Старшая сестра

***

Гнедой мерин, как обычно после работы, спустился к реке, зашёл в воду и начал пить. Он совсем ослаб, из-под шкуры выпирали рёбра. Напившись, мерин попытался взобраться на крутой берег, но после нескольких неудачных попыток, упал и, побарахтавшись, затих.

И это событие, изменило несколько человеческих жизней.

1932

Танины родители были самые лучшие! Мама – невысокая, полная хохотушка, голубоглазая и очень красивая. Папа кудрявый, чернобровый, высокий и стройный – первый парень на деревне. Он работал в колхозе – на лошадях, и загорел почти до черноты. А Таня была у них любимой маленькой дочкой. Когда родилась Лена, Тане было почти три года, и она с гордостью почувствовала, что теперь не малышка, а большая, почти взрослая: ведь она теперь не просто девочка, а старшая сестра!

Сестрёнка была забавная, и Тане сразу понравилась, хотя она много спала и много плакала. Пусть! Она маленькая, ей можно.

Из детских лет в памяти сохранилось немного: запах хлеба, уют родной хаты, широкий двор. Из детских воспоминаний ярким было лишь одно: как во двор вскакали какие-то чужие мужики на лошадях. Шум, крик, закричали и залетали испуганные куры. Таня обмерла, прижав к груди куклу.

Мать выскочила, схватила, затащила в хату, и только там Таня расплакалась, выплёскивая страх. Лена, глядя на сестру, тоже разревелась. Мать усадила малышку на колени, обняла, а другой рукой погладила по голове Таню, которая тоже прижалась к ней, вцепившись в юбку:

– Ну будет, будет, чужаки уже ушли со двора.

Губы её тряслись...

Вечером мать с отцом говорили о непонятном. Таня запомнила только, что между поляками идёт какая-то война, но недослушала, заснула.

Как-то вечером папа пришёл растерянный. Тане показалась даже, что испуганный, но этого, конечно, быть не могло: разве папа может чего-то бояться!

Он не повесил кепку на гвоздь, как обычно, а швырнул на стол и хмуро сказал:

– Лошадь пала. Тикать надо, а то засудят. Прямо сейчас пойду. Собери чего с собой...

Мама тихо ахнула и прикрыла рот ладонью, а потом засуетилась, забегала. Папа посмотрел на Лену, которая тихо сопела в колыбельке, подошёл к Тане:

– Ну, давай прощаться, коза.

Только тут Таня сообразила, что происходит что-то страшное и неправильное и разревелась:

– Не уходи. Не хочу, чтоб ты уходил.

Папа подхватил её на руки, крепко обнял, так что даже стало больно, и велел:

– Ты не плачь, я вернусь. Слухай мать.

Таня поверила, ждала, но папа так и не вернулся, наоборот, спустя год, он, устроившись на новом месте, позвал семью к себе.

1934

Павловск оказался маленьким уютным городком. Все дома были деревянные.

Танин папа работал в воинской части и жил там же, в военном городке – это было два дома на отшибе, в стороне от города. В одном жили солдаты. Они охраняли военные склады, которые находились рядом: патрулировали территорию, дежурили в караульном помещении. Во втором – офицеры с семьями – и Танин папа тоже. Он был директором военного подсобного хозяйства.

Одноэтажный дом оказался не слишком похож на родную хату, но Тане тоже понравился: большой и красивый. Внутри – коридор на всю длину, у семей отдельные комнаты и общая кухня, а там – керогазы, керосинки, примуса. Даже водопровод!

У папы было две комнаты, с выходом на две стороны: в общий коридор, и на своё отдельное невысокое крылечко. Обогревались комнаты круглой печкой.

Перед крылечком тянулась дорога, а за ней – овраг, заросший кустарником и деревьями. В стороне, на горке, высилось деревянное здание городской школы.

Прошло чуть больше года – и Таня начала там учиться. Ох и тяжело ей пришлось! По-русски она половину слов не понимала, а говорить и вовсе не могла, только на украинском. Дети смеялись над странной девчонкой, которая так забавно коверкала язык. На перемене Таня держалась в стороне, всё больше молчала. Обидно было до слёз!

Сестра пошла школу двумя годами позже, и к тому времени язык выучила, и учёба давалась ей легче. Но и для Тани незнакомые слова постепенно стали понятными и родными, да и с классом она сдружилась, особенно с Лёвой, очень славным мальчиком, который жил на окраине. Таня часто забегала к нему в гости. Уютный домик прятался в глубине садика, а напротив, через дорогу, манила вкусными запахами булочная, где всегда можно было купить свежую выпечку к чаю. Иногда за Таней тянулась в гости и сестрёнка. В первый раз Лёвина мама изумилась:

– Вы совсем не похожи друг на друга.

Это и в самом деле было так. Таня чем-то напоминала грача: смуглое остроносое лицо с живыми чёрными глазами, которое пышной гривой обрамляли чёрные пряди, вьющиеся мелким бесом. Лена была шатенкой, её серо-зелёные глаза на круглом личике лучились спокойствием и безмятежностью, а толстая каштановая коса спускалась до середины спины. Лишь завитушки на её кончике и на висках показывали, что и у сестрёнки волосы тоже вьются.

– Такие уродились, – рассмеялась Таня, – все разные! У нашего Толика волосы кудрявые, как у меня, но совсем белые, а у Коли – чуть светлее, чем у Лены, и прямые.

– Бывает же! Ну ладно, идите чай пить: я печенье купила.

1941

Когда Таня закончила пятый класс, в семье было уже четверо детей: родились мальчики-погодки Толя и Коля.

Война расколола прежний мир, разом перечеркнув все мечты и надежды. С её началом в доме поселилась тревога. Отца всё время проводил в части, домой забегал поесть и лишь иногда – просто проведать.

Фронт приблизился неожиданно быстро: только вчера было всё тихо и спокойно – и вдруг по дорогам потянулись отступающие части. Где то недалеко громыхало – долго, страшно.

Жители – кому было куда – тоже собирались и уезжали. Мама сказала:

– Танечка, давай собирать вещи. Поедем в Ленинград.

– А папа? – невольно вырвалось у Лены.

Мама не ответила, взглянула непривычно сурово и Лена потупилась: она и сама поняла, что сморозила глупость: отец военный и, конечно, останется в части. В Ленинград ехали вместе с солдатами. Таня и Лена помогали управляться с малышами. Когда приехали в город, мама оставила детей с вещами в сквере, а сама надолго ушла.

Вернулась она нескоро, расстроенная, с покрасневшими глазами:

– Никому мы тут не нужны! Я думала, хоть какое помещение дадут, но там только военных разместили. Поехали домой!

Семья вернулась в Павловск. Там к этому времени остались одни танкисты – несколько танков и ещё военное хозяйство. Иногда со стороны Пушкина слышалась стрельба – словно кто-то водил палкой по забору. В сентябре наши отступили. С последними бойцами ушёл и отец. Вечером и ночью в городе стояла настороженная тишина, а утром пришли немцы. Таня удивилась, что как-то тихо это получилось, без стрельбы.

Немцы поселились около самого дома, в караульном помещении, а там, где раньше были склады, держали военнопленных. Их было много – грязные, рваные, голодные – кормили их только пустой баландой.

Население тоже начало голодать – и Танина семья в том числе. Народа в городе было много. Таня с тоской вспоминала родную деревню: там можно было бы жить, со своим хозяйством, а в городе – как? Люди умирали от голода – хоронили человек по десять каждый день.

Первый год как-то ещё выживали: когда вещи на рынок выносили – продавали, когда солдаты приносили бельё, просили постирать, хлеба давали – принесут буханку хлеба или ещё что-нибудь – так и перебивались. Мама подсовывала лучшие куски детям и совсем ослабела. Зиму прожили, и маме стало совсем плохо. Своей больницы в Павловске не было. Положили её в больницу в Пушкине, там она и умерла.

Ледяное тело привезли домой и положили на стол.

Таня постояла, смаргивая слёзы, глядела на такое родное и уже незнакомое лицо, а потом порылась в вещах, выбирая, что получше, взяла папино кожаное пальто и пошла на кладбище.

Люди умирали по-страшному. Сколько привезут за день – кидали всех вместе, кучей, а после всех так и хоронили в одной яме. Таня прошла мимо такой кучи у церкви – к домику заведующего, постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.

– Тебе, девочка, чего? – спросил мрачный мужик в ватнике.

– У меня умерла мама. Мы хотим, чтобы её похоронили в отдельной могиле, – и Таня протянула отцовское пальто. – Вот.

Мужик пальто взял, задумчиво помял пальцами край рукава и кивнул:

– Ладно, сделаем.

Утром маму похоронили возле тропинки у раскидистого дерева.

Дети вчетвером вернулись в опустевший дом.

– Как мы теперь будем?

– Будем жить сами и о братиках заботиться, сказала Таня и обняла плачущую сестру.

1942(1)

Тяжело, когда нет не только родственников, но и вообще никого, кто мог бы если не помочь, то хотя бы что-то посоветовать. Но надо было как-то выживать. Ходили по помойкам, собирали консервные банки, которые выкидывали немцы – вылизывали остатки. По-всякому было. Где что находили, то и ели.

Спали все вместе в одной постели, никуда никто не уходил.

По вечерам Таня говорила:

– Уже поздно. Будем ложиться спать?

– Да! Давай! – и начинали стелиться.

Ложились «валетом»: Таня с Леной в одну сторону, а Толя с Колей – в другую, и покрывались большими подушками. Это украинские – в России таких подушек нет, здесь маленькие. Таня запомнила: взрослые люди говорили, что через них не проходят пули и осколки, они в пуху запутываются и поэтому покрывала братиков, а другой накрывалась сама с сестрой.

А стреляли всё время: то немцы стреляют туда, то наши пуляют сюда. Без конца то снаряды стреляли, то бомбили. Сначала страшно было. А потом привыкли, и уже не боялись.

Так и дожили до весны.

Когда пошла трава, стало легче. Делали котлеты из лебеды, но Таня их есть не могла, тошнило от одного запаха. Куда вкуснее липовый лист! Молодая липа скользкая, мягкая – такие вкусные листья!

