Спелеолог

Воскресенье

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Имена, фамилии, название пещеры, гротов и ходов – выдуманы автором. Любые совпадения – не более, чем простая случайность.

Глава 1

Большой токарный станок натужно гудел, шпиндель вращал толстую стальную болванку, из-под резца выползала серая стружка. Она свивалась в длинную тугую спираль, на глазах синела, становилась темно-фиолетовой и, извивающейся змеей, по суппорту уползала вниз, под обрешетку, на которой стоял Сергей Деньгин. Это был молодой парень, в грязно-голубом халате, больших защитных очках, синем берете, прикрывающем светлые вьющиеся волосы.

Сзади подошел Мишка Письман и, перекрывая гул станка, прокричал на ухо:

– Копейка! Объявление читал? Уссышься! Во, блин, дает!

– Какое объявление?

– Да на доске… С утра Витька прикнопил… Со смеху об…ся! – никак у Письмана не получается нормальная речь, без этих самых «включений».

Сергей выключил станок и вслед за Михаилом прошел в конец цеха.

На большой, крашеной фанере какой-то шутник давно оторвал давленую из металла букву «Д», и вместо нее мелом подрисовал «Т» – получилось: «Тоска приказов и объявлений».

На белом листке неумело намалеван коротенький, пузатый человечек в хоккейном шлеме на макушке, и горящей свечей в руке. Человечек продирался среди черных валунов и огромных белых сосулек. Увесистыми каплями, пот из-под каски падал на землю. Текст под рисунком гласил: «Все работники цеха приглашаются посетить пещеру. Сбор в восемь. У проходной». И внизу еще красным подписано: «Спелеология – спорт смелых!»

Странно. Быть смелым Деньгину, почему-то, не хотелось.

«Опять этот Витька, – спортсектор долбанный. Какой дурак его выбрал? Вечно всякую… придумает! То – беги два километра, то – в футбол играй! Я что, дурнее всех? Что-то терял в этой пещере? Кому надо – пусть идут. Вон, дома – дел накопилось, жена ругает… И вообще…»

А тут еще и Мишка сзади:

– Во, Витек, учудил! Пойдешь – нет? Я, кстати, уже поинтересовался у мастера, дадут ли отгулы за пещеру?

– Ну, и…

– Заверил, что отгулов точно не будет, а ежели кто, «наглотавшись» свободы и «пещерного» духу, – передразнил Мишка мастера, – опоздает в понедельник на работу – о-го-го! Со всеми вытекающими…

«Ну, Витька! Ну, Савельев! И что за парень такой? Рядом работает, а чуть подоспеет суббота, – жди пакости! Прошлый раз – на рыбалку… без водки! С ума сойти! Полцеха собралось. Хорошо, с собой прихватили! А, тут в пещеру тянет».

Деньгин убеждал себя, что в пещеру ему «нисколечко не интересно», что у него «совсем другие планы» Однако, где-то в глубине души точил червячок: «А что там внутри? Ужель и, правда, темно, как у негра…? И такие вот белые-белые, как они обзываются? Сталактиты?»

– Мишка, отстань. Ни в какую пещеру я не пойду, - твердо решил Сергей.

– Да я и ничего… Я и сам – не дурак! На фиг мне это сплющилось!

Глава 2

В субботу, утром, еще не было восьми, Сергей уже стоял у проходной. Нет, в пещеру он, естественно, не собирался. Боже упаси! Просто посмотреть, найдутся ли идиоты, которые… Однако, фонарик, сумочку с продуктами, да пару катушек суровых ниток (литературу – тоже почитывает, знает, как выход искать) прихватил. Так, на всякий случай, знаете – ли. А вдруг, да…

Глядь, – кроме него, еще человек двадцать слоняются, и Письман, вот ведь зараза – говорил: «Ни в какую», – тоже! И все, главное дело, уверяют: «Только, мол, посмотреть, что это за пещеры, такие. А внутрь – ни-ни!» А у каждого, вроде нечаянно, и еда и фонарики припасены, А у Шорохова из кармана три свечи торчит.

В автобус все, вроде как, нехотя садятся: ладно, дескать, съездим, раз уж автобус заказан, коли уж пришли; Все равно бесплатно – а там видно будет.

Ехали долго. Вначале, горы синели далеко – далеко, потом стали ближе, рельефнее, и, наконец, дорога серпантином полезла высоко-высоко в самое небо. Разговоры и шутки смолкли. Лица посерьезнели, и глаза уже с опаской смотрели на сплошные заросли бука, крутой обрыв слева от узенькой, пробитой в сплошном камне дороге, серебристую речку далеко внизу; на двух молодых инструкторов с неподъемными рюкзаками, набитыми веревками, свернутыми клубком лестницами, непонятными железками…

Разговаривать не хотелось. Тугой комок подпер горло.

«Вот дундук-то, Господи! На кой… поперся? Сидел бы сейчас дома, смотрел телевизор».

– Серега, ты как? Сдрейфишь, нет? – шептал на ухо Письман. И было в его голосе что-то неуловимо дребезжащее, паническое. Наверное, он себя уже не раз обматерил за любознательность.

– А, х… его знает.

Приехали!

Сергей ожидал увидеть что угодно… Господи! Это и не пещера даже, а черт-те что! Он представлял себе высокий, просторный вход в скале, куда цепочкой, боязливо заходят экскурсанты… А тут? Погреб, не погреб – на высокой горе, посередине цветущей поляны, боль-ша-а-я яма, из которой идет пар.

– Это пещера? – Заглянула в яму шлифовщица Федорова (она – на все мероприятия – как штык!),

– О, страсть! Дна не видно…

– Уйди от края! – прикрикнул на нее Савельев. – Соскользнешь, падать надоест! Пятнадцать метров.

– Пещера называется Жемчужная, – сказал инструктор. – Пятнадцать метров отвес, а дальше, – пешком.

– Почему Жемчужная? – поинтересовалась Федорова.

– Внизу, под землей, такие красоты – обалдеешь!

Стали тут молодые инструктора (где их только Савельев добыл?) людей веревками обвязывать, всякие железки на них навешивать, да в яму эту самую отправлять!

А за камень привязана лестница, которую и назвать-то так стыдно: Два тонюсеньких стальных тросика, а между ними перекладинки алюминиевые, ну, чуть толще карандашика. Хлипкое уж больно сооружение, даже на вид. А уж спускаться по ней – не приведи господи! И уходит она, извиваясь, вниз, в черноту ямищи!

Ожидает Деньгин своей очереди, делит в уме пятнадцать на три, и все-то у него пять получается: «Пятиэтажный дом?! …твою мать! И я на этой сопливой лесенке повисну? А ну, как оборвется? Или руки соскользнут? Нет, лучше сбегу. А ведь знает – не сможет убежать. Стыдно! Потом в цехе – проходу не дадут. Засмеют. «Ну и засмеют, ну и черт с ними… Лучше уж так, чем…»

Поздно!

Инструктор уже веревку вокруг него завязал, закрутил, толкнул легонько в плечо:

– Пошел! Приготовиться следующий…

– Туда? – все еще не веря до конца, переспросил Деньгин. Надеялся, хотя бы, оттянуть начало.

– Туда, туда… – подтвердил инструктор и поманил пальцем Письмана, – следующий!

У Сергея слегка вибрировал голос, дрожали колени, шевелились волосы, вдоль спины лился горячий пот… Он, все же, постарался придать лицу невозмутимый вид, как у экранного героя перед расстрелом. Прямо перед ним стоял Мишка, и в глазах у того была пустота, глубокая тоска и немой вопрос – зачем? По всей вероятности, он не видел ни Деньгина, ни ямы, ни высокого голубого неба…

– Ты еще здесь? Пошел! – инструктор слегка подтолкнул Сергея.

– Э-эх! – Деньгин отчаянно зажмурился, взялся за тонюсенькую перекладину лестницы руками и, внутренне перекрестившись (чем черт не шутит!) перешагнул край пропасти!

Ухнуло! Затрещала чертова лесенка, но выдержала, и Сергей повис на руках, чувствуя, что разжать пальцы его никто не заставит. Лесенка крутилась вокруг своей оси, и Деньгин вместе с ней, царапаясь спиной о камни, стукаясь обо что-то головой. Наконец вращение остановилось. Он поболтал ногами, пытаясь нащупать лестницу. Поймал ногой перекладину. Встал на нее. Рукам сразу стало легче. Слегка, осторожненько, попрыгал на ней, проверяя прочность. Лесенка совсем не внушала доверия. Вероятно, от первой встряски, Сергей стал плохо соображать: если бы лестница оборвалась, разве с самого верха падать приятнее, чем, скажем, с середины

Переступил одну ступеньку, вторую… И не страшно, ну, почти не страшно… И лестница довольно крепкая, и наверху за веревку держат – не дадут упасть! Медленно переступая со ступеньки на ступеньку, перебирая руками, – пошел, или полез? Вниз…

«А, ничего, даже приятно». Мимо него вверх проплывают темно-серые скалы, за шиворот сыплется земля, корешки какие-то, трава… А высоко – высоко, даже представить боязно, синее-синее, почти фиолетовое небо, на фоне которого шевелится блестящая, ставшая вдруг близкой, родной, лесенка, веревка, бледное пятно – вероятно, чье-то лицо.

«Хорошо!»

В конце концов дошагал, до переступался до низу, а там уже и Савельев встречает:

– Отойди, пока, в сторонку, как бы на голову чего не упало…

Деньгин, конечно же, отошел и, тут же, пожалел об этом: в темноте так треснулся головой о каменный выступ, что из глаз искры разноцветные посыпались. Деньгин даже и не обиделся. Он был рад, в восторге, что пришел вниз, не испугался, а что лбом ударился – поделом: надо было фонарик включить, а потом уж и «отходить в сторонку».

– Дальше вся пещера горизонтальная, – объявил инструктор, когда все собрались на дне ямы, – держаться друг за другом, гуськом… А ниточку свою спрячь, – это он увидел, что Сергей конец мотка за камень привязывает.

– Так… в книгах пишут… чтобы, это… обратную дорогу… Нить Ариадны…

– Найдем! А пещера, между прочим, на тридцать два километра вытянулась, так что твоих ниток все равно не хватит…

Глава 3

По мелкому щебню, устилавшему дно пещеры, ход шел наклонно вниз. Впереди вышагивал инструктор, – «Володя», – припомнил Деньгин знакомство в еще автобусе, – за ним, как детсад на прогулке, родной инструментальный цех. Рассеянный свет, с далекого отверстия в потолке сероватым ультрамарином, растекался – расплывался на стенах, становясь слабее, размываясь, переходя во мрак. Даже без приказа инструктора, «толпа» повключала фонарики, и сразу огненные блики заплясали на стенах, раздвинулись стены грота, а потолок, наоборот, приблизился почти до головы.

И такая неописуемая красота открылась вдруг, что у Деньгина захватило дух, а «экскурсанты» радостно заохали. Слева, справа, повсюду, насколько хватало слабенького света фонарей, на полу стояли…

– Сталагмиты, – объявил Владимир. – Ледяные сталагмиты.

– Ух, ты! «Вот это да! – восхищенно прошептала Анька Федорова и упругой грудью уперлась в спину Сергея.

Тонкие у основания, они, чем выше, становились толще, округлее, и заканчивались массивной блестяще-мокрой головой. Размерами некоторые были едва ли больше обыкновенной спички, зато другие доставали до пояса, и даже выше.

Группа остановилась, любуясь неземной красотой. Стояли, что называется, «разинув рты», не в силах вымолвить ни слова!

