СТАХ И МЕРЕМ

Глава 1

©Надежда Волкова, 2020

МЕРЕМ И СТАХ

Мерем забилась в угол и, озираясь по сторонам наполненными страхом изумрудами своих чуть раскосых глаз, смотрела на эту веселящуюся толпу льноволосых воинов, таких же женщин и детей. Ей стало очень холодно от этой смертельной белизны, будто она снова очутилась у себя высоко в горах зимой. А кругом снег, снег, снег... Мерем заблудилась и бредёт по этому бесконечному полю страха совсем одна. Ужас начал выдавать вспышками боли картинки из памяти: горы, снег, темнота, опять горы. И всё время холод. Он замораживает даже солнечные нотки её любимых песен. И вдруг - ощущение приятной прохлады, такой освежающей и зовущей. Ах, да, это она, Мерем, набирает воду из хрустально-говорливой певуньи-речки, что пробегает возле их аила. Речка в сознании девушки рассыпалась на маленькие звонкие песенки. Да и Мерем сама была этой жизнью: светящейся, искрящейся, наполненной солнечным светом. Каждое утро она прибегала к речке, спускаясь по извилистым горным тропинкам, словно маленькая козочка, садилась на один из огромных валунов, разбросанных вдоль берега каким-то неизвестным сказочным силачом, и разговаривала, разговаривала с речкой, открывая ей самые сокровенные девичьи тайны. Да и с кем ещё могла поделиться Мерем? Мать она не знала с детства, росла прекрасным цветком под защитой отца и старших братьев. И ей никогда не было страшно. А их дом, наполненный тёплой заботой друг о друге, можно было сразу узнать по свету, исходящему от их сердец. Как там было уютно душе Мерем!

- Как ты, стрекоза? - спрашивал всегда угрюмый, неразговорчивый с другими сосед дед Исмаил, улыбавшийся только тогда, когда видел это небесное создание.

- Дедушка Исмаил, спасибо всевышнему. Ваши глаза смеются, солнце светит ярко. Значит, всё хорошо!

И она летела дальше маленькой сказочной птичкой.

Откуда налетела эта чёрная туча и уничтожила, разбила хрустальный мир уюта, любви, спокойствия? Мерем закрыла глаза, пытаясь вспомнить последний день счастья, но память страшным зверем проглотила всё, как большой кусок баранины. К девушке подбежал мальчишка, погладил её по чёрным косам и, крикнув что-то на непонятном языке своим льноволосым, исчез. От этого неожиданного прикосновения прошлое снова яркой вспышкой пронеслось в сознании, закованном цепями страха и отчаянья. «Да, точно, - прошептала Мерем, - это была ночь...»

Ночи в том краю, где выросла она, были тихие, низкозвёздные, стрекочущие, покрытые пряной органзой запаха сказочных цветов, таких любимых с детства. Сон почему-то опаздывал и задержался на полпути к дому Мерем. Она лежала и слушала НОЧЬ. Вдруг в доме почудились какие-то шорохи.«Мало ли кто это?! Собаки не лают. Наверно, хорёк опять шалит!» - сказала вслух красавица. И тут трудно стало дышать. Чья-то липкая ладонь заглушила крик, вырвавшийся из груди Мерем, и она провалилась в болото тьмы, боли, безысходности.

...Льноволосые воины вдруг резко повскакивали и заорали, явно кого-то приветствуя. Мерем открыла глаза и... Весь мир, который существовал до этого мига, слился в светящейся неземным светом точке - в ЕГО глазах. Мерем и Стах смотрели друг на друга, словно пытались что-то вспомнить.

- Здравствуй! - мысленно прошептала Мерем.

- Здравствуй! - вторил ей он.

- Как ты меня нашёл?- всё ещё удивлялась она.

- Это было не сложно. Твоё сердце. Свет его ярче всех звёзд Вселенной!

«Эй, Стах, что ты встал как вкопанный? - крикнул огромного роста воин с глубоким шрамом на лице. - Девчонка понравилась? Хочешь, подарю её тебе? У меня этого добра много, да и худовата она по мне. - Да что с тобой?!» - великан хлопнул своей лапищей по груди Стаха. Тот покачнулся, но не упал, а мотнув головой, будто пытаясь отогнать наваждение, сказал: «Я её знаю!» - «Нет, ну, посмотрите вы, люди добрые, на этого блаженного! Он уверяет, что знает эту девчонку. Может, тебя сегодня кто-то хорошенько ударил по голове, что ты вдруг из знатного воина превратился в пророка. Им только ведомо, что станется с нами. Не гневи Бога, как бы не накликал беду на наши семьи со своей басурманкой! Знает он её, видите ли! Забирай и веди в свой дом, пока я не передумал. А то отдам вон хотя бы и Владимиру!»

Стах направился к Мерем, боясь потерять драгоценное счастье, так неожиданно явившееся сегодня. А может быть, потерянное когда-то, в другой жизни? Мерем вспорхнула испуганной птичкой, но, увидев, что это тот, чьи глаза были до боли знакомы, прижалась в благодарной нежности к его груди. И ночь стала их ложем, а объятья - покрывалом...

- Эй, басурманка! - от крика Мерем вздрогнула. На неё с нескрываемой ненавистью смотрела красавица Катерина, кровь с молоком, с длинной белой тугой косой. - Никак, ты понесла? Видать, ведьма, коль он так быстро забыл свою Катеньку! А знаешь ли ты, как его губы, что нежнее всех лепестков, ласкали меня, как стонали ромашки под нашими телами, слившимися в бурную реку страсти?!

Ты всё у меня отняла, всё! Не будет вам счастья, помяни меня. Не будет! И чёрная туча, налетевшая так неожиданно, так же и исчезла, оставив после себя шлейф боли, страха, неизвестности. Мерем обхватила руками свой округлившийся живот, будто пытаясь защитить их со Стахом дитя. «Не бойся, не бойся, я всегда буду с тобой, моя звёздочка!» - шептала она как молитву слова утешения ещё не рождённому, но уже горячо любимому чаду.

- Мерем, вот ты где, моя любовь! Как там наш воин, не очень сильно толкается? - Стах обнял и поцеловал свою зеленоглазую сказочную птичку и погладил уютное пристанище ангелочка, мирно плавающего в надёжном океане их любви.

- Стах, мне страшно. Поговаривают в деревне, что князь затевает новый поход? Я боюсь оставаться здесь одна. Мне кажется, что меня ненавидят все в деревне. Давай, уйдём в лес глубоко-глубоко. Там будем только мы. У нас родится сын, потом ещё дети. Мы передадим нашу любовь им, а они своим детям, и мир наполнится добром. И не будет войн, зависти, горя и слёз.

Говоря эти слова, Мерем всё сильнее прижималась к любимому, будто хотела спрятаться в нём. - Я не могу, ведь я - воин! Да и шрам на лице князя напоминает мне всё время о вечном долге перед ним. Если бы не князь, меч рассёк бы меня, как молодой клён. Поход будет недолгий, а за тобой и сыном после его рождения присмотрит дед Авдей, что живёт на отшибе в старой избёнке. Он умеет лечить травами, да и беззащитных охраняет от ведьмаков. Лучше и надёжнее защиты для вас мне не найти. А я скоро вернусь».

Так и порешили. Собрали необходимые пожитки и перебрались к знахарю. А на следующее утро воины покинули деревню. Росистый, хмурый, ещё не тронутый зарёю лес принял молча новых гостей, а может быть, и своих жертв. Сколько их, молодых, сильных, красивых, вернётся назад? Одному Богу известно. Человеческие жизни на алтаре тщеславия были данью во все времена.

Лачугу бабки Анюты, известной во всей округе ведьмы, обходили все стороной. Боялись за себя, за своих детей, за скот. Поговаривали, что ночью из трубы её избы сначала вылетала огромная ворона, а потом превращалась в ведьму, кружившую по небу на помеле в поисках жертвы. Заблудившийся путник или отбившаяся от стада корова были лакомыми кусочками для неё. Ох, и любила покуражиться ведьма, загоняя свою добычу то в гнилую болотистую топь, то в чащобу, отхлёстывающую непрошенных гостей тугими ветками.

Солнце осенью совсем стало ленивым и ложилось спать очень рано, пропуская на землю царицу-ночь совсем без боя. Ни зари тебе яркой, ни краснощёкого заката.

В этот вечер бабка Анюта дома была не одна. Того, кто стоял за спиной этой ведьмы, было трудно разглядеть. В избе было темно, и только тихий пугливый голос какой-то молодой женщины выдал гостью этой страшной старухи. На столе перед ведьмой стояла плошка с чистой водой. А в руках она держала маленький сосудик с тёмной вязкой жидкостью. От этого варева исходил тошнотворный болотно-лягушачий запах. Что уж или кого сварила эта ведьма, готовя напиток зла? Крысиные ли лапки, змеиную ли шкуру или бородавчатых жаб? Шепча заклинание, бабка Анюта наклонила сосуд над плошкой с водой, и первая капля чьего-то человеческого несчастья тяжело сползла с края, зависла на долю секунды, будто раздумывая, врываться ли в чужую счастливую жизнь горем, смертью, разлукой? Но сила притяжения злорадного любопытства и упоение собственным величием над чужими судьбами захлестнула каплю, и она с тяжёлым плюханьем упала в чистую воду жизни незнакомых ей любящих людей.

- Ну, вот и всё. Теперь он будет твой. Иди, иди, устала я! - сказала ведьма.

Та, что стояла за спиной старухи, быстро-быстро убежала из этого мрачного места, боясь навлечь на себя недовольство бабки Анюты. Тьма укрыла гостью в своей норе надёжно и без всяких расспросов.

«Сынок, иди ко мне, смотри, что сделал для тебя дедушка Авдей», - позвала Мерем играющего в бабки с другими детьми сына. От кучки мелкотни отделился темноволосый мальчонка, резко отличавшийся от льноволосых сорванцов, и подбежал к совсем уже состарившемуся Авдею. Обнял его и потрогал длинную белую бороду старика. Глядя на него, Мерем опять вспомнила про своего отца и братьев. Где-то они сейчас? Живы или превратились в яркие звёзды на небе? И, как всегда и раньше, она постаралась отогнать эти мысли о прошлой счастливой беззаботной жизни.

Вот уже и сыну 5 лет, а Стаха всё нет и нет. Короткое же у них было счастье! Мерем тяжело вздохнула и стала разбирать травы, раскладывая по отдельным пучочкам. Весь дом деда Авдея, где стали жить после ухода Стаха Мерем и их сынишка, был наполнен ароматом перецветья полей и тягучим смолянистым запахом лесов. Только Мерем открыл Авдей все секреты своего знахарства. Сам он уже плохо видел, и его глазами и руками стала терпеливая тихая девушка-басурманка. Все в деревне удивлялись - почему он выбрал именно эту черноволосую красавицу себе в ученицы? А Авдей только молчал в ответ и улыбался своей загадочной улыбкой мудреца. Он-то уж точно знал, что такое настоящая любовь! Его, совсем ещё молодого, занесла судьба когда-то в диковинную страну, где лета больше зимы, а цветы дурманят и сводят с ума.