Как-то ночью снарядом попало во двор. Как дало! Окно выбило, рама вылетела, всех четверых с постели смело: горячим-горячим воздухом подняло с кровати – и об пол бац!

Все поднялись, потряслись, да и снова полезли на кровать, легли. Утром уже увидели, что большую берёзу, что росла у окна, как ножом срезало. Таня спросила у соседа гвоздей – забить дыру. Сосед пришёл, посмотрел на пустой проём, поцокал языком, да и поставил к вечеру новую раму – просто так.

Но после этого случая ночевать дома было страшно, и дети на ночь уходили в овраг, выкопали там пещерку. Набросали травы, соломы, наверх – одеяла, и забивались туда все вчетвером, устраивались рядышком, как мышата. И вылезем как мыши: мокрые все от сырости. Утром бежали домой.

Снарядов рядом больше не падало, и стали уходить из дома уже не каждую ночь. Вечером решали:

– Где спать будем? Дома или в овраг пойдём?

С утра все шли рвать липу. Поели липу – кажется, что немножко сыты. Садились на своё крылечко: оно невысокое было, ступенек пять. Устраивались на лесенке, сидели, смотрели весь день. Слабые были от голода, не до игры.

Таня с болью замечала, как изменились сестра и братья. Не узнать: кости и кожа, руки-ноги, как палочки. Братишки, как совсем маленькие, пальцы сосут.

1942(2)

В том самом овраге рядом с домом, в котором иногда ночевала семья Тани, протекал ручей. Начало он брал ближе к кладбищу: там лежал громадный камень – наверное, с комнату размером, а из-под него бил родник. В городе воды уже не было и на родник за водой гоняли наших военнопленных. Они тоже выглядели истощёнными, шли понуро, с потухшими глазами.

Гоняли их брать воду по два раза на день, утром и вечером. Идут бедненькие, по дороге мимо дома, немец с ними, а рядом наш, русский, переводчик- полицай – больно смотреть!

Вёдра чужие, чудные: не сужались ко дну, а были цилиндрические, как большие консервные банки.

Один из конвоиров всё поглядывал на сидящих детей, а как-то раз остановился. Таня даже испугалась, когда увидела, как немец с переводчиком подходят к крыльцу.

- Вы почему всё время здесь одни сидите? Взрослые где?

Пришлось отвечать. Таня не решалась смотреть на немца. Глядя в лицо переводчику, она сказала:

- Это наш дом. У нас нету родителей. Папа на фронте, мама у нас умерла, а мы вот остались четверо, и больше у нас никого нет – ни родственников, никого. Вот и сидим здесь, кушать хотим.

Немец выслушал перевод и спрашивает:

- Что едите?

- Листики с липы...

Таня не запомнила с перепугу, что ещё настырный немец выспрашивал, что она сама отвечала, и вздохнула с облегчением, когда он ушёл.

Но на следующий день он появился снова. В этот раз полицай оставался на дорог. Конвоир подошёл и впихнул Тане в руки почти целую буханкухлеба. Она растерялась, только хлопала глазами, глядя в его хмурое лицо. Немец улыбнулся, жестами показал, чтобы ели и вернулся к военнопленным.

Хлеб пах восхитительно. Таня разделила отрезала всем детям по кусочку и сказала: вечером ещё поедим и на завтра надо оставить.

На следующий день немец положил на крылечко небольшую пачку масла. Лена недоверчиво проводила его взглядом:

- Чего это он?

- Таня подумала и сказала:

- Значит, не только у нас люди хорошие, .у них тоже такие попадаются. Может, у него и свои дети есть...

Этот караульный дежурил через неделю – и каждые день-два подкармливал ребятишек: то масла положит, то мёда, то хлебушка, все по пачечке носил. Дети уже с нетерпением ждали его, но потом военнопленных куда-то убрали, а с ними исчез и этот немец.

Вскоре после этого за Таней пришли двое немцев. Переводчика не было, но и так ясно было, что зачем-то надо с ними идти. Лену с мальчишками отгоняли, но они всё равно увязались следом, как обычно.

Таня не понимала, куда ведут, а привели её к виселице. Загнали на помост, набросили петлю на шею...

Страха почему-то не было, охватило странное оцепенение.

Вешали евреев – и Таню приняли за еврейку: смуглая была, черноволосая, кудрявая, глазастая. Может, кто-то что-то такое сказал немцам - откуда ж знать!

Небольшая толпа жителей стояла в мрачном молчании. Когда Лена с мальчиками пробились вперёд, Толик увидел, что происходит – и заплакал в голос, за ним разревелся и Коля. Лена молча держала их за руки, но по её лицу тоже текли слёзы. Таня глядела на них: «Пропадут без меня.... помрут...» О себе как-то не думалось.

Немец, который командовал казнью, поморщился и спросил:

- Почему они плачут?

Кто-то из толпы – Таня не поняла кто - сказал:

- Эта девочка украинка, а не еврейка. Это вот её братья и сестра. У них матери нет – умерла, они только четверо.

Немец оглядел детей – и, похоже, решил, что они и в самом деле не похожи на евреев. Когда с Тани сняли верёвку, она не сразу поняла, что её отпускают и стояла, пока не подпихнули в спину, и только тогда на непослушных одеревеневших ногах пошла к своим. Лена схватила её за руку, потащила домой, и только там Таня, наконец, пришла в себя и расплакалась, обнимая братьев и сестру.

Тем летом в соседнем с детьми доме остановились австрийцы-кавалеристы – они с немцами вместе воевали. Лошадей было много - и такие здоровенные!

Таня заметила, что австрийцы их кормят овсом. Солдаты утром и вечером им насыпали зерно в кормушку, похожую на длинное корыто. Насыплют – и уходят, а лошади с двух сторон стоят и едят.

Таня и стала ходить к этим лошадям: сшила мешочек с верёвочкой, вроде сумки, чтобы можно было привязывать на шею и стала следить: как только солдат насыплет овёс и уйдёт, подкрадывалась потихоньку и пробиралась к этому корыту, проползала прямо между лошадиных ног.

Громадные кони не обращали внимания на щуплую девчонку. Таня набирала овса в свой мешочек и убегала, пока никто не заметил.

Дома она пересыпала овёс в кастрюльку – без мытья, прямо так. Таскать воду было далеко и тяжело, тратить её зря не хотелось. Готовили овёс в буржуйке: заливали водой и ставили в печку на угли, когда огонь прогорит. К утру овёс раскипал и становился таким красивым! Ели его прямо с шелухой.

Кавалеристы стояли рядом долго, и на овсе дети немного окрепли, а как-то даже повезло с мясом. Снарядом из дальнобойного орудия на ближнем лугу убило одну из лошадей. Таня срезала мясо, тащила домой. Потом лошадь стала подтухать, мясо воняло, но варили и порченное. В квартире вонища стояла - не войти, а ели.

Таня потом поражалась: ели и порченное, и грязное, и с шелухой – всё подряд, и никто ни разу не маялся животом.

Одно время Таню гоняли на работу в Пушкин. Там было садоводство и надо было полоть грядки. Сначала давали баланду за работу, а потом ничего не стали давать.

Как-то в дверь постучалась женщина. Была она красивая, холёная и хорошо одетая – и Тане сразу не понравилась.

- Что вам надо?

- Так и будем через порог говорить? Может, пригласишь?

Таня не устояла перед напором, растерялась, шагнула назад. Незванная гостья прошла, обвела цепким взглядом чистенькую бедную комнату и сказала заискивающим тоном:

- Говорят, у вас есть подушки большие. Ты мне дай, пожалуйста, одну?

- Как это «дай»? – опешила Таня от такой наглости. - Как это я вам могу просто дать? Вот поменять могу. Давайте что-нибудь принесите покушать нам, посмотрим.

- Как ты со старшими говоришь, малявка? – женщина вскинула тонкие, выщипанные по моде брови.

- Нормально говорю! Я у себя дома. Пусть я младше, но свои вещи просто так раздавать не намерена!

Дамочка нахмурилась, и собралась было возразить, но передумала:

- Что ты хочешь?

Таня торговалась с настырной дамочкой изо всех сил, видно было, что та очень уж хочет получить заветную подушку. Наконец, удалось договориться. Гостья ушла, но на следующий день вернулась с целым пакетом продуктов!

Получив подушку, она ещё раз оглядела комнату и похвалила:

- Чисто тут у вас. Ты бы ходила ко мне убирать, я продуктами заплачу.

- А как дом найти?

А чего его искать? Пойдём сейчас со мной!

Таня оставила Лену с мальчиками, пошла. До нужного дома оказалось рукой подать. Таня поднялась по крутым ступеням, вошла и огляделась. Обставлено было богато, но какой грязнущий пол!..

Вечером она принесла домой ещё хлеба.

Встревоженная Лена бросилась ей навстречу:

- Танечка, тебя так долго не было! Я боялась, что что-то случилось.

- Работы было много.

- Что там?

- Эта тётка с немцем живёт. Четверо их там: два офицера и две этих холеры. Дом отдельный деревянный в один этаж – и там позаставлено всё: и вещи, и еда - всё есть. Полы затоптаны все, заплёваны. Я всё перемывала – и комнаты, и кухню, и коридор. Да ещё эта шлендра над душой стоит... Тьфу!

Таня стала постоянно ходить убираться в тот дом. Хозяйке мало было вымытого пола, со слащавой улыбкой она просила:

- С песком натри, с песочком...

Полы были деревянные, - не крашенные, а белые. Надо было натаскать песку, насыпать на пол и натереть ногами веником-голяком и только потом мыть. От этого полы становились с желтизной, красивые.

Работа была тяжёлой, Таня вся потела так, что становилась вся мокрая. Она намывала все полы и лестницу на улице. Когда становилось всё чисто, хозяйка выносила какой-нибудь кусок или кастрюльку, еду в которой не доели. Принесёт домой – дети рады. Ели все вместе, потом Таня опять уходила искать какую-нибудь работу.

Люди по-разному жили. Были хорошие люди, были и плохие.

Таня считала себя везучей: куда ни пойдёт, все хорошо относятся, помогают, везде всё удаётся. Она могла без стеснения что-то выпросить, куда-нибудь влезть, другой кто не может сделать, а она пойдёт поработает. Любая работа в её руках спорилась. Её уважали.