Сталагмиты были совершенно прозрачны, и через каждый ближайший такой сталагмит видны были следующие, искаженные кривизной до неузнаваемости. Свет фонарей, отражаясь от блестящей отполированной поверхности, разбиваясь, как в миллионах линз на спектры, создавал невообразимую феерию: красные, желтые, зеленые – всех цветов радуги – сполохи гуляли по стенам… потолку… От этой игры света неровные серые стены стали вдруг сказочно прекрасными.

Все сталагмиты, даже самые малюсенькие, стояли не вертикально. Они выгнулись, наклонили головы в сторону выхода, словно стремились наверх, на простор, чтобы все люди увидели и оценили эту умиротворяющую красоту.

– Господи! Дельфины! … твою мать! – проговорил Письман, обернувшись к Сергею.

– Точно, дельфины, - расширившимися глазами Федорова смотрела по сторонам, даже не обратив внимания на Мишкину матерщину. Она стояла и впитывала в себя это ощущение прекрасного. Мечтала, надеялась сохранить навсегда в себе состояние эйфории от одного вида такой вот невиданной красотищи!

– А ведь вы правы, - подтвердил инструктор. – У этого грота и название – Зал танцующих дельфинов.

– А кто дает названия гротам, пещерам? – поинтересовалась Анна.

– Спелеологи. первооткрыватели. Кто первый нашел и описал.

– Счастливые…

– Да, – согласился Владимир, – пошли дальше.

Группа опять вытянулась цепочкой. Переступали осторожно, боясь повредить. Оглядывались, наслаждаясь напоследок, зрелищем погружающихся в вечный мрак прыгунов.

Чем дальше шла группа, тем ниже и ниже становились сталагмиты и, наконец, просто сырость на полу с небольшими ледяными лепешками посередине. Исчезла красота, осталась позади. Серые, с коричневатым оттенком стены, все ниже опускающийся потолок…

Вскоре потолок как-то незаметно перешел в стену, и ход, по которому они шли, превратился в тупик. Группа встала.

– Все, что ли? – разочарованно спросила Федорова.

– Дальше «калибровка». Так в пещерах узкий лаз называют, – объяснил Владимир и показал на небольшое отверстие под стенкой, у самого пола.

Владимир улегся на пол и, головой вперед, протиснулся в отверстие. Некоторое время слышалось пыхтение; спина, а потом и ноги исчезли под стеной. Вскоре из-под стены послышалось приглушенное:

– Следующий…

Но, почему-то, быть следующим – никому не хотелось.

– Да вы что, мужики? – возмущалась Анька. – Я ж новую кофту надела. И во что она превратится?

– Не волнуйся ты так, после пещеры всю твою одежду можно смело в огород, на пугало… – успокоил ее Савельев. – Я предупреждал, чтобы надевали старье… Кстати, никто не подвержен клаустрофобии?

– А что это за зверь такой? – поинтересовался Письман.

– Боязнь замкнутого пространства…

– Ну и с чем этого х… едят?

Сергей не захотел слушать дальше. После такой небывалой красоты, матерщина Письмана резала ухо.

– Эх, была, не была! – по примеру инструктора, Сергей лег перед отверстием и просунул туда голову.

Чернота и темнота. И не видно, что впереди, и куда ползти.

«Клаустрофобия еще какая-то? Боязнь, видите ли…»

Извиваясь червяком, Деньгин пополз вперед, в черноту и неизвестность.

«Однако… тесновато. А вдруг? Вот именно сейчас стенам захочется сомкнуться, схлопнуться…Ой-ой-ой! Так от меня и мокрого места не останется! Ой, блин – влип!»

Что есть силы, Деньгин заскреб ногами, заскользил руками по стенам, буквально через секунду, почувствовал расширение и, как пробка, вылетел из трубы.

Ничего не сомкнулось, не схлопнулось!

«Фу, обошлось!»

Свечка, пристроенная на карнизе, освещала небольшой грот. У стены, вытянув ноги, курил инструктор.

– Кричи следующего.

– Сле… хм-хыр…- голос, после пережитого в «калибровке» страха (что уж от себя-то таить), никак не хотел вылезать из горла.

Деньгин прокашлялся и громко (он-то уже преодолел узкую щель и свой страх) прокричал в отверстие:

– Следующий! Давай, давай! Пошел!

Хотелось еще кричать и кричать, петь от счастья, от чувства собственной смелости, радости преодоления своего страха!

Послышалось кряхтение, шевеление, царапанье, густые матерки, и из узкого лаза показалось лицо Письмана:

– От, б…ь! А страшно, …твою мать!

– Мишка. Не лайся, как скотобаза!

– А я что? Я – ничего. Я так... для связки. Дай-ка руку, выдерни меня из этого презерватива…

Не прошло и пяти минут, как вся группа преодолела узость, Владимир задул свечу и, в свете налобного фонаря, пошагал дальше, вглубь пещеры.

Глава 4

Они вышли к подземному озеру. Пологий, каменный берег плавно уходил под воду. Затаив в глазах усмешку, Владимир уселся на камень и зажег свечку.

– А что там, за поворотом? – непоседливая Анна побежала к изгибу хода и, тут же, заверещала:

– Ой, что такое? Почему? Что ж не предупредили?

– Анька, тебя предупреждали – не лезь вперед инструктора! Вот и допрыгалась!

Вода была настолько прозрачна, что ее просто не было видно. Не различалась даже граница между сушей и озером. Каждый камушек, каждая песчинка под водой отчетливо, во всех деталях, виднелись далеко вперед, до поворота пещеры. Лишь блики фонарей, на потревоженной Федоровой поверхности, да легчайшее облачко мути от ее резиновых сапожек, позволяли определить конец пещерного пола и начало озера.

Федорова выскочила на берег. На ее счастье, у берега было мелко, и вода не успела залиться в сапоги и промочить ноги.

Владимир откровенно смеялся над «непутевыми чайниками». Письман спросил у инструктора:

– И большое озеро?

– Тридцать метров длины, десять ширины и более двадцати глубины.

– А вроде мелкое… Дно – видно. На поверхности, на земле, я имею ввиду, его и не заметишь. Лужа!

– А ты камень брось…

Михаил отыскал камень, покачал его в руке, размахнулся и забросил на середину озера. Под сводами пещеры пронесся глухой, булькающий звук. Секунда, вторая, третья… Видно было, как камень, покачиваясь и переворачиваясь медленно… медленно тонет в сказочном озере. Вроде бы, вот оно дно – рядом, а камень все погружается и никак не может достигнуть его. Наконец, он мирно улегся на дно, подняв небольшое облачко.

– Ни, х… себе! Вот так морковка! – Письман удивленно смотрит на озеро. – Это обман зрения или об…б экскурсантов?

– Зрения, Мишка, зрения, – подтвердил Савельев.

Страшный вход, хлипкая лесенка, зал танцующих дельфинов, «калибровка», обманчивое озеро – настолько потрясли Михаила, что от неумения выразить восторг, он начал собирать по берегу крупные камни, чтобы кидать и кидать их в озеро. Чтобы слышать тяжелый булькающий звук и видеть медленное, достойное погружение.

– Озеро уходит за поворот? – спросил кто-то.

– Да…

– А, кто-нибудь был там? Плавали?

– Конечно… Первопроходцы. На матраце, надувном…

– Владимир, и ты с ними?

– Да… Вода – страшно холодная. Всего – шесть градусов.

Все, незаметно для себя, зауважали инструктора. Для них теперь это был не просто экскурсовод Владимир – спелеолог, первопроходец, путешественник. Редко кому в жизни выпадает такое счастье

Глава 5

Уже несколько часов группа ходила по пещере. Лезли на стену, скользя, поднимались по глиняной катушке, преодолели еще несколько «калибровок»

– Дорогие товарищи, – обратился ко всем Владимир, – мы входим в самый запутанный участок пещеры – лабиринт. Просьба держаться друг за другом. Никуда в сторону не отходить. Эта часть пещеры очень похожа на пчелиные соты, и заблудиться здесь…

– Ну, как два пальца об…асфальт, – не выдержав, подсказал Письман.

– Мишка, – прикрикнул на него Сергей, – помолчи!

–А сейчас входим в самый красивый зал. Гелектитовый. Прошу, очень прошу – соблюдайте крайнюю осторожность при ходьбе. Смотрите под ноги. И не дай вам бог обломать хотя бы один сталактит. К сведению, природа, чтобы вырастить сталактит, тратит десятки тысяч лет…

Узкий коричнево-серый коридор кончился, и группа вошла в широкий зал. И такое вдруг открылось великолепие, что все замерли от восторга. Да! было красиво в гроте танцующих дельфинов, впечатляла безмятежность подземного озера, поражали одиноко висящие сталактиты на фоне грязно-черных стен, но тут было другое.

Тут была сказка! Фантастика! Весь зал, настолько большой, что объединенный свет фонарей едва достигал противоположной стенки, был усыпан, буквально усеян сталактитами, сталагмитами, гелектитами, гурами, кальцитовыми ручьями… Они были на полу, свисали сплошными зарослями с потолка, бело-коричневые каменные занавеси прикрывали стены до самого пола.

До этого похода Сергей считал, ну что может быть красивого в сером камне, холодной воде, коричневой глине, чернильной темноте? Но, когда на сером пещерном фоне, появляется вдруг белоснежный сталактит – умиляется душа, и без объяснений понимаешь: такое сочетание – прекрасно! Божественно! И сразу хочется поделиться своей радостью, рассказать кому-то, как это хорошо. Но, кому рассказать? Тем, кто рядом с тобой? Так они и сами все видят.

Но, в Гелектитовом гроте даже Мишка Письман перестал сквернословить.

Все стояли, опасаясь войти в зал: прямо перед глазами с потолка свисал длинный оголено-белый сталактит с беззащитной хрустально-прозрачной капелькой воды на самом кончике. С пола навстречу ему рос матово-молочный с перламутровым отливом сталагмит. Вдалеке, некоторые сталактиты уже соединились со сталагмитами, образовали высокие белые колонны. Создавалось впечатление, что они, эти белоснежные колонны, держат высокий потолок. Без них потолок упал бы, не в силах удержать столько красоты.

Сергей испытывал необъяснимое блаженство. Ему хотелось, чтобы оно продолжалось бесконечно. Ему хотелось плакать и смеяться одновременно. Даже Мишка смотрел по сторонам, шмыгая носом и пытаясь спрятать, отвести в сторону глаза.

В трех метрах от группы, по коричневому от глины полу «протекал» каменный ручей. Белый кальцит «сбегает» вниз, к центру грота. Каменные волны образуют поперек хода маленькие плотинки – гуры – с блестящей твердой корочкой со стороны нижнего бьефа. Верхняя часть плотинки состоит из пушистых, маленьких наростов самых разнообразных форм, от маленьких округлых «пупырышков» до тонких, длинных каменных игл. Перед каждой такой запрудой – миниатюрное прозрачное озерцо. И столько в них красоты и беззащитности, словно и гуры и озерца просят, требуют, умоляют: «Не трогать! Не ломать! Не наступать!»

Большинство сталактитов причудливой, изогнутой формы, завивались в кольца, росли вбок, вверх, куда угодно.

– Они имеют названия? – Федорова показала на площадку на потолке, сплошь покрытую такими изваяниями.

– Эксцентрические сталактиты. Или гелектиты. А причудливая форма – от тока воздуха в пещере. Ну что? Насмотрелись? Идем дальше. В грот заходить не будем, дабы неумелыми ногами не испортить красоту. Тут есть обход. В левый ход, пожалуйста.

