, давай разойдёмся. Зачем мучить себя.

Словно кто-то невидимый стоял позади меня и заставлял помимо моей воли говорить эти слова. Как я поглупел за последние недели. Это была последняя наша суббота вместе.

Я помылся в бане, ужинали тихо, без обычных шуток и разговоров. Спать я сегодня улёгся на печку, что сроду со мной не было. Мать постелила на печи, и я не знаю, как очутился там. Зимой в морозы никогда не ложился, а тут в мае, да притом после бани лёг спать. Лежу на спине, руки под головой. Не уснул, а только задремал, и вдруг вижу, из-за печки, из самого тёмного угла, кто-то поднимается и надвигается на меня. Чувствую, словно голыми ногами шаркает по кирпичам. Подходит ближе и наваливается на меня. Чёрное, мягкое. Я отодвигаюсь. Он протягивает свои длинные лохматые руки с длинными пальцами. Я снова отодвигаюсь и чувствую кромку печки. Хочу повернуть ноги, но не могу. Словно, пудовый камень лежит на них. Пальцы длинные, обросшие грубым волосом, коснулись моего тела. Рука легла на грудь, а вторая, такая же страшная, холодная, тянется к шее. Силюсь крикнуть, но не могу. Рот раскрываю, а голоса не слышу. Не могу повернуться на бок. Но вот, ногами нащупал стену. Из-за всех сил упёрся, и сбросил неведомую тяжесть с ног. Круто повернулся и сел, открыл глаза, осмотрелся, прислушался. Тихо. Только по прежнему темнел самый дальний угол печи, да в комнате слышалось посапывание спящих.

Я слез с печи, ушёл в комнату и лёг на пол. Но уснуть не мог. Вышел на улицу. Было тепло. Я сел на ступеньки крыльца. Вечерняя заря, тускло отражалась в своём закате, а на востоке загоралась новая утренняя, предвещая новый день.

Утром, мы снова уехали на участок. Я никому не говорил, как я поспал в субботнюю ночь на печке и что пережил. Наша повариха, на неделе ездила в деревню за продуктами. Сегодня она привезла мне известие, и не только я, узнали все: Наташа ушла от нас на квартиру. Мужики донимали меня расспросами. А что я мог сказать? Какую причину назвать? Я больше молчал, а про себя думал: вот оно, свершилось. Значит ушла. А может, будет лучше, может потом, и я уйду. Мать довольна теперь, освободила меня от жены. И что удивительно, я не принял это близко к сердцу. А вот Коленьку не мог оторвать от души. С первого дня тосковал по нему. Видно нет ещё на свете злой силы, которая могла заставить забыть сразу обоих самых дорогих мне и родных, которых я сам оттолкнул от себя. Теперь я жалел о том, зачем я ехал сюда с Кавказа. Только затем, чтобы выгнать их из дома.

В субботу я приехал в баню помыться и пошёл к ней. На завтра, воскресенье, я провожал их в район. Там она нашла работу и квартиру. Коленьку я нёс на руках. Прощаясь, я обещал приходить к ним, но не обещал прийти совсем. И не знал, приду когда-нибудь или нет.

Глава 20. Городские.

К нам в деревню осенью приехали девчата и ребята из города на уборку. Были у них и очень боевые и были смирные. Вечерами собирались в клубе. Я познакомился с ними. Опять же не малую роль сыграла моя гармошка. Несколько девчонок жили через дорогу. Иногда заходили к нам за чем-нибудь. Все они были разные, не похожие. Я тогда ещё не знал и не думал, что одна из этих девчонок будет моя судьба на всю жизнь.

Почти три месяца мы встречались каждый день и нередко по вечерам. Я никого из них не выбирал, просто шёл к ним, чтобы провести время. И так каждый день. И признаться, я привык.

Когда кончилась уборка, они стали собираться домой. По случаю отъезда, собрались у них. Я тогда в эти дни не работал. Прибил палец и был на больничном. Не сговариваясь, я поехал с ними в город. Немного можно признаться, что я всегда был ближе к одной из этих молодых девчонок.

Глава 21. И так бывает.

Дожди шли ровно семь дней. Дороги разбухли. Тракт Ишим-Викулово целую неделю, закрыт. Просыпаясь ночью, слышно, как барабанит по стеклу сильный дождь. И вот вторую неделю, я живу у хороших людей.

В тот день, когда с девчатами приехал в город, была солнечная, тёплая, по-осеннему красочная погода. У Тоси – девушки, за которой я поехал, выяснилось, что у неё есть муж, который служит в армии и должен скоро вернуться. Она это скрывала, я не знаю зачем.

