Спичка олимпийского огня

Глава 1

Комната премьер-министра Греции располагалась в правом крыле Старого королевского дворца. Под высоким четырехметровым потолком висел массивный портрет короля Георга I. Пьер де Кубертен сидел в полужестком, с резными ручками, кресле для посетителей. Напротив него, за огромным столом из черного дуба, сидел Харилаос Трикупис и смотрел прямо в глаза французу. Пьер, не выдержав этого враждебного взгляда, отвернулся к огромному стеллажу. На уходящих к потолку полках красовались тома на греческом, французском и немецком языках. В основном это были кодексы законов и труды по юриспруденции. Правее располагалась большая карта Греции.

— Господин Кубертен, — обратился премьер-министр, отряхивая пепел с сигары в дорогую пепельницу, — я спрашиваю вас еще раз: сколько вы хотите на организацию Олимпийских игр?

Кубертен уставился в стол, на котором красовался диковинный телефон. Он знал, что ему придется отвечать на этот вопрос. Он гордо поднял голову и ответил:

— Полтора миллиона драхм! — Он стиснул резные рукояти так, что побелели костяшки пальцев.

Трикупис протяжно закурил, предаваясь собственным мыслям, после чего разом выдохнул.

— Господин Кубертен, — медленно начал он, — на дворе 1895 год. Можно сказать, буквально вчера Греция объявила о дефолте, — оглянувшись на карту Греции на стене, он продолжил: — Я стараюсь спасти страну от экономического кризиса, а вы предлагаете выделить полтора миллиона драхм на какой-то цирк. Это просто смешно! — И, как бы в подтверждение своих слов, он рокочуще засмеялся. — Если это все, то вы можете быть свободны. Мне надо дальше спасать родину от долговой ямы.

Пьер хотел уже идти, но понял, что терять ему уже нечего.

— Османская империя, — выпалил он.

Харилаос удивленно обернулся на него и вопросительно поднял бровь.

— Греция сейчас на грани конфликта с Османской империей! Проведение Олимпиады могло бы помочь с этим.

— Хо-хо-хо! И каким же образом, господин Кубертен? — с насмешкой проговорил он.

— Спорт может заменить войны. Только представьте мир, где любые конфликты решались бы не бессмысленным кровопролитием и смертоубийствами, а спортивными состязаниями. Разве мир не стал бы от этого лучше? — Каждый раз, когда Пьер начинал рассказывать кому-то о своей мечте, его как будто окрыляло, и уже ничто не могло остановить его. — А Греция вошла бы в историю как первый миротворец!

Премьер-министр расцвел в улыбке.

— Смешно... А теперь вы свободны и можете катиться со своим цирком куда подальше.

Француз был готов к этому, но все равно отказ подкосил его. Пала последняя надежда на финансирование. У него не было денег на реализацию, а Международный олимпийский комитет уже требовал результатов, в отсутствие которых сама мечта о возрождении античных традиций зачахла бы.

Он попытался встать с кресла как можно медленнее, будто бы надеясь, что премьер-министр передумает, однако тот лишь жестом поторопил его. В апатии, без всякой надежды в глазах, он вышел сначала из кабинета, а потом и из здания.

Выйдя из Старого королевского дворца, Пьер захотел прогуляться по Афинам. Был день. Жара стояла неимоверная. Это чувствовалось даже в увешанном тяжелыми шторами кабинете премьер-министра, но под открытым греческим небом солнце было воистину беспощадным. Кубертен, будучи подлинным аристократом, достал свой изящный зонт, раскрыл его и зашагал по главным улицам.

Центр Афин был удивительным местом, где причудливо сплелись античность и неоклассицизм. Многие здания своими фасадами буквально кричали о принадлежности к западной культуре. Правительству Греции хотелось, чтобы их страну ассоциировали с развитыми европейскими державами, а потому иностранные архитекторы массово приглашались в столицу.

Главной гордостью была улица Панепистимиу, также называемая Университетской. Это была главная артерия города, а потому по ней беспрерывно шныряли всевозможные виды транспорта. Посредине улицы по рельсам со скрипом проезжали запряженные четырьмя лошадьми трамваи; по бокам от них можно было заметить патрицианские ландо, которые тащили тяжелые британские лошади. Было море обычных деревянных повозок, в которых торговцы везли товары на свои прилавки, а между всеми ними лавировали толпы людей, словно рыбы, плывущие меж кораллов.

Именно здесь находились величественные Афинский университет, Национальная библиотека и Академия, перед которой над головами людей возвышались статуи Платона и Сократа. Здесь же находились белесые виллы — роскошные имения зажиточных афинян. Если попробовать заглянуть между домов, можно увидеть менее богатые улицы. Стоит лишь на пару кварталов отойти от центра, как попадаешь на почти деревенские пыльные дороги. Путь Пьера лежал на площадь Конституции, где располагались лучшие кафе и отели, в одном из которых и остановился француз.