Глава 6

В пещерных лабиринтах Сергею не понравилось. Ну, что за дело: метр – два шириной ход, чуть выше человеческого роста, извиваясь, тянется вперед и вперед; светло-коричневые стены, такой же потолок, пол – все покрыто тонким слоем сухой глины. И никаких тебе красот подземных, лишь изредка встретится сталактит, сиротливо прилепившийся где-нибудь в углублении. И шагает группа по нему километр– другой. И все он никак не кончается. Лишь по сторонам, то справа, то слева – ответвления: такие же коридоры. И много их – безумно много…

– Все дороги на одно лицо, как китайцы, – определил общее настроение Письман.

– И что? Все эти коридоры исследованы? – изумляется Шорохов.

– Конечно. Пройдены, исследованы, измерены рулеткой и компасом. Нарисованы планы и разрезы… – не останавливаясь, отвечает Владимир.

– Ни хера себе, вот, б…ь! – от уважения к спелеологам, Михаил чешет затылок. Свою спортивную шапочку он давно снял и упрятал в сумку с продуктами – здесь гораздо теплее, чем на входе, да и быстрая ходьба – согревает. Над группой, отчетливо видимое в свете фонарей, стоит облако пара. Оно колышется, растекается по низкому потолку, движется вместе с ребятами.

Во главе с инструктором, группа входит в широкий круглый зал.

– Ребята, грот называется обеденным, - провозглашает инструктор. – Этот камень – стол! Так что – доставайте продукт!

Бесчисленное количество, «не меньше двух десятков» – прикинул Сергей, коридоров уходят из грота. «Ну и по какому же мы пойдем? Не заблудимся?» – засомневался Деньгин. Как ни старался, он не мог сообразить, из какого они вошли сюда: «Может из вон того, левого? Нет, вроде пониже был. Я ж помню, пригибался, когда входил! А, чего мучиться? Владимир – выведет! Сбегать бы отлить?!! Струя аж под горло подперла! Наверное, нельзя в пещере… Экология, и все такое… Терпеть? А если невмоготу? Тогда как?»

Посередине зала – толстый плоский камень, высотой – до колена, примерно, но такой огромный, что, если все рассядутся вокруг – места еще останется порядочно. В центре камня – массивный сталагмит, на котором прилеплено несколько полуобгоревших свечей.

– Откуда взялся такой громадный камень? – спросила Анна.

– Да, с потолка свалился… – Владимир посветил наверх, – видишь, след остался.

– Слушай, …твою мать! Так оно может и еще обвалиться? – Письман почтительно осмотрел потолок.

– Не беспокойся. Такое случается раз в тысячу лет.

– А если именно сейчас и кончается эта самая тысяча? – поинтересовался кто-то, подходя поближе.

– Да не волнуйтесь вы, этот – уже упал. Другого – пока не предвидится. Доставайте еду, я пока схожу за водой. Тут недалече ручей.

Деньгина не волновала ни еда, ни ручей, ни, даже, свалившийся с потолка многотонный каменюка. Казалось, свались сейчас еще один такой же, Сергей не только не испугается, вряд ли и обратит внимание на такое природное явление. Сейчас главное – внутреннее желание, удовлетворить которое надо, непременно, сию минуту. А тут еще, как специально, Федорова рядом так и вертится, черт бы ее побрал!

«Странно, только что шли – совершенно не хотелось. А тут – как из ружья! Приспичило! Подперло, что называется! Сейчас закричу! Мишку позвать? Ну, его. Все догадаются – стыдно будет!»

Потихоньку, чтобы не заметили остальные, Сергей отошел от огромного каменного «стола» и скрылся в боковом ответвлении.

Остальная группа, занятая вытаскиванием продуктов из сумок, сумочек, кошелок, рюкзачков, не заметила его ухода.

Бегом, бегом, чтобы успеть донести, не разлить, не расплескать, пробежал он десяток метров, свернул в открывшийся слева ход, чтобы не маячить на прямой видимости из зала, потом еще в одно ответвление, другое…

Остановился. Прислушался… Хорошо! Ни разговоров, ни сполохов света. Чернота и тишина.

– Фу, наконец – то! Кайф! Колоссально! Блаженство! Полегчало. Ну и экология, так что теперь – в себе тащить? А если невмоготу?

Окончив свое срочное дело, Сергей постоял минутку, успокоился и пошел назад. Один поворот, второй… Что-то обеденного грота долго не видно…

«Наверное, так сильно приспичило, что пробежал далеко. А… вот уже и грот». Круглый «обеденный» зал, но… «народу», почему-то, нет».

«Ушли, что ли? Так быстро? Не может быть! Ничего! Меня хватятся – вернутся! Подожду, отдохну…Да еще и шутку отпущу, когда вернутся. Нечего, мол, туда-сюда шляться».

Сергей осветил грот. Ну, да! Отсюда он уходил «по нужде». По малой нужде! «А где же, тогда, каменный «стол» с большим сталагмитом посередине?» Похожий камень лежал, но не там, где ему положено быть, и был он меньше размером, и без сталагмита вместо подсвечника…

«Ха! Да, я ж, второпях, не в тот грот забежал! Э-э-э, налево надо было свернуть! Точно! Налево… Придется идти назад».

Сергей нисколько не испугался, когда попал не в тот грот. «Ну и что? – считал он. – Подумаешь, свернул не туда. Сейчас назад и налево от перекрестка. Парни – рядом. Ну, метрах в десяти – пятнадцати. Да и с ними два опытных инструктора… Так. Каким ходом я вошел в этот зал?» – Сергей осветил фонарем по кругу. Со всех сторон на него смотрели одинаковые черные входы пугающих таинственных ходов… «Хреновина! Из какого же я вышел? Из этого? Нет, тот, вроде, повыше был… Головой же я не ударялся, когда входил… Нет, не этот». Пока Деньгин осматривал зал и «шукал запропастившийся народ», он успел несколько раз обойти грот, и теперь не знал, ну, совершенно не помнил, из какого хода вошел он в этот грот.

«Не беда! Язык до Киева доведет! Только у кого тут спрашивать? Пойду-ка, я вот сюда… Ага, вот, вроде, и камушек знакомый лежит… Помню его, родимого… И следы… Хотя, следы могут быть и не мои. Скорее всего, не мои. Царапины на камне. А у меня – мягкие кеды. Покричать? Откликнутся – на голос выйду! Они же рядом».

Но кричать совершенно не хотелось. Какая-то таинственная сила, кто-то, незримо притаившийся рядом, не разрешал не только кричать – разговаривать громко, когда ты в пещере один! Да и стыдно будет, когда придут спасать его. Что он скажет? Где был? Зачем уходил?

Деньгин остановился, прислушался, затаив дыхание. Вдруг да услышит голоса?

Но уши – словно набиты ватой. Многотонные каменные своды давят со всех сторон, и тишина, абсолютная тишина, порождает только тяжелый низкий гул в ушах. Когда были вместе, Сергей не замечал этого феномена.

«Ничего! Сейчас до поворота… Налево… А там уже видно будет свет из «обеденного» грота и голоса. Ага, вот сворот. Сейчас – налево! Налево, налево… Это куда? Туда? Туда – конечно». Повернув, Деньгин прошел с десяток шагов, и с каждым шагом чувствовал, что идет не туда, но упорно шел вперед с одной мыслью: «А, вдруг?.. Вот, за поворотом – ребята. Постой! Налево – это когда я шел в ту сторону. Значит – надо было, наоборот, – направо!»

Сейчас он даже обрадовался бы матерщине Письмана, и слушал бы её, как музыку. Слушал бы и наслаждался. Одиночество, даже такое короткое, ему уже надоело, и в голову стала закрадываться мысль: «А не заблудился ли он в этом проклятом лабиринте?»

Лабиринты ходов налево, направо: «В какой сворачивать? Вот где, дураку, ниточку натянуть бы надо было. Нет, – не туда! Вернусь к туалету и оттуда – точно найду!» Сергей повернул назад.

Но, как ни старался, своего туалета отыскать он уже не мог. Он шел вперед, возвращался, поворачивал то направо, то налево, светил под ноги, пытаясь отыскать свои следы или, хотя бы, «свое мокрое место». Тщетно!

«Заблудился! … твою мать! Заблудился! Кричать надо… Как в лесу… Эвона, сколько коридоров разных. Услышат, обязательно услышат».

Деньгин понял, что заблудился, но сильно, пока еще, не пугался: не верил, что можно заблудиться в пещере, пусть и в лабиринтах, тем более, когда группа рядом, в нескольких шагах!

– Что ж, кричать, так кричать, – вслух произнес он, прокашлялся, набрал воздуха в легкие и…

–А-а-а… – слабый, еле слышимый полушепот вылетел изо рта.

«Во, блин! Боюсь кричать? Чего трусишь? Не обвалится она, твоя пещера! А ну, гаркни!»

Преклонение перед таинственностью пещеры, а может и, действительно, боязнь чего-то сверхъестественного, не чертей, конечно, но все же… накрепко запечатали глотку.

– А-а-а!

«Уже получше… Погромче получилось… Давай еще раз», – Сергей зажмурил глаза, даже присел на корточки:

– А-а-а! Ау!

Прислушался. Тишина. Его крик застрял в стенах, окружил со всех сторон Деньгина, остался с ним. Тяжелое «Ау» вибрировало рядом и не хотело, не желало разлетаться по лабиринтам в другие части пещеры.

Тело Сергея под свитером и курткой неожиданно покрылось потом, который тут же исчез, уступив место легкому ознобу. Деньгин вновь наполнил легкие.

– А-а-а! Ау! Ребята! Мишка! – короткий, глубокий вздох. – Помо-ги-те!

Опять прислушался, втайне надеясь, что вот сейчас, через полсекунды из галереи донесется слабое: «А-а… Ау… и радостные матерки Письмана».

Но, – тишина! Тяжелая, давящая тишина. Секунда, минута… Ни звука, ни шороха, лишь в свете фонаря перед лицом, как молния – бесшумно – промелькнула летучая мышь, дернулась зигзагом, и скрылась в узком проходе.

– За ней! Надо за ней! Быстро… Она летит наверх, ей питаться надо, значит – на поверхность!

Сергей вскочил и устремился за пролетевшей мышью. Но ее в проходе уже не оказалось. Коридор раздвоился, и в какую сторону унеслась маленькая бестия – неизвестно. Деньгин непроизвольно повернул направо, теперь ему уже было все равно, в какую сторону бежать, лишь бы не стоять на месте, не думать о своем положении…Справа темнел большой проем, куда запросто мог войти человек. Подойдя к нему, он осветил свечкой перед собой. Ну что это за свет? Темно, ничего не видно, но, почему-то внутри появилось ощущение, как будто он стоит над бездонной пропастью. Осторожно спустившись на один шаг, он вытянул перед собой руку, сжимавшую огарок свечи, и посмотрел вниз. Там царила бездонная чернота, а в воздухе веяло холодом и смертью. Испугавшись, скорее даже просто подчинившись своему внутреннему ощущению, он отступил назад.

Пошарившисьв тугойглине онподобрал небольшойкамешек ишвырнул впровал впередисебя.

Прошлодовольно многовремени, аон всестоял иприслушивался. Наконец где-то далековнизу раздалсятихий всплеск.

Нихрена себе (перешел-такина Мишкинулексику, невольноподумал он), вот бысейчас шагнулвперед. Онотпрянул назад. На лбувыступили крупныекапли пота, и, когдаон коснулсяего ладонью (наверное оченьгрязной, подумалось) то кожапоказалась холоднойи липкойна ощупь.

