Спрут

Глава 1

В монастыре всё стало заметно меньше, кроме ночи.

Коридор, по которому Лессио Денто когда-то боялся ходить, теперь с трудом вмещал его плечи. Казавшийся в детстве целой площадью двор оказался простым белёным каменным колодцем, где теперь криво росли пальмы. И даже образ над дверью спален висел ниже, чем помнилось Лессио. Проходя мимо, он почти задел его полями шляпы.

А вот ночь за окнами осталась прежней.

Она была жаркая, солёная, полная цикад, тёмных листьев и шуршащего моря. И хотя моря не было видно из комнаты, но оно слышалось в мгновения тишины. Будто кто-то огромный дышал за монастырской стеной. В детстве Лессио думал, что это спит остров. Теперь же он был убеждён: в море никто не может спать по-настоящему.

Ему позволили поселиться в маленькой комнате на месте старого склада. Когда-то здесь, насколько помнил Лессио, держали книги для учёта – доходы, расходы, имена воспитанников.

Теперь же тут появилась узкая кровать, стол и даже медный подсвечник с неровно припаянной лапкой.

Окно выходило во двор. Из комнаты было видно, как снаружи белела цистерна для дождевой воды, а над ней висела луна, тонкая и грязно-жёлтая, будто ноготь.

Лессио сидел за столом и не спал.

Он не спал уже третью ночь.

Сначала он думал, что это от дороги. Потом – от жары. Потом – от вина, которого выпил слишком много за ужином и совсем не почувствовал. Потом понял: дело не в дороге, не в жаре и не в вине. Просто теперь, когда всё было закончено, сон стал не нужен.

Последний из них умер два месяца назад.

Старый или даже ветхий капёр с пухлыми руками, с бельмом на левом глазу, с каким-то чудом сохранившейся способностью улыбаться священникам. Лессио нашёл его в порту, где тот держал склад парусины. Не сразу. Не под первым именем. Но нашёл. Сначала он долго смотрел на его руки. Потом на бельмо. И после этого спросил про заказ мастера Денто, сорванный тридцать семь лет назад. Тот сперва не понял. Потом понял. Потом сказал:

– Мальчик?

Он сказал это почти с удивлением. Или даже с нежностью. И от этого Лессио выстрелил раньше, чем собирался.

Он думал, что после этого что-нибудь случится.

Небо треснет или сами боги ответят. Или хотя бы отец наконец перестанет падать в памяти лицом на доски мастерской, а внутри поднимется тот тяжёлый, но в то же время тёплый покой, ради которого он столько лет пробирался через шторма, порты и кабаки, чужие имена, чужие лица, чужую кровь.

Ничего не случилось.

Капёр упал между рулонами парусины. Где-то за стеной ругался грузчик. В порту кричали чайки. На свете стало одним стариком меньше, только и всего.

Лессио тогда спрятал пистоль за пояс, вышел из склада и впервые за много лет не знал, куда идти.

Ноги сами привели его сюда, на жаркий остров, к монастырю святой Терции, где сирот учили молиться, штопать одежду, читать по слогам, чистить рыбу и благодарить Бога за всё, даже за похлёбку с червивой фасолью. У ворот его не узнали. И хорошо. Никто уже не должен был узнавать Лессио Денто.

Он положил на стол пистоль.

Старый, тяжёлый, с тёмной рукоятью, исцарапанной у самого навершия. Кремень был новый; кремни умирали совсем немного медленнее людей. Ствол давно потемнел, но на боку ещё можно было различить тонкую насечку, поставленную отцовской рукой. Отец был не оружейником. Он был простым парусным мастером. Но всё, к чему он прикасался, становилось аккуратным и прочным.

Лессио провёл пальцем по холодному металлу.

Когда-то этот пистоль лежал в запертом дубовом ящике под отцовской кроватью. Лессио помнил его даже лучше, чем лицо матери.

Мать умерла раньше и тише, когда в доме стоял таз с тёмной водой, а соседка всё время шептала: «Не пускайте мальца». Он всё равно всё видел. А если и не всё, то достаточно: и желтизну кожи, и трещины на губах. Потом все мамины вещи и даже простыни сожгли за домом. Отец успокаивал и говорил, что так нужно.