Отель был таким же презентабельным и дорогим внутри, как и снаружи. Пьер де Кубертен, богатый французский аристократ, задумался, может ли он позволить себе останавливаться в таких дорогих отелях. Он все еще не нашел инвесторов, а потому все приготовления к Олимпийским играм оплачивал из своего кармана. Его запасы таяли на глазах, и если инвесторы не найдутся, ему придется попрощаться с богатой жизнью.

Уже в номере он сел за свой письменный стол, достал бумагу, чернильницу и перо. Он решил, что, если не получается договориться с правительством напрямую, то, может быть, хотя бы наследный принц Константин, увлекающийся спортом, внемлет его мечте. Конечно, это было безумие — считать, что его письмо дойдет до королевской семьи, и уж тем более что ему помогут. Однако у него уже не оставалось никаких вариантов. Он обмакнул перо и стал писать, изливая на лист свой крик души, сокрытый за формальным языком обращения к принцу.

Через пару недель он все-таки вернулся в Париж. Перед тем как вернуться к своей жене, он решил заехать к родителям.

Парижские пейзажи радикально отличались от афинских. Если Греция равнялась на ведущие европейские страны и пыталась мимикрировать под них, то Франция и была одной из таких держав. Все улицы были мощены качественным камнем. Проспекты были широкими, и по ним, несмотря на вечернее время, цокали тысячи лошадиных копыт. Так же как и в Афинах, в Париже колесили трамваи, но вот чего в Греции не было, так это автомобилей — редких безлошадных машин, на которые все прохожие смотрели с открытым ртом.

Вместо бесконечных прилавков с мясом Пьер чувствовал запахи родных пекарен. Пока он шел по улице, маленькие мальчишки трижды предлагали ему почистить обувь, но Пьер вежливо отказывался. Еще один мальчик предлагал купить свежую газету.

Фонарщики начинали выходить и зажигать уличные фонари. Кубертен скучал по родному городу и был рад вернуться.

Начался дождь, который колотил по тротуару, создавая легкую ауру из брызг. К тому времени Пьер дошел до родового поместья. У ворот его сразу узнали и пропустили внутрь. Дворецкий снял с него одежду, он проследовал в столовую и успел как раз к ужину.

Обеденный зал был большим, и продолговатый стол посреди был ему под стать. Но сегодня никого, кроме лакеев и трех членов семьи Кубертен, не было. Свечи и камин освещали зал. Изредка за окнами вспыхивали молнии.

Сегодня на ужин подавали фазана, куропатку, вальдшнепа и бекаса. Дичь была символом охоты и привилегий. Мясо было выдержано для пикантности. В качестве закуски в большом количестве подавались устрицы с лимонным хлебом и маслом под соусами бешамель и велюте. Вино было красным — Бургундия.

— Как твоя поездка в Афины? — поинтересовалась Агата-Мария-Марсель, жена Шарля Луи де Кубертена, утирая рот салфеткой с инициалами их семьи.

— Город красив, — ответил Кубертен-младший, пробуя куропатку, — они стараются быть похожими на остальные европейские страны.

— Только вот по экономике они не сильно стараются на нас походить, — бросил Шарль. — Слышал, они недавно объявили дефолт, — он отпил вино из бокала.

— Да... — Пьер посмотрел в стол. — Именно поэтому мне и не дали финансирование.

За столом повисла странная тишина, которую прерывали лишь треск камина да раскаты грома.

— Я же говорил, — с чувством превосходства сказал Кубертен-старший и продолжил есть вальдшнепа.

— Сын, — Агата-Мария-Марсель перестала есть и повернулась к Пьеру, — ты знаешь, я не поддерживаю твою идею Олимпийских игр, но продолжаю отдавать тебе на это деньги. Я делала это не только из-за того, что ты мой сын. Я надеюсь, что финансирование найдется. Если все так и продолжится, я не позволю потратить все наши накопления на эти игры.

— Если моя идея выгорит, то наши акции вырастут в несколько раз, — с некоторой неуверенностью заявил Пьер.

— А она выгорит?

Дальше ужинали молча.

Кубертен-младший не захотел оставаться на ночь в родовом поместье, а потому поехал к себе в замок Люттенбах, который достался ему от женитьбы на Мари Ротан.

На входе в замок его уже встречала супруга.

— Почему тебя так долго не было? — вместо приветствия спросила Мари.

— Я же тебе говорил, я был в Афинах, на встрече с премьер-министром, — Кубертен уже очень устал. Ему хотелось после долгой дороги наконец лечь отдохнуть.