Взглянувеще разв сторонупродолжения онвдруг почувствовал, что всеего существооказывается вцепких объятьяхживотного страха, граничащего сумопомешательством. Такого страхаон неиспытывал ниразу вжизни дажетам, втой могильнойрасщелине. Онпопятился ещеназад иоблизал пересохшиегубы. Развернувшисьи нетеряя даромвремени, онвернулся обратно.

Они понятияне имелсколько временинаходится одинпод землейв своейминутной (какон думалвначале).

Однако провал слева оставлял хотя бы какую-то совершенно ничтожную надежду… Упрямо стиснув зубы, он опустился на четвереньки и вполз в темневший перед ним туннель От быстрого бега устали ноги, вспотела спина, прерывистое, с хрипотцой, дыхание легким парком вылетало из горла, в ушах стоял чуть слышимый звон… Сергей резко остановился, сел, прислонившись к стене спиной, вытянув поперек хода ноги. Прохладная стена, даже сквозь одежду, охладила разгоряченное тело.

«Не суетись! Стой! Обдумай… Посиди, подумай. Ну, заблудился. Что теперь? Надо искать выход, или ребят».

Много читал Сергей о людях, заблудившихся в лесу, в тайге, даже в пещерах! Вспомнил похождения Тома Сойера и его друга. Напрягая память, пытался вспомнить, как же они там выбрались из пещеры?

«Ну, точно. Они выбрались, а Джо, индеец Джо, застрял и погиб в пещере. Ну и как у них получилось? А, помню… Пошли откуда дул ветер, и нашли другой выход».

Сергей чиркнул спичкой и долго держал ее огнем вверх, пока спичка не догорела. Пламя было ровное и не отклонялось ни в какую сторону коридора, лишь слегка колыхалось от его дыхания.

– Свет надо экономить, раз уж попал в такую ситуацию, – Деньгин и не заметил, что стал разговаривать вслух. – Фонаря надолго не хватит. На сколько батарейки рассчитаны? Часа на три – четыре? Он уже и так слабо светит.

Сергей выключил фонарь и, в мгновение ока, навалилась чернота. Казалось, вместе с погасшим светом, стены, потолок и даже пол пещеры придвинулись к нему. Сергей чувствовал телом, как стены сжимаются, обступают, давят на него. Он боялся вытянуть руку, опасался, что сразу уткнется в противоположную стену, которая приблизилась, едва он выключил свет. Нет, он понимал, что это ерунда, такого просто не может быть, но провести рукой впереди, проверить себя – было выше его сил.

Не утерпев, Сергей включил фонарь. И – показалось ему – в самый последний момент, вместе со вспыхнувшим светом, стены отпрыгнули и встали на свое место.

– Фу, ты черт! Примерещится же такое… – Сергей понимал, что прочные, монолитные стены, как стояли, так и стоят на своем месте, но, тем не менее, он явственно видел, в чем мог поклясться, как стены отодвигались назад. Одна, дальняя стена с выступом, даже чуток запоздала… Словно пещера, едва угасал свет, торопилась забрать, задушить, уничтожить инородное тело.

– А где-то в сумочке у меня есть свеча… Зажгу – ка, ее! Хорошо, хоть сумку не оставил там, на обеденном столе. Прямо с ней пошел в туалет.

Первый страх, панический ужас, когда он понял, что заблудился окончательно, уже прошли, и теперь мозг принялся напряженно работать, отыскивая варианты спасения. Но ничего, кроме: «Вот, блин, влип! Какого хрена пошел в чертову пещеру? Сто лет бы ее не видеть!» – на ум не приходило. Сергей еще и еще раз кричал в гулкую, тягучую пустоту лабиринта, но как ни напрягал слух, как не вертел головой в разные стороны, ответа не дождался.

Тепло, накопившееся во время его безумного бега за летучей мышью, постепенно из тела перешло в стены пещеры. Казалось, стена, прижавшись к его спине, полуобняв, вытянула, высосала из Сергея не только тепло, но и кровь, жизненную силу, волю.

«Буду сидеть здесь и ждать… Найдут когда-нибудь. Еда в сумочке есть, надолго хватит. Дня на два хватит, если экономно… Воды, правда… Но газировка есть, целая бутылка… Страшно без света? Свечку зажгу. Жаль – не курю, сигаретой бы освещался».

Деньгин выключил фонарь, пошевелился, пристраиваясь поудобнее, и закрыл глаза…

Глава 7

На огромном каменном столе, мерцая голубоватым пламенем, гудел туристский примус «Шмель», распространяя вокруг тепло и аромат круто заваренного чая, сдобренный легким, едва уловимым запахом бензина. На большом сталагмите горело с десяток свечей, освещая стол и ребят, неторопливо выкладывающих самую разнообразную снедь из сумок.

– Ну, ты Анька, даешь! Сырую картошку приволокла, – засмеялся Шорохов. – Ты бы еще свеклу для борща захватила…

– А что? И захватила бы… На землю поднимемся – наварила бы… От костра у борща дух, – Но по лицу видно было, что она отвечает не задумываясь, по привычке. А сама смотрит по сторонам, ищет кого-то взглядом.

Смеясь, пошучивая, пристраивались к импровизированному столу. Стульев, конечно же, не оказалось, поэтому устраивались кто как может. Письман, негромко изругавшись, опустился на колени, вытянул с середины стола куриную ножку, полил ее кетчупом и принялся обгладывать, не ожидая остальных.

– Давай, ребята! Присоединяйся. Жрать хочется, будто неделю на диете сидел, – бросил остроту Михаил. По привычке, хотел вставить ругательство, но почувствовал вдруг, что не может. Стыдно ему стало отпускать матерки. И не перед ребятами стыдно, нет. – перед пещерой, перед прекрасным сказочным подземельем.

Шорохов разлил чай, и группа, изрядно утомленная и проголодавшаяся в блужданиях по пещере, накинулась на еду.

– Э-э-э, подождите, кого – то не хватает! – Шорохов оглядел сидящих.

– Как не хватает? – Владимир даже подскочил. – Как не хватает? Кого?

– Сережки, – глядя в пол перед ногами (она так и не присела на колени – берегла, должно быть, брюки), тихо сказала Анна.

– Деньгина? – почти выкрикнул Савельев.

– Да.

– Что ж, ты раньше не сказала? Где он?

– Ты, что? Следила за ним?

– Нет, конечно… Случайно…

– Постой, – подошел к ней Владимир, – в какой ход ушел?

– Вон туда… – она показала рукой.

– Давно?

– Как только пришли…

– Значит… Пока я за водой ходил, примус разводили, чай закипал… Минут сорок, так?

– Примерно…

– Заблудился! Говорил – не отходить от группы! Кому надо в сортир – сам бы сводил! Всем сидеть здесь! Никуда не отлучаться! Генка – побежали…

Второй инструктор, которого, вроде и не видно было ранее, отставил кружку с чаем, поднялся, включил фонарь, прикрепленный на каске, и, следом за Владимиром, скрылся в галерее.

– А сами они не заблудятся? – поинтересовался кто-то.

– Нет, конечно…Спелеологи, – ответил Савельев. – Какого черта понесло его туда?

– Я думаю, в туалет его понесло, – Письман продолжал жевать. – Я бы и сам, сейчас…

Михаил почти не волновался за Деньгина: подумаешь, заблудился! Ну, посидит, отдохнет с полчасика, найдут его экскурсоводы, приведут сюда, да еще и пообедать успеет. «Ишь, г…к, приключение себе устроил. И кого испугался? Из девок – одна Анька! Она что, мужика не видела? Отошел бы пару шагов, запел громко, и поливай себе». Письман нисколько не сомневался, что уж он то, так бы и поступил, да, наверное, сейчас и поступит!

– Анька, ты это… Отвернись… Я пройдусь в конец грота… А?

– Иди, иди. Бесстыдник.

– А я что? Подперло если.

– Мишка! Только в пределах видимости. Чтобы мы твой свет видели, – приказал Савельев.

– Стой! Тихо!

Все перестали жевать, вслушиваясь. Тишина, лишь легкое потрескивание свечей.

– Нет, не слышно. Не нашли еще.

– Если на месте сидит, никуда не ушел, найдут быстро.

– Не усидишь. Через десяток минут, промерзнешь до костей, – объяснил Савельев.

– Нет, тепло в пещере, – возразила Федорова. – даже пар от всех идет.

– Потому и тепло, потому и пар, что согрелись, вспотели, пока шли. А посидишь, остынешь, и дрожать начнешь, зубами застучишь. В пещере пять – шесть градусов всего.

– Холода?

– Нет, тепла. Но… тело вспотевшее, одежда мокрая, – быстро холод доймет.

На стене заиграли, перемещаясь, сполохи. В одном из ходов, не в том, куда ушли спелеологи на поиски, показался свет фонаря.

– Вот, явился! – Федорова устремилась навстречу. – Ой, а где Сережка.

Она остановилась в растерянности: из коридора вышли Владимир и Геннадий.

– А я… Я думала… Вы ж в другой ход ушли… Думала – Деньгин.

– По кольцу пробежали вокруг «обеденного». Не нашли.

– Покричать надо, - посоветовал какой-то умник.

– Кричали. Бесполезно. В пещерах звук моментально гаснет. Бродит где-нибудь, или упорол в «Кащеево царство».

– Что там?

– Даже не лабиринт – хаос!

Несколько минут все сидели молча, переживая ужас случившегося. Даже до Михаила начала доходить ситуация. Он понял, что это не небольшое приключение его друга, Сереги, а несчастный случай, который может закончиться трагически. Не в силах выдержать навалившейся на него паники, страха, смертельного страха, за судьбу друга, он, вдруг, коротко взвыл, и, матерясь неимоверно, подскочил к Владимиру:

– Так, давайте искать, трам-тара-рам! Давай, все в разные ходы пойдем, …твою мать! Найдем, куда он на х… денется!

– Успокойся. Собирайте вещи, продукты. Пойдем на выход.

– Как на выход? Куда на выход? Домой? А Серегу бросим, да? Да вы что? Охренели, совсем на х…? Искать, только искать! Никуда отсюда не пойдем, пока не отыщем.

– Пойми, дурья башка, – Савельев подошел вплотную к Михаилу. – распустить нас в лабиринте, вообще половину потеряем, а проку от нас – ноль.

– Друзья, сейчас в хорошем темпе, бегом на выход, на поверхность, там до ближайшего телефона, и вызовем спасотряд спелеологов. Да не забудьте, на всякий случай, оставьте еды, только не скоропортящейся, на камне. Вдруг забредет сюда… Да свечей парочку и спички. Он хоть курящий?

– Не-а…

– Вот, блин! Не пил, не курил, и допрыгался! – Мишка уже согласился с доводами инструктора: «Пожалуй, так действительно, лучше. Ну, какая от нас польза? Смех один! Самих потом искать по всей пещере».

– Володя, может оставить нас двоих здесь. Мы никуда уходить не станем. Вдруг, он сюда заявится? Оставь меня и еще кого-нибудь. Не пропадем!

– Не вижу смысла. Все равно без спасателей вы не выберетесь. Да и через полчаса замерзать начнете, будете по пещере бегать – сами потеряетесь. Лучше уж одного искать.

Группа собрала пожитки, и в молчании двинулась на выход.

Глава 8

Полчаса прошло, или час? Или целый день? Деньгин глянул на часы: «Десять… Утра? Вечера?» Спал он, или просто сидел в прострации, ни о чем не думая? Темнота, нет! не темнота даже, абсолютная чернота окружала его со всех сторон. Темень была настолько плотной, что мозг, должно быть, обеспокоенный отсутствием световой информации, непроизвольно искал, и находил-таки, какие-то искорки, светлые кружочки, медленно, осторожно проплывающие по пещере. Сергею казалось, что он различает даже противоположную стену. Пока сидит, Деньгин ни разу не включил фонарик, не чиркнул спичкой – экономил свет. Стены теперь не наваливались на Сергея, не пытались смять, раздавить его. Должно быть, прошел приступ клаустрофобии.