1943

Наступила зима – и жить стало сложнее. Таня очень много работала, везде где только могла договориться, а когда не могла найти работы, то попрошайничала по ближними деревням. Сначала просить было стыдно, а потом стыд ушёл.

Идет по деревне, слышит:

– Ой, закрывайте дверь, а то беженка идёт, беженка... Попрошайка!..

Некоторые закрывали двери, выгоняли, ругались, а кто-то и выносил поесть. Давали разное: картошины– и сырые, и варёные, кто-то хлеба даст, кто-то что-то грязное или какие-то остатки.

Таня всё складывала в сумочку, а потом приносила домой и делила на всех. И всё равно этого было слишком мало.

Еды не хватало, и даже листиков не собрать! Соседи, глядя на сирот, только качали головами. Как-то, когда Таня шла с работы и была одна, её остановила на улице тётя Дуся. Таня знала её ещё с довоенных времён. Жила она в другой части города, но работала рядом с Таниным домом: убиралась в караулке . Тётя Дуся была хорошо знакома с Таниными родителями. В эти тяжёлые времена она иногда помогала Таней с продуктами, но не часто: у неё были свои дети, две дочки, почти ровесницы Лены. Как-то получалось, что когда жителей Павловска гоняли на работы, тётя Дуся почти всегда оказывалась рядом с Таней, да и сама Таня старалась в таких случаях держаться поближе к старой знакомой. На прополке в Пушкине они вообще трудились плечом к плечу, на соседних грядках.

– Танечка, отдай мальчиков в детский дом. Вы же ничего не можете достать!

Меньше всего Таня ожидала от неё таких слов! Она ужаснулась:

– Как же я отдам? Мне жалко их!

– Нет, отдай! Ты же понимаешь, что вам мало еды? Вы так все четверо помрёте.

– Это братики мои. Никуда я их не отдам! – Таня помотала головой и убежала. Слёзы непрошено наворачивались на глаза.

К ней и после этого подходили с этим советом. Таня упрямо поджимала губы, но понимала, что что не справляется. Нужно что-то ещё делать!

– Танечка, тебе же не прокормить их всех! – сказала и тётя Катя. – Пристрой малышей в детдом и спасай Лену.

– Прокормлю, – упрямо заявила Таня.– Тёть Кать, вы куда ходите вещи менять? Возьмите меня тоже с собой!

Катя вроде даже испугалась и окинула тощую девчушку недоверчивым взглядом:

– А сможешь? Мы далеко ходим, до самой Гатчины и там по деревням. Мы туда день, оттуда, да день ещё будем ходить, а то и больше – пока всё не поменяем. Выдержишь?

– Выдержу,– заверила Таня. – Я крепкая.

– Ну ладно, попробуем. Мы с подругой послезавтра с утра выходим. Приготовь бельё там, платья – что есть приличного.

Дома Таня начала перебирать вещи в шкафах:

– Лена, помоги мне подобрать бельё на обмен. Я договорилась, меня тётки с собой возьмут по деревням ходить.

– Ой, это же на несколько дней?

– Дня на три, может на четыре.

Лена испугалась:

– Как я одна с мальчиками? Я же не справлюсь! Чем я их буду кормить?

Таня растерянно обернулась на сестру. Вот об этом она не подумала! Она села, нахмурилась – и через несколько минут сообщила решение:

– Ладно, я их в детский дом отведу, наш, в Павловске, а как вернусь – заберу.

Вещей набралось много, не на один раз: мамины платья, рубашки отца, постельное бельё. Многое было с вышивками маминой работы – красивое.

Договориться в детском доме удалось, и на следующее утро Таня погрузила вещи на саночки и отправилась в путь.

С тётей Катей была ещё одна женщина. Таня раньше с ней не встречалась. Завидев незнакомую девчонку, та поморщилась:

– Куда ребёнка-то тащить?

– Я не ребёнок, я большая! – возразила Таня. – У меня трое детей маленьких, их кормить надо.

– Ну, раз такое дело, идём.

Дорога была тяжёлой, когда стало смеркаться, женщины начали искать, где заночевать: стучались по домам, спрашивали, кто пустит втроём. Уже совсем стемнело, когда хозяйка небольшой избы, окинув их усталым взглядом, сказала:

– Пустить – пущу, только негде мне вас пристроить. Ну, на кухне на полу ложитесь. Постелите что-нибудь, я вам тряпок кину.

– Да хоть так! Спасибо, хозяюшка, всё не на улице ночевать.

Не рассиживались. Сразу легли и погасили лампы. Тане не спалось, всё казалось, что что-то шипит, шуршит в темноте.

– Тёть Катя, что это шумит?

Та приподнялась на локте, прислушалась:

– Кажется тебе. Нет ничего.

– Как же ничего? Я же слышу! Вот так: «Ш-ш-ш-ш, ш-ш-ш-ш...»

– А! Ну так это тараканы по стенам лазают.

– И так шумят?

– Да, – говорит, – их столько много, они так лапками по стенам. Ничего страшного, они еду ищут. У хозяев скотина, вот они ищут, где чугуны грязные стоят, помои. Не обращай внимания, спи!

Таня не выдержала, встала, зажгла свечу. Как взглянула: что творится – не передать!

– Господи!

– Что скачешь? Ложись.

– Я так боюсь их! Какая мерзость... Это так принято – в деревне тараканов держать?

– Ничего с ними не сделать. Да ты спи, они не кусаются.

Ходили не три дня, а целую неделю. Наменяли все вещи на продукты – вернулись домой.

Лена, увидев сестру в окно, выбежала из дома и от радости бросилась ей на шею, а потом расплакалась.

– Чего плачешь? Видишь, я сколько еды наменяла? Радоваться надо. Ты заноси домой, а я за братиками в детдом схожу.

– Не надо идти, дома они. Знаешь, ты сдала Колю и Толю в детский дом, они там ночь переночевали, на следующий день убежали домой сюда, а теперь посмотри у нас сколько стало вшей!

Сёстры вошли в дом, Лена развернула одеяло. Таня посмотрела – и обомлела: одеяло стёганное, и там где прострочка, рядами вши так и сидят!

– Во принесли! Такие здоровые, заразы, как клопы!

– И как выводить теперь? Нет ни мыла, ничего...

– Справимся.

На неделе, когда сильно похолодало, Таня на день вынесла одеяла на улицу и развесила на верёвках. Они все насквозь промёрзли. Вытаскивали из дома на крыльцо матрасы, развешивали одежду – всё на мороз выносили. Так продолжалось неделями, пока, наконец, не вывели всех насекомых.

За зиму Таня ездила менять вещи несколько раз – то на три дня, то на неделю. Мальчишек больше в детдом не отдавали, Лена привыкла с ними управляться.

Людей в Павловске оставалось немного, многие умерли от голода. Летом оставшихся стали гнать работать в лагеря, в Гатчину.

Таня пробовала отказаться:

– Какие с нас работники? Нам за братиками присматривать надо.

Убедить полицая не удалось:

– Вот все вместе и пойдёте, в Гатчине мелкие в детдоме побудут. Всего-то на неделю, ничего страшного.

Пришлось собираться. Лагерь находился немного не доходя до самой Гатчины. Сестёр отправили туда, а мальчиков забрали в детский дом. Хорошо хоть, что был он тут же, рядом – через дорогу.

Людей в лагере было очень много – взрослые и дети, мужчины и женщины. Таня подумала, что, наверное, из Павловска сюда привели всех, кто ещё оставался в городе.

Тётя Дуся тоже оказалась здесь – с обеими дочками. Увидев сестёр, она обрадовалась:

– Танюша, Леночка, живы! Вы держитесь со мной рядом, тоже будете как дочки.

Таня с Леной так и были всё время с её девчонками. Никаких топчанов не было, спали вповалку в соломе, а днём всех гоняли копать могилы.

Держали людей в лагере долго. Сказали, что на неделю забирают, но дело шло к осени, а о возвращении домой и речи не было. В лагере давали только баланду. Девочки всё время бегали к братьям. Детдомовских кормили плохо. Таня продолжала побираться. Где чего раздобудет – делила на всех.

Как-то раз Таня встретила одноклассника. Как она обрадовалась!

– Лёва, ты жив! А я думала... У нас же вешали евреев...

– Жив, как видишь, – он огляделся. – Здесь не знают, что еврей, ну и ты помалкивай. Танюш, а ты-то выросла как, видная такая стала! Пойдём ко мне домой, дело есть.

– В Павловск?

– Нет, я здесь, в Гатчине, живу. Пойдём, ты нам нужна. Я знаю тебя, ты надёжная.

Таня подозрительно уставилась на него:

– Погоди... Куда ты меня манишь? Уже было такое, меня чуть не повесили, вот как раз в садике возле вашего дома. Я боюся.

– Да не бойся, не бойся, идём. Там всё объясню.

Таня шла рядом со старым другом, поглядывала на него и гадала, зачем она могла понадобиться. Наконец пришли. Меньше всего она ожидала увидеть в доме Лёвы немецкого офицера.

Лёва ничего объяснять не стал:

– Вот, иди в ту комнату, там на стуле платье хорошее. Переодевайся, пойдете с немцем гулять.

– Зачем?

Лёва теснил её к двери:

– Так надо, так надо. Давай скорей.

Таня осталась в комнате одна. Посмотрела на цветастое платье, аккуратно повешенное на спинке стула. Никуда идти с немцем она не хотела. В другой комнате шёл тихий разговор. Она, по-прежнему ничего не понимая, подошла к приоткрытой двери и прислушалась. По-русски говорят!

Слышно было плохо, но одно Таня поняла точно: никакой это не немец, а наш! Она быстро натянула платье и вышла:

– Так что делать надо будет?

– Да ничего не надо! Мне надо по городу походить, ну вот и решили, что лучше не одному по улицам болтаться, а с девушкой, – ответил разведчик.

Больше Тане ничего узнать не удалось. На вопросы «немец» не отвечал, только смеялся:

– Не нужно тебе это. Меньше знаешь – крепче спишь.

Они под ручку весь день кружили по городу. Таня так и не поняла, что именно высматривал её спутник. Особенно непонятно было, зачем сходили в кино: фильм он точно не смотрел, всё глядел по сторонам. И что ему там было надо?