Вот Мерем и напомнила ему любимую Гюзель. За что боги тогда отобрали любовь у них? И когда через много десятков лет Авдей увидел эту маленькую птичку Мерем,- как он радовался её со Стахом счастью! Ведь это именно они стали продолжением той, Авдея и Гюзель, сказки, дарованной людям не так часто. А их, Мерем и Стаха, сынишка! Когда он обнимал Авдея, сердце старика превращалось в тёплый комочек, готовый вырваться из груди и согревать всех своей добротой.

Но, несмотря на эту радость, что-то необъяснимо неприятное стало всё чаще и чаще атаковать его разум и душу. «Здесь что-то не так, они должны были быть вместе всю жизнь и счастливы», - твердил дед Авдей. Он никогда не любил вмешиваться в мир чар. Но сейчас он точно знал, какая чёрная сила вторглась в жизнь уже полюбившихся ему Мерем, Стаха и их сынишки. Он просто обязан им помочь! «Уж больно похоже на тебя, Анюта, твоих рук дело. Всё-то тебе неймётся, всё не успокоишься, старая ведьма!» - вслух произнёс Авдей.

- Что ты сказал, дедушка? - спросила Мерем, растирая в ступе травы от кашля.

- Да ничего, дочка. А ты мельче, мельче растирай, а то проку не будет! - пробурчал ведун.

Ещё давно, пять с половиной лет назад, стал примечать знахарь, что самая красивая раньше девушка их деревни, весёлая и ласковая Катеринка, стала какой-то злобно-холодной. Глаза её, раньше синие, словно васильки во ржи, вдруг покрылись фиолетовым налётом недоброй тьмы. Губы окрасились в странный красно-бурый цвет, будто напилась она чьей-то крови и не вытерла. А кожа, доселе светившаяся алебастром, стала серовато-зелёной. «Неужели, - прошептал Авдей, - это плата твоя, Катюша, за поход к Анюте?.. Да и одна ты осталась, замуж не вышла», - вспомнил знахарь, что Стах и Катерина должны были повенчаться, да разрушила невольно эти планы зеленоглазая иноземка. «Так вот куда, милая Мерем, тебя затянула эта ведьма. Стаха, конечно, уже не вернёшь, а вот за тебя и внучонка ещё повоюю. А там и помирать не страшно!» - сказал Авдей, и в его глазах загорелся огонёк решительности.

- Ты, Мерем, останешься пока одна, отлучиться мне надо на несколько дней.

- А ты куда это собрался, дедушка? - с интересом и в то же время с беспокойством в голосе спросила красавица.

- Да надо мне сходить к моим старикам, посоветоваться.

- К каким таким старикам? Что-то я раньше не слышала о них от тебя! Ну, если надо, то ступай с Богом, да не задерживайся надолго.

Мы будем по тебе скучать с сыном.

Мерем подбежала к Авдею, обняла маленькими руками-крылышками и оставила на щеке старика пахнущий малиной поцелуй, свою печать любви и благодарности за то, что Авдей для неё и сына уже сделал. Да и лучше и добрее человека не встречала она в этих краях. Разве что её Стах? Боль опять кольнула остриём прошлого.

А путь Авдею к спрятанному в дремучих лесах капищу лежал долгий. Но только там знахарь мог набраться сил на свой, наверно, последний и самый трудный бой с ведьмой Анютой. Первый раз он столкнулся с неведомой доселе ему и совсем непонятной силой тьмы очень давно, в молодости. Деревня, где уже много десятков лет жил Авдей, была не родной. Он появился в ней случайно, как начинает бить новый ключ в холодном ручье, дополняя его живительной волшебной силой. Однажды шёл Авдей, тогда ещё юный, но уже хлебнувший немало горя горького воин, по лесам в поисках успокоения и места, где бы страшные картины прошлой жизни забылись в смолистом запахе елей, смылись ледяной водой волшебно-звенящих ручьёв да зацвела бы снова душистыми цветами лугов надежда на будущее. Конечно, лучше его родной деревни ничего не было на этом свете. Там и небо было выше, звёзды - ярче, от цветов на полях шёл нежнейший, а иногда дурманяще-резкий аромат любви и спокойствия. Но не встретила тогда его родная деревня счастливой песней радости.

Возвращаясь из похода домой, уже за несколько вёрст учуял Авдей покрытое запахом гари и смерти зло. Ничего не осталось от домов. И только коршуны пировали на празднике ада. Походил-походил воин по головешкам своей надежды да вдруг резко развернулся и пошёл куда глаза глядят. Но прежде пришёл к капищу своих богов испросить о своей судьбе. Суровые старцы смотрели на него своими деревянными глазами и будто спрашивали Авдея: «Зачем ты вернулся, ты же знал, что ничего и никого не застанешь в деревне? Или ты не поверил нам, богам, и тому, что мы уже давно тебе сказали?

Силы зла отобрали у тебя твою любимую Гюзель, чтобы найти в тебе достойного противника. Мы уже говорили, что ты будешь исцелять немощных и оберегать беззащитных. Ты нам не веришь? Запомни, только вера будет твоим союзником в борьбе со злом, только вера!» - сказав это, старцы смежили свои очи тысячелетий и замолчали. Авдей с болью в сердце вспомнил, как сгорала у него на руках драгоценнейшая Гюзель в бреду лихорадки. Почему он тогда отмахнулся от сна с пришедшими в нём старцами, уверяющими, что он один из них, что верой своей может спасти любимую. Почему не прислушался к их многовековой мудрости, а только плакал у ног обессиленной, уже готовой улететь к своим богам, Гюзель? Похоронив по обычаям предков свою любимую, нашедшую свой последний приют в чужой стране, навсегда покинул Авдей родные края. Долго его душа не могла найти уголок, где было бы уютно ей, как дома. Только однажды, уже почти отчаявшись, идя по густому ельнику, вдруг увидел он огонёк среди папоротника. Это был не просто цветок - то маяк надежды светил во тьме. И решил Авдей остаться в деревне, что оказалась по счастью недалеко. Приняли его сурово, как и всех пришлых. Но со временем оттаяли, отметив спокойный характер воина и великую, как оказалось позже, пользу от знаний, которые хранил этот пришлый. А началось всё с одного случая. Растерзанное медведем тело охотника лежало на лавке. Вой, как над покойником, наполнил избу и лес, заставив разбежаться всех зверей в округе. В деревне уже готовились к обряду похорон, когда кто-то вдруг вспомнил про Авдея, живущего на отшибе. Сколько раз он спасал детишек от пупочной грыжи, заговаривал разболевшийся зуб да выцарапывал из лап смерти умирающий скот.

- «Эй, Стах, пострелёнок, а ну, сгоняй до Авдея, скажи, староста зовёт. Да поторапливайся, авось ещё и успеем». Вспомнил знахарь, как влетел тогда к нему этот мальчишка. Голубые глаза его потемнели грозовым серым цветом испуга и мольбы. Руками машет, что-то бормочет невнятное, куда-то зовёт. Только и слышно: «Там... Бер... староста... охотник...»

- Да стой ты, говорун! - рассердился Авдей. - Рассказывай всё по порядку. Чего надо-то?

Стах, мальчик лет пяти, перевёл наконец дух. То ли сам успокоился, то ли запах кореньев и цветов, развешенных по всей избе, сделал своё дело. Мальчик начал рассказ.

- Охотника Ермолая бер подрал. Умирает Ермолай-то. Просили позвать тебя, может ты успеешь помочь. Не стал Авдей долго думать и расспрашивать, собрал в котомку какие нужно коренья да травы, мазь готовую, что раны заживляет как по волшебству. И отправились в путь. Еле-еле успевал Стах за привыкшим к быстрой ходьбе знахарем.

- Дедушка, - позвал мальчишка ведуна. Хоть и был он ещё в силе, а детворе казался уже глубоким старцем. - А правда ты умеешь мертвяков из домовин поднимать?

- Да кто ж это такую чушь тебе наговорил? - рассерженно-удивлённо спросил Авдей.

- Мёртвых не поднимаю, а ежели в душе ещё хоть капелька жизни осталась, то могу и попробовать помочь. А про вурдалаков-то Анюта лучше знает, её это вотчина.

- Это та, что в ворону умеет превращаться? - испуганно спросил Стах.

- Она самая. Ты только её никогда не бойся. Силы добра поболее будут. Но и на рожон понапрасну не лезь. Ни к чему это!

- Дедуля, а Ермолаю ты поможешь?

- Не ведаю. Как уж сложится.

У избы, где жил Ермолай, уважаемый и самый лучший охотник во всей округе, собралась, почитай, вся деревня, от мала до велика.

- А ну, расступись! - кричал староста, освобождая проход Авдею.

- Ты уж постарайся, правда сильно подрал его бер. На тебя только и надёжа.

Не зря надеялась деревня. Через шесть дней после случившегося пришёл в себя Ермолай, стала жизнь в него вливаться маленькими ручейками силушки. А через три недели уже шлёпал охотник по лесным запутанным звериным тропам. Вся деревня радовалась выздоровлению. И лишь Анюта смотрела злобно и ухмылялась. Знала она про силу своей чёрной потомственности ведьмарской. И мать её, и бабка, и прабабка - все заложили свои души самому Князю тьмы за колдовские знания, за власть над этими простыми людишками. И вдруг этот самозванец! «Как посмел он вступить в бой с самой потомственной ведьмой!? Подумаешь, залечил он раны и вернул из царства мёртвых Ермолая. А может, это просто случайность, и никакой опасности для неё, Анюты, не представляет Авдей? Случайность или нет, а присмотреться к нему всё же надо. Найти слабинку, а это будет непросто сделать», - раздумывала ведьма, и тело её наливалось тягучей зелёной злобной жидкостью вместо крови. И стала она наблюдать за Авдеем да примечать, что именно может пойти ей на пользу, чтобы совладать со знахарем. «Живёт один, - рассуждала Анюта вслух, - это очень плохо, значит, нельзя зацепить за живое, не поиграешь любимыми людьми, чтобы болью пронзить сердце знахаря да обернуть эту боль себе во благо. Да и под защитой всей деревни он, уж очень уважают его, и даже старцы иногда спрашивают совета, детей нет. Хотя, стоп! А Стах? - этот пострелёнок, невесть откуда появившийся у них в деревне». Слукавила сама себе Анюта. Знала она, из каких краёв привезли мальчишку. Подслушала ведьма однажды разговор двух воинов, вернувшихся из похода, где дрались со шляхтичами. Битва, по рассказу, была жестокой, много полегло и тех и других. И вот увидел один из говоривших воинов мальчишку на поле брани. Спрятался сорванец за палого коня. Весь дрожит, что-то лепечет не на нашем языке. Подошёл воин к нему, хотел помочь встать, протянул руку мальчонке. А тот зверёныш возьми да и укуси. Хотел было рубануть мечом, да что-то остановило. Столько ненависти и недетской силы было в этих доселе голубых, а тут вдруг резко ставших цвета глубокого речного омута глазах мальчишки, что рука с мечом сама собой опустилась. Как уж удалось совладать и привести сорванца в деревню, один Бог ведает. Дети они и есть дети. Сначала Стах, так звали того чужеземца-мальчишку, подружился с местной детворой и быстро за играми с ними освоил чем-то схожий с родным язык деревни, ставшей ему невольным пристанищем. Староста со стариками рассудили мудро: жить Стаху до мужской зрелости воина в каждой семье по году. Да чтоб не как чужого привечали, а как родное дитя. Вот так и рос он под защитой Бога и Божьей матери. Мальчонка оказался ласковым, смышлёным. Порой даже родным чадам ставили его в пример, но дети не обижались на родителей, а наоборот, особым почётом среди них было ходить в друзьях у этого мальчишки-сироты. Вот Авдей и полюбил Стаха пуще других сорванцов. И стал мальчонка частым желанным гостем в избушке знахаря.