Вставать и делать что-нибудь не хотелось. Хотелось вот так сидеть, прислонившись спиной к твердой стене, и ни о чем не думать.

Сергей попытался сообразить, что же вывело его из оцепенения. Ведь было, так хорошо сидеть, не думая о своем тяжелом положении, не ломать голову, пытаясь придумать спасение. На какое-то время он даже забывал, что заблудился, что находится глубоко под землей, в лабиринте, выход из которого он, скорее всего, так и не отыщет, и что у него одна надежда – спасатели! Если только его уже хватились.

«Ничего, Мишка обязательно растормошит всех, заставит искать. Он – такой! Хоть и ругается постоянно. Что же меня разбудило? Может, кричал кто? Нет! Не было слышно даже шепота, – уж крики-то, даже самые слабые, он услышал бы непременно. Постоянно, даже в полусне, уши работали, пытаясь уловить хотя бы намеки на какой-либо звук, – Что-то другое».

«Холод, – дошло до сознания. – Меня разбудил холод!»

Только сейчас заметил, что трясется он мелкой дрожью, настолько мелкой, что ее не чувствуется на коже. Просто все внутренности вибрируют, как звенящая струна, на очень высокой ноте, за пределами возможностей человеческого слуха. Иногда по телу проскакивала холодная волна, и Деньгин тогда вздрагивал и трясся всем телом от головы, до пальцев ног. Через секунду дрожь прекращалась сама собой, и Сергею, на несколько минут, становилось теплее. Но через пару минут, холод накатывал вновь, и дрожь вновь сотрясала Деньгина. Спиной Сергей чувствовал, как холодная пещерная стена вытягивает из него остатки тепла, и, не включая свет, отодвинулся от стены. И сразу, словно получено разрешение, Сергея охватил холод, нестерпимый холод, и он стал дрожать, размашисто, крупной дрожью, громко стуча зубами. Холод, тисками сжимавшая мёрзлость самой земли проникала сквозь куртку, свитер, рубаху и трогала противными, ледяными пальцами за сердце. От этого становилось еще холоднее и ноги (вначале ноги, а потом и все тело) начинали колотиться вначале мелкой, а потом и крупной дрожью.

Эта дрожь никак не хотела прекращаться. Должно быть, Деньгин промерз до костей давным-давно, но организм, почти перешедший в состояние анабиоза, не реагировал некоторое время на переохлаждение. Не в силах выдержать такой холод, Деньгин вскочил и, на ходу включив фонарь, понесся по коридору, чтобы согреться, чтобы унялась эта противная дрожь!

Два часа.

«Дня? Ночи? Хрен его знает… А, впрочем, не все ли равно? Темно, как у негра…» Сколько времени Деньгин вот так бездумно бродит по пещерным галереям, сворачивая налево, направо. В какую сторону идти – ему уже все равно. Он давно уже и не представляет, в какой стороне вход, где грот «Обеденный», «Гелектитовый», озеро, «танцующие дельфины», выход… Несколько раз Деньгин садился, приваливался спиной к стене, отдыхая, но быстро подступал холод, поднимал и гнал его дальше.

Мир для Сергея сузился до размеров небольшого тускло-белого круга от фонаря перед глазами, да коричнево-серых стен, с висящими кое-где сталактитами, сцепившихся в шары колониями летучих мышей, прилепившихся на потолке. В другое время Деньгин обязательно заинтересовался бы, как они висят вниз головой, не падая, вцепившись, друг в друга, лишь самые верхние держатся за щели в потолке. Но сейчас ему было не до летучих мышей! Самому бы так повисеть, закрепившись ногами на потолке, укутавшись, как одеялом, перепончатыми крыльями… Висеть и ждать, когда придут спасатели.

Сергей посветил вперед, теряющим силу на глазах фонариком. Мрачные стены впереди сомкнулись. Внизу узкая щель. Щель, в которую пролезет разве только мышь?

«Куда теперь? Назад? А – толку? Скоро, совсем скоро, фонарь погаснет… Батарейка садится. Вон, уже только ноги едва освещает… А потом? Господи! Как выбраться? Помоги!»

Деньгин уселся перед щелью и… заплакал. Он сидел и плакал. Плакал, никого не стесняясь, знал, что совершенно один во всей пещере. Никто не увидит его слез. Некому увидеть, кроме, разве что, летучих мышей. А и если бы сейчас нашли его ребята плачущим, он был бы счастлив! Ну и хрен с ним, что заплаканный, лишь бы выбраться! Но, как они найдут, если их давно нет в пещере! Он, по его представлению, уже несколько суток вышагивает по этим чертовым лабиринтам, все шагает и шагает куда-то вперед и вперед. Экономит свет, зажигая фонарь на секунду, чтобы осветить дорогу на несколько метров вперед. Три раза, это он помнит точно, останавливался, в темноте перебирая продукты в сумке, не торопясь, ел, стараясь растянуть продукты. Газировка закончилась быстро, но выбрасывать бутылку не стал. Вдруг пригодится?

Постепенно слезы закончились сами собой, Сергей размазал остаток по щекам – черт с ними, все равно никто не увидит! Да и, если только выберется на поверхность, никогда, никому, не расскажет о минутной слабости. А так,.. плакал? Так что ж? Он же, Сергей Деньгин, не супермен какой, чтобы с усмешкой встречать смерть! Тем более медленную, унылую смерть в глухом, страшном подземелье…

Глава 9

– И найдут потомки мои, хорошо просушенные, косточки в одной из галерей лабиринта, – Сергей заметил, что уже несколько раз высказывал мысли вслух, будто рядом есть собеседник. – И появится в пещере Жемчужная ход под названием: «У погибшего спелеолога», – пока ехали в автобусе, Сергей наслушался баек о таком, вечно бродящем по галереям пещер «спелеопризраке, белом спелеологе», пугающем начинающих туристов.

– Замерз. Пора двигать дальше… Только куда? В какую сторону? Назад? А может… Постой! Пока шли от озера, проползали «калибровку». Наверное, она и есть, – Деньгин включил фонарь, – точно! Вон, следов около нее – куча! А то думал – мышь не проскользнет! Я – пролезу, голова свободно проходит. Вперед, пока фонарики горят, «пока сердца для чести живы».

Он лег на пол и головой вперед полез в узкую щель под стеной. Неожиданно раздался резкий, пронзительный писк и Сергей ошарашено отпрянул от отверстия. Из щели стремительно вырвалась летучая мышь, лапами-перепонками царапнула его по лицу и унеслась в черноту хода!

– Черт! Падло! Едва не напугала! Дура! Но… раз летит мышь, значит там ход?!

Сергей уже почти не пугался пролетающих летучих мышей, привык, должно быть, но эта выстрелилась их щели так неожиданно, так сверхъестественно, что у Сергея еще долго, бешено, колотилось сердце, не желая успокаиваться.

Наконец, убедив себя, что это, всего-навсего, мышка, которая ему вреда причинить не сможет, Деньгин, распластавшись на животе, просунул в щель голову. Дальше ход немного расширялся. «Вот, а ведь так и было в тот раз», – убеждал себя Деньгин. Хотя, если уж честно, не помнил он той «калибровки». Что узко было – помнил, а конфигурация? Да на кой ее запоминать, когда есть экскурсовод. Это его обязанность – все помнить!

Ход немного расширился, но через несколько метров – опять тупик! Коричневая глухая стена с тоненькими прожилками белых драпировок и парой невзрачных бледно-желтых гелектитов надменно нависала над Сергеем и вроде даже слегка насмехалась над ним. Деньгин решил, было, уже возвращаться, но в этот момент в левом нижнем углу приметил узкий (опять узкий) ход.

– Ну, вот он. Правильно – туда надо! Нечего раздумывать!

Хотя, подумать надо было бы! Перед ходом не было натоптано, и из него не чувствовалось даже тяги. Стоял тяжелый запах застоявшегося воздуха. Но, желание поскорей добраться до озера, застопорило все здравые рассуждения.

Буквально «ввинтился» в узкий лаз. За короткой «калибровкой» ход стал немного выше, но с наклоном уходил куда-то вниз. Сергей прополз метр, два, три… «Черт побери! Только лежа…Потолок в шею упирается. Дальше, поди, расширение?»

Впереди ход резко, почти перпендикулярно, повернул направо. Деньгин полз, и не было у него никакой клаустрофобии, не было и страха одиночества: толи чувства притупились настолько, что не воспринимали узкий лаз, как опасность, толи желание вырваться из лабиринта, вытеснило из головы все остальное.

«Ну, сейчас. Еще немного, – будет расширение, длинный ход до озера… А там, от озера, я уж найду дорогу к выходу».

Как ни старался, Сергей не мог протиснуться за поворот:

– Может, его и не было, этого хода, этого поворота? И, вообще, – это другая «калибра?» А? Или гибкости не хватает? Повернуться на бок?!

Срывая курткой, мелкие наросты на стене, кряхтя и чертыхаясь, Сергей повернулся на бок:

– Ой! Что делаю? А ну, как дальше расширения не будет? Откуда мне знать? Вдруг ошибся, и не та эта «калибровка!» – холодный пот страха резко ударил в разгоряченное тело. – «Надо назад, срочно назад! Все! Взад ползу!»

Но, «назад» – не получалось! Не получалось и все тут! Кеды скребли пол, руки, напрягшиеся до предела, упирались в стены, даже головой пытался оттолкнуться – бесполезно! Ни грамма! Ни миллиметра! Вылезти из «калибровки» ногами вперед, да еще в гору с приличным уклоном, Сергей не в состоянии. Да и вряд ли кто другой сможет.

Мысли, одна страшнее другой, пронеслись в голове: «Все! Приехал! Доигрался. Поиграл в спелеологи! Тут и подохну, в этом каменном склепе». Вновь стены и потолок, словно объединившись, принялись сдавливать Деньгина со всех сторон. Уже стало не хватать воздуха, он чувствовал, что задыхается, теряет сознание. Спину и бока все сильнее прижимает пещера, словно опять дождалась – таки жертву! И Деньгину нестерпимо, вот сейчас, сию секунду необходимо на простор, вон из подлой «калибровки». Пусть в пещере, пусть даже заблудившимся, но только не в этом каменном саркофаге. Вон! Вон отсюда! Закричав от ужаса перед мрачными, смыкающимися каменными стенами, Деньгин, что есть сил, оттолкнулся ногами, проскочил поворот, и съехал куда-то вниз. Темнота, как бы сама сомкнулась у него за спиной, и он понял, что куда-то проваливается, с размаху налетая на что-то затем что-то больно ударило его по голове. Чернота как-бы сама сомкнулась над ним.

Остановка? Голова уперлась во что-то твердое. Сергей еще попытался продавить себя вперед. Ни с места! Что за препятствие его остановило, Деньгин не видел. Зажатый стенами и потолком, он не мог даже повернуть головы, но понял, почувствовал, что пещера кончилась! Тупик! Ни вперед, ни назад! Сергей напряг плечи, словно смог бы раздвинуть пещеру. Дикий, звериный ужас сковал тело, сдавил сердце железной рукой; Деньгин взвыл по-звериному, и … потерял сознание.

Глава 10

Очнулся он от стука зубов продрогший, что называется, до костей.

Еще какое-то время он неподвижно лежал в темноте, пытаясь сообразить, что же с ним приключилось.