На ночь Таня ушла в лагерь, а утром опять побежала назад. Снова гуляли по городу – на этот раз не так долго. Затем вернулись к Лёве, пообедали.

– Ну, спасибо, Танюша! На этом всё. Ты нам очень помогла.

«Офицер» собрался уходить.

– Долго нам ещё под фашистами быть? – спросила его Таня.

– Точно не скажу, но мы работаем над этим вопросом, – снова улыбнулся он. – Придём, скоро уже. Ждите.

Таня возвращалась в лагерь с надеждой в сердце.

Подступила осень, начинались холода, а надеть было нечего. Не только Таня с Леной – все были раздетые: собирались-то в жару и всего на неделю, никто не думал, что их настолько задержат, тёплого ничего не взяли. Люди стали проситься домой – взять одежду. Отпустили подростков – человек семь. Из Гатчины в Павловск шли пешком – всей гурьбой, а там уже разбрелись по домам.

Оказалось, что в отсутствие хозяев квартиру обобрали. Замок был вскрыт. Таня прошлась по разорённой квартире, которая сразу стала казаться какой-то чужой, проверила кладовку и шкафы. Видно, воры были пешком и не могли унести много. Лучшие вещи пропали, но немало и осталось. Таня стала собирать, что могла. Сначала сложила тёплую одежду ребятам, а потом решила набрать вещей столько, сколько сможет донести: вышитые модные подзоры, наволочки, простыни, шторы...

Весь следующий день ушёл на обратную дорогу.

С вещами жить стало немного полегче: Таня стала ходить на Гатчинский рынок и менять вещи на еду. В деревнях у многих было хозяйство. Люди продавали сметану, творог, молоко, и она выменивала их на тряпки. Дадут сколько-то, хоть полкило – Таня и рада.

После того всех перегнали пилить в леса: в деревню Даймищи и Батово, рядом с Вырой. Тётя Дуся с дочками и Таня с Леной попали в Батово. Дом был старинный: двухэтажная дача какого-то купца, вот там их и поселили – без удобств, как и в лагере: накидали соломы. Все, кто работал – там и спали в этой соломе: и дети, и мужчины, и женщины – все в куче были.

Когда работали в Гатчине, кормили только баландой, а на лесопилке хоть чего-то давали. Солдаты еженедельно ездили в Гатчину получать хлеб на всех, кто работал в лесу, и давали небольшие пайки – сразу на всю неделю. Сёстры ещё и в Выру ходили побираться.

Когда немцы ездили на пекарню – два солдата в машине, Таня просилась с ними:

– У меня братик там, в детском доме...

Её брали. Каждую неделю один паёк Таня делила с Леной, а другой отвозила Толе и Коле. Когда бы к ним не приехала – они всё стояли вдвоём на горке и в ожидании смотрели на дорогу: знали, что сестра приедет и привезёт что-то покушать.

К зиме обувь развалилась. Ноги заматывали в тряпки, подвязывали верёвками. Хорошо, что проработали на лесопилке недолго. Всех снова собрали и отправили в Литву. Братьев оставили в детском доме, и Таня с ними связь потеряла.

1943, Литва

В Литве сёстры потеряли тётю Дусю с дочками. Лену и Таню вдвоём отправили работать на хутор, а тётю Дусю — куда-то в другое место.

Привезли на хутор поздно вечером. В первый день хозяйка работы не дала: покормила, да отправила спать.

Таня при виде кровати, застеленной настоящим бельём, даже испугалась, замотала головой:

— Нет, нет! Я не лягу на кровать, потому что мы спали в лагерях в соломе, у меня голова разболелась, вся в болячках. У меня вши, я вам заведу тут, потом мне попадёт.

— Мы в лагере все вместе кучей спали, — подала голос Лена. — Не надо нас на кровать...

Хозяйка развела руками, она по-русски ничего не понимала. Таня объяснила жестами: показала на свою голову, как чешет её.

Женщина подошла ближе, потянулась рукой. Таня наклонила голову и почувствовала, как мягкие пальцы осторожно раздвигают волосы. Голова сразу стала зудеть сильнее.

Хозяйка позвала мужа: он по-русски хорошо говорил.

— Сплошные болячки у вас, всё в корке. Давайте платочками завяжите и ложитесь, а завтра утром разберёмся.

Таня с Леной спали на одной кровати. Утром, когда встали, в коридорчике уже стоял котёл с горячей водой.

— Давай голову мыть.

— Может быть, лучше волосы обрезать?

— Не надо, не надо, мы их вычешем. Волосы у тебя кудрявые, красивые — жаль такие состригать. Да и у сестрёнки твоей коса в руку — такую редко увидишь.

Наверное, недели две, если не больше: каждое утро и каждый вечер хозяйка мыла девочкам головы и вычесывала частым гребнем.

Девочек определили к работе. Лена посуду мыла, дом прибирала, а Таня как старшая доила коров — у хозяйки их две было. Раньше ей не приходилось этого делать, но научилась быстро.

Иногда, когда нужно было что-то сказать, переводил хозяин, но это случалось нечасто. Днём его обычно не было, видно уезжал на работу. Старенькая мать хозяина хорошо говорила по-польски, а Таня немного понимала польские слова, так что разговаривала с бабушкой, а она передавала.

— Смотри, как нам повезло, — говорила Таня сестре. -Всякие люди есть, а мы к хорошим попали. Что ей, надо нам голову чесать? А ведь каждое утро намоет и чешет! И ведь нет больше вшей, вылечила нам головы.

Лена кивала, соглашалась:

— И обувь дала. Повезло.

Но это везение продолжалось недолго. В начале следующего года русских из Литвы повезли в Германию.

1944

Одно хорошо: в эшелоне сёстры вновь нашли тётю Дусю.

Эшелон шёл долго, часто останавливался. Наконец, людей выгрузили на какой-то станции. И вдруг – налёт. Все немцы разбежались кто куда: поразъехались, попрятались. Русские так и остались сидеть на незнакомом вокзале и сгрудились отдельными кучками, слушая рёв самолётов и грохот близких взрывов. Наконец самолёты улетели и наступила тишина. Вскоре появились и немцы – стали выбирать себе работников. Под конец всех разобрали, осталась только тётя Дуся с детьми.

Один немец, подошёл к ним и сказал с досадой:

– Ну что такое! Опоздал... Мне рабочих надо, а у тебя четверо детей. Твои все?

– Все мои.

Он внимательно посмотрел:

– Нет, – говорит. – Вот эти две твои, а эти не твои. Ну ладно, всё равно забираю.

В машине Таня спросила тётю Дусю:

– А как он узнал, что мы не родные?

– Дочки-то мои простые, в меня, а вы совсем не похожи, симпатичные такие.

– Так и они симпатичные! – не согласилась Лена.

Тётя Дуся вздохнула:

– Симпатичные, да не так. Вы красивые, вас везде любят.

Наконец машина остановилась. Огляделись – оказалось, что привезли на хутор. В дом зашли через задний ход. Привели на кухню, где хлопотала хозяйка. Увидев «приобретение» она аж руками всплеснула:

– Зачем ты их взял? Что они будут делать? Они все дети маленькие!

– Работать будут.

Хозяйство большое было, громадные поля, большой огород, луговина. Когда привезли тётю Дусю с детьми, там уже были рабочие: три поляка, три голландца, француз, четыре молодых украинки.

Тётя Дуся обрадовалась, что есть, с кем поговорить:

– Как тут? – первым делом осведомилась она у украинок.

– Работы много. Ну, хозяин неплохой попался. Он нас не бьёт никогда.

И сёстрам, и тёте Дусе с дочками выделили по отдельной комнатушке. Работы было действительно много, и время летело быстро. Кажется, только весна была – и вот уже лето началось. Голландец подслушал разговор хозяев и принёс радостную весть: союзные войска высадились, открыли второй фронт.

Но в жизни работников ничего не изменилось. По-прежнему посылали работать кого куда: косили сено, ходили за коровами, горбатились в огороде и на картофельном поле – всё делали.

И вот однажды, когда все работали в поле, как налетели американские самолёты! Застучали пулемёты, начали стрелять по людям – в кого попало. Работники с поля бросились врассыпную, а Таня обмерла, так и застыла на месте с прижатыми к груди руками.

Такое страшное всё было! Самолёт – у-у-у-у, из пулемёта – ду-ду-ду-ду, вокруг Тани пули тук-тук. А она так и стоит. Не зацепило, обошлось. После того её хозяйка ругала:

– Почему ты не прячешься?

– Пока до кустов добегу – и убьют, а так я стою столбиком, он в меня не попадёт.

Хозяйка только рукой махнула:

– Хотя бы лечь надо, не стоять столбом. В другой раз прячься.

– Но ведь не убили меня, не судьба была.

Хозяйка покачала головой и оглядела её и внезапно сменила тему:

– Таня, почему у тебя не растут волосы? Ты у нас уже сколько живёшь, а у тебя волосы как были, так и есть.

Таня растерялась, пожала плечами:

– Не знаю, я как-то и не думала. Может быть...

– Ну что?

– У меня голова болела, вшей много было, может поэтому.

– А! Я принесу тебе порошок, ты попьёшь, и будут волосы расти у тебя.

Прошло два дня – и она принесла какие-то белые порошки. Вкус был не противный, но пахло жжёной костью, и Таня засомневалась.

Тётя Дуся сказала:

– Ты пей, пей, раз дала. Видно же, что пришлась ты ей.

Спустя несколько дней хозяйка подошла к Тане и говорит:

– Ты в поле больше не ходи, будешь готовить нам кофе по утрам.

– Это как? Я не умею. Не варила никогда кофе.

– Ничего, я тебе покажу. Пойдём на кухню.

Таня внимательно проследила за нехитрым процессом варки и кивнула:

– Хорошо, я всё запомнила. А где мне продукты брать?

– Я тебе всё буду на столике с вечера готовить.

Так и пошло. Она продукты оставляла, а Таня варила кофе.

Он каждый день пила порошки и вскоре заметила, что волосы действительно пошли в рост. Подумала, да и подошла к хозяйке:

– Спасибо! У меня волосы длиннее стали. Ваши порошки помогают.

– Вот и хорошо. Когда закончатся, скажи, я ещё принесу.