Валя была слишком боевая, и поэтому я считал её не серьёзной, но она первая пришла мне на помощь, когда я попал в такую ситуацию. Я хотел в тот же вечер уехать домой, так как делать здесь мне больше было нечего. И вдруг пришла она. Первым делом позаботилась, сыт ли я. Поговорив немного, она пригласила меня к себе домой.

Когда я пришёл к ним, мне показалось, что у них совсем по-другому. Не так, как у нас. Валина мать – женщина очень приветливая, обходительная, разговорчивая, чуточку с хитринкой. Или же у неё в характере врождённая любознательность. И она не скрывала при разговоре, что хочет знать о человеке больше, чем знает о нём. Ниже среднего роста, русоволосая, с приятной наружностью. Обращала на себя внимание собеседника простатой разговора. Вот примерно такое впечатление произвела на меня хозяйка этого дома.

Меня хорошо приняли, накормили. И вроде мы не с Валей жили там у нас по соседству, а вот с ней, этой простой душевной женщиной. Она меня спрашивала о доме, о родителях, о семье. И можно было без труда понять, что у этой женщины очень огромный жизненный опыт. Потом появился хозяин. Тихий, не разговорчивый, движения не торопливые, как-то порой не уверенные. Ничего я тогда ещё не знал об этой крепкой, сплочённой и дружной семье. Я только понял одно, что нахожусь в доме, в котором царит мир и уважение. Я попал к людям, которые приняли меня, как какого-то дальнего родственника.

Мы все вместе поужинали, и я попросил разрешения у хозяев остаться на ночь у них, потом с Валей пошли на улицу. Проснулся ночью от сильной дроби, хлеставшей по окнам, подгоняемой бешенным ветром, неожиданно наплывших тяжелых дождевых туч.

Наутро, хозяйка посадила меня за стол завтракать. Мы были одни. Валя ушла в контору, Юрик – младший братишка в школу, хозяин на работу.

Бывают же таки люди, которые с первой встречи располагаются доверием, вернее хочется верить собеседнику, что она или он не ради праздного любопытства хочет знать о тебе, о твоей жизни и делах. Сидя напротив, с другой стороны стола, хозяйка расспрашивала меня и рассказывала сама о свой жизни. Теперь я узнал, что они из деревни, и совсем недавно живут в городе. И что в армии у них служат два сына, и скоро должны прийти домой.

Я о себе ей рассказал почти всё. Потом насмелился и спросил:

- Тётя Шура, отдали бы вы за меня Валю после того, что я вам рассказал?

Она не сказала мне нет, не сказала, так же не знаю. И не услышал я в голосе согласия. Она только привела несколько примеров из жизни, каким должен быть человек в семье и для семьи. Вроде бы не приняла в серьёз мои слова. Потом я дождался Валю. Почему то, я был уверен, что Валя будет согласна соединить со мной свою жизнь. А почему, и сам не знал. И всё же был уверен.

Дома, в деревне, мы с ней бывало, сидели по вечерам на лавочке. Но я уже говорил, что она была сильно бойкая. Я думал, что она никогда не будет серьёзной. Ей в ноябре исполнится двадцать. Мне уже пошёл двадцать четвёртый. Хотя и немного, но всё же мы знали друг друга. Если там, в деревне, мы встречались, смеялись, шутили, то сейчас, у нас с ней, состоялся серьёзный разговор. Она дала мне согласие, и мы пошли к матери.

Справили свадьбу, гостей было много. В основном, всё её родня. После свадьбы, я отправил домой телеграмму: едем с Валей, ждите.

Наконец дождь перестал, стало подмораживать. Пошли по дороге машины.

Приехали мы в Волынкино вечером. В избах зажглись лампы. Встретили нас отец с матерью с каком-то волнении. Мать куда-то потом сбежала, не иначе, как к соседям, понесла известие о нашем приезде.

Все эти дни, она говорила всем, с кем встречалась, о том, что Петро женился, взял городскую. Не все были на её стороне, некоторое не стесняясь, прямо в глаза говорили: эта сноха боевая, она тебе не будет подчиняться. Не по зубам будет орешек.

А соседка, у которой жили эти девчонки, она говорила проще: но это тебе не Наташка. Не согнёшь в дугу. Не будешь командовать по своему усмотрению.

Вот такие разговоры вели соседки, к которым мать бегала поделиться новостями. Что она думала сама, это, пожалуй, трудно сказать. Но с первых дней нашего появления, у них с Валей завязались хорошие отношения. Она с первого дня начала хвалить сноху: работящая, всё умеет, всё знает, как делать.