Ноги совсем замерзли. Он подтянул колени к груди и сел на каменном полу. Нет! Хотел подтянуть колени и сесть, но…Потолок, темной каменной массой нависал прямо над головой. Какое там сесть – слава богу что хоть лежать можно!

Дыра, через которую он ввалился сюда, находилась по крайней мере в нескольких метрах за его спиной. Если точнее за головой.

В неподвижном воздухе не чувствовалось ни малейшего ветерка, даже просто сквозняка.

Он лежал в мрачной глухой пещере.

Сколько он пробыл в беспамятстве, Сергей не знал. Страх, животный ужас, державший его в напряжении, куда-то исчез, испарился. Должно быть еще нашим далеким предкам, в каком-нибудь каменном веке, природа заложила в функцию организма подобный обморок, чтобы не остановилось, не взорвалось сердце от ужаса, который не в состоянии выдержать человек.

Если бы у Деньгина имелся план пещеры, то этот участок в разрезе был бы очень похожим на перевернутую букву «Г». В нижней поперечине ее, на спине лежал Сергей. Сам ход был настолько узок, что плечи его касались сырых, покрытых тонким налетом глины, стен. Потолок, как бы, давил на грудь. Если бы не узкая трещина, уходящая вверх посередине потолка, голова его не вместилась бы в этот низкий, приплюснутый ход.

Он уже ясно осознавал пугающую безнадежность своего положения. Понимал, с того самого первого момента, когда судьба (злодейка, по его мнению) обрекла его очутиться в этой кромешной тьме.

Нет ничего ужаснее на свете, чем страх оказаться заживо погребенным, задохнуться и остаться беспомощно лежать в темноте (до самой что ни на есть смертушки).

Теперь он ни секунды не обольщался на свой счет. Помощи ждать просто неоткуда. Теперь он это знал наверняка.

Так что выбираться отсюда (если только получится придется самостоятельно, полагаясь только на собственные силы (какие это теперь, к черту, силы?).

«Черт побери! В собственный гроб втиснулся. Ни влево, ни вправо, ни вперед, ни назад! Тут мне и полный п…ц», – однако эта паническая мысль не вызвала того ужаса, который охватил его недавно. Ну, что ж. Раз уж так получилось. Видно – судьба! Организм, в свою очередь, никак не хотел согласиться с такой судьбой, и мозг усиленно перебирал варианты спасения. Хотя их, этих вариантов, было не много: «Надо выбираться, надо выбираться. Как-то, надо выбираться», – назойливым дятлом долбилась в голову одна мысль, один единственный вариант.

Им начал овладевать безотчетный ужас, но усилием воли он заставил его отступить, строго приказав себе успокоиться и рассуждать трезво.

«Ага, трезво! Попробовали бы сами!» Кто должен был попробовать сам «успокоиться и рассуждать трезво» он не знал – так, абстрактное лицо, некий туманный спелеолог, но переложить на кого-то, пусть даже воображаемого спелеолога, хотя бы часть своих страхов, было не то, чтобы приятно – нет. Просто становилось как бы менее страшно.

Одного взгляда наверх было достаточно, чтобы потерять всякую надежду вернуться к парням.

Прямо над его лицом уходила вверх метров на пять – шесть щель, даже не щель – трещина. В самом верху, там, где она сходилась, заклинилось несколько плоских камней. Это единственное, что мог видеть Сергей – ни развернуться, ни повернуть головы он не мог. В трещину клубами уплывал пар от его дыхания и росой оседал на холодных стенах.

От жуткого сознания безвыходности положения, обреченности, в голове вновь поплыл туман, щель, с клубами пара и висячими камнями, потеряла ясные очертания. Он уже ясно осознавал пугающую безнадежность своего положения. Понимал, с того самого первого момента, когда судьба (злодейка, по его мнению) обрекла его очутиться в этой кромешной тьме.

Нет ничего ужаснее на свете, чем страх оказаться заживо погребенным, задохнуться и остаться беспомощно лежать в темноте (до самой что ни на есть смертушки).

Теперь он ни секунды не обольщался на свой счет. Помощи ждать просто неоткуда. Теперь он это знал наверняка.

Так что выбираться отсюда придется самостоятельно, полагаясь только на собственные силы (какие это теперь, к черту силы?).

Одного взгляда наверх было достаточно, чтобы потерять всякую надежду вернуться к парням

«Замурован! Погребен, заживо погребен! Назад… быстрее назад! Прочь! Скорее из каменного склепа! Прочь из могилы! Умирать здесь, в сыром склепе? Долго и нудно умирать? Ой, мамочки! Не хо-о-чу!»

Слезы, обыкновенные мужские слезы стекали к затылку, оставляя на измазанном глиной лице светлые дорожки. Но Сергей не видел ни этих светлых полос, ни самих слез. Он даже не осознавал, что плачет! В пределах узенького хода он извивался, пытаясь оттолкнуться руками, ногами, ягодицами, чтобы хоть немного продвинуться. Чтобы только почувствовать, что может… что, в принципе, возможно, выбраться отсюда.

Вот он на секунду приостановился, глубоко, взахлеб, глотнул воздуха, дико закричал:

– А-а-а! – и резко дернулся к выходу.

От его нечеловеческого крика, камень, тысячи… миллионы лет, одиноко висевший вверху расщелины, сорвался и, набирая скорость, полетел вниз. Это был хороший камень: плоский, величиной с добрую сковороду и весом в несколько килограммов.

Сергей оцепенел, и только кровь толчками пульсировала в висках. Ему безумно захотелось зажмуриться, как в детстве, спрятать голову под одеяло, но широко открытые глаза сами, с ужасом и непонятным любопытством, разглядывали приближающийся камень.

«Как у винтовки: планка – мушка – цель! Трещина – камень – лицо! Мое лицо! Тяжелый диск, неминуемо, острым ребром в лоб! Влип, сука! Ну и хорошо, ну и пусть. Раз – и все! Лучше уж так. Один конец».

Освещенный слабым светом карманного фонарика, словно в замедленной киносъемке, чуть покачиваясь, постукивая о стены, падает камень. Деньгин видит острый, как нож, край с неприятной, рваной зазубриной, серовато-светлый скол и, прилепившийся на нем, миниатюрный сталактит.

Камень все ближе, вот он уже рядом; маленький сталактит на остром конце увеличивается до невероятных размеров, расплывается, теряет ясные очертания.

Сказывают, в последнее мгновение, человек вспоминает всю свою жизнь, до мельчайших подробностей! Но, вероятно, у Сергея был еще не вечер, не последний звоночек, так как ничего путного из своей жизни он не вспомнил. Просто в голове страх, едва не ужас, и единственная мысль: «Б…ь! Сука! Пропал, на хрен!»

В последний момент Сергей зажмурился и, насколько это оказалось возможным, повернул голову влево, скребнув носом о потолок.

Это и спасло его!

Камень, скользнув, ударил в правую щеку, и, успокоенный, удобно пристроился между плечом и шапочкой Сергея.

Глава 11

«Повезло? Неужели пронесло? Челюсть-то хоть цела? – Сергей пошевелил подбородком. Боли почти не ощущалось. – Цела, наверное. Слава богу, хоть так отделался. Посмотреть бы в зеркальце, что там на щеке?»

Зеркала у него, конечно же, не было, да и в положении «лежа на спине» с вытянутыми руками, воспользоваться им, он был бы просто не в состоянии.

Ему нестерпимо захотелось стереть кровь, которая осторожно щекотала щеку, разгладить пальцами больное место, зажать рану. Но, вытянутые вдоль тела руки, не поднять к лицу. И эта невозможность выполнить, такую простую и привычную операцию, больше всего бесила и обескураживала Сергея. Он даже вроде позабыл о том, что намертво заклинен в узком аппендиците пещеры; но эта мелочь придавала дополнительную остроту его незавидному положению.

«Подлюга! Какой булыган! Чуть рожу не разворотил! Лежит, гад! В ухо давит!» – Сергей пошевелил головой, отодвигая камень в свободное пространство.

Немного успокоившись, Сергей подметил, что свет стал гораздо слабее. Сейчас он даже не высвечивал висящие в узкой расщелине камни, а еле-еле, тусклым желтым пятном не освещал даже, просто обрисовывал контур потолка.

«Экономить надо… Свет экономить надо! Выключи фонарь!» – приказывает мозг, но рука не желает подчиняться», – лежать еще живому в собственной могиле, да еще и в абсолютной темноте, Сергей не в состоянии. Тусклый свет лампочки соединяет его с жизнью, создает хотя бы иллюзорную уверенность, что не все потеряно, что он еще будет спасен, вырвется из подземного тупика, увидит солнце, лес, траву.

Пересилив себя, Деньгин щелкает тумблером, и пещеру окутывает тьма.

Лежать неудобно. Ноги – выше головы. Понемногу, по миллиметру, Деньгин сполз, съехал в самый низ и теперь упирался головой в поперечную стену. От многочасового лежания в неудобной позе ныло тело. Пещерная тишина ватой окутывала Сергея, что-то нашептывала, убаюкивала, и он засыпал, вроде проваливаясь в небытие, в необозримую пугающую черную пустоту. Вновь просыпался, осознавал свое положение – где он, что с ним, как сюда попал. Так повторялось несколько раз.

«Сколько пролежал? Час? Пять? Сутки? На часы бы взглянуть…Нельзя. Свет экономить надо. Хотя, – зачем? Зачем ему теперь свет?»

Неожиданно перед глазами поплыли, вначале белые, потом зеленовато—красные круги: «Должно быть, от длительного отсутствия зрительных образов», – поставил Сергей диагноз. Круги, вырвавшись из глаз, становились большими, ослепительно яркими, постепенно съеживались, тускнели и, с медленным вращением, уплывали вверх. Деньгину чудилось, что эти круги излучают собственный свет. Когда очередной светящийся ореол медленно уплывал вверх, он вроде даже различал неровные стены расщелины, и заклиненные наверху камни… Сергею даже понравилась такая иллюминация, но, также неожиданно, как и началась, она прекратилась. Вновь навалилась чернота.

Вдруг Сергей услышал слабый треск, и ему показалось, что холодные сырые стены его ловушки начали медленно сжиматься.

«Ой, плечо сдавило! Еще недавно – едва касалось стены… Потолок ниже стал – давит лицо…»

Сознанием Деньгин понимал, что это ерунда, бред, что такого не может быть, не имеют права сжиматься каменные стены; скорее всего у него – вновь приступ клаустрофобии, но, в то же время, несомненно, ощущал медленное, неуклонное сближение стен.

Не в силах более выдерживать ужас перед глухими стенами, Деньгин тонко, по-телячьи, взвыл, заскреб руками, ногами, в тоже время, зная, что вырваться таким способом из ловушки ему не удастся…

Неожиданно левая нога, пяткой, уперлась в какой-то выступ. Сергей нажал посильнее и… вывернул камень из залитого слоем глины пола.

– Стоп! В этом что-то есть! Что-то хорошее… Какая-то мысль… Поймать… Мысль поймать! Пол! Что, пол? А-а-а! Пол – не монолитный. Попробовать?

Сергей нащупал пяткой освободившуюся от камня лунку, чуть продвинул ногой и, еще не надеясь, уперся. Небольшой скрежет, и, как нож бульдозера, нога сдвинула целую пригоршню гальки, оставив за собой канаву.

Дело. Работа, а не бесцельное лежание на спине. Куда-то пропал страх перед сдвигающимися стенами, исчез, испарился приступ клаустрофобии, не появлялись даже цветные круги перед глазами.

Деньгин раз за разом, поочередно сгибал ноги, вводя колени в щель над ним, распрямлял их, грейдером сгребая слой гальки, отталкивая ее подальше. И темнота пещеры совершенно не мешала ему.