А через год пришли капёры. И дом тоже будто сожгли, хотя он ещё долгие годы простоял на месте.

О той ночи Лессио помнил лишь обрывки. Помнил мокрую парусину, наброшенную на верстак, и отцовскую ладонь с кровавой каплей на большом пальце. Потом у порога появились сапоги, а с ними явился голос, говоривший, что все сроки вышли. Следом был стук… Стук чего-то тяжёлого. Последним клочком памяти была белая парусная нить, прилипшая к луже крови.

Он помнил, как спрятался под столом и смотрел на ящик. На отца взглянуть он боялся и потому впивался в ящик. Ему казалось, что, если тот откроется, всё мигом изменится.

Но ящик не открылся и так его отвели в монастырь.

Там Лессио вручили грубую рубаху, койку у стены и треснутую чашку. Сказали молиться, и он молился. Месяцы за души отца и матери. Потом месяцы за свою. И когда он понял, что ничего в душе не поменялось, Лессио стал просить всех возможных и невозможных богов только об одном: дать ему силу.

Не смирения и не доброго сердца. Силу!

Чтобы никто не мог больше войти в дом и сказать «все сроки вышли».

Свеча на столе трепыхнулась. В ответ на стене дрогнула тень.

Лессио взял пистоль, привычно проверил замок. Он делал это уже не думая, руки знали порядок намного лучше головы. Та теперь часто путалась. Руки же, наверное, уже никогда.

В шкафу что-то тихо заскреблось.

Он повернул лицо.

Одна дверца висела косо. Лессио положил пистоль, поднялся, подошёл и дёрнул за медное кольцо. Изнутри пахнуло пылью, сухой кожей и мышиным помётом. По сапогу пробежал крохотный грызун и скрылся под дверью. На полках лежали перевязанные шнурами толстые книги. А на корешках чернели годы.

Лессио сам не понял, зачем потянулся к ним. Может, просто хотел на что-то отвлечься. Но скорее надеялся отыскать своё имя. Старики ведь любят искать своё имя там, где оно давно никому не нужно.

Так он вытащил одну книгу. Потом другую, с более подходящей датой. Сел обратно и принялся за изучение.

Почерк был мелкий и по-церковному злой от экономии места.

«Принято муки ржаной три мешка».

«Свечей сальных двадцать четыре».

«У воспитанника Маркуса жар, от работ освобождён».

«Сестра Аделина разбила кувшин».

Лессио усмехнулся. Имена ударяли в память не сразу. По одному они выплывали со дна его сознания.

Маркус.

Вытянутая голова и вечно мокрый нос. А ещё у него была привычка смеяться последним, когда уже все успокоились. Он не был главным. Главным всегда был Бальд.

Лессио перевернул страницу.

«Бальд наказан за драку у цистерны».

Лессио почти увидел его. Его светлые волосы, широкие уши и уже тогда слишком крепкие для мальчишки плечи. Бальд бил часто, сильно и деловито. Лессио он не любил за молчание. Молчаливых же всегда подозревают, что они скрывают что-то ценное или хотя бы интересное.

А Лессио и правда прятал.

Пистоль.

Он открыл ящик через год после смерти отца. Как – не помнил. То ли подобрал гвоздь, то ли по воле богов замок сам сдался от ржавчины. Внутри лежали пистоль, небольшой мешочек с пулями и всё, что к нему полагалось.

Тогда он ещё не знал, как этим пользоваться. Но уже тогда он счёл это за ответ своим мольбам.

С тех пор он носил пистоль под рубахой, привязав к груди обрывком пояса. Тяжёлый металл натирал кожу, мешал спать, бил по рёбрам, когда он бежал. Зато с ним было легче стоять рядом с Бальдом.

В ту осень в монастыре остановился пьяный матрос.

Лессио вспомнил его внезапно, ясно, как если бы тот вошёл сейчас в комнату: лысеющая голова, серьга в ухе, нос краснючий, а смех такой, будто в груди бурлил бульон. Он просил ночлега, клялся святой Терцией и всеми портовыми девами, что не украдёт ни ложки. Настоятельница велела детям не подходить к нему. Дети, конечно, подошли.

Матрос рассказывал байки.