Тётя Дуся говорила:

– Смотри, как они с тобой хорошо. Я же говорила, что ты всем нравишься! Ты и по ихнему уже бойко болтаешь.

– Повезло нам, попались люди хорошие, не злые.

– Это да. Многим куда хуже приходится.

– Когда уже наших дождёмся?

– Дождёмся. Нас, видишь, как далеко загнали...

***

Подступали осенние холода. Однажды днём, когда Таня убиралась в доме, пришёл полицай с собакой.

– Пойдём со мной.

Таня растерялась. Как назло, никого не было видно: ни хозяйки, ни других работников, словно специально попрятались.

– Мне надо хозяйке сказать.

– Не надо. Пойдём-пойдём.

Пришлось идти. Снедало беспокойство:

– Куда вы меня ведёте?

– Потом узнаешь.

Шли по дороге километра три – до города, и чем дольше шли, тем больше Таню мучила неизвестность. Зашли в дом на окраине – она решила по виду, что это полицейский участок.

Прошли по коридору, и полицай открыл дверь в комнату. Она распахнулась с таким зловещим скрипом, что у Тани сердце в пятки ушло. Комната оказалась небольшая и почти пустая – стол и два стула.

– Ну, садись.

Он и сам устроился за столом, а собака легла рядом.

– Кто у тебя отец? – спросил полицай, а сам стал заполнять какую-то бумагу.

– Солдат на фронте, – буркнула Таня, вполне резонно решив, что не стоит говорить об офицерском звании отца.

– А мать?

– Мама умерла.

– Ещё кто есть?

– Два маленьких брата. Они в детском доме остались, а нас с сестрой увезли.

– А ты в погреб ходишь?

Вот оно что! Таня сразу подумала, что кто-то, значит, что-то стянул.

– Нет, я не хожу туда. Мне хозяйка с вечера оставляет, всё что нужно.

Полицай опять начал спрашивать разное, а Таня терпеливо отвечала, пытаясь понять, почему же всё-таки подумали на неё. Вдруг немец встал – и Таня сжалась, предчувствуя что-то ужасное. Но ничего такого не произошло.

– Пойдём.

Таня вновь пошла с полицаем. Пёс вскочил, потрусил следом. Снова прошли по коридору и спустились по узкой лестнице. Таня со страхом вслушивалась, как сзади царапают по полу собачьи когти.

– Он не укусит?

– Не укусит, – полицай снова остановился и открыл дверь. – Теперь вот так. Ты иди сюда в комнату, посиди. Если я найду, раскручу, значит, ты пойдёшь домой, если нет – будешь сидеть.

Комнатка оказалась тёмной – свет проходил лишь в маленькое окошечко наверху. Стояла там только кровать без ничего – просто решётка. Самая настоящая камера.

Таня испуганно попятилась:

– Я ничего не брала и не знаю, что случилось!

– Иди-иди, – немец подтолкнул её в спину.

Дверь за спиной захлопнулась, скрежетнул засов.

Таня огляделась, запрыгнула на кровать, стоявшую у внешней стены, и стала смотреть в окно. Прохожих было мало. День тянулся бесконечно. Иногда Таня садилась на кровать, но смотреть в темноту камеры было ещё хуже, чем на изученную уже до мелочей окраинную улочку. Затем появилась колонна – это шли с работы военнопленные сербы. Значит, уже пять часов.

Таня знала, что немцы сами работают до этого времени – и с работы военнопленных водят.

Один серб, пожилой дядька, отделился от колонны, подошёл.

– Ты давно сидишь?

– С утра. Как вы только меня заметили?

– Знаем, что в этом окошке сидят арестованные: кто провинился, кто – что. И куда их девают, тоже знаем… Кушать, наверное, хочешь?

– Хочу.

– Сейчас тебе хлебца принесём.

Он повернулся, махнул кому-то рукой и ушёл. Почти сразу прибежал другой пленный, молодой парнишка, ненамного старше Тани, сунул ей в руку кусок хлеба и умчался догонять своих.

Она села на кровать и начала медленно есть хлеб, отщипывая по крошке. Мысли были самые печальные.

Скоро солнце спустилось совсем низко и стало заглядывать в окошко, освещая камеру. Таня заметила надписи на стенах, вскочила, подошла.

«Здесь был...», « Меня посадили за...», «Я тоже была здесь...»

Имена, числа – все стены были исписаны! Таня подняла руку, провела по надписям подрагивающими пальцами. Сколько людей тут было – не сосчитать!

Вдоль стены тенью мелькнула мышь, и Таня бросилась назад, залезла на кровать с ногами, .вглядываясь в тёмный угол, где исчез зверёк. Подумала: «Боже мой, за что меня посадили? Я не знаю даже!»

Скоро солнце совсем скрылось, в камере вновь потемнело. Таня сидела, сжавшись в комок, подтянув ноги к груди. От неё, наверное, пахло хлебом – а ну мышь полезет по ноге!

Скрежетнул засов, заскрипела дверь – и Таня скорей спрыгнула с кровати: наверняка нельзя на ней стоять с ногами.

Зашёл тот же полицай:

– Как ты тут?

– Ну как! Боюсь мышей, а здесь мыши у вас!

– Выходи, пойдём, – посмеиваясь сказал он. Тане показалось, что немец выглядит куда дружелюбнее, чем утром.

Опять привёл в ту же комнату, что раньше

– Вот, садись.

Тут Таня уже уверилась, что ей не показалось: он говорил с ней по-другому, лучше стало, даже тон сменил. И опять начал расспрашивать, кто отец, да где мать, да вообще… Всё, всё по-новой! А сам в бумаги смотрит. Может, проверяет, чтоб не путалась.

Таня, недоумевая, всё так же повторила, как и утром. Наконец, он замолчал, внимательно её разглядывая. Под этим взглядом так и хотелось заёрзать на стуле, но она поджала губы и осталась неподвижной.

Полицай хмыкнул и сказал:

– Значит так. Это масло пропало у хозяйки, а украл его Зигмунд, проиграл в карты.

– Я знать не знала! – выпалила Таня.

Зигмунда она хорошо помнила – это был один из троих поляков, русоволосый и голубоглазый. Ей не нравился этот разбитной парень, хотя он попытался с ней сблизиться: несколько раз подходил, говорил комплименты, пытался помогать.

Таня дружила с голландцами, а от Зигмунда старалась держаться подальше.

– Я его, значит, взял, он и признался, – похвастался полицай. – В общем, можешь идти. До комендантского часа десять минут. Дойдёшь домой – хорошо. Не дойдёшь – заберут, я не отвечаю, будешь сидеть.

Таня опешила:

– Ну как же так? Вы меня сюда привели, а домой я одна пойду? Домой надо отвести!

– Ещё чего! Дойдёшь!

Таня вышла из участка, стала на крыльцо. Догорал закат. Как же домой идти? На одежде нашивка «OST». Полицаи ходят по дорогам, проверяют... Если пойти, схватят. И ведь опять посадят!

Вышел полицай. Таня покосилась на него: передумал, отведёт домой? Но нет. Он закурил и насмешливо спросил:

– Что думаешь?

Пёс спрыгнул с крыльца, лениво обнюхал кусты, задрал лапу на крайний.

Таня огрызнулась:

– Думаю, где идти!

Слетела с крыльца, по дуге обошла собаку и бросилась бежать, да не по дороге, а как влупила через поля других хозяев! Смотрела, где люди, но нигде уже не работали. Только раз увидела издали людей – обошла.

В груди кипела злость. Полицай, гад, мог бы отпустить пораньше или проводить! И Зигмунд – гад, надо же было так подставить!

Подвальчик с продуктами у хозяйки не закрывался, а он, значит, пошёл и взял пачку масла, а подумали на Таню. Она представляла, как вернётся и выскажет ему всё, что думает.

До дома она дошла, когда уже совсем стемнело.

Хозяйка зыркнула, отвернулась, ничего не сказала, а хозяин ходил расстроенный, и всё говорил, как извинялся:

-Это Зигмунд, Зигмунд…

Таня возмутилась:

– Знаю, что Зигмунд, а я причём? Почему меня-то забрали?

– Ты-то готовишь, думали, что ты… а это Зигмунд…

Он выглядел таким виноватым, что Таня смягчилась:

– Ну, ладно, как получилось, так и получилось.

На следующий день Зигмунда она не видела, а вечером спросила у тёти Дуси, где он.

– Забрали, днём, после обеда уже, и не видели его больше. Наверное, расстреляли. Они расстреливают за кражи.

1945

Зима прошла без происшествий, так у них и были, у этих хозяев, а в начале весны пришли американские войска. Встречали их с восторгом. Хозяев из домов повыгоняли.

Когда прошли передовые части, все работники собрались отпраздновать освобождение.

Голландцы поговорили с поляками и предложили:

– Девчонки, давайте по домам пойдём, оденемся немножко. Мы пройдём, а вы уже за нами.

С утра пошли – все вместе.

Парни первые проходили в дом, скажут: «Никого нет», и за ними шли девушки. Брали каждый п для себя – одежду, всякую мелочёвку: обувь, сумочки...

Потом начали собираться. Американцы сначала составляли списки, разговаривали со всеми, предлагали остаться в Германии, во Франции… В общем, в любую страну можно было поехать жить. Особенно настойчиво предлагали остаться в Германии. Голландцы собирались домой – и звали с собой. Сёстры стали совещаться:

– Ну, как мы?

Лена подумала и сказала:

– Нет, не надо нам этого всего. Поедем домой. Может папа жив остался, может мальчиков найдём. Давай домой.

Сёстры так и записались домой, вскоре их передали советским солдатам. Везли на машинах. Сначала в одну часть – ждали-ждали, потом опять куда-то повезли. Привезли в Польшу.

Все устали, первая радость улеглась, давила неопределённость.

– Тётя Дуся, домой хочется... Что нас опять тут бросили?

Она ругалась:

– Плохо они работают как! Это потому, что война окончилась, расслабились. Тут каждый смотрит всё для себя, а кому нужны пленные? Тут не нужны, а там – тем более. Сами нас оставили под фашистом, и сами же теперь считают предателями, врагами. Какие мы враги? Только перепихивают нас, как ненужный чемодан, с места на место. Люди уже до точки дошли!