Но мне казалось, что это до поры, до времени. И когда-нибудь всё это рухнет.

На праздник, на седьмое ноября, наши уехали в город, в гости к сватам. Мы с Валей остались одни хозяйничать. Ходили гулять в компанию, в основном молодёжь. Три дня весело гуляли, переходили от одного дома к другому. Я с гармошкой, пели, плясали, и так весь праздник.

И вот, на исходе третьего дня, вечером, случилось такое, что до сих пор, ношу следы того времени. Сидели у Сашки, ну я видно изрядно был выпивший. Надо бы пойти домой и спать, но где там, если появилась в голове дурь. То ты сильный и смелый, и никто не уговорит. Да и кого же бояться в своей деревне. Валя уговаривала, звала домой, бесполезно. Гармошку на плечо и пошёл вдоль деревни.

Валя ушла домой, управляться: кормить скотину, топить печь. А мне по дороге попалась двоюродная Наташина сестра. Наверное, что-то говорила она, про то, что бросил сестру. И, наверное, договорилась до тех пор, что я прогнал её, и когда заходил в клуб, то гармошка моя висела уже на одном плече. И другим концом доставала и стучала о порог клуба.

Народу в клубе было мало, в основном молоденькие девчонки и мальчишки. Заведующая клубом не стала меня впускать. Я лез на пролом. Открыл дверь двустворчатую, уронил шкаф с книгами, и какие-то портреты. Все разбежались, убежала и заведующая. Я остался один в этом большом, покосившемся набок старом клубе. У печки выломал несколько кирпичей, которая и так чуть держалась. Потом разделся, снял рубашку и порвал на себе майку. Когда майка была порвана в клочья, я увидел, что в окна с улицы смотрят на меня. Я ударил по стеклу рукой, оно разбилось на мелкие кусочки, а на пол ручьём текла из моей руки кровь. Свежий ветер, обдавший меня через разбитое окно, и кровь, которая сильно текла из моей руки, отрезвили меня, и остановили то зло, которое кипело у меня внутри.

Я зажал рукой рану, из которой между пальцев сочилась и крупными каплями падали мне на брюки и носки сапог, моя кровь. Двери отворились, и в клуб вошла Валя. Она на меня не ругалась, только сказала: Петя, давай уйдём отсюда, а то все смотрят.

И она стала меня одевать. В клуб не смело стали заходить ребятишки и заведующая. Она позвонила в милицию, но те почему-то не приехали.

- Завтра приходите порядок наводить. – сказала она нам в след, когда мы с Валей выходили из клуба на улицу.

На завтра был рабочий день. Пришлось убирать стёкла и кирпичи. Разбирать старую печь и помогать класть печнику новую. Всё встало на свои места. Валя помогала мне. Я очень благодарен ей за это, а ещё за то, что она не сказала никому из своих про это происшествие. Даже, матери своей, которая приехала к нам в гости. И приехал Федя, её брат, только что демобилизовался из армии.

Глава 22. Надо уезжать.

Зимой меня поставили объездчиком. В мои обязанности входило охранять лес и сено. У меня была лошадь. Я каждый день ездил в лес и на луга, проверял, целы ли стога сена. И у меня хватало времени съездить в Викулово, к Наташе с сыном.

Валя, наверное, уже начинала догадываться, что я часто бываю у них, но мне ничего не говорила. Я не мог так долго жить, разрываться между ними. И тогда я ещё понял, что Валя не очень прислушивается к сплетням, а их в деревне хватает. И убедился в дальнейшем, это её лучшее качество.

Прошло четыре месяца, как мы с Валей приехали в деревню. Я работал, ходил, спал, ел, жил. А радости никакой не испытывал. И вот, наконец, я сказал: давай уедим отсюда. А иначе… В общем, надо уехать.

И мы решили: едим!

Но беда в том, что с учёта меня не снимают, и документы из колхоза не отдают. Как быть? Но наконец, мне всё же удалось сняться с учёта и взять справку с места жительства. Но из колхоза никаких документов не отдали. И вот в один из февральских южных дней, мы на попутной машине, уехали в город. Жить стали у Валиных родителей. Валя, сразу же пошла на работу, а я нет. Кто меня примет без документов в городе. Я жил иждивенцем.

Меня не оговаривали, не давали понять, что я лишний. Я сам стыдился себя, ведь я не лодырь, работаю с малых лет, а вот сейчас – нет.

Глава 23. И снова в колхоз.