Про остров, где мёртвые моряки сушат сети из человечих волос. Про злобных зелёных карликов, обитающих в диких водах. О чудесном корабле, у которого могли отрастать ноги, и тогда он мог бегать по суше. Про спрута величиной с собор, который поднимается из воды без всплеска, обнимает судно мягко-мягко, а потом тянет вниз со всем, что было на борту.

Дети визжали от восторга, и сестра Аделина безуспешно гнала их спать. Матрос смеялся, кланялся и обещал больше не пугать «птенчиков», а через минуту продолжал рассказывать, как у спрута вместо глаз две луны, и, если он посмотрит на тебя, ты уже не сможешь забыть море.

Когда все улеглись, Лессио дождался, пока дыхание в спальне станет ровным, выскользнул во двор и нашёл матроса у колодца. Тот сидел на корточках, пил из ковша и ругался на луну.

– Дяденька, – сказал Лессио. – А вы знаете, как заряжают пистоль?

Матрос посмотрел на него долго. Потом хмыкнул.

– Знаю. А тебе зачем?

– Просто хочу знать.

Матрос должен был прогнать его. Должен был позвать настоятельницу. Должен был сказать, что детям нельзя.

Вместо этого он протянул руку.

– Покажи.

Лессио тогда впервые понял, что взрослые бывают не только страшные и не только добрые. Бывают ещё пустые. Через них можно пройти, как через дым.

В комнате стало душнее.

Лессио перелистнул ещё несколько страниц. Там были годы, чужие болезни, урожаи, пожертвования, наказания, имена принятых детей. Он не искал ничего определённого. И всё-таки, когда увидел дату своего побега, сразу узнал её.

Палец остановился.

«В ночь после начала зимнего поста воспитанник Лессио Денто, восьми лет, самовольно покинул обитель. Поиски успеха не возымели».

Он прочёл это даже с некоторым удовольствием. Вот он, простой мальчишка. Перехитрил всех. Сбежал. Унёс отцовский пистоль. Силу унёс! Начал путь.

Ниже была ещё строка.

Лессио уже переводил взгляд дальше, но что-то зацепило его. Имя. Снова знакомое.

«В тот же день найден мёртвым воспитанник Эйтри, девяти лет. Причина смерти – рана свинцовой пулей в груди. Гвардейцы полагают, что связано с исчезновением воспитанника Лессио Денто. Бальд и Маркус пропали из обители до вечернего счёта, некоторые видели их в порту, нынешнее местонахождение их неизвестно. В дальнейших поисках отказано».

Он не понял.

Просто не понял.

Потом прочёл ещё раз.

И ещё.

Слова не менялись.

Эйтри.

Не Бальд. Не Маркус. Эйтри.

Маленький, веснушчатый, вечно слоняющийся за Бальдом не от жестокости, а потому, что боялся оставаться в одиночестве. Тот самый Эйтри, который украл с кухни сушёную сливу и поделил её на пятерых, хотя мог съесть сам.

Эйтри всегда присоединялся к побоям от Бальда. Лессио помнил его удары, они были всегда слабее и сопровождались виноватым взглядом.

Лессио поднял голову.

Комната стояла на месте, хотя и плыла немного от колыхания свечи. За стеной дышало море. Всё было как прежде, только внутри что-то отступило на шаг.

– Нет, – сказал он почти чужим голосом.

Он ведь помнил тот день.

Тогда он прятался в прачечной в щели между стеной и бочками. Там удобно было сидеть, если не хочешь, чтобы нашли. Он разложил перед собой тряпочку, пули, пороховницу, прямо как учил матрос. Мир становился понятнее и обретал хоть какую-то форму лишь когда пистоль был разряжен и снова заряжен. Порядок входил в пальцы и через них в голову, а страх уходил.

Потом кто-то сказал:

– Слышите? Бренчит.

Бальд.

Они подумали, что у него монеты. Что ещё бряцающее может прятать сирота, если не монеты? Бальд схватил его за ворот. Маркус полез руками под рубаху. Эйтри стоял сбоку, шептал: «Давай быстрее, а то сестра придёт». Лессио извивался, кусался, бил ногами. Его ударили лицом о бочку. В глазах вспыхнули белые пятна.

Он помнил, как закричал:

– Не трогай!

Помнил Бальдово лицо, близко-близко. Помнил, как тот сказал:

– А то что?