— Я получила известие: ты прибыл в Париж еще к полудню! — Мари была женщиной очень властной и своенравной, и брак с ней был заключен не по любви, а по расчету. Но, поскольку это давало Пьеру еще больше денег для осуществления своей идеи, он был готов терпеть.

— Я заезжал к родителям, — отмахнулся он. — Дорогая, пожалуйста, можно я сейчас отдохну, а завтра мы все обсудим?

— Тебя постоянно нет дома из-за этих игр, — Ротан проигнорировала просьбу мужа, — а у нас с тобой вообще-то год медового месяца!

Пьер попытался что-то возразить, но жена его перебила:

— Так еще и из-за этого в наш дом постоянно стекаются чужаки. Это наша личная резиденция!

— Последний раз господин Деметриус Викелас был у нас два месяца назад.

— Он прямо сейчас в твоем кабинете! Сказал, что это что-то срочное и он обязательно должен с тобой встретиться. Так еще и притащил с собой какого-то англичанина.

Усталый и изнеможденный Кубертен внезапно встрепенулся. Деметриус Викелас, президент Международного олимпийского комитета и по совместительству его коллега, так же как и он, ездил по миру в поисках инвесторов. И если у него к нему дело, и если он кого-то с собой привез — финансированию быть!

Не обращая внимания на свою жену, которая продолжала браниться, он взбежал в свой кабинет, по пути расталкивая слуг. Вбежав, он и вправду увидел там Деметриуса и еще одного пожилого и крайне богато одетого мужчину.

— Здравствуй, Пьер, — начал Викелас, — давно не виделись! Извини за то, что пришел без приглашения, но я не мог не рассказать тебе о своей находке, — он перешел на английский, который Кубертен знал в идеале. — Это, — он указал на старика, — Георгиос Аверофф, греческий миллиардер из Египта. Он согласился полностью, ты только вдумайся, полностью оплатить восстановление Панафинейского стадиона.

Только что жизнерадостное лицо Пьера сразу омрачилось. Он уселся в свое кресло и просто уставился в одну точку в пространстве. Президент Олимпийского комитета был растерян таким поведением своего коллеги, а потому попросил Георгиоса выйти и подождать в приемной.

— Что с тобой случилось, Пьер? — Деметриус был не на шутку озадачен. — Я же нашел инвестора. Он восстановит стадион, что не так?

— У нас нет денег на все остальное, — тихо проговорил Кубертен. — Я ездил в Афины. Правительство мне отказало. У нас больше нет вариантов, где искать финансирование. Да, благодаря тебе мы можем восстановить стадион, но все остальное мы сделать не в силах. Я не знаю... Может, нам все-таки стоит перенести Игры в Венгрию?

— Но ты же говорил, что ни за что в жизни не будешь проводить Игры за пределами Афин. Ты настаивал, что это дело принципа.

— Принципы бессильны перед нехваткой денег. Если честно, я уже не знаю, чего я хочу. Я слишком устал. Я уже не тот Пьер, который год назад выступал на конгрессе с идеей возрождения Игр. Я слишком устал.

— Я вижу, просто отдохни. Завтра поговорим, — с этими словами он вышел из кабинета, закрыв за собой дверь.

Пьер де Кубертен продолжал сидеть в своем кабинете, глядя в стену напротив. Такое ощущение, что все было против него. Правительство Греции не давало финансирования. Его семья, так же как и жена, была против демократического спорта и таких финансовых затрат. А последняя надежда — египетский миллиардер — как оказалось, дает лишь малую часть того, в чем он нуждался. Многие страны были готовы принять Игры у себя, но француз был твердо убежден, что Игры должны пройти именно в Афинах, на родине древних Олимпийских игр. Видимо, ему придется поступиться своими принципами. Мог ли он позволить себе такую сделку с совестью? С этими мыслями он и заснул.

На утро он был все еще изможден, но в этот раз морально, а не физически. Жена опять ругалась, но он не обращал на нее внимания. Дворецкий сказал Пьеру, что для него пришло письмо. Кубертен знал, что надо ответить, но распечатывал конверт без энтузиазма. Однако его глаза расширились, когда он увидел на бумаге печать королевской греческой семьи. Это был принц Константин!

Через год, на открытии Олимпийских игр в Афинах, Кубертен вспоминал тот миг, когда открыл письмо принца Константина, который был неравнодушен как к истории своей страны, так и к мечте барона Кубертена. Именно он договорился с правительством, и оно все-таки выделило бюджет, несмотря на кризис в стране. Именно благодаря этому, а также тому, что француз не сдавался даже в самые отчаянные периоды проекта, он может сейчас торжественно сказать:

— Сегодня я объявляю первые современные Олимпийские игры открытыми!