Едва разрыхлил верхний слой, работа пошла легче, и вскоре Сергей уже лежал в блаженстве опустив ноги в вырытую под собой яму.

– Теперь руками, задницей, чем только можно, ссыпать в нее гальку из-под спины и отталкивать ногами в проход…

Сергей понимал, что, выкапывая под собой яму, он, одновременно, полностью, или почти полностью, закрывает себе выход, но ничего другого не оставалось.

«Господи! Только бы хватило места. Только бы вырыть яму, чтобы развернуться, – молил он какого-то спелеологического бога. – Только бы лицом к выходу… А там уж мы посмотрим, кто – кого».

Он не думал о том, что будет делать потом, куда пойдет без света (нельзя же серьезным светом считать резервную половинку свечи). Только бы вырваться из проклятой ловушки, на простор, в нормальную, широкую и высокую пещеру! Он боялся одного, что вот сейчас, через секунду, противно скрипнет подошва, мелкая галька кончится, и наткнется он на твердый, монолитный пол! И все труды – напрасно! Тогда уж точно – конец! Ссыпать назад, заполнить яму, ему просто не под силу; а найти его, за этим завалом, никто никогда не сможет. Ни–ког–да!!!

Сергей на секунду включил фонарь. Насколько позволял слабый свет «севшей» батарейки, он увидел перед ногами гравийный вал высотой почти до потолка. Страшно! Быстро выключил свет, и продолжал работать и работать в полной темноте.

В какой-то миг Деньгин почувствовал, что наступил момент, когда он сможет, наконец, развернуться. Понял, что ему хватит места в яме, тем более что котлован, практически, уже не увеличивался: почти весь сдвигаемый ногами щебень скатывался назад.

Сколько времени провозился Сергей в микропространстве, он не осознал. Должно быть, на какое-то время его внутренние часы остановились. Ясно помнил лишь как, вымазанные сырой глиной колени вдавливались в лицо, трещала спина, спортивная шапочка налезала на глаза…

В конце – концов, ему удалось извернуться, улечься лицом к выходу!

– Ура! Свободен! Теперь – точно вылезу!

Деньгин тяжело дышал, болели бока, ломило поясницу, однако он испытывал радость! Радость только оттого, что лежал не на спине, и, при желании, свободно мог повернуться на любой бок.

– Гравий перед мордой. Ну и что? – Деньгин ощупал высокую насыпь, загораживающую выход. – Сейчас проще. Ее теперь под собой, под собой, под брюхом в тот конец хода… Под горку даже легче. Еще полчаса, ну, час – и я на свободе!

Глава 12

Осторожно, боясь удариться головой, Деньгин сделал очередной шаг. Протянул руку вперед, вверх. Насколько хватает руки – пустота. Влево – рука коснулась холодной стены. Скользя ногой по полу, передвинул другую ногу. Постучал, проверяя прочность пола, и, не отрывая руку от стены, сделал еще шаг. Должно быть, уже несколько часов вот таким медленным методом Деньгин передвигался по пещере. Свой «могильный склеп» он покинул уже давно, настолько давно, что почти забыл о нем. Уже и не вспоминался страх, ужас перед смыкающимися каменными стенами, как эпизод из чьей-то жизни, или кинофильма, падал из расщелины тяжелый плоский камень с маленьким отломившимся сталактитом на ребре. Он даже толком не помнил, каким образом выкарабкался из той самой «калибровки». Помнил только жар, пот, порванные брюки, истертые до крови колени и локти.

Едва он покинул «калибровку», батарейка фонаря «села» окончательно, и, чтоб не таскать лишнюю тяжесть, Сергей намеревался уже выбросить фонарь, но какое-то внутреннее чувство не дало этого сделать. Не то, что он надеялся вдруг найти в пещере кем-то брошенную старую батарею, нет, конечно. На такое счастье, он, даже в мечтах, надеяться не мог. Просто фонарь, в его сознании являлся ниточкой, связывающей его с поверхностью, с цивилизацией. Зажигать же свечу, Сергей совсем не хотел. Он знал, что того огрызка, который хранился у него с продуктами, хватит едва ли на полчаса. И был у него этот огарок, как запасной парашют у парашютиста – последней, самой последней надеждой. Когда уж совсем невмоготу, когда – последний звоночек.

За это время Деньгин уже успел привыкнуть к темноте, и ему казалось, что он внутренним чутьем улавливает приближение стен, потолка… Он медленно продвигался вперед, держась левой стены, и вместе с ней поворачивал и шел, куда она вела его. Потому что, в какую сторону идти, ему было все равно. Единственно, чего он боялся, как бы не открылась в полу пропасть, колодец, в который он мог ухнуть!

Продукты у Сергея давно закончились, но это его почти не тревожило – кушать не хотелось совсем. Мучила жажда. Деньгину очень хотелось пить. Он с вожделением вспоминал закончившуюся газировку, представлял, как пьет ее большими глотками, горлом ощущая искрящийся, сладкий, «шибающий» в нос, напиток. Но сейчас даже не газировка, простая холодная вода, показалась бы ему царским питьем. В голове постоянно вертелись слова из рассказа Чехова: «Хороша холодная водица, когда пить хочется». Иногда Сергей на стене нащупывал сталактит, на котором висела капелька холодной воды. И он с наслаждением выпивал, вытягивал эту капельку и долго стоял, ожидая, пока сталактит не наполнится вновь, и очередная капля не упадет на его пересохшие губы. Казалось, все, даже последнюю свечку, отдал бы сейчас за стакан воды.

Еще шаг, еще… Неожиданно, сердце глухо ухнуло и забилось с неистовой силой: впереди, прямо по ходу он услышал чьи-то шаги! Осторожные, шаркающие шаги. Он остановился, прислушался… Нет, тишина!

Показалось? Сергей сделал еще шаг вперед. Навстречу ему явственно кто-то сделал несколько все убыстряющихся шагов…

– Эй! Кто там? – Сергей был бы рад встретить сейчас любого, но в абсолютной темноте ни света, ни голоса… Хотя – нет! Чуть уловимый, еле слышимый ответ из темноты пещеры:

– Э-эм-м… О-й, – донесся стон.

«… твою мать! Кому-то плохо! Наверное, тоже заблудился, или сломал ногу, руку, – теперь ползет… Быстрее, надо помочь!» – Сергей, не разбирая дороги, кинулся вперед. Неизвестный тоже шагнул навстречу, но, вероятно остановился, – шаги замолкли.

– Кто там? «Отзовись!» —прокричал Деньгин. В ответ – тишина, лишь слабый стон впереди, вроде, из-за поворота.

Не в силах выдерживать далее неизвестность, Сергей достал свечу, свою последнюю надежду, торопливо чиркнул спичкой. Фитилек свечи медленно разгорался, наполняя пещеру сумеречным блуждающим светом. Приподняв свечу над головой, Сергей посмотрел вперед – никого! Пробежал три шага, заглянул за поворот – никого! Только сзади, из-за спины, громкие, торопливые шаги – кто-то невидимый, неуловимый догонял его. Что там скрывать – Деньгин был испуган! Испуган, как никогда в жизни! Даже в той самой каменной ловушке ему не было так страшно! В освещенной галерее – никого! Ни впереди, ни сзади! Никого, пусто! Но, тем не менее, он же явственно слышал шаги, слышал стоны, голос, кто-то отвечал ему? Не боявшийся ранее никакой мистификации, Сергей, вдруг, побежал по темному проходу, выставив руку вперед. Свечка погасла, выпала из руки, треснула под ногой… Следом за ним кто-то бежал, громко, с хрипом, дыша в затылок. В ужасе, не разбирая дороги, Сергей несся вперед. Бежавший следом, неожиданно остановился. Чужие шаги и дыхание смолкли.

Сергей встал. Прислушался. Ничего, кроме хриплого дыхания из своего горла, да бешено колотящегося сердца.

«Что это было? Может, и правда существует Белый спелеолог? Может, он меня и догонял? А чьи тогда стоны? Или – меня заманивал? Но я же, точно, никого не видел! Ведь свеча горела – никого! А потом, стоны и шаги были впереди, а потом, вдруг, сзади? Догонять стал? Или у меня уже галлюцинации? Начинают мерещиться люди? Из-за этой сволочи потерял свечу… Теперь – совсем без света. Пойти поискать?»

Даже самому себе Деньгин не хотел признаться, что несколько минут назад испытал дикий, животный страх, и идти сейчас искать потерянную свечу не согласится ни за какие коврижки. Не пойдет и все тут! И хрен с ней, со свечей. Все равно – немного оставалось. Пусть без света, но назад к поджидающему его за поворотом, Белому спелеологу, он не пойдет!

Владимир не сказал им, что в пещере имеется уникальный грот Стонов, где такое искаженное эхо, что, то с одной стороны, то с другой, слышатся чужие шаги, стоны, разговоры. Причем эхо появляется с некоторой задержкой, так что создается полное впечатление присутствия в гроте кого-то еще. Владимир подготавливал его как очередной, шокирующий экскурсантов, сюрприз Жемчужной. И по жуткому стечению обстоятельств, Деньгин притопал в грот Стонов, где в полной мере испытал и радость встречи, и страх, и отчаяние человека, которого вот-вот догонят и сотворят что-то ужасное!

Так и не осознав, что же произошло на самом деле, но, не желая возвращаться на поиски свечи, Деньгин вновь прикоснулся рукой к левой стене и осторожно зашагал в неизвестность…

Глава 13

Теперь Деньгин уже не шел, полз, медленно преодолевая метр за метром. И не только потому, что сил уже почти не оставалось – сказывалось длительное голодание. Ход, в который он попал, не позволял, даже при нормальном свете, двигаться в обычном человеческом положении. Узкий ход, в котором Сергей свободно доставал руками до противоположных стен, извиваясь, тянулся далеко-далеко. Должно быть весенним половодьем вместе с потоком воды в него нанесло слой глины высотой с полметра. Но, удивительно, твердая, почти как камень, глина лежала только в центре хода, вдоль стен пол на ширину подошвы был обычным каменным полом.

«Хребет Динозавра», – определил Сергей. По «хребту» Деньгин передвигался как верхом на лошади, приподнимаясь и пересаживаясь на вершине нескончаемого хребта, продвигаясь за каждое такое движение едва ли на полметра. Как давно он «уселся» на этот хребет он уже и не помнил. Теперь ему казалось, что на этом «хребте Динозавра» он уже несколько лет.

«Может, он сделан так? Начало соединяется с концом, и я уже несколько часов ползу по кругу? Все по одному и тому же месту? Чиркнуть спичкой, посмотреть? – Деньгин полез в карман – Ты что? Не смей! Последний свет… Спичек всего штук двадцать осталось, или меньше! Вдруг понадобятся? Ползи в темноте!»

Теперь Сергей уже не страшился темноты, и, вроде, даже немного привык к ней. Ему кажется, что он различает стенки по бокам, по крайней мере, сантиметров за двадцать – тридцать явственно чувствует лицом приближение препятствия, и еще ни разу не ударился головой.

Сергей, в очередной раз, оперся руками о «хребет», чтобы продвинуть на полметра свою, ставшую сырой и коричневой, задницу. Но, оказывается, «хребет Динозавра» уже кончился, руки скользнули по мокрой глине, и, не удержавшись, Деньгин упал вперед.

На его счастье, падал Сергей недолго: падение тут же прекратилось, и он очутился на холодном каменном полу. Деньгин не пострадал, лишь в первый момент, на секунду, остановилось сердце, и страх, широкой пульсирующей волной: – «Ой! Яма! Колодец! Бездна!» – проскочил от ног до макушки головы. Но, едва он упал на твердый пол, страх исчез.