Помнил тяжесть пистоля в руке.

Помнил гром.

Это был не звук. Это был весь мир сразу. Огонь, дым, боль в запястье, звон в ушах, крик, топот. Бальд отшатнулся. Маркус бросился бежать. Эйтри… Эйтри тоже должен был бежать.

Они все бежали.

Лессио всегда это помнил.

Все бежали.

Он повторял это в мыслях, но за словами была пустота.

Дым тогда был густой. Серый, вонючий и истинно волшебный. Он сжирал лица. Через него ничего не было видно. Лессио помнил спину Маркуса. Помнил, как Бальд поскользнулся и вскочил. Помнил собственную руку, в которой пистоль вдруг стал невесомым. Помнил, как кто-то упал.

Нет.

Не упал.

Наверное, споткнулся.

Наверное, Эйтри тоже вскочил потом. Просто Лессио уже не смотрел.

Он бежал к той части монастырской стены, где камни выбились и можно было пролезть, если не думать об острых сколах и царапинах. Лессио бежал и прижимал пистоль к груди. Смеялся он тогда или плакал – уже не разобрать. Боги наконец услышали!

Они дали ему гром.

Дали дым.

Дали силу!

А Эйтри лежал у прачечной.

Лессио опустил дрожащую кисть на журнал, словно стараясь спрятать страшные слова.

– Я был ребёнком, – сказал он.

Комната не ответила.

Он встал, прошёл к окну. Ночь обдала жаром. Во дворе кто-то забыл ведро у цистерны. На белёной стене неподвижно сидела ящерица.

– Я не знал.

Ему стало ещё хуже. Ведь он слишком хорошо знал эту фразу. Её произносили люди, когда он наставлял на них пистоль. Лодочник, который перевозил одного из капёров и клялся, что не знал его имени. Её говорила девица в таверне, когда Лессио искал рыжего боцмана. Её говорил юноша у складов, державший фонарь. Он тоже ничего не знал, просто стоял там, где не надо было стоять.

Лессио закрыл глаза.

И прошлое начало являться неровными вспышками.

Порт под страшным дождём. Мужчина бежит по доскам, оглядывается и падает. Гремит пистоль.

Тёмная лестница. Кто-то хватает Лессио за рукав. Он бьёт рукоятью, слышит хруст, потом несколько часов стирает кровь с насечки на стволе.

Кабак с зелёными ставнями и крабом над входом. За столом трое. Виновен только один. Остальные смеются вместе с ним. После выстрела смеяться некому.

Переулок у рыбного рынка. Мальчишка-посыльный показывает не туда и отходит. Лессио успевает схватить его за плечо, мальчишка кричит, кто-то зовёт стражу. Дым. Все бегут. Мальчишка уже не убежит.

Как много их было.

Тех, кто просто стоял рядом.

Тех, кто не хотел говорить.

Тех, кто хоть сколько-то напоминал капёров.

Тех, кто напоминал Бальда.

Тех, кто был виноват только в том, что Лессио Денто вошёл в их жизнь с отцовским пистолем и старой детской молитвой, которая никак не кончалась.

Он вернулся к столу.

Имя Эйтри темнело на бумаге. Коротенькие бездушные строчки. Единственное оставшееся от сиротки.

«Найден мёртвым».

Лессио вдруг подумал, в ту ночь кто-то тоже не спал. Сестра Аделина плакала. Настоятельница велела звонить в малый колокол. Детей пересчитали по головам. Бальда и Маркуса не нашли. Эйтри завернули в простыню и положили в церковь. А о Лессио записали: «самовольно покинул обитель».

Самовольно.

Он засмеялся. Тихо-тихо и совсем без радости. Смех застрял в груди и сразу превратился в кашель.

На столе лежал пистоль.

Лессио смотрел на него долго.

Это была не вещь отца. Уже нет. От отца в нём оставалась только насечка, да и та почти стёрлась. Всё остальное принадлежало Лессио: от грязи под винтом и запаха масла, до крови, которую невозможно было увидеть, но уже невозможно было о ней не знать.

Он думал, что носил с собой память об отце.

На самом деле он носил первый выстрел.

Он взял пистоль.