1945, дорога домой

И вот, наконец, репатриантов кому-то передали и повезли. Таня с Леной и тётя Дуся с дочками так и держались все вместе. Ехали они в товарном вагоне. Было темно – ни электричества, ничего нет. На остановках солдаты заходили в этот вагон, начинали заигрывать.,

Вот к Тане пристал какой-то офицер:

– Ты мне нравишься, хочу с тобой познакомиться. Я знаю, где вы будете, и завтра к тебе приду.

Таня удивилась: люди не знали, куда их везли, откуда он-то знал?

Привезли их в Одер, всех высадили. Отвели на какую-то горушку. Река большая рядом проходит, город большой, а они на горке этой сидят и сидят – целую неделю сидели под открытым небом. Хорошо хоть дождя не было! Там и спали все.

Донимали комары. Чтобы поспать, накрывались с головой, но они всё равно находили, как пролезть к коже, и кусались. Все по очереди ходили в какое-то здание, расписывались под бумагами. Таня их особо и не рассматривала: подписала – и всё.

Она и думать забыла про того офицера, что подходил к ней в поезде, а он на следующий день пришёл. Посидел с Таней, поговорил, да и начал замуж звать.

Таня не знала, куда от него деться, а он прицепился и не отстаёт никак. Такое наобещал!

Поняв, что девушку не переупрямить, он переключился на тётю Дусю, чтобы она как-то повлияла на своенравную «племянницу». Пригласил на чай, упросил:

– Пойдём покажу, что у меня есть, как живу. Она будет одета, обута, ни в чём не будет нуждаться. Она же сирота, а я для неё всё сделаю.

И пошли Таня с тётей Дусей пить чай. У офицера оказался вагон полностью набитый вещами. Таня их и не рассматривала, только поняла: полно-полно всего. Даже пианино стояло – белое, лаковое в золотых завитках. Посидели там, поговорили. Он проводил их обратно на горку и ушёл.

Ну, ты сама смотри, – осторожно сказала тётя Дуся. – Он красивый мужчина, молодой ещё и не бедный.

– Зачем мне это? – возмутилась Таня. – Я жизни не видела, хочется погулять. Какое мне замужество!

Утром неожиданно тронулись с места. Пришёл замотанный интендант, сказал:

– На всех машин не хватит. Дети останутся здесь, вещи остаются, они поедут, а все взрослые пешком.

Вот и всё. Таня с тётей Дусей и пошли, детьи тёти Дуси и Лена остались с вещами. Пришли в соседний город. Вечером привезли вещи и детей на машине.

Лена набросилась на сестру:

– Ну тебя к чёрту с твоим женихом! Он меня не пускал, вещи забирал, не отдавал, и меня не пускал, а я всё плакала-плакала, так плакала! Солдат сказал, отдайте ребёнка, а так бы он не пустил. Я бы там и осталась.

– Вот ведь гад! – возмутилась тётя Дуся. – Правильно ты за него не пошла.

– Конечно правильно! – рассудительно отозвалась Таня. – Ну а как я могу? Я его знать не знаю, может он и женатый. Приедем, я чуть с ним поживу, а там и жена придёт, выгонит меня. Нет, правильно сделала, всё так и надо.

– Устала я, Танюша, вот от этого всего. Кувыркают нас, кувыркают, как ненужный товар.

В этом городке прожили ещё ночь. После ещё одной переброски обрадовали:

– Полетите домой на самолёте.

Ну, наконец-то! Приехали грузовики, люди стали собираться. Поехали на аэродром: впереди майор на легковушке, а за ним несколько грузовиков, в которые набились люди с вещами. Почти у всех были набраны с собой объёмистые сумки, многие приоделись.

Везли далеко – целый день. По дороге остановились возле лесочка с густым подлеском:

– Кому надо в туалет – идите туда.

Таня хотела спрыгнуть с машины, но задела кольцом за неровность края – так и повисла на кольце, даже закричала от боли! Майор подбежал, схватил её, приподнял – помог освободиться. Кольцо глубоко рассекло палец, текла кровь. От свирепого лица майора стало ещё хуже:

– Дай сюда эти кольца! Поснимаю, выкину!

Одно снял, бросил, а остальные Таня не дала.

– Не надо выкидывать! Я здесь сколько горбатилась – и с пустыми руками уеду, что ли?

– Зараза, по инерции выругался майор, уже остывая. – Я же буду за вас отвечать, если что! Идём.

Таню посадили в легковую машину. Она молчала, но по лицу по-прежнему текли слёзы боли.

– Ну что ревёшь? – проворчал майор, перевязывая ей руку. – Ерунда, скоро заживёт.

– Так больно же!

– Левицкий, – повернулся он к ординарцу, – дай ей сто грамм, пусть выпьет, вишь, больно ей. Она уснёт и боль пройдёт.

Тот налил, протянул Тане жестяной стаканчик. Она посмотрела округлившимися глазами:

– Не буду я столько пить!

– Залпом! – прикрикнул майор.

Таня вздрогнула и замотала головой:

– Не могу.

– Ну, немножко, немножко, – ласково уговаривал ординарец, – чтобы пальчик не болел.

Наконец Таня, кривясь от отвращения, сделала несколько глотков. Сразу стало тепло, в голове всё затуманилось – она на самом деле быстро уснула. Проснулась через несколько часов – ну и всё равно палец распух, болит, содралось все.

Таня так и ехала отдельно от всех. Приехали на аэродром – и снова уселись ждать. Сказали, что самолёт будет вечером.

– Ну ты какая, – ехидно заметила Лена, – в легковушке раскатываешь, как барыня.

Наконец позвали на посадку. Как к самолёту подошли, лейтенант, распоряжающийся посадкой, посмотрел на людей с сумками и скомандовал:

– Вещей много не берите, оставляйте лишнее. Понаберём лишнего – самолёт может упасть и разбиться. Бросать, бросать половину вещей! По одной сумке, по одной сумке…

У сестёр было три сумки. Бросать было жалко.

– Как же так быть? Лена, пойдём, отойдём. Два-три платья на себя наденем – и уже не лишняя сумка.

Уже в самолёте Лена осмотрелась:

– Таня, смотри, одна ты такая умная. Другие не сообразили.

После самолёта, опять посадили в какой-то товарный поезд. Куда повезли, никто не знал. Ждали, что в Ленинград привезут, а привезли в какой-то лес привезли, разгрузили и уехали. Лес, ёлки – и непонятно, куда деваться.

Растерянные люди оглядывались:

– Это что? Ни сарая, ни воды, ни еды – ничего!

– Это потому что мы для них теперь фашисты, – пояснил кто-то. – Вот нас в лесу бросили.

По железной дороге шли поезда. Недалеко остановился эшелон – везли солдат с фронта. Поезд стоял две минуты. Девчонки все бросились туда, к солдатам:

– Ребята, возьмите нас до Ленинграда, возьмите!

Многие, особенно те, кто были семьями, остались, но Тане и Лене удалось уехать. Наконец приехали в город! Солдат куда-то повели, а сёстрам ещё надо добираться до Павловска. Денег на билет нет.

– Ну поехали, – сказала Таня, – возьмут как безбилетников, так и возьмут. Высадят – а что ещё с нами делать. Тогда что-нибудь продадим и поедем дальше.

Но никто билетов не проверял, добрались так. От станции пошли домой: разбито, всё разбито в городе. Добрались домой – а там их дома уже нет.

Встреча

Сёстры стали совещаться:

– Ну что, как узнать, папа жив или нет?

– Пойдём по городу походим, может, знакомых встретим.

Они и пошли. Ходили-ходили по городу, наконец, встретили мамину знакомую, тётю Марусю. Она работала в ателье в Павловске. Тётя Маруся им говорит:

– Вы поищите, девочки, в Пушкине отца. Он остался жив. Я его видела, встречалась с ним, только не знаю, в какой он части. Ищите.

Таня с Леной дня два ходили по всему Пушкину. Номер части не знают, а по фамилии всё спрашивали, по фамилии. Спросишь – и никто не знает, а частей много в городке. Ходили, ходили, пришли назад, к тёте Марусе:

– Не знаем, как искать.

Она сказала:

– Успокойтесь, придёт мальчик в субботу, мы его попросим, он найдёт.

– Что за мальчик?

– К моей дочке ходит один штабной, женихается.

Так и получилось. Он пришёл, его и попросили.

Таня Лене говорит:

– С едой у тёти Маруси тоже туго. Что мы сели на шею чужому человеку? Лена, ты оставайся здесь, а я быстренько в Ленинград съезжу, продам платье и куплю хлеба.

Приехала Таня, вышла на Витебский вокзал, платье разложила, у неё тут же его и купили сразу. Красивое заграничное платье – сто рублей. Она пошла буханку хлеба купила – как раз сто рублей буханка хлеба и стоила. Купила, села в поезд. Пока ехала, полбуханки съела. Приезжает – а Лены уже нет.

Тётя Маруся говорит:

– Папа твой был, Лену забрал. Сказал, чтоб ты сидела, никуда не уходила. Солдат там, у себя в части, узнал, папу вашего нашли и сказали, где вас искать. К вечеру он заходил, её увёл, а тебя не было.

Таня так и сидела, ждала. Почти сразу папа и её забрал. Приехали к нему домой, а у него уже всё было сделано, на третьем этаже кирпичного дома была хорошая квартира.

– Мы тут сделали две комнаты на двоих с ещё одним офицером, – сказал он. – Давайте ужинать.

Когда сели за стол и немного поели, он сказал:

– Девочки, рассказывайте, как вы всё это время прожили. Чем питались, что делали, как одевались, с кем жили?

Таня с Леной рассказывать наперебой: то дна, то другая. Всё подряд – как было, так и рассказали. Он всё выслушал и сказал:

– Вот так. Я жениться не буду, – а он ещё молодой был, – чтоб вас никто пальцем не тронул, а вы, давайте, приспосабливайтесь.

Так и начали там жить. Таня стала хозяйкой, Лена пошла учиться в обычную школу, а Таня – в вечернюю, чтоб немножко, хоть до семи классов доучиться. Походила до семи классов и всё.

Братья

После войны Танин папа опять пошёл директором работать, в военную часть пятого городка. Купил корову, купил поросёнка – и семья стала жить хорошо, всё было своё.