В марте 56-го, когда все надежды закончились, что я достану паспорт, и устроюсь на работу в городе, мы приняли такое решение, ехать работать в колхоз. Рядом с городом был колхоз имени Куйбышева. Я поехал в контору. Председатель колхоза, после нескольких заданных вопросов, сказал: пиши заявление, я написал. От обоих. Значит, вместе с женой вступаем в колхоз.

Двадцать шестого марта, мы на лошади перевезли свои вещи и немного дров в свою избу, которую нам купили. Изба была сделана из плетня и обмазана глиной, но лучшего в то время, нам было не на что взять. И мы стали жить в этой избе.

Было очень трудно, денег не было, картошки не было, продуктов никаких не было. Но нас не бросали, помогали. Я буквально, на другой же день, пошёл на работу. Валя тоже стала работать.

В этот год, в колхозе был очень хороший урожай, мы много заработали хлеба, осенью получили. С меня удерживали алименты – 25 процентов, как деньгами, так и натур платой. Но нам хватало, и я никогда не слышал от Вали, чтобы она меня когда-нибудь упрекнула алиментами.

Мать с отцом привезли нам овечку с распоротым боком, мол, нате вам на счастье. Выживет – ваша, не выживет – не обессудьте. Выжила. Даже ещё ягнят принесла. Ещё брали в колхозе выбракованных поросят. Валя умела возиться с ягнятами, поросятами, и выхаживала их, даже совсем безнадёжных. Я видел, что из неё получается хорошая хозяйка.

Когда-то я не верил, что эта бойкая, слишком смелая девчонка, станет доброй хозяйкой и хорошей матерью. Теперь я вижу, что она изменилась. Она готовится стать матерью.

В декабре меня направили учиться в М.Т.С. на тракториста. А в январе 57-го года появился на свет сын Серёжа. В нашей мазанке было холодно, пришлось устанавливать железную печку, но и печка мало давала тепла. Чтобы не замёрз и не простыл наш малыш, я купил грелку. Наливали горячей воды и клали к его крохотным ножонкам. Купали его каждый вечер. Я очень любил его купать. Ещё он был очень спокойный. Когда начал сидеть, можно было посадить в уголочек и не бояться, что уползёт куда-нибудь.

Летом взяли корову, теперь у нас своё молоко, ну и ещё кое-что. Жизнь наша стала направляться. Мы с Валей множили хозяйство. Осень, на второй год купили дом, пятистенник, правда залезли под большой долг, под несколько тысяч. Брали ссуду. Потом, десять лет выплачивали. Трудно было с деньгами, но мы не хныкали. Не упрекали друг друга, нам хватало.

В 59-ом году, ещё один сын появился, сын Сашенька. Этот противоположный Серёже, был очень не спокойный, быстрый и не усидчивый.

Глава 24. Из колхоза в совхоз.

Прошло шесть лет нашей совместной жизни с Валей. Пока ещё нельзя сказать, что мы живём хорошо в отношении материальной стороны. Но в отношении согласия, взаимного понимания у нас всё хорошо. Именно в это шестое лето произошёл какой-то перелом. Именно с этого времени у меня уже не было других мыслей, как жить для семьи, для Серёжи и Саши. Последний разговор был у меня с моей родной тётей, которая сказала: брось ты их и возвращайся к нам в деревню.

Вот тогда я почему-то вдруг испугался, словно кто-то хочет у меня отнять Серёжу, Сашу. И твёрдо сказал: нет! Это раз и навсегда! Хватит с меня одного раза! И уже больше никто никогда не заводил разговор на эту тему.

В 60-ом году, наш колхоз перевели в совхоз. Я в это время работал на тракторе. Осенью, меня направили от совхоза учиться в школу механизации на годичные курсы. Тут произошли большие перемены в мою пользу. Я учился хорошо. С тракторами был уже не новичок. Поэтому, успевал по всем предметам. Там же в школе, вдруг организовался платный кружок, вечерний, без отрыва от общей программы по специальности шофёр.

Я записался, вернее, записали, брали из группы по три человека – лучших. Странно казалось мне самому. Восемь часов дневных занятий, четыре вечером и всё умещалось в голове и хорошо запоминалось.

Через пять месяцев я получил права шофёра. Через год окончил училище с правами тракториста, машиниста и слесаря.

В совхозе я получил бензовоз и возил горючее по ближним деревням. Зимой несколько раз ездил в тайгу. Интересно было работать на бензовозе. Я работал хорошо, не разу не получил ни одного замечания. А получал премии и благодарности. А один раз получил даже шёлковую рубашку.

Машина правда была не новая, но я смотрел за ней и она хорошо ходила. Я всей душой полюбил специальность шофёра.

Глава 25. Мои родители.