Сделал всё медленно. Не так, как мальчишкой за бочками, когда пальцы торопились и сердце прыгало в горле. Не так, как в портах и на кораблях, где важна была скорость. Теперь спешить было некуда. Он не думал о порядке действий. Он думал о том, что вся его жизнь умещается в эту небольшую тяжесть.

Металл. Дерево. Кремень. Свинец. Чёрный порошок. Детская молитва.

Когда всё было готово, он положил пистоль перед собой.

Потом сел и стал ждать, пока рука перестанет дрожать.

Она не переставала.

За дверью что-то скрипнуло.

Лессио поднял голову.

Сначала он решил, что это старая доска. Потом услышал дыхание. Тихое, частое. Кто-то стоял в коридоре и не решался постучать.

– Входи, – сказал Лессио.

Дверь приоткрылась.

На пороге стоял босой мальчик лет шести или семи. Он был в одной лишь длинной рубахе. Глаза у него были большие и совсем не сонные.

– Простите, – сказал он.

Лессио молчал.

– Я не мог уснуть.

– Это бывает.

Мальчик переступил с ноги на ногу. Посмотрел в комнату. На стол. На книгу. На свечу. На пистоль. Слишком быстро отвёл взгляд.

Лессио заметил это.

– Как тебя зовут?

– Нино.

Какое же маленькое и неопасное это имя.

– Почему не спишь, Нино?

Мальчик пожал плечом.

– Жарко. И Марта храпит.

– Марта?

– Она спит у маленьких. Сестра сказала, я уже большой и должен терпеть, но она храпит как козёл.

Лессио неожиданно улыбнулся.

Улыбка отдалась непривычной болью. Мышцы давно забыли, как это.

– А сюда зачем пришёл?

Мальчик снова посмотрел на пистоль, но уже осторожнее.

– Сестра Ливия сказала, вы много плавали.

– Может быть.

– И видели пиратов?

– Видел.

– И чудовищ?

Лессио хотел сказать «нет». Потом посмотрел на раскрытую книгу.

– Видел.

Мальчик вошёл ещё на шаг.

– Расскажите.

– Сейчас ночь.

– Я тихо.

– Истории ночью вредны.

– Тогда одну. Самую короткую.

Лессио мог позвать сестру или настоятельницу. Мог бы велеть мальчику уйти. Мог закрыть дверь и сделать то, что собирался сделать. Но мальчик всё ещё стоял на пороге и от него вся комната вдруг переменилась. Пистоль на столе будто поржавел. Книга покрылась плесенью. А Лессио вдруг стал живым.

– Про спрута слышал? – спросил он.

Мальчик мотнул головой.

– Не про простого, – сказал Лессио. – Про того, что ест корабли.

Нино подошёл ближе и сел прямо на пол у двери, поджав ноги.

– Один матрос рассказывал мне, – начал Лессио, – что далеко к югу есть море, где вода ночью чёрная, как чернила. Там нельзя петь после заката. Нельзя бросать за борт кости. Нельзя смотреть в воду, если луна стоит прямо над мачтой. Потому что внизу спит спрут.

Мальчик слушал, не мигая.

– Он большой?

– Больше монастыря.

– Врёте.

– Конечно. Все хорошие морские истории врут. Но если они врут правильно, от них всё равно холодеет спина.

Нино заулыбался.

Лессио продолжил:

– Спрут не нападает сразу. Сначала он ждёт. Год ждёт или десять. Лежит у себя на дне да смотрит, как над ним ходят корабли. Подслушивает, кто о чём говорит. Кто золота просит. Кто попутного ветра. А кто – мести. И вот к тому, кто громче всех просит, спрут тянет своё щупальце.

– И хватает?

– Нет. Даёт.

– Что даёт?

Лессио взглянул на пистоль.

– Что просили.

Мальчик нахмурился.

– То есть он добрый?

– Хитрый он… и терпеливый.

За окном ящерица вдруг с шумом сорвалась со стены и исчезла в щели. В комнате стало тихо, как всегда бывает перед выстрелом.

– А потом? – спросил Нино.

– Потом человек радуется. Думает, что вот она – сила. Теперь-то меня никто не обидит. Теперь-то я сам решу, кто прав. И плывёт человек дальше, а щупальце – за ним. Сначала маленькое ползёт. Потом потолще. Потом щупалец становится много. И обвивают они корабль так медленно, что никто и заметить не сможет. Моряки паруса штопают, мачты латают и дальше плывут. А корабль уже не их. Он уже принадлежит спруту.