В квартиру подселили ещё людей – с фронта приезжали, и негде было жить. Медсестра в положении и подселили её в нагрузку. «Ваших детей найдём, – сказали, – мы вам потом комнат добавим». В общем жили-жили, так с медсестрой.

Мальчиков искали, письма по инстанциям писали. В ответ приходили бумажки-отписки: «Детей нет», «Будут дети – сообщим».

Потом уже Таня захотела устроиться на работу, надоело только по хозяйству хлопотать. Пошла, а её не берут, не прописывают. Лену прописали, потому что она в войну совсем малолетка была, а Таню нет: она, получается, враг народа.

Таня к папе:

– Что же делать?

– Елки-палки! Ну ты погоди, я напишу на Украину, чтоб нам троим прислали документы.

Ответ на запрос ждали долго. Но пока это всё делалось, Таня встретилась с тётей Марусей и рассказала о своих проблемах.

– Ну вот что, – сказала тётя Маруся, – справки то ли будут, то ли нет, а ты, раз нигде не берут на работу, приходи ко мне в ателье. Я сейчас заведующая стала, я тебя возьму. Учись на мастера. Будешь шить, это всегда пригодится.

Таня научилась у неё шить. И что сделала: последний класс даже не стала заканчивать, стала работать.

Как-то раз, когда она сидела на работе и шила, в ателье к тёте Марусе приехала подружка из Великих Лук. Она и сказала, что павловских детей в Великих Луках очень много.

– Погоди-погоди! У меня девочка одна работает, которая двух братьев потеряла в войну. А вдруг они там? Один-то обычный был, а другой приметный. Ты не видела там такого мальчика: белый, кудрявый очень, сероглазый? Зовут его Толя.

– Знаешь, как ты рассказываешь, вроде похож. У меня сосед из детского дома взял ребёнка. По-моему, Толя зовут. Такой хороший мальчишка, кудрявый-кудрявый. Он ходит у них в пятый класс, после школы пасёт корову.

Тётя Маруся позвала Таню, а подруга её повторила свои слова и стала рассказывать дальше:

– Его в поле нашли. Шла одна женщина через поле по тропинке – слышит: стонет мальчик, сам без сознания и стонет – от холода, от голода. Никто не знает, сколько он там пролежал. Она его отнесла в детский дом. Они его взяли, подлечили – очень он был ослабленный. Потом его усыновили пожилые люди, у них сын на войне погиб. Если это может быть ваш мальчик, пусть, напишет отец начальнику милиции, ему ответ дадут.

Таня, как пришла домой, и говорит:

– Папа, ты знаешь, была у тёти Маруси подружка, она рассказала, что там мальчик есть в Великих Луках, похожий на нашего Толю. Он не ходил от слабости, его нашли в поле. Но его уже усыновили. У них был один сын, он погиб на фронте и они в детском доме взяли мальчика. Та тётка и говорит, чтоб ты туда написал.

Отец сел писать письмо. Написал, подумал, позвал Таню:

– Он меня и не помнит. Что ему: три годика было, когда я ушёл! А вас он запомнил, с тобой был до конца. Карточка есть твоя? Давай её вложим в письмо, и я отправлю начальнику милиции. Если узнает тебя, значит наш.

Так и сделали. Таня дала папе маленькую карточку, он – в конверт и отправляет.

Толю вызвали в милицию, эту фотографию показали, он говорит:

– Да, это моя старшая сестра. Я хочу к ней!

Начальник милиции написал ответ в Павловск: «Можете приехать, забрать ребёнка, это ваш сын, он сестру опознал».

– Ну как же так? – недоумевала Таня. – У него и имя правильное стоит, и возраст, только фамилию забыл. Вот так наши ищут. Кто их искал?! Никто не ищет и никто не искал их. Мы же посылали запросы, а получали только отписки! Когда у нас что делали?

Отец накупил подарков всяких, надел форму военную и поехал, а обратно вернулся уже с Толей. Сёстры нарадоваться не могли, что он нашёлся. Да так вырос! Только по волосам и можно узнать.

– Толя, какой ты стал большой!

– Конечно, я уже пять лет в школу отходил.

Когда первые восторги улеглись, Таня спросила:

– Толя, как ты в поле очутился? Расскажи нам.

– Вот как ты нам привезла покушать в последний раз, после того мы каждый день выходили тебя встречать, а ты к нам так и не приехала.

– Я к вам не смогла больше приехать! Нас уже отправили в Германию. А почему ж вы с Колей расстались? Вы же вместе были в детском доме?

Он говорит:

– Нас сначала увезли в другой детский дом, а потом и оттуда забрали, повезли на телегах всех – тесно посадили, сколько влезли. Охранник шёл один впереди, другой сзади, только покурить сходились вместе. Куда везли, мы не знали, но Коля прослышал, что нас везут в душегубку, и сказал: «Толя, как повезут через поля, как этот задний караульный подойдёт к переднему, и увидишь, что никого сзади нет, с телеги соскочи как-нибудь, скатись и лежи в стороне, не шевелясь, а я потом тебя найду в поле, я приползу». Я так и сделал: упал и уполз. Потом долго ждал, а он за мной так и не пришёл. Прошло несколько дней – меня и подобрали. Я не помню как, уже в детском доме очнулся.

Когда Толя, уставший с дороги, уснул, Таня спросила:

– Папа, как там было?

– Ну как... Иду по деревне, а ребята там уже всё знали: он рассказал в школе, что папа его нашёл, а тут вдруг я в форме иду. Мальчишки как увидели меня, бегут: «Толин папа! Где Толя, где Толя? Папа Толин приехал». А он корову пас. Как в деревне: он придёт со школы – и пасёт. Вот так помогал. Я к ним домой пришёл. Там хозяйство крепкое, они очень хорошо жили. Меня там так, просили, просто умоляли – не хотели отдавать – и по-хорошему, и по-плохому. Толя уже звал их «папа» и «мама», маленький был, когда взяли. Любят они его очень.

– Ну а чего не любить? – согласилась Лена. – Хороший мальчишка.

– Ну вот. Сидим, значит, дверь открывается, он на меня прыгнул, плачет. Приёмные родители очень просили, чтоб его оставить. Говорю: «Вы поймите, ну как я его оставлю? Мой ребёнок». А они: «Ну и нам он родной. Как отдавать? Пусть сам выбирает». Ну, решили, кого выберет. Толя уцепился мне за шею, говорит, к папе поеду.

– А они что?

– Там хозяйка в слёзы. Я и говорю: «Давайте так договоримся: он будет учиться – ему надо закончить, а на лето будет приезжать к вам, и будет помогать, что надо. Как помогал, так и будет вам помогать».

Потом так и сделали, как договорились: каждое лето Толя ездил к ним туда, подарки папа покупал, он возил туда, передавал.

***

Соседке-медсестре тем временем дали квартиру, а в доме сделали ремонт и Таниной семье прибавили комнату.

Пришли Танины справки – и она ушла из ателье, смогла устроиться в другое место.

В это время стали уже говорить, что можно поехать в Ленинград в Большой дом и там выдают документы, что у кого было. До кого-то, похоже, наконец, дошло, что люди, тем более дети, не виноваты в том, что оказались в фашистской неволе.

– Давно пора! – обрадовалась Таня. – Если нельзя было под немцем оставаться, зачем же вы нас бросили, детей? Надо было с собой брать. Хорошо, что нас уже начинают понимать

Она поехала в Ленинград. Ей дали документы, в которых всё-всё-всё было расписано: что с такого-то время по такое там работала, с такого по такое – там, с такое по такое там... Только не написали почему-то, что в лагерях работала в Гатчине, а остальное там всё было. И, что удивительно, Лене не дали такого документа, а Тане дали, хотя сёстры не расставались и всё время были вместе – как одна. Может быть потому, что Таня с самого начала ходила работать, а Лена была мала и сидела дома, поэтому одну записали, что работала, а другую нет.

Толя учился, а на лето уезжал к приёмным родителям: и отдыхал там, и помогал. Вот так и жили, пока он не поступил. А он сказал так:

– Я кончаю школу и поступаю в морское училище. Люблю море и хочу быть моряком.

Ну и скандал был! Отец категорически запретил сыну даже думать о море. Толя сбегал, прятался, ругался, но, наконец, утихомирился. По настоянию отца он ушёл учиться в техникум – отец его и определил. Сначала учился, а потом стал оттуда убегать. Оттуда приезжали преподаватели – два или три раза, уговаривали: сказали, что парень очень способный, у него круглые пятёрки, и он обязательно должен продолжать учёбу.

Уговоры не помогали, и отец решился на подкуп:

– Я тебе, неслух, по три рубля в день буду давать, только учись!

Три рубля – это ж тогда деньги были! Толя согласился, стал ездить на учёбу, ездил пока не начался приём в ВУЗы, а потом втихаря пошёл в морское училище и сдал экзамены на круглые пятёрки. Его, конечно, с радостью приняли. Отцу сказал не сразу. Тот поскандалил да и смирился.

Толя закончил морское училище с золотой медалью. Тогда посылали на работу по распределению, а Толе за отличную учёбу разрешили выбирать: куда хочешь, в любой город, и он выбрал Камчатку.

Трудно сказать, что именно ему там нравилось, почему он выбрал Петропавловск-Камчатский. Там он ещё доучился на капитана дальнего плавания и стал ходить только за границу. Он проплавал всю жизнь, всё время в море и всё время за границу ездил. Дома мало жил, так получилось. Когда бывал на суше подольше, приезжал в Ленинград – к отцу и к сёстрам.

И Таня, и Лена к тому времени обзавелись семьями. Лена вышла замуж за военного курсанта-моряка. После того, как он окончил училище, она с маленькой дочкой поездила с ним по гарнизонам: и на Дальнем Востоке побывала, и на Беломорье. Потом мужа направили в Ленинградскую Академию, и она вернулась во всё ту же квартиру, где так и жили её отец и сестра.

У Тани к этому времени было уже трое детей – две дочери-погодки и сын. В квартире стало тесно, но весело.

Как-то раз Толя получал судно в Финляндии, а после в Ленинграде стоял – две недели или три.

– Чего ждёте? – спрашивала Таня.

Он только смеялся:

– Не все дни большие корабли пропускают под мост, вот и ждём. Хочешь, поехали ко мне, посмотришь, где работаю.