А ведьма тоже радовалась, примечая любовь старика к сироте. «Время придёт ещё, Авдеюшка, расти себе погибель!» - прошептала Анюта. И на долгие годы затаилась гадюкой подколодной, чтобы однажды раз и навсегда ужалить и убить знахаря.

Прошли годы... Стах стал знатным воином на радость и гордость всей деревне, а особливо деда Авдея. Но и ведьма радовалась не меньше, только радость её была укутана в саван. Знала бабка Анюта, что Стах и красавица Катерина стали чаще появляться вместе, убегать в лес или в ромашковые поля. И радовалась ведьма не зря, зная нрав Катерины. Вроде с виду тихая речка, да ежели встретит запруду, то взорвётся бешеными брызгами, устремится неудержимым потоком, да и снесёт всё на своём пути. Ни перед чем не остановится! Вот и не остановилась, когда однажды из одного похода привезли эту басурманку, а Стах, увидев её, потерял голову и привёл к себе в дом. А уж когда Мерем отяжелела и про то узнала Катерина, то река ненависти вырвалась из сердца первой красавицыдеревни, и уже нельзя было остановить её. Вот и пришла тогда Катюша к ведьме и попросила вернуть любой ценой к ней Стаха, а басурманку с её ещё нерождённым дитя сжить со свету.

«Эх, Катерина, Катерина! - вздохнул Авдей, подходя к деревянным истуканам. - Что же ты наделала?! Не ведала, наверно, что за страшная это сила, с которой повенчала тебя эта ведьма Анюта! Ведь Стах так и не достался тебе, не вернулся он из похода, а вот счастье любящих ты разрушила. Ну, если это успокоило твою душеньку, то Бог с тобой. Доживёшь свой век одна-одинёшенька, ни мужа, ни детей. Прервётся твой род, и следа не останется от красавицы Катерины на земле. А Мерем и сыну её я помогу, все последние силы положу, а ведьме не отдам!»

Но не рассчитал Авдей сил своих, жизнь Мерем и сыну её сохранил, а вот проклятье Катерины, наведённое на них, не убрал до конца. И ещё много веков висело оно над родом Мерем, а вернее - над мужской её половиной. Не знал знахарь, что будут погибать они злой насильственной смертью, не доживая до 33 лет. Много сил потратил Авдей, чтобы чёрное колдовство Анюты не зарубило на корню новое дерево моей родословной, произросшее от сына Мерем и Стаха. Ушёл знахарь из жизни спокойно, как и должно быть у добрых людей. Заснул однажды и не проснулся. А вот ведьма Анюта долго мучилась перед своей кончиной, ища, кому бы передать чёрную силу. И всё же нашла! Ведь упоение собственной силой над судьбами и жизнями других людей - очень лакомый кусочек для простых смертных, от которого не все могут отказаться по доброй воле. И ведал ли тогда знахарь, спасая Мерем, что она опять встретит своего любимого Стаха, но уже через несколько веков в Москве. У них будут другие имена. А злая сила проклятья снова разлучит их на целых тридцать лет, но добро всё же споёт свою песню победы и вновь соединит их, но теперь уже навсегда! И полетят Мерем и Стах, счастливые, сквозь временные пространства к себе домой, на одну из звёзд в бесконечной Вселенной добра и любви!

МЕРЕМ

В какой дивный узор могла бы сплестись жизнь и судьба Стаха и Мерем! Какими красками разрисовала бы она ковёр их любви! Нитка за ниткой, узелок за узелком... Вот так, глядишь - и соткался бы прекрасный ковёр. Но, видно, порвалась одна из ниточек да связали её в узелок с другой, не с той стороны...

Разбитая плошка, выроненная из рук Авдея, острыми осколками, словно ядовитыми зубами гадюки, вонзилась не в пол, а в сердце Мерем. «Что-то со Стахом!» - резанул один из них. Заплакал встревоженным пушистым птенчиком сынок, доселе сладко спавший в люльке, убаюканный незнакомой для этих глухих лесных мест хрустальной горной колыбельной песенкой, что всегда пела ему с рождения Мерем. Словно горлица гулила. И так тепло и уютно было сынишке в руках-крыльях своей матушки. «Что случилось, дедушка?» - Мерем тихо, чтобы не разбудить сына, подошла к Авдею. Но тот остановил её: «Ничего, дочка, просто стар я стал, вот плошка и выскользнула из рук. Иди, а то опять дитя проснётся». Девушка, успокоенная так нелегко давшимися Авдею словами, вернулась к сынишке. Если бы она только знала, что творилось на душе знахаря, какой чёрный ветер пронёсся, оставляя за собой разруху и смятение!

«Мне нужно торопиться, пока ещё хоть немного осталось сил, чтобы выхватить из цепких когтей этих коршунов-завистников и ведьмы Анюты мою зеленоглазую птичку и её дитя. Да, надо торопиться, а то будет поздно. Слишком мало мне отведено времени. А Стах уже никогда сюда не вернётся и не увидит свою Мерем. Но ей об этом лучше не знать. Теперь спасением на всю жизнь для неё будут: надежда, любовь да сынишка. Авось всё обойдётся и минует её зубастая пасть злого рока». Чуял знахарь, что скоро он встретится со своей любимой Гюзель, давно покинувшей этот мир. Она ждёт его там, далеко, где трава покрыта изумрудной росой, где тишина порхающей невесомой бабочкой кружит с освободившимися от бренных тел душами в танце радости, покоя и неги. «Но пока ещё есть у меня на этой земле неотложные дела, дорогая моя Гюзель. Прости, но я должен помочь этой девочке и её сыну!» - молитвенно шептал Авдей. Так и упала подстреленным голубем-почтарём увиденная знахарем картина всей жизни Стаха. Не долетела она до Мерем. А вместо неё в иконостасе своей души Мерем поставила две иконы - Стаха и надежду на то, что муж когда-нибудь вернётся и в их доме опять засверкает драгоценными каменьями СЧАСТЬЕ. ...Катится, катится горькая слеза, и слезою матери вскормлено дитя...

- Вы только посмотрите на эту бесстыжую! Уже пять лет прошло, как муж её не воротился из сечи, а она так и не надела плат вдовы, - гудели разъярёнными осами бабы.

- Басурманка и есть басурманка!

- А Авдей-то, тоже хорош! Приютил змеюку чужеземную, да ещё и знаниями своими одарил. Будто некому было больше передать?

- Да хоть бы вон Катерине! И умница, и красавица, не чета этой. Что только тогда нашёл в басурманке Стах?

Но гул роившихся сплетен тотчас утих, стоило только появиться Авдею, который шёл, опираясь на посох и руку Мерем, в сторону дома старейшины. Да и побаивались гневить знахаря пустобрёшки. Случись хворь какая у них или их домочадцев - к кому идти тогда? Не к Анюте же? Боялись ведьму селяне. Придётся поклон бить тогда Авдею:

«Помоги-де, старец, выручи!» Нет, лучше помолчать, пока не уйдёт он, ещё услышит - себе дороже!

- Бог в помощь, Авдеюшка! - елейными голосками запели только что судачившие бабы.

- И вам не хворать, - сурово, не смотря в их сторону, боясь испачкаться в дёгте злословий и пересудов, ответил знахарь.

- Пойдём, дочка, не слушай их. Языки-то без костей, вот и мелят что попало!

Мягко стелется дорожка песчаной скатёркой с шёлковой муравой-бахромой по обочине. А вот и дом старейшины. Народу толпится - тьма тьмущая! Все хотят поглазеть на купцов, невесть какими судьбами заброшенных в их деревню. Стоит-то она в стороне от торговых путей, надёжно спрятавшись от разбойничьих глаз в густых еловых лесах. Кто? - Чур, Леший или, может, Кикимора привели купцов к ним?

Изба старейшины деревни отличалась от других своей добротностью, словно среди тонконогих опят вырос крепкий гриб-боровик.

- Ты, дочка, посиди здесь немного, а я пойду посмотрю, что за люди к нам пожаловали. С добром аль таят чего?

Мерем тихой горлицей опустилась на молодую отаву, что расстелилась бархатным ковром.

- Игорь, айда к нам! - зазвенели серебряными бубенцами пострелята-мальчишки, друзья сына.

- Иди, поиграй с ребятами, пока дед Авдей будет у старейшины.

Игорь вскочил и юрким чижом полетел что есть мочи к товарищам. «Маленький Стах, только волосы темнее ночи!» - подумала, глядя вслед убегающему сынишке Мерем.

Когда он родился, хотела его назвать, конечно же, Стахом, но Авдей вовремя остановил её:

«Нет, дочка, нельзя. Нетерпеливая Смерть со своими чёрными слугами -Роком и Несчастьем так и ждут этого подарка от тебя, и им хочется побыстрее заполучить малыша. Имя пропавшего мужа будет мишенью для их стрел. И когда-нибудь одна из них попадёт раньше срока в цель - в жизнь твоего сына. Послушай меня, дочка. Поверь, это имя до добра не доведёт».

И порешили, что нарекут малыша Игорем. Имя на Руси новое, но что-то подсказывало старому знахарю, что станет оно надёжным щитом для сына Мерем. Девушка спорить не стала. Нельзя так нельзя. Предсказания - это вотчина Авдея, и туда вход ей строго воспрещён! Мерем полюбила этого строгого, но добрейшего человека, как своего отца. И разве бы выжили они с сынишкой, не будь его?! Нет, разорвали бы на части её душу чёрные завистники на сотни огненных папоротниковых цветов, что отыскать можно только в ночь Купалы. Да и то если повезёт.