– И он его топит?

– В конце – да.

– А можно отрубить щупальце?

Лессио долго молчал.

– Можно, наверное.

– Саблей?

– Чем-нибудь острым.

– А если оно уже внутри корабля?

Лессио посмотрел на мальчика внимательнее.

Вопрос был детский. Но очень взрослый.

– Тогда труднее, – сказал он.

Нино поднялся с пола и приблизился к столу. Теперь он уже не прятал взгляд и смотрел прямо на пистоль.

– Это ваш?

– Мой.

– Вы из него стреляли?

– Да.

– В пиратов?

– И в пиратов тоже.

Мальчик протянул руку, но не коснулся, застыл совсем рядом. Лессио заметил, как дрогнули его пальцы. То ли страха, то ли от желания.

Сердце старика вдруг болезненно сжалось.

Вот он.

С молитвой в груди и с отвратительной уверенностью, что где-то что-то есть, после чего никто больше не посмеет сделать больно.

– Не трогай, – сказал Лессио мягко.

Мальчик медленно убрал руку.

– Я не хотел.

Как не хотел и Лессио.

Лессио закрыл книгу.

– Иди спать, Нино.

– А вы можете научить?

– Чему?

Мальчик невинно посмотрел, и Лессио почти верил.

– Ухаживать за ним. Сестра говорит, за всякой вещью надо ухаживать.

Лессио сидел неподвижно.

Где-то далеко, очень далеко, пьяный матрос смеялся у колодца.

«Покажи».

Так он сказал тогда.

Покажи.

И Лессио решился показать.

Перед затуманенными глазами пролетел порядок: порох, пуля, замок, палец. Раздался гром. Дым. Эйтри у прачечной. Стена с острыми сколотыми камнями. Порты. Капёры. Лодочники. Сторожа. Люди, стоявшие рядом. Последний старик между рулонами парусины. И теперь – этот мальчик.

Нино ждал.

У него были тонкие запястья. На одном – синяк, свежий, по форме пальцев. Словно кто-то схватил, а затем долго и с усилием удерживал. Или просто играл грубо, как принято у сирот в монастыре.

Лессио понял.

Мальчик не пришёл за историей.

И не за уходом.

Он пришёл за тем же, за чем когда-то сам Лессио вышел ночью к пьяной, пустой, добродушной беде у колодца.

За силой.

Старик вдруг почувствовал такую усталость, что ему захотелось лечь прямо на пол. Смешно. Он пересёк моря, пережил штормы, драки, лихорадки, раны, виселицы, которые ставили для других, и виселицы, которые ставили для него. А настоящая усталость пришла здесь, в маленькой комнате, перед босым мальчиком.

– Садись, – сказал Лессио.

Нино сел на край кровати.

Лессио взял пистоль.

Мальчик подался вперёд.

– Сначала, – сказал старик, – надо понять одну вещь.

Голос его был спокоен. Почти что ласков.

– Какую? – спросил мальчик.

– Он не даёт силы.

Нино нахмурился.

– Но вы же сказали…

– Я много сказал.

Лессио провёл большим пальцем по стволу, нашёл старую насечку отца. Почти невидимую.

– Он только делает слабость громкой.

Мальчик не понял. Или сделал вид, что не понял.

– А стрелять вы научите?

Лессио улыбнулся.

Теперь уже всё было по-настоящему, без веселья или злобы. Будто мальчик наконец произнёс именно те слова, ради которых пришёл.

– Конечно, – сказал он. – Сначала надо проверить, заряжен ли он.

Он поднял пистоль.

Курок встал на взвод с коротким сухим щелчком.

Нино замолчал.

В комнате стало слышно море.

Ствол, как стрелка на старых часах, двигался тяжело и так медленно, что на мгновение мальчику показалось, что чёрный кружок дула смотрит прямо на него.

А Лессио Денто уже не различал, кто перед ним.

Нино?

Или босой ребёнок у прачечной. Худой, испуганный, сжимавший на груди пистоль. С громом в руках.

Щёлкнул замок.

И мир снова скрылся в дыму.