– А поедем, – согласилась она. – Интересно!

Толя провёл сестру по кораблю, пригласил в капитанскую рубку. Она только ахала:

– Какая чистота, какая красота!

– У меня, знаешь, какая дисциплина! За это начальство и любит.

– А команда за что?

– А кто их разберёт? Вот, это моё кресло. Садись, руководи!

– А как управляешь, каким рулём?

– Кто ж тебе рулём управляет? – рассмеялся он. – Вот, видишь кнопки?

– Это ж всё надо знать, разбираться куда, что…

– У меня все разбираются, я командую только.

Каждый приезд Толи в Ленинград был праздником.

Колю так и не нашли. Да и сколько времени прошло уже после войны! Дочь Лены уже в школу пошла, а старшая дочь Тани уже и закончить школу успела.

Сидели сёстры Таня с Леной как-то раз кухне – готовили и болтали. Из окна открывался вид на улицу. Таня туда не особо и смотрела, но всё же иногда бросала взгляды и насторожилась:

– Лена! Что какой-то мужик ходит, на наши окна смотрит и смотрит! Раз прошёл – смотрел, другой раз… Какой раз уже он ходит и смотрит.

Сестра посмотрела в окно и пожала плечами:

– Не знаю его, – говорит. – Может просто автобус ждёт, а по сторонам от нечего делать глазеет.

Сидим они, разговаривают дальше – и вдруг звонок. Таня пошла открывать:

– Господи! Коля! Братик! Ты откуда взялся? Лена, иди сюда скорее! Наш Коля нашёлся!

Брата привели на кухню, усадили за стол:

– Давай рассказывай.

– Да вот, я в Башкирии живу, вас ищу сколько времени…

– Мы уже и надежду потеряли: не верили, что тебя ищут и найдут когда-нибудь. Как хорошо, что мы все нашлись! Толя тоже жив, но он на Камчатке живёт. Мы тебе адрес потом дадим.

Таня говорила и всё не могла отвести взгляда от страшного шрама на виске у брата. Там была большая ямка, с палец размером, и было видно, как в этой ямке бьётся пульс. Жутко!

– А это что у тебя такое?

– Это ещё когда мы были там, в детском доме. Ты уже уехала оттуда, тебя долго не было, а мы-то есть очень хотели. Мало того было, что там давали, этой баланды, всё время есть хотели. А там был какой-то праздник, немцы гуляли. Окно было открыто – лето. А я под окно подошёл с протянутой ладошкой, так стою, хлебушка прошу, чтобы поесть. Подошёл к окну эстонец – мне потом сказали ребята постарше, что были с нами. Он взял пистолет и в окно выстрелил в меня, и мне пуля попала сюда. Не задела сосуд на виске, а просто прошла. Вот мне и вылечили. Но кости нет теперь. Я потому и приехал: хочу сделать операцию.

– Как же ты в Башкирию попал?

Он говорит:

– Мы с Толей как бежать договорились. Он первый прыгнул, а я потом его искал-искал, не смог найти. Ходил, кричал его, а потом решил пойти на звук поездов и дошёл до какой-то станции. Вижу: стоят товарные вагоны открытые. Я в один тихонько забрался, сел и сидел – куда меня свезут. Потом поехали, долго ехали, и когда я вылез оттуда, то оказалось, что очутился в Башкирии. Я голодный был, никого не знаю, и стал ходить-просить, и меня забрали в детский дом. Я в детском доме и жил, а потом оттуда вышел уже большой, пристроился работать, а там женился уже, и решил вас найти.

Коля тоже жил хорошо: выучился, женился, и к тому времени, когда он нашёл сестёр, у него уже было два взрослых сына. Работал он там, в Башкирии, директором завода. Он и приехал с сыновьями. Родного дома не было, ему сказали, что сёстры с отцом живут где-то в Пушкине. А как искать? Они все ходили и спрашивали всех в городе по фамилии, двое суток не могли найти – уже и не надеялись, а нашли!

Сегодня

Тётя Таня невысокая, полная, с вьющейся копной белоснежно-седых волос. Трогает их рукой, улыбается:

– Вот, они и сейчас ещё растут.

Протягивает руку вверх ладонью:

– А кольцом я так сильно руку поранила, что до сих пор шрам так и остался. Видишь?

Я вижу, хотя на морщинистой руке он почти незаметен. Киваю. Говорю:

– А покажешь, где что в Павловске было?

Она с сомнением качает головой:

– Показать могу, но всё не так теперь стало – меня сын недавно туда возил . Дома и следов не осталось. И овраг я смотрела. Камень и сейчас там, и ручей есть в овраге. Но раньше овраг был чистый, а сейчас заросший, грязный такой. Конечно, семьдесят лет прошло, не убирает никто. Вот тот дом, где Лёва жил, по-моему, стоит, но он весь переделанный, а может и другой построили: вот там, где в Павловске сейчас милиция, дорога и сейчас кафе там сделали, а до войны была булочная. Через дорогу этот домик, палисадник... А на кладбище мы с дочкой ходили. Я-то помню, где маму похоронили, но сейчас уже не узнать. Там дорожка была, и дерево такое раскидистое, вот рядом и похоронили. Там и дорожки этой нет, и всё уже по-другому, всё заросло – ничего там не найдёшь. Я цветы на дереве оставила.

– Дядю Колю я помню, – говорю я. – Шрам запомнился.

– Да? Ты тогда маленькая была, только в школу пошла.

Мне кажется, что я видела дядю Колю только раз, но запомнила его очень хорошо: так страшна была пульсирующая вмятина на виске и так контрастировала с доброй улыбкой.

– Операцию он после сделал, – говорит тётя Таня. – Ему пластинку поставили, так накрыли – даже не видно, что у него что-то там есть. Но с головой всё равно иногда было заметно: странный он был. Сидит-сидит: «Я пошёл, погуляю, природу понаблюдаю». Удивляюсь – мужик, а что-то о природе бормочет – и пошёл себе! Придёт назад, улыбается... Толя-то к нам чаще приезжал и сына привозил. Серёжка так на него похож! Помню, ты только в школу пошла, а они должны были приехать, а до того года за два или три приезжали. Я тебя спрашиваю: «Помнишь Серёжу?», а ты киваешь, важно так: «Конечно. Маленький такой. Волосы белые, кудрявые... из капрона, кажется».

Я уже не раз слышала эту байку на семейных посиделках, но не могу удержаться от улыбки. Ну да, такие светлые волосы, вьющиеся тугими кольцами, я до этого видела только у кукол.

Тётя Таня сокрушённо качает головой:

– Женился Толя не так, как надо было, взял женщину, которую просто пожалел. У неё был муж бродячий артист. Он её с концертами привёз с собой на Камчатку, и получилось так, что он уехал, а её там бросил. И она там плакала, а он шёл из ресторана, пьяненький и пожалел её, взял к себе, а она пригляделась: видит мужчина неплохой, богатенький, и прижилась там, а потом уже родился Серёжка, и пришлось расписаться. Она намного старше его. Она там работала учительницей, английский преподавала в училище. А Серёжка тоже вырос и закончил морское, а сейчас работает во Владивостоке в какой-то фирме. В Лукойе какой-то.

Дядя Толя в моей памяти остался, как человек-праздник.

Появлялся он внезапно, без предупреждения, а потом, когда уже были телефоны, звонил на домашний телефон уже из Ленинграда:

– Я прилетел, скоро буду. Готовьте стол.

Накрывали не так, как обычно на праздники: никаких оливьешек, ничего сложного, никакой парадной посуды. Да, собственно, и не готовили, доставали припасы: миска квашеной капусты, миска солёных грибов, отварная картошка, бутылка хорошей водки.

Дядя Толя привозил икру, красную рыбу. Ели мало, но сидели и разговаривали долго.

Помню, как-то раз он, окинув стол взглядом, спросил:

– А коньяка нет? Ну ладно, я схожу куплю. Где у вас вино-водочный?

Я пошла с ним – показывать дорогу. Сказала:

– Только коньяк там редко бывает. Только водка, пиво, настойки всякие и лимонады.

Он только усмехнулся.

В магазине ассортимент и впрямь оказался скуден, коньяка на витрине не было, но дядя Толя и не смотрел на полки, а обратился прямо к продавцу:

– Мне «Арарат», пять звёздочек.

Напомню, что это была эпоха тотального дефицита. К моему изумлению продавец моментально скрылся в подсобке и вернулся с требуемым товаром.

Я в ошеломлении смотрела, как он отсчитывает сдачу, а всю дорогу назад рассматривала дядю Толю, пытаясь понять, что особенного было в его внешности или голосе, что ему безропотно продали товар из-под прилавка, да ещё и не взяли денег сверху! Крепко сбитый, среднего роста, в коричневых брюках и импортной болотно-зелёной куртке – мало ли таких мужчин? Правда даже я чувствовала, что дядю Толю окутывала некая аура значительности, но не могла понять, в чём именно она выражается.

Тётя Таня, словно понимает, о чём я думаю, говорит:

– Толя уже должен был уйти на пенсию, в Китае или Японии получал судно, там и умер. Инфаркт. Вот и всё, на этом у нас всё и закончилось: как мы встретились, и все вот такие выросли, и вот каждый своё рассказывал. Сейчас и Коля умер уже, Толя умер, и Лена умерла – все трое ушли, все меня оставили. Так-то мне досталось хорошо. Кормить, добывать, – хватило за всех. Вот выросли они, пожили немного и оставили всё мне.

P.S. Я не стала ничего добавлять к рассказам тёти, передала их так, как услышала, только систематизировала. Вероятно, позже текст будет дополняться, но это неточно.

Мне довелось видеть нормы питания в детском доме на оккупированной территории. Сразу я не сохранила информацию, а сейчас не сумела найти. Могу только сказать, что там было мало – меньше, чем нужно для того, чтобы выжить. Те продукты, которые Таня приносила братьям, спасли им жизнь.

В Павловске (он тогда назывался Слуцком, историческое название вернулось в январе 1944 г.) до оккупации было 30 тыс.жителей, перед самой оккупацией, когда часть была мобилизована, часть уехала в тыл) осталось 15 тыс. После освобождения города жителей в нём фактически не было.