«Ох, ты, травушка, травушка, подружка моя горемычная! Жизнь-то у нас с тобой схожая: тебя коса острая срезает, а ты опять вырастаешь; тебя топчут, а ты распрямляешься. А для меня злоба людская, что клинок булатный. Так и норовит в сердце попасть и сжить меня со свету. Где сил-то взять, подскажи? Когда-то ещё подрастёт сын, отрада моя и опора? А пока только Авдей защитник и остался. Но, может, даст Бог, и Стах вернётся. Сердечко моё не хочет хоронить его без времени.

Чует оно, что жив муж мой, счастьем подаренный!» - так думала Мерем, поглаживая атласную траву. И вдруг воспоминания о Стахе пушистыми одуванчиками поплыли перед её глазами. Первый улетел далеко-далеко. Туда, где сквозь страх и темноту беспомощности, навалившихся на Мерем диким зверем полона, засветились спасительным маяком родные огоньки его, Стаха, глаз. Какие добрые силы подарили им тогда счастье опять найти друг друга в этом бесконечном пространстве времени?! На губах девушки спасительной волной нежности тихо плеснула улыбка и заискрилась смарагдовыми капельками в печальных доселе глазах. А пушистые воспоминания всё летели и летели, стелились белым воздушным одеялом, согревая душу Мерем. «Стах, родной мой, услышь меня! Если бы я только знала, где ты сейчас! Я бы взмыла в синь небесную, обернувшись горлицей, и полетела к тебе. Принесла бы живой водицы из родника нашей любви, напоила досыта. Залечила бы раны своей нежностью. Тяжко мне без тебя!» А в ответ только перешёптывание многовековых елей, одетых в изумрудные сапоги из мха, да посвист вспуганных птиц услышала Мерем.

В доме старейшины люди собрались уважаемые, не балаболы какие-нибудь. Разговор между ними и купцами наезжими течёт речкой тихой, равнинной. Много чего те и другие повидали за свою жизнь, и смешного, и горестного, а бывало, и такого, от чего простой человек только перекрестится, прося себе защиты у Господа. Всё бывало.

Авдей сидел поодаль, чуть в стороне от большого стола. За это обиды на него не держали, знали, что не из гордыни он это делает, а просто очень не любил старец быть на виду. Да и слова из него порой клещами не вытянешь. Насупится филином угрюмым в сторонке да нужные слова, словно мышей-полёвок, из чужих разговоров вылавливает.

«Кто же вы?» - спрашивал мысленно Авдей, поглядывая на гостей. Беспокойство, появившееся сразу, как только он переступил порог дома старейшины, печным угаром всё больше отравляло уверенность в своих силах.

«Купцы как купцы», - пытался успокоить себя знахарь, но ведь недаром почуял он едва уловимый запах нечисти, всегда окутывающий саваном ведьму Анюту. Гнилостный такой душок. Авдей его за версту учует, ни с чем не перепутает. И всё же знахарь не находил себе места, пытаясь отыскать узенькую, едва заметную тропинку-воспоминание в бескрайней чащобе прожитых лет. И постоянно она обрывалась, стоило только вернуться на пять лет назад. Тогда забрёл к нему лекарь иноземный. Приветил его Авдей по-доброму. Но что-то бесовское загорелось в глазах пришлого, когда протянул Авдей ему чудо-траву, и повеяло могильным холодом. «Видать, гостили вы, купцы, не совсем уж у добрых людей!» - подумал знахарь и, закрыв глаза, словно хороший волкодав, принюхиваясь к малейшему изменению запахов, наполнивших дом старейшины, пытался отыскать след своей добычи. И совсем недолго пришлось ждать. Она сама неопытным маленьким волчонком выскочила навстречу, неумело оскалив мордочку. «А а вот и то, что мне нужно!» - напрягся тугой тетивой Авдей. Сидевший неподалёку гость продолжал свой рассказ, который доселе совсем не интересовал знахаря.

- Вот я и говорю сотоварищам, что негоже-де купцам в сумеречные часы по дорогам разъезжать, лиходеев-разбойников тешить. Да к тому же вдруг тучи, что огромные чёрные окотные овцы, нависли над землёй тьмой непроглядной, готовые разродиться проливным дождём. Видно, рассердился не на шутку Илья-пророк, бьёт кнутом-молнией, погоняет свою огненную колесницу. Того и гляди в обоз попадёт или, ещё хуже, в кого из нас. В общем, порешили так: надо искать ночлег, а утром посмотрим, что дальше делать будем. Тут и Бог смилостивился над нами. Смотрим - на горе то ли замок, то ли монастырь стоит. Делать нечего, коней своих поворотили, да и прямиком в пасть неизвестности поскакали. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. И верно - замок небольшой птичьим гнездом пристроился на самой вершине. Постучали, значит, в ворота. Тишина. Да это и понятно, кто же в такую погоду, да ещё и вечером, двери откроет? Но нам-то делать нечего. Воротимся назад - с ножами злодеев или с молнией грозовой навечно повенчаемся. Постучали ещё раз. Слышим, зашушукался кто-то, видать, стражники проснулись. Мы им: «Люди добрые, Бога ради, пустите нас на ночлег». В ответ послышалась польская речь. Что делать? Как объяснить шляхтичам, что негоже отправлять людей на верную погибель, отказав в приюте. Да и собаки такой лай подняли, пока мы друг с другом объяснялись, что страшно стало, а вдруг спустят псов, как на беглых. Мы уже хотели было развернуться, да слышим речь наша ручейком полилась за воротами. Это толмач на наше счастье оказался. Рассказали ему, что домой возвращаемся, да ночь и непогода застали врасплох. И если господа смилуются над нами, то просим защиты и крова в их замке. Видно, действительно пожалел бедолаг Господь, двери открылись, и наш обоз оказался на широком подворье, слабо освещённом настенными факелами.

- Проходите и чувствуйте себя как дома. Кажется, так говорят у вас на Руси? - сказал толмач и повёл нас в замок. - Конечно, уже поздно, но мои господа ждут вас у себя.

Долго шли какими-то переходами, поднимались по крутым каменным лестницам. Жутко, вам скажу, да холодно. Камень-то разве может кого согреть? Толмач наконец остановился около одной из огромнейших деревянных дверей, и мы очутились в большом зале. Правда нас, купцов, удивить трудно чем-либо, и всё же рты от изумления пооткрывали, когда господин, хозяин замка, заговорил с нами на русском языке. Суть да дело, узнали, что жил он долго у русичей, с дружиной ушёл на сечу, да ранен был в бою тяжело, а госпожа спасла его, выходила.

«Стах это был, - подумал с уверенностью Авдей, но произносить вслух не стал. Ни к чему это. Негоже селянам знать, что воин жив и живёт с польской женой, да что сын у них. А то слух этот аспидом доползёт до Мерем и ужалит прямо в её сердце. - Что ж, Стах, не мне тебя судить. Видать, стал ты лакомым куском для бесовских сил и их служителей. И не знаю уже, подарком или наказанием станет для польских потомков твоих этот выбор. А вот Мерем и сыну вашему, когда я умру, будет очень трудно, ох как трудно! Чужая она здесь для всех. Раньше ты был защитником, а теперь вот я только и остался. Постаралась ведьма Анюта как никогда, пожалев Катерину, успела-таки пять лет тому назад наложить проклятье на Мерем и ваше дитя, Стах. Игорю я помогу - доживёт он до старости, а вот его детям и внукам вряд ли. Вот и станет теперь смерть собирать страшную свою дань с Игорева рода, и чёрной хищной птицей будет кружить над домами потомков Мерем мучительный вопрос - за что нам всё это? Почему? И не найдут ответа. Слишком глубоко он зарыт в землю заговорённым ядовитым яблоком».

Эти мысли Авдея зароились и пронеслись мимо Мерем, обдав её холодом. Девушка вздрогнула, огляделась по сторонам. Страх рассыпался холодными мурашками по всему телу, пробрался в сердце. «Игорь, где Игорь?» - отбивало оно тяжёлым молотом.

- Куда он подевался, пострелёнок? - вслух задала вопрос сама себе Мерем и побежала в ту сторону, где стояла избёнка Кирилла - друга сына. Пробегая мимо одного из домов, что рассыпались вдоль деревенской дороги будто еловые шишки из лукошка, увидела девушка всё тех же баб-пересудниц.

- Вот, что я вам говорила? Бесноватая она, как есть бесноватая. Вишь, несётся опрометью, того игляди собьёт кого-нибудь ненароком.

- Да, помешалась, видать, она после гибели Стаха. А мальчонка у неё, правда, приветливый, не чета матери-басурманке. Отец, знать, взял своё в Игоре.

Мерем пронеслась мимо завистниц обеспокоенной за своего птенца горлицей. Она уже издалека увидела сына. Тот важно, по-взрослому подошёл к «дому» - начерченному на песчаной дороге квадрату и ударил битой по деревянному «чижу». Он тяжело завис над землёй на доли секунд, готовый опять плюхнуться на песок, но мальчонка сильным ловким ударом отбил чижа далеко в траву. Наблюдавшие за игрой пострелята восхищённо ухнули и с уважением посмотрели на Игоря. Не каждый осмелился бы побороться с ним в этой забаве, уж очень ловок и сметлив был их сотоварищ. Мерем, увидев довольное улыбающееся лицо сына, успокоилась и, не окликнув его, снова вернулась к дому старейшины.

Когда шла, всё думала: «Когда же появился этот холодный могильный страх за сына?» Ей казалось, что он был всегда, словно родившийся вместе с Игорем брат-близнец. И страх этот рос с годами снежным комом, что зарождается из прекрасных, наивных поначалу, снежинок, решивших невесть почему, что на земле им будет спокойнее и надёжнее, чем на небосводе. Они радостно кружатся, хвастаясь своими кружевными шалями, опускаются на пожухлую траву, опавшую листву - и вдруг чьи-то ладони сгребают их в комок. Снежинки в ужасе прижимаются друг к дружке, и тогда эти белые ангелы становятся служителями ада. Ком страха растёт, и Мерем уже не может убежать от него.

«Что будет с сыном и мною, когда однажды Господь заберёт к себе Авдея? Кто закроет щитом любви и бесконечной заботы от злого глаза и вражьего навета, как делает сейчас и делал всегда этот чужой по родству нам старец?». Вопросы хрусталиками-слезинками покатились из души Мерем: «И кто знает, сколько их там ещё осталось?! Собрала бы я эти драгоценные камушки и задарила ими купцов заезжих. Может, видели они сокола моего Стаха в странах дальних, невиданных? Ведь чует любящее сердечко, жив он! А услышав ответ купцов, испросила бы благословения у Матери Богородицы, передала бы через них весточку мужу - пояс, руками своими вышиванный. И тогда, даже если забыл Стах о ней, посмотрев на поясок, вспомнил бы и поспешил вернуться домой увидеть сына-кровинушку и свою любимую Мерем».