Отец держал пчёл, предлагал дать мне хорошую семью, я отказался. Условий не было, где их держать. Мать привозила мёд в город продавать. Нам давала только на блюдечке поесть, хотя отец наказывал дать нам больше. Я знал её скупость и поэтому не обижался.

Когда мы с Валей поженились, она работала в магазине. Приносила домой хорошую рыбу, посылала матери, и мать, тогда очень любила сноху и расхваливала её на все лады. Но когда мы уехали в колхоз, и нечего было послать матери на гостинца, она вдруг как-то сразу разлюбила сноху. И переменила своё мнение в её отношении.

Отец приезжал к нам, и я чувствовал, что он был бы не против жить у нас всегда. Я тоже хотел, очень хотел жить с ним вместе, но мать боялась ехать к нам. И вот отец стал плохо видеть. Всю свою жизнь он работал кузнецом, обжог глаза у огня и дыма. Ему сделали одному глазу операцию в Свердловске, хорошо, удачно. Через некоторое время надо было делать операцию другому глазу, что он и собирался, но не пришлось, сильно заболел.

Приезжал к нам в город, я возил его в больницу, в область ездили. Но что-то не получалось, или его не клали на операцию, или сам не ложился, он не говорил. Ему становилось всё хуже, и когда ему сделали операцию, но наверное было уже поздно.

Я очень жалею об одном, что я редко видел его, когда он болел. Он был далеко от меня. Если бы жил рядом, я бы каждый день его видел и говорил с ним. Только за одно судьбу благодарю, что последние часы его жизни я был около его постели.

Это было 1 января 1965 года. Утром, рано ему стало совсем плохо. Я стоял рядом и смотрел на него, он что-то говорил, но понять я ничего не мог. Только увидел, когда из глаз выкатились две маленькие слезинки. Скатились по сухим впалым щекам, это были последние живые капельки. Тридцать три года было мне в то время, когда навечно от меня ушёл мой родной, мой любимый человек.

Когда хоронили отца, был на редкость тёплый январский день. Народа было много. Когда после поминок все разошлись, я спросил:

- Мама, как ты думаешь дальше жить? Здесь останешься или к кому-нибудь из нас поедешь? Как скажешь, так и будет.

Я хотел услышать её мнение, а услышал и пожалел, что начал этот разговор. Как она меня поняла, или совсем не поняла, или ждала какого-то подвоха, но как бы там не было, она мне ответила не задумываясь.

- Что, хочешь отцовское хозяйство забрать себе? Хочешь меня ни с чем оставить? Выгнать меня из дома думаешь?

- Нет, мама, ты зря наговариваешь. Этого у меня даже в мыслях не было. Я хотел, как лучше. А ты говоришь такое, что в голове не умещается. Поэтому оставим этот разговор навсегда. Поступай, как хочешь, я тебе больше не советчик.

Потом мы с Валей и ребятами уехали домой. Через некоторое время мать продала всё хозяйство и уехала жить к дочери в Свердловск. Примерно года через полтора она приезжала к нам. Смотрю в окно, вижу, мать заходит в калитку, вышел встретить, а она плачет, почему не знаю.

Мы к ней отнеслись хорошо, она у нас ночевала три ночи. У нас уже дочка Галинка была. Она с ней поводилась, тихая такая, безобидная, но я чувствовал, что она что-то хочет сказать, а не может. Что-то вроде её мучает, а высказать не насмелится. Так и проводил я её, и больше не видел уже живую.

Через два года после того, как побывала у нас, она умерла. Мне сообщили, я поехал сразу же. Её дочь сказала:

- Мама, когда была живая, наказывала: умру, обязательно сообщи Петру.

И вот, стою у гроба и мне вспомнилась вся прошедшая жизнь с матерью. Гляжу на её неподвижное лицо, на тонкие, чуть посиневшие губы, строгий, с горбинкой нос, суровое лицо и думаю: вот ты растила меня, держала в страхе, приучала любить труд, считала за родного сына, а была ли у тебя ко мне когда-нибудь настоящая материнская любовь? Или ты только исполняла долг матери? Вот ты лежишь тихо, не подвижно, и уже никогда не проснёшься, а мне всё кажется, вот ты откроешь глаза и закричишь на меня, затопаешь, застучишь протезом, которого я больше всего боялся в детстве. Нет, теперь ты не встанешь. Ты уснула навечно. Спи дорогая, пусть земля тебе будет пухом. Я не сержусь на тебя.

Я отдал последнюю дань. Дань сына. Похоронил мать, опустил несколько горстей земли в её могилу и с этим всё кончено.