Но этот дорогой золототканный плат веры в мужа вдруг соскользнул, зацепившись за незнакомый мужской голос. Мерем вздрогнула, холодом обдало душу. По песчаной скатёрчатой дороге шли те самые купцы с сельчанами. И уже не боясь сурового старейшины, оставшегося у себя в доме-боровике, продолжали что-то бурно обсуждать.

- И что теперь делать ему? На Русь вернуться - а ежели его жена уже не ждёт?Обратно побитым псом воротиться к польке? Так она может обратно не принять.

- Что ты мелешь, Антип? - возмутился другой купец. - Как не примет, ведь она его по рукам сыном связала и богатством, как кабана желудями. Да и сынишка от него ни на шаг, будто и матери нет у него вовсе. Вот увидишь, никуда он от польки не денется. Слаб оказался воин.

- А ты больно силён!? Выбор-то не простой. Абы как не решишь. Да, попал воин, как зерно меж двух жерновов. Вот ведь правду говорят: «Шило в мешке не утаишь». И никто не знает, каким бешеным псом и когда набросится на человека правда, которую лучше бы и не знать вовсе.

- Да что вы рассудачились как бабы? - попытался присмирить распалённых спором друзей-купцов Авдей, увидев побелевшее лицо Мерем.

- О ком это они, дедушка? Что-то холодно мне, и сердце прыгает зайцем-русаком...

- Да мелят чего не попадя, не слушай, а с виду мужи солидные.

«Эх, Стах, Стах!» - тяжёлыми челнами поплыли мысли старого знахаря по реке его жизни и унеслись бы прочь, вниз по течению, если бы не эта зеленоглазая маленькая птичка Мерем. Застряли они в сердце Авдея навсегда. «Эх, Стах, Стах..» - повторял про себя знахарь, словно иголкой пришивая латку к дырявой штанине. Мерем, пытливо глядя в его заросшие камышом времени глаза-заводи, недоверчивой вспуганной птицей взлетела над неловкой попыткой Авдея скрыть правду.

- Дедушка, это они о Стахе. Скажи, ведь так?

- С чего это ты взяла, дочка? - как можно суровее спросил знахарь, насупившись, словно древний филин. Сказал, а у самого мысли, будто голодные волки, уже терзали острыми зубами и разрывали, разбрызгивая кровь, свою добычу - его, Авдеево, сердце.

- Разве ты слышала, чтобы купцы называли того господина, владельца замка, именем твоего мужа? И я что-то не припоминаю. Лучше дитя позови, заигрался совсем с ребятнёй. Да и пойдём-ка домой, надо отвар на завтра старосте приготовить, а то хворь из груди всю силу у него высосет, что пиявка болотная. Один-то я уже не справлюсь, пошли, дочка, так-то лучше будет. А Стах, если жив и Богу будет угодно, то вернётся к вам. Ты вот что ещё, дочка. Послушай меня и не перебивай. Знаю, что говорю. Много с чем столкнулся я за свой долгий путь земной, то летая соколом в небесной лазури, то падая раненым зверем. Поболит рана, да все равно затянется. Только шрам и останется. А с ним жить всё одно можно. И нужно. А тебе тем паче необходимо, вишь какой воин растёт! Ты только оставь, не выгоняй любовь к Стаху из своего сердечка, пусть она будет жить рядом с другой святой любовью к вашему дитя, к Игорю. Сейчас пока это важнее. Плохой воин тот, кто не знал материнской ласки. А Игорь заменит меня и станет твоим защитником. И ещё, когда я отправлюсь в далёкую страну к праотцам и к своей Гюзель, лучше уезжай из этой деревни, а то сживут со свету вас бабьи злые пересуды да зависть их.

- Да что ты такое говоришь, дедушка! - глаза Мерем загорелись зелёным огнём. А уж его-то Авдей знал хорошо. «Сердится, - подумал знахарь. - Вот и хорошо! Быстрее забудет про купцов и их рассказ».

Бегает челнок быстрым оленёнком, ткутся дальше ковры жизни. Да каждому свой. Кому пёстрый и цветным узором украшенный, а кому - дорожка льняная с перемежающимися тёмными и светлыми полосками. Мелькает челнок, переплетаются ниточки-дни. Вот и ещё 5 лет пролетели.

- Сынок, иди к бору сосновому, что за деревней на взгорке, что-то не нахожу места себе. Дедушка пошёл живицу собирать, да долго нет его. Совсем старый он стал, а всё не хочет показать, что силушки уже не те. Иди, Игорь.

Сын отложил в сторону пест с чашей, в которой растирал травы душистые, зорюшкой росистой умытые и впитавшие в себя всю силу солнца живительного да ночки, что волшебный здравень-заговор на исцеление хвори нашептала им. И вышел из избы. Мерем посмотрела вслед Игорю и подумала: «Пусть жизнь твоя всегда будет любовью согрета!» Каждый раз, глядя на сына, она представляла Стаха. Боль с годами притупилась, но шрам, как и сказал Авдей, остался. Иногда он жёг, обстрекавшись о воспоминания Мерем. Но она научилась справляться с болью, благодаря Бога в эти минуты за то, что он одарил её дорогим подарком - их со Стахом сыном.

Знахарь сидел на земле, прислонившись к вековой сосне, красующейся своей малахитовой кроной, будто молодица перед суженым. Глаза его были закрыты, и на лице тёплой ласковой волной расплескалась улыбка, словно старцу снился сказочный сон...

Бывает, живёт человек, словно живительный родник, даруя людям крепость и здоровье, да силы чёрные отгоняя от них. А тут, откуда ни возьмись, приползёт червь прожорливый, подгрызёт дерево и завалит в одночасье этот ручей. Вот так и рассказ купцов, услышанный несколько лет назад Авдеем, заполз в сердце знахаря и подточил корни надежды на то, что ещё немало поживёт он и будет защитой для Мерем и Игоря. Измучился, истерзался старец, что не рассчитал свои силы. Всего-то пять годочков и отмерила судьба ему.

- Дедушка, дедушка, проснись! - Игорь всё ещё никак не мог представить, что душа Авдея уже встретилась со своей любимой Гюзель - там, высоко в небесах.

Похоронили Авдея по всем правилам православия. Вся деревня собралась к избе знахаря, чтобы проститься с этим нелюдимым, но добрым человеком. И только чёрной тенью мелькала средь селян старая ведьма Анюта, неумело скрывая свою радость: «Ну, вот, Авдей, силы-то мои могучее твоих оказались! Басурманку эту и сына её теперь некому защитить. Дай только время - и отправятся они вслед за тобой». Но не ведала старая ведьма, что Мерем и Игорь вскорости после погребения соберут нехитрые свои пожитки, заколотят двери и окна досками и уйдут, куда глаза глядят, в неизвестность, надеясь только на себя и на святую Богородицу. Авось и найдётся место на земле, где душам их будет спокойно и вольготно. А здесь вместе с Авдеем похоронила Мерем свою прошлую жизнь со всеми радостями и горестями, с людской ненавистью к ней, пришлой, и в то же время и с солнечными мгновениями счастья, что впитали эти пахнущие мёдом луга и вековые изумрудные смолистые леса.

Заря, словно небесный огненно-красный цветок, только начала заниматься.

- Пойдём, Игорь, здесь мне теперь житья не будет, чужая я им. И тебе покоя не дадут, хоть и сын ты Стаха. А всё одно - не перестанут злословить и донимать тебя, ведь ты ещё и сын басурманки. Пойдём, пусть остаются с миром!

Деревня, потупив глаза-окна, смотрела вслед уходящим и словно просила прощения за своих селян, которые всё ещё досматривали тяжёлые крестьянские сны и не вышли проводить Мерем и её сына. Игорь взял у матери котомку с самым необходимым да мешок с травами лечебными, закинул за спину и зашагал впереди неё. «Теперь я буду твоей защитой вместо Авдея!» - только и вымолвил сын. Сказал, как забил гвоздь кованый в бревно. И Мерем поняла, что произнёс эти слова не мальчик, а настоящий воин.

Долго шли мать с сыном дорогами лесными, петляющими словно заяц по вотчине лешего. И как ни старался старик-лесовик путников вечными гостями своими оставить, не вышло ничего у него. Неожиданно деревья, стоявшие надёжными богатырями-стражниками, расступились - и бескрайние просторы, орошённые солнечным радужным светом, были положены дорогим подарком к ногам Мерем и Игоря.

«Матушка, видишь, там, на взгорочке, церковь с лазоревыми куполами. А домов-то сколько, словно соты пчелиные налеплены один к одному, и не счесть! Град это, матушка, точно град. Мне дедушка Авдей рассказывал, немало он их повидал всяких. И на Руси, и в странах дальних чужеземных. Пойдём скорее!»

«Ох, молодость, молодость, всё-то тебе нипочём, всё-то внове. Не ведаешь ты страха, летишь вольным соколом вперёд!» - так думала Мерем, глядя на сына. «А может, так и надо, жить без оглядки, без рубящих острым топором по вере и мечте страшных слов «а если...», «вдруг...»? Игорь, не дождавшись ответа матери, быстрее зашагал по пушистой дороге, утопая босыми ногами в мягкой воздушной пыли, и даже не замечал боли от ран, нанесённых острыми камушками, которые предательскими лазутчиками попрятались в ней. Эта дорога сплелась перекрёстным узором с другой, уводившей прочь от града. Мерем вдруг почувствовала, что необъяснимая, будоражащая душу и сердце, всё её существо, сила заставила посмотреть в сторону, куда удалялась странная повозка, каких раньше она никогда не видела. На миг ей показалось, что кучер обернулся, посмотрел на Мерем и, ухмыляясь, стеганул лошадей. Повозка молнией понеслась прочь от города и скрылась из виду. Не знала она, что кучером была сама Судьба, увозившая её любимого, её Стаха, и уже, наверно, в этой жизни навсегда...

Но наваждение рассеялось. Перед Мерем лежала дорога, по которой уже далеко вперёд ушёл Игорь. Она перекрестилась и зашагала за ним в новую жизнь.

СТАХ

Да, Стаха уже точно нельзя было вернуть! Но где-то в самом потаённом дальнем уголке своей веры знахарь, словно ткач, переплёл ниточки жизней одних с судьбами других знакомых ему людей и всё-таки соткал ковёр надежды на лучшее. Но краски в узоре ковра получились блёкло-тёмные, нерадостные. «Нет, не увидят Мерем и сын их больше Стаха!» - прошептал опечаленно Авдей. Сказал и скатал этот вот свой ковёр надежды, да и убрал за ненадобностью и бесполезностью в ларец своих переживаний. Не стал отнимать веру у Мерем и не рассказал о пророческих видениях. Не ошиблось сердце знахаря. Добрые силы нарисовали как наяву картину того похода пятилетней давности, из которого не вернулся знатный воин Стах.

...Дружина двигалась, утопая в молочном киселе тумана, разлившегося по берегам реки Баса. Лишь вспуганная перепёлка, пытающаяся протиснуть сквозь него своё маленькое тельце, да задетый копытом коня или пешего воина колокольчик оповещали своих собратьев о грозящей опасности и нарушали тишину, а ночные фиалки, притаившиеся среди деревьев, наполняли росистую прохладу леса своим терпким дурманящим ароматом любви и жизни. Напившись вдосталь тумана, утро вдруг взорвалось ярким солнцем-насмешником, сдёрнувшим шапку-невидимку с отрядов молчаливых воинов,переходивших вброд реку. Словно куражась над ними, оно засияло на шеломах, на кольчугах, на мечах. Не успела русская дружина пройти незамеченной под покровом и надёжной защитой тумана на земли супротивников во владения Речи Посполитой. Вмиг всё закружилось, застонало. Это смерть вступила в свои владения, собирая жизни воинов, как грибы в лукошко - просто, азартно и особо не задумываясь над тем, что же она будет делать с ними потом.

Конь Стаха летел, затаптывая раненых, перескакивая через горы безжизненных окровавленных тел. Воин, одурманенный погоней за шляхтичем, совсем не заметил, как осталось поле брани далеко позади и как коршуны уже закружили чёрной тучей. Шляхтич вдруг резко остановил своего коня и рубанул оторопевшего от неожиданности и наглости Стаха по лицу и шее. Кровь горячим фонтаном забила во все стороны. Конь русского воина недоумённо заржал, чувствуя запах смерти, окутавший тело любимого хозяина, начал метаться из стороны в сторону, испугавшись неизвестности. Потом, немного привыкнув, успокоился, осторожно лёг на траву, ощущая своим чутким лошадиным нутром, что хозяину нужен покой и что только он может защитить Стаха от диких зверей.

Жизнь вытекала из тела русского воина вместе с кровью, которой становилось всё меньше и меньше, и душа его уже готовилась отправиться в бесконечное плаванье по реке забвения. Польский воин подошёл к странному коню, охранявшему, словно преданный пёс, своего хозяина, и не добил этого русича только ради поразившего его верностью животного. Конь в благодарность позволил погладить себя этому чужаку, и в его влажных ежевичных глазах загорелся маленький огонёчек надежды, что когда-нибудь они снова с хозяином будут лететь по медово-душистым полям, обгоняя хвастуна-ветра, как и раньше.

«Лежи, русич, лежи! Тебе ещё нельзя вставать», - возвращаясь из темноты забытья, услышал Стах незнакомый голос.

Лекарь и единственный толмач в одном из малых воеводств Речи Посполитой, Казимир, при этих словах окунул чистую тряпицу в настой целебных трав и приложил к глубокой, проползшей красной змеёй по лицу и шее Стаха ране. «Ну, вот и хорошо! Пришёл наконец в себя. А то уже вторая неделя пошла с тех пор, как принесли тебя ко мне, да ещё и наказали вытащить тебя из лапищ этой старухи - смерти», - незлобно проворчал лекарь.

«Кто этот незнакомый человек?» - подумал Стах, с трудом открывая налитые чугуном веки. Его увязшее в болоте забытья сознание начало атаку памяти множеством стрел-вопросов и каждый раз проигрывало сражение. Не торопилось оно преподнести воину свой царственный подарок - ясность понимания происходящего. Голова гудела печной трубой, рука невольно потянулась к источнику нестерпимой боли - шраму. «Мерем!» - ссохшимися в печёное яблоко губами еле слышно позвал Стах. - Странное имя - Мерем. Никогда не слышал у вас такого, - удивлённо-обиженно пробормотал Казимир, лучший знаток всего в воеводстве, что касалось Руси. Лекарь подошёл к воину, приложил свою прохладную руку к его лбу и с укоризной покачал головой: «Я же просил тебя не делать никаких резких движений! Ну, вот, шрам опять раскрылся. И что мне теперь прикажешь делать!? Сейчас придёт пани Ядвига, а я ей скажу, что ты в бреду зовёшь какую-то Мерем? Это я должен сказать моей благодетельнице, а твоей - спасительнице?» Но Стах опять провалился в темноту и перескакивал по словам-кочкам лекаря, пытаясь выбраться из болота забытья на спасительную твердь реальности. Кочки всё время уходили из под ног воина... И вдруг вдали посреди гати безумия показался знакомый силуэт и голос его зеленоглазой Мерем тихо позвал: «Стах, родной мой, иди ко мне!». Воин рванулся и сделал спасительный шаг. Сознание вдруг обрушилось на него тяжёлой булавой, все картинки прошлого сами собой выстроились в один ряд: Мерем, бой, шляхтич, коршуны в небе... А потом темнота - глухая, вязкая, топкая. Сколько он бродил в этой стране небытия? Стах с трудом приоткрыл глаза и увидел стоящего возле стола со всякими склянками и плошками мужчину. «Камзол из бархата. Такие у нас носят только иноземцы», - отметил про себя воин. «Кто вы?» - растягивая звуки, пытаясь сложить их в слова, произнёс русич. Но Казимир сделал руками жест, просящий Стаха не вставать и ничего не говорить. Он продолжал колдовать с какими-то жидкостями, смешивая их в одной плошке. Затем опять подошёл к воину и помазал шрам снадобьем, запах которого показался очень знакомым Стаху. «Прямо как у деда Авдея, когда он вытащил из лап смерти Ермолая», - сказал вслух воин. Лекарь не удивился на этот раз словам русича, а с радостью отметил, что они были произнесены не в бреду. И вдруг дверь в комнату отворилась. Стах потом долго не мог найти определения чувству, возникшему у него, когда он впервые увидел ту, которая подарила ему, не осознавая сама этого, вместе со спасённой жизнью и надежду. Пусть совсем тончайше-хрупкую, звенящую далёким переливчатым колокольчиком, но надежду - когда-нибудь вновь увидеть Мерем.

«Я смотрю, сегодня нашему гостю намного лучше», - на шуршащем осенней листвой языке произнесла миловидная молодая дама, которая минуту назад неожиданно нарушила тишину колдовского царства лекаря. Казимир почтительно-благодарно поцеловал руку незнакомки и ответил, как отвечает прилежный ученик: «Он скоро совсем поправится, моя госпожа. Главное, что воин вернулся из страны беспамятства. А заживление раны пройдёт очень быстро». Пани Ядвига подошла к кровати, на которой лежал русич, и посмотрела на него с нескрываемым удовольствием женщины, получившей наконец долгожданный дорогой подарок. Стаха словно окунули в патоку: вязкую, липкую, приторную. Сладость вожделенного любопытства, сквозившего во взгляде нежданной гостьи, стекала с русича тягучей массой, от которой он никак не мог освободиться. Единственным спасением для него было закрыть опять глаза. И сразу стало легко и свободно. ...Вот и Мерем летит искрящимся лучиком ему навстречу по пёстрому луговому перецветью, наполненному мерным жужжанием пчёл и весёлым стрекотом неунывающих музыкантов-кузнечиков... Из короткого забытья Стаха вытащил резкий крик незнакомки: «Казимир!» Лекарь чуть было не выронил банку с мазью, подбежал к кровати и, увидев, что ничего сверхъестественного не произошло, успокаивающе произнёс: «Пани Ядвига, не волнуйтесь, русич ещё очень слаб, он не может так быстро окрепнуть, как хотелось бы Вам. Свет для него сейчас не только друг, но и враг, вот воин и закрыл глаза. Пройдёт совсем немного времени - и он станет, как и многие, восхищённым созерцателем Вашей красоты и, уверяю, что по достоинству оценит Ваше доброе сердце. А пока для русича лучший друг - покой и крепкий сон». - «Что ж, Казимир, Вы как всегда правы. Я часто хочу получить всё сразу, а ведь мы на земле, а не в сказочном мире».

Стах лежал с закрытыми глазами, и память снова решила поиграть в кошки-мышки. Ему вдруг показалось, что некоторые слова, произнесённые гостьей и лекарем, были знакомы, как будто их выбросили рикошетом из далёкого прошлого, из его раннего детства. Да, да, это было очень давно, когда деревья ему казались огромными исполинами, а травы служили надёжным душистым шалашом, где он, Стах, вместе с другими мальчишками проводил много времени. Вот мама наливает в огромную кружку тёплого пахнущего цветами коровьего молока. И её слова прошуршали так же осенней листвой чужого языка, но согрели почему-то сердце Стаху... Память вдруг делает неожиданный скачок, и он чувствует приторный сладковатый запах чужой крови. Ужас вдруг загребает его в огромные лапищи: «Отец, где отец?!» Вот какой-то чужак пытается схватить маленького Стаха, но он зверёнышем набрасывается на протянутую руку воина... А потом чужая деревня, вся пропитанная смолистым ароматом сосен и елей, окружённая зелёной многовековой стеной. Незнакомые люди галдят, глазеют на Стаха, будто он диковинный зверёк какой. «Дикари! - подумал тогда мальчонка. - Эка невидаль - дитя. А как говорят чудно, будто ручеёк бежит по круглым камушкам!» Память всё дальше и дальше уносила воина... Вот его, мальчишку, окружила воробьиная стайка местных деревенских сорванцов. Все наперебой тыкают себя в грудь пальцем и гордо один за другим произносят слова: «Владимир, Кирилл, Ефрем...» И он понимает, что это их имена, и также с достоинством произносит своё: «СТАХ». И эхом понеслось по губам ребятишек:

«Стах, Стах, Стах...»

«Стах?" - удивлённый возглас пани Ядвиги заставил вновь вынырнуть русича из прошлого.

- Казимир! Вы слышали, он сказал Стах! Откуда воин знает это имя? Спросите поскорее его, может, мне показалось?

Лекарь наклонился над русичем и сказал: «Ты сейчас произнёс имя Стах, и моему удивлению нет предела. Может быть, передо мной пророк, а не воин?»

Увиденные картинки из детства подарили русичу силы, и он произнёс: «Стахом меня называли мать и отец ещё в детстве. Так звали и русичи». - «Ты что- нибудь ещё помнишь?» - уже с огромным интересом, совсем забыв, что пани Ядвига ждёт от него ответа, спросил лекарь. - «Я когда-то жил в другой деревне, там говорили так же, как и вы с этой женщиной,- словно ветер шелестит опавшей листвой. Но я забыл этот язык». Воин, превозмогая боль, опять попытался встать, но рука Казимира вовремя задержала необдуманный порыв русича. Стах перевёл взгляд на пани Ядвигу, и ему показалось странным, что эта незнакомка так беспокоится о нём. Патока сладострастного интереса госпожи растворилась в испуге женщины, переживающей за свой подарок: а вдруг его отнимут или он исчезнет?!»

Как же Стаху хотелось, чтобы на её месте сейчас была Мерем! Сколько они не виделись - день, неделю, месяц? А кажется, вечность прошла с того момента, когда он прижимал к груди свою зеленоглазую любовь и их малыша, мирно плавающего в её чреве. Сын... Он так и не увидел его, только слышал, как бьётся маленькое сердечко... «Ну, ничего, вот окрепну - и эта добрая госпожа обязательно отпустит домой!» - пытался успокоить себя Стах.

Но в голове пани Ядвига сплела совсем другой венок из дурманящих её воображение цветов-мыслей. Две недели назад её брат Анджей вернулся их похода. За уздечку он вёл коня необычайной красоты и незнакомой в том воеводстве породы. Животное ступало так осторожно, будто плыло над землёй, неся драгоценнейшую ношу, которую пани Ядвига поначалу не заметила. Присмотревшись, она увидела лежащего поперёк седла воина. Кровь из раны запеклась красной маской смерти на его лице, и было трудно разобрать, молод он или стар, жив или уже его душа взлетела в мир предков. И как она обрадовалась, когда лекарь Казимир, осмотрев раненого, заявил, что поднимет русича на ноги за две недели.

- Ты называл в беспамятстве одно имя - Мерем. Кто это?

Лучше бы лекарь не спрашивал этого! В одну долю секунды на Стаха навалилось ещё совсем неизвестное доселе ему чудовище - ТОСКА. Своими лапищами оно сжало сердце с такой неистовой силой, что вместо ответа Казимир услышал лишь рычание, словно перед ним был смертельно раненый зверь. Бессилие хлестало Стаха плёткой воспоминания о Мерем, оставляя рваные кровяные рубцы на сердце. И когда он уже захлёбывался этой кровью, его собственный же крик боли, отчаянья, мольбы вытолкнул из-за черты безумия.

- Это моя жена, - тяжело дыша и глядя на лекаря глазами человека, только что вернувшегося из царства тьмы, ответил Стах. - Она уже наверно родила нашего сына. У меня все перемешалось в голове. Где я, кто вы и эта добрая женщина?

- Тебя привёз сюда брат пани Ядвиги Анджей. Он вернулся две недели тому назад из похода, где была страшная сеча с русичами. Анджей не пощадил бы тебя ни за что, уж я-то его хорошо знаю. Но твой преданный, словно пёс, конь настолько поразил брата пани Ядвиги, что его сердце растаяло, словно восковая свеча. Вот так ты и появился у меня, лекаря госпожи и Анджея. Не скрою, русич, твоё появление меня очень обрадовало. Дело в том, что буквально за два месяца до этого случая с тобой я придумал мазь для заживления глубоких ран. От неё они затягиваются на виду у всех за несколько дней.

Глаза Казимира загорелись огнём, в котором Стах с содроганием увидел перемежающиеся картинки с танцующей нечистой силой, которая прыгала вокруг огромного жертвенного костра, орала, наскакивала друг на друга. «Безумец!» - произнёс мысленно Стах, не выдержав дикой пляски в глазах лекаря.

- Не бойся, русич, я не сумасшедший, - спокойно ответил на немое восклицание воина Казимир. - Если бы ты знал, как долго я искал одну траву, чтобы приготовить эту чудо-мазь. Я исходил сотни километров, и знаешь, где я её нашёл? Да у вас, русичей, в одной деревне! Там жил лекарь, как вы называете - знахарь. Он был сильно стар, но крепок телом и светел разумом. Оказывается, старик уже давно пользовался похожей на мою мазью. Когда он меня увидел, то всё сразу понял и сказал: «Я смотрю, ты служишь тем же добрым силам, что и я, - лечишь людей». Он протянул руку, в которой держал драгоценнейший подарок - чудо-траву. Но самое удивительное, старец рассказал, где отыскать её.

- Так вот почему мне показалось, что запах снадобья, которым ты смазывал мне рану, был знаком. Знахаря ведь звали Авдей!

Слёзы радости и надежды захрусталились в глазах-озёрах Стаха.

- Там, в лачуге, должна была быть ещё и девушка, моя Мерем! Её, её ты видел?

- А как ты думаешь, русич? Много ли видит вокруг себя золотоискатель, вдруг наткнувшийся на огромную жилу золота. Или слышит ли пение птиц и жужжание пчёл композитор, в голову которого впорхнула неожиданно сказочная прекрасная новая музыка. Русич, я не видел никого и ничего вокруг! Только необычного старика, протянувшего мне чудо- траву.

Казимир замолчал, и Стаху показалось, что он умирает во второй раз. Он увидел смерть. Старуха издевалась над ним, прячась за образ Мерем, и от её дикого хохота, казалось, лопались кровеносные сосуды и разрывались все жилы. «Мерем, где моя Мерем?» - дразнилась, шепелявя беззубым ртом, подражая голосу Стаха, смерть. Он пытался изо всех сил оттолкнуть её, но каждый раз хитрая бестия опять превращалась в Мерем, сжималась в беззащитный родной комочек и, глядя с мольбой Стаху в глаза, без боя убирала любое его сопротивление. Сражение длилось бы бесконечно, если бы влажная женская рука, положенная на лоб русича, не перетянула верёвку под названием жизнь, жизнь Стаха. Русич, очнувшись, увидел у своего изголовья госпожу, осторожно взял в руку её холёные пальцы и в знак благодарности за своё спасение поднёс к ссохшимся губам и поцеловал. Пани Ядвига на долю секунды замерла, но быстро справившись с несвойственной ей нерешительностью, поднялась и запорхала к выходу.

- Казимир, я надеюсь на ваше волшебство лекаря, - только и успела сказать она и улетела, оставив после себя шлейф из аромата неведомых русичу цветов. Прошло три дня, лекарь разрешил Стаху вставать, и даже гулять в прекрасном саду, усаженном розами. Но цветы смотрели на русича со свойственной им надменностью, ибо считали себя по праву королевами огромной страны цветов. И тогда воин пытался уйти от их холодности по посыпанным гравием дорожкам в глубь сада в надежде отыскать хоть один цветок, который принял бы Стаха с искренней радостью, как встречали в родной его деревне желанных гостей. Но всё вокруг было искусственно прекрасно и лишено той таинственной красоты, которой обладали простые колокольчики или ромашки. Сад пани Ядвиги, как и её саму, можно было сравнить с безжизненным букетом из срезанных роз в дорогой красивой вазе. И лишь однажды Стах услышал знакомый переливчатый голос свирели-соловья. Пение этой маленькой невзрачной пичуги перламутром ложилось на цветы, деревья, кусты, и они вмиг преображались. Каждый звук пенья соловья был отдельным волшебным, неземным сиянием любви, нежности, счастья. Стоило замолчать этой музыке - и всё вокруг меркло. Стаха и раньше мучил вопрос: «Почему Господь одарил таким сладкоголосьем эту птичку, лишив её красоты внешней? Разве для того, чтобы получить какой-то дар, нужно чего-то лишиться?!» Вот ведь его Мерем - есть хоть что-то в ней, что не излучало бы красоту? В ней всё прекрасно: и голос и тело, и сердце! И вдруг - словно острый шип вонзился в размышления Стаха, шип неожиданного восклицания пани Ядвиги, неведомо откуда появившейся: «Так вот Вы где прячетесь от меня!». Воин, скрывая недовольство, ответил как можно спокойнее: «Казимир разрешил мне вставать и посоветовал гулять в этом прекрасном саду, ибо, по его мнению, созерцание красоты пойдёт мне только на пользу».

- Красота есть не только у цветов, не так ли?

Пани Ядвига приблизилась к воину на расстояние более близкое, чем полагалось по этикету. Стах опять начал увязать в патоке сладострастного взгляда женщины, дождавшейся своего подарка. Он пытался вытянуть себя воспоминаниями о своей Мерем, но её образ чья-то грубая рука замазала горьким мёдом необузданного желания другой женщины. Потом Стах долго не мог понять, почему, зачем так распорядилась судьба с их Мерем любовью, с их жизнями. Зато Ядвига после встречи в саду с русским воином не замедлила вплести в свой венок фантазий самый прекрасный цветок - уверенность, что Стах будет только её. И когда она уже плескалась в озере дурманящего упоения сладострастных видений, резкий крик брата камнем взбаламутил тихие воды.

- Дорогая сестра, не слишком ли ты много внимания уделяешь этому русичу?! - с еле скрываемой злостью проговорил Анджей. - Мне придётся тебе напомнить, что ты - вдова. И к тому же очень уважаемого во всём воеводстве воина, погибшего, как тебе известно, от рук вот этих самых русских. Он - мой пленник, а не гость, не забывай об этом!

Анджей резко повернулся и, хлопнув дверью, вышел из комнаты сестры. Ядвига подошла к огромному зеркалу и, любуясь своим отображением в нём, промолвила, словно прошелестела шёлковой ленточкой: «Да, милый братец, Стах - пленник, но не твой, а мой. Он жив, пока этого хочу я. А как он хорош, этот русич! Глаза - что два горных бирюзовых озера, волосы цвета солнца, играющего с ветром на пшеничном поле в догонялки, но всего прекраснее - губы, зовущие своей райской свежестью и сладостью душистой малины. Нет, Анджей, Стах - мой!»

- Казимир! - позвала Ядвига.

Лекарь появился моментально, не заставив себя долго ждать.

- Казимир, пан Анджей, как ты знаешь, так и ждёт момента, чтобы избавиться от русича. Когда воин поправится, брат вызовет его на поединок. Но я не хочу, чтобы случилось непоправимое и Стах погиб. А это случится, ведь ты же знаешь моего брата и то, что он подл как крыса и часто использует в бою запрещённые приёмы. Да и к тому же он наверняка предложит оружие, которым не владеет русич. У меня нет более надёжного человека во всей Польше, чем ты. Помоги мне, придумай что-нибудь, Стах должен остаться здесь навсегда, проси чего хочешь!

- Госпожа, то, что Вы для меня сделали, выкупив у варваров, хватило бы на сотни таких Казимиров, как я. Я - Ваш вечный должник! Ни о чём не беспокойтесь, воин останется в Вашем доме столько, сколько пожелаете Вы.

В глазах лекаря опять заплясали языки адского огня. Ядвига, как и тогда русич, вздрогнула от увиденного и быстро удалилась из комнаты, чтобы ненароком не сгореть в этом бесовском костре.

Ещё одна неделя пронеслась лихим конём по изрытому глубокими рвами полю судьбы Стаха. Однажды утром он проснулся от невероятного шума в доме. Словно музыканты, исполнявшие доселе тихую прекрасную песню, вдруг забыли все ноты и каждый заиграл какую-то дикую музыку. Эта какофония давила своей пугающей неопределённостью, ожиданием чего-то непоправимо страшного. Но страх улетучился в тот момент, когда в комнату вошёл Казимир. На его лице не было ни единого признака беспокойства, а наоборот, оно излучало удовлетворение учёного, довольного результатом научного эксперимента.

- Что случилось? - спросил русич, стараясь не выпустить наружу невесть откуда взявшееся чудище - неосознанный свой страх.

По лицу лекаря шипящим аспидом проползла улыбка: «Сегодня пана Анджея нашли в его покоях спящего вечным сном». - «А пани Ядвига? Что с ней?» - удивился своему вопросу Стах. И тут же молот обиженного возмущения на самого себя больно ударил по сердцу: «Почему, почему я это хочу знать? Какое мне дело до польки?!» Но в ответ полетел ещё более тяжёлый булыжник: «Не обманывай себя, не стоит. Вот ты говоришь, что тебе нет никакого дела до пани Ядвиги. А с кем, как не с ней, ты связывал свои надежды на возвращение домой к Мерем и сыну? Сознайся, ты был уверен, что только госпожа сможет тебе помочь, выкупив у своего брата. И сейчас, когда жизнь сделала тебе очередной подарок, отдав в руки смерти Анджея, путь к мечте расчищен. А случись с госпожой несчастье - всё рухнуло бы и ты никогда уже не увидел бы жену. Так что волнуешься ты не напрасно, и ещё как!» Пока в голове Стаха его «я» играло в пятнашки с вопросами и ответами, Казимир налил какое-то варево в чашку и поднёс воину, проклекотав вороном: «Русич, ты уже поправился, осталось только набраться сил, вот я и прошу тебя попробовать моё новое снадобье. Выпив его, каждая клеточка и жилочка твоего тела наполнится животворящей силой».

Стах взял плошку из рук лекаря и залпом выпил взвар. И в этот же миг, далеко в русской деревушке, затерянной в густых изумрудных смолистых лесах, у Авдея упала на пол и разбилась такая же чашка, а сам Авдей едва удержался, чтобы не проговорить вслух негодующие слова в адрес Казимира: «Ошибся я в тебе, лекарь, видать ослепила тебя слава, возомнил себя Богом и взвалил на себя непосильную ношу вершителя судеб человечьих. А ведь Стах-то всё равно пророс здесь своими корнями - сын у него с Мерем народился. Слышишь, ты - семя дьяволово! А я тоже хорош! Встретил тебя как дорогого гостя, открыл свой секрет, подарил тебе чудо-траву. Думал, будешь людей лечить, из рук смерти вытаскивать. Ан, нет, гордыня и корысть теперь стали твоими учителями, лекарь. Да, воин никогда не вернётся сюда, но ни тебе и ни каким другим злым силам на свете уже не разорвать той золотой нити, связавшей Мерем и Стаха!» По лицу Авдея, перескакивая через морщины прожитых лет, узенькой тропинкой досады и беспомощности пролёг след от единственной оставшейся слезинки из высохшего моря жизни знахаря. «Ты держись, дочка! Пока я с тобой - ничего не грозит ни тебе, ни вашему мальчонке!» - думал Авдей, перебирая вместе с Мерем свои чудодейственные пахнущие солнцем и добром травы.

Ветер - вольный странник, пролетая над избой Авдея, потихоньку пробрался в его дом, схватил мысли знахаря в охапку, как срезанный пучок спелой золотистой пшеницы, и понёс над бескрайними, залитыми цветочным нектаром лугами, над непроходимыми вековыми, одетыми в изумрудное платье да украшенными душистой янтарной смолой-ожерельем, лесами. Иногда ветер садился передохнуть и послушать тихую переливчатую песню какой-нибудь небольшой речушки-скромницы, спрятавшейся в бархатных камышовых берегах да в кружевных ивах. Набравшись вдосталь сил, ветер опять устремлялся ввысь, пугая птиц, зверей и редких, невесть откуда взявшихся в этой глуши странников. Как он боялся обронить свою драгоценную ношу! Ветер наконец-то добрался до дома пани Ядвиги и с неистовой силой распахнул окно в комнате Казимира, ворвался в неё разъярённым бешеным варваром, круша всё на своём пути. Лекарь поспешил утихомирить буяна, пытаясь закрыть ставни, но тяжёлое чувство тревоги не исчезло, а только усилилось. Теперь ветер буйствовал и в голове и в сердце Казимира. «Ничего страшного не произошло, просто разгулялась стихия», - пытаясь погасить беспокойство, говорил сам себе лекарь. Но холодный змеиный страх всё сильнее отравлял его волю. И вдруг, одна за другой как наяву вспыхнули огни-картинки, засиявшие светлячками в темноте его памяти. ...Лес, глухая русская деревенька. Старик-знахарь с голубыми цвета льна очами протягивает ему, Казимиру, чудо-траву. И тут же ударом грома неожиданно в голове зазвучали слова Авдея, отдавшиеся дикой болью: «Слышишь ты, семя дьяволово! Никогда тебе не разлучить сердца Стаха и Мерем. Ты можешь отнять или убить их тела, но любовь их друг к другу никогда! Ты злой, вонючий лесной клоп, ползающий по судьбам людей, только то и умеешь, что отравлять их чистые жизни. И если ты захочешь подобраться к моему прекрасному цветку Мерем и её сынишке, то я раздавлю тебя! А Стаху старый знахарь уже не помощник. Ну, ничего, воин сильный и сможет справиться сам, если захочет. Теперь, Казимир, мы с тобой - враги навсегда! Запомни!»

«А ты не так-то прост, знахарь, как я думал, - прошептал в испуганном недоумении Казимир. - Но и я не лыком шит, как говорите вы, русичи, и кое-что хорошее для пани Ядвиги всё же успел сделать. Стах на долгие годы позабудет про свою русскую жену, и самым чистым желанным созданием для него теперь станет только моя госпожа! А остальное уже не важно».

Стах пробирался сквозь дурманящую завесу перламутрового тумана, пытаясь отыскать тропинку к последним дням, когда к нему вернулось сознание после долгого чёрного забытья. Но туман играл с его разумом в прятки, и воин никак не мог припомнить, как он очутился в этом чужом доме? А может, всё же в своём? И этот ангел со струящимися золотыми ручейками-локонами и с серыми агатовыми глазами, что сидела в его изголовье - реальность или игра больного воображения? Русич медленно обвёл взглядом комнату, и его вдруг охватило такое знакомое до боли чувство возвращения домой. Вот сейчас страх улетучится и в его душу колыбельной песней матери вольётся спокойная жизнь. Что ещё нужно кроме тихого крова с любящими и верными дорогими людьми? Мысли кружились грациозно порхающими бабочками, и Стах боялся нарушить их прекрасный танец. От этой завораживающей своими восхитительными неземными па группы отделилась одна бабочка и начала увеличиваться, меняя свои контуры и всё больше становясь похожей на фею со знакомыми чертами лица. «Ну, конечно же, это та добрая госпожа, что спасла меня!» - прошептал воин.

- Стах, я не фея!- Ядвига приблизилась к русичу так близко, что его окутало облаком сказочного аромата неведомых цветов и желания лететь с ней по этому райскому саду всю оставшуюся жизнь.

А как же Мерем? Её образ тяжёлым камнем опустился на самое дно памяти Стаха и исчез под толщей так и не прожитых со своей зеленоглазой птичкой лет. Время остановилось для воина. Или нет, скорее, разделилось на «ДО» и «ПОСЛЕ». В этом «ДО» были: ЛЮБОВЬ, НАДЕЖДЫ, ЛУЧИСТАЯ РАДОСТЬ, звенящая хрустальными колокольчиками. А в том «ПОСЛЕ» - спокойное умиротворение, закутанное в сознание того, что Бог делает всё только к лучшему. Вот так и потекли дни у русича тихой рекой. Прошёл год, и однажды стрекочущую ночь нарушил весёлый настойчивый крик младенца: «Я родился, слышите, я родился!» «Сын», - прошептал воин. Это было его с Ядвигой дитя.

Тогда, год назад, эта женщина спасла воину жизнь, выхватив из рук своего брата и смерти, выходив после тяжёлого ранения. А сейчас подарила ему сына. Стах держал на руках этот плачущий комочек, в котором текла и его кровь, и вдруг слеза-предательница пробежала ручейком по глубокому рву шрама. Ядвига, увидев это, мысленно воскликнула: «Ну вот, родной, и всё. Теперь ты мой навсегда!» А русич так и не заметил колдовского превращения голубицы в ястребицу. А ведь прочитай он тогда её мысли,может, и всплыл бы со дна омута-памяти камень воспоминаний о Мерем и о другом сыне-кровинушке, что подрастал в далёкой лесной русской деревушке, умытый слезами матери да вскормленный её утешением, что отец обязательно вернётся.

- Ты только жди и верь, сынок, - приговаривала Мерем, гладя волосы сына. - Твой отец сильный и очень любит нас. Просто он, видно, очень далеко и ему трудно прислать хоть какую-то весточку. Спи, сынок, спи, мой солнечный лучик!

Но слишком глубок был омут и тяжёл камень. И всё же судьба, решив подшутить над Стахом, чуть было не взбаламутила тихую жизнь воина. Однажды в их с Ядвигой замке гостили заезжие русские купцы. Они рассказывали о чудесном старце-знахаре и необычайной красавице с изумрудными очами и смоляными волосами и её сынишке, что жили у старца.

-Чудная она какая-то. Всё ждёт своего мужа, что не вернулся с сечи несколько лет назад. Всё твердит как помешанная: «Он вернётся, он вернётся!»

Стах тогда удивился, увидев, как Ядвига при этих словах вспорхнула вспуганнойптицей и поспешила выпроводить гостей, сославшись на головную боль. И не зря беспокоилась полька. Что-то очень знакомое показалось воину в рассказе купцов. Услышанные слова, словно багор, нащупали камень воспоминаний о Мерем, но вытащить его уже русичу было не под силу.

И только через несколько лет, когда чары зелья Казимира рассеялись, вновь прилетела и села на почти засохшую веточку души Стаха его зеленоглазая любимая птичка, его Мерем. Но судьба - дама вредная, просто так она ничего не даёт. Перед воином встал выбор: остаться с Ядвигой или вернуться на Русь. Но что ждало его там? Ведь прошло столько лет...

И каждый раз, когда у Стаха возникало желание вырваться из золотой клетки Ядвигиных чар и улететь ясным соколом к своей Мерем, он попадал в умело расставленные судьбой крепкие силки, сплетённые из сомнений и нерешительности, покрытых боязнью показаться неблагодарным к спасшей его жизнь женщине. Шоры с глаз давно убрались сами по себе. Любви у них с Ядвигой не было. А вот их сына он не бросит никогда, это воин знал точно. И остались не вынутыми из сердца Стаха два клинка - любовь к Мерем и их солнечному дитя и любовь к сыну, рождённому от польки.

Вот так и появились новые веточки на большом дереве наших с любимым родословных. Моя вобрала в себя всю величественную красоту гор, а его польская кровь разлилась в потомках бескрайними луговыми медовыми перецветьями.

Я сегодня в ножны уберу свой меч И зажгу в часовне много-много свеч. Помолюсь иконам в гулкой тишине И спрошу у Бога о своей судьбе. Но сурово глянет на меня Христос, Словно бы не слышал мой простой вопрос. И святым знаменьем окрестив меня, Мудрый белый Старец подведёт коня.