Сергей ощущал впереди, с боков, сверху – огромное пустое пространство. Непонятно как, но он твердо знал, что ни стен, ни потолка рядом нет!

«Может, мое тело, как у летучей мыши научилось издавать невидимые и неслышимые ультразвуки? И теперь не улавливает отражения их от стен?» Раньше, в узком ходе, да и в ловушке, он постоянно ощущал присутствие стен рядом, а теперь твердо знал – впереди большое пространство. Для верности, вытянул руки вперед, помахал ими, пытаясь нащупать стену – пусто! И так ему не захотелось удаляться от привычного «хребта», что Сергей попятился назад и прижался спиной к теплой глине. Тут он чувствовал себя увереннее, а впереди – неизвестность! Внезапно что-тозаставило егоостановиться, и поначалуон дажене сразусообразил, чтопривлекло еговнимание. Азатем вдуше затеплиласьробкая надежда. Он чиркнулспичкой иосветил полпещерного хода.

Следы! Человеческие следы! Неим самимоставленные, когдаон водиночестве бродилпо запутаннымходам, амногочисленные следы, дачто тамследы – натоптаннаядорога.

«Твоюмать! Здесьпрошли спелеологи. Может инаша жегруппа! Неужеливышел надорогу? Эх! Сейчас быфонарик, а?»

Следы – это хорошо, новокруг всетак жебыл страхи неизвестность.

Но, что-то в этой неизвестности было хорошее, очень хорошее, такое знакомое, что у Сергея засвербело в носу. Что же такое хорошее нашлось в открывшемся перед ним пространстве? И, вдруг, понял – запах! Он явственно слышал, чувствовал чуть тепловатый запах недавно горевшей свечи! Может это запах моей свечи? Той, которую выронил? Нет! Давно это было и далеко ушел от неё! Точно – не она! Значит, здесь были люди! Значит – его ищут!

Еще боясь поверить до конца, он торопливо чиркнул спичкой. То, что он увидел – поразило его! В неровном свете догорающей спички Деньгин увидел грот! Обеденный грот! Грот, из которого он, давным–давно отправился по своим малым нуждам!

Огромный камень посередине круглого грота. Большой сталагмит с полуобгоревшей свечкой. Десяток ходов, уходящих в неизвестность. Вон, у той, правой стены все стояли, когда ему приспичило!

Где он блуждал? Какие лабиринты проходил, проползал? Как очутился в том же гроте? Этого он не знал, да и не узнает никогда!

Радость, неописуемое счастье охватило Сергея. И, если бы еще оставались силы, Деньгин пустился бы в пляс. Но, спичка обожгла пальцы и погасла.

Ощупью, осторожно, чтобы не спугнуть свое счастье, продвигался Сергей к середине грота, к обеденному столу. Теперь он знал, что ни за что не уйдет из этого грота, даже если промерзнет, будет кружить по нему, только бы не попасть вновь в ужасный лабиринт!

Шаг, второй, еще… «Вдруг, и пожрать что-нибудь оставили? А если еще и вода! Блин! Как пить хочется!» Иногда жажда отступала, и он на какое-то время забывал о ней. Но потом наваливалась с новой силой, и Деньгину мерещилось подземное озеро, булькающие и медленно утопающие камни. Иногда ему даже казалось, что он уже сидит у этого озера, пьет, пьет, только никак не может напиться. Но чаще, чтобы хоть на какое-то мгновенье утолить жажду, он лизал холодные, мокрые стены, вытягивал капельки воды из встречающихся сталактитов.

Еще один шаг… Сергей водил руками впереди себя, пытаясь нащупать большой обеденный стол.

– Скорей бы! Добраться до стола, поесть чего-нибудь. Хоть остатки, объедки какие…

На самом деле, Деньгин не столько хотел найти продукты, что тоже, конечно, не маловажно; сколько боялся, втайне даже опасаяс признаться себе, что перед ним не обеденный грот, а пещерная галлюцинация, как озеро, которое он, вроде бы, видел уже несколько раз! Не утерпев, Деньгин снова чиркнул спичкой. «Нет! Не галлюцинация. Большущий камень спокойно лежит посередине грота, а Сергей уже почти уперся коленом в него. На камне монументом возвышается сталагмит, на макушке которого укреплена... о, Господи! Счастье-то, какое! Свеча!!! Целая свеча!

При свете спички, Сергей залез на стол, и, используя огонек догорающей спички, разжег воткнутую в расщелину камня свечу.

Свеча разгорелась, наполнив грот мерцающим светом. После нескольких дней почти полной темноты, Сергею казалось, что пещера и грот осветились сотней мощнейших ламп. Стало видно каждый камушек на полу, каждый уступчик на стенах, гроздьями свисающих с потолка летучих мышей. Деньгин не обращал на это никакого внимания: взгляд его привлек полиэтиленовый пакет на столе и рядом! Бутылка… бутылка с водой!

Забыв обо всем на свете, Сергей схватил бутылку, отвинтил, почти оторвал пробку, прижал горлышко к сухим, потрескавшимся губам. Он пил, не переводя дыхания большими, огромными глотками. Холодная, приятная вода с бульканьем прокатывалась по пищеводу, разливалась в желудке, наполняя весь организм радостью, счастьем.

Наконец, оторвался он от бутылки. Почти вся вода в ней кончилась: «Ну и черт с ней! Воду найду! Не может быть грот обеденным без источника».

Только сейчас Сергей осознал, что он все еще стоит на «столе», а под ногами пакет: «С продуктами. Наверняка, с продуктами, – размечтался он (раз уж счастье, значит счастье!).

Как он и надеялся, в пакете оказались продукты, которые даже и варить не надо – бери и ешь! Но, странное дело, после выпитой воды аппетит совсем пропал. Полный желудок вызывал блаженство. Сергей взял из пакета кусок копченой колбасы, сухарь, и расположился на полу, вытянув во всю длину ноги. Он жевал колбасу, и вяло думал: «Надо бы осмотреть пакет – сколько там жратвы, есть ли еще свечка? Сколько мне тут сидеть? На какое время хватит? Потушить, пока?» Но, что-то делать, даже просто двигаться, не было сил… Незаметно Деньгин уснул.

Сергей не знал, что на второй день прибыл спасательный спелеоотряд, с которым напросился и Письман, отказаться от настойчивых требований которого, Владимир просто не смог. Отряд спасателей, разбившись на двойки, час за часом прочесывал лабиринт и Кащеево царство. Мишку Письмана с Савельевым, предложив им потеплее одеться, оставили в обеденном гроте, куда, после нескольких часов поисков, приходили спелеологи, наскоро пили чай и, щелкнув тумблерами фонарей на касках, уходили вновь.

Глава 14

Неясное бормотание разбудило Сергея. Спросонья, он никак не мог сообразить, где он, и что тут делает.

– В пещере! … твою мать, как сказал бы Мишка. Заблудился!

После выпитой воды и колбасы болел желудок, но не сильно, терпимо. И Деньгин точно знал, что разбудило его что-то другое…

Что? Что заставило его проснуться? Непонятно откуда, вроде бы, сверху, с потолка доносилось: «Бу—бу—бу». Отдельных звуков нельзя было выделить, но явно это была все же человеческая речь.

– Собака! Опять мерещится… Клаустрофобия? Или, когда слышатся голоса, это по - другому называется? Какофония? Нет, конечно! Да и какая мне разница?

Деньгиным овладело безразличие. Безразличие ко всему – к голосам, к холоду, пище, даже к воде: «Ну и черт с ней, с галлюцинацией! С холодом! Со светом! Буду сидеть здесь, и ждать – пока не подохну! Надоело все! – Какой-то жизненный стержень, который держал его в блужданиях по пещере, неожиданно лопнул. И теперь Сергею было абсолютно все равно, где он, почему, что будет дальше? – К черту звуки, голоса! Спать, только спать».

Но, голоса все ближе, явственнее, громче. Уже можно различить даже отдельные слова:

– … твою мать! Какой х… накидал камней на дороге? Едва нос не расквасил! Витька, свети под ноги…

«Да это же Мишка! Блин! Он! Его матерщину ни с чем не спутаешь! Может, мне опять мерещится? Нет! Вон уже и шаги слышно».

Радость волной накатила на Сергея. Он и не ожидал, что так обрадуется матеркам, что Мишкина ругань прокатится по всему организму, огромным счастьем, затуманивая сознание…

– Эй! Э-гей! Мишка, … твою мать! Ау!

Сергей хотел вскочить и кинуться навстречу, но тело не желало повиноваться, лишь одинокая слеза прокатилась по грязной щеке.

На потолке появились и стали шириться, разрастаться сполохи света. Из дальнего хода вспыхнул луч фонаря и ярко осветил грот.

– Б…! Кто-то уже побывал на х… здесь! Свеча горит! Я ее сам тушил, когда уходили за водой.

Письман обошел обеденный камень и увидел прислонившегося к нему Сергея. Осветил его, заставив зажмурить глаза.

– Серега! Ты? Нашелся, на х…!? Ты где гулял? А мы тебя тут все ищем, ищем… Ну, ты даешь, …мать!

Михаил, еще не до конца веря, что друг нашелся, поставил котелок на «стол» и ощупал Сергея.

– Он, ну, точно – он! Смотри – сидит и хоть бы х…! Витька, смотри – он!

И понеслась тут такая матерщина, какой Деньгин, даже от Мишки никогда не слышал. Она резала и в тоже время ласкала слух. Деньгин сидел с закрытыми глазами и слушал, слушал, слушал Мишку. И так ему хотелось, чтобы Мишка говорил и говорил, не умолкая. Чтобы матерился, как всегда, чтобы поверить, осознать, что, в самом деле, «его все-таки нашли».

– Знаешь, Мишка, – чуть слышным голосом перебил его Сергей, – чтобы я еще раз поверил этому «организатору», – он кивнул в сторону Савельева. – Ни в какую пещеру! Никогда!

Деньгин помолчал чуточку, собираясь с силами, и продолжил:

– Разве что в эту, в Жемчужную. Чтобы посмотреть: где ходил – бродил столько времени. Какой хоть день сегодня?

– Вторник. Трое суток искали тебя. – Ответил Письман, на удивление, даже не изругавшись.

– Ух, ты! – только и смог промолвить Сергей и прикрыл глаза, вспоминая свои странствия.

Савельев уже разжигал примус, ставил на него котелок, доставал заварку. Вскоре по пещере распространился чарующий аромат свежезаваренного чая.

Большой штурм

Долгие годы этот штурм не давал мне покоя. Хотелось, очень хотелось описать ту полную драматизма и восторга экспедицию. Экспедицию и штурм пещеры Назаровской на Кавказе. И, наконец-то, выродилось данное, если можно так его назвать, произведение. Меня могут упрекнуть, что кое-где я слегка приврал; мол, некоторые эпизоды просто придуманы. Может быть! Вполне может быть! Ведь столько времени пролетело! Но ведь это не главное. Основное - выдержан дух того времени, моральное состояние Сибирских спелеологов, их безудержное стремление проникнуть глубже, туда, где еще НИКТО не бывал. И все-таки «сделать» рекорд СССР. А огромный риск и острые приключения все же были. Были. Может и не совсем, так как описано, но были. Если и не в Назаровской, то – может в Величественной, Девичьей, Географической. А, впрочем, пусть читатель сам рассудит.

1.Немного истории

Шахта Назаровская расположена на горном массиве Алек, в долине Запад¬ной Хосты Краснодарского края Российской Федерации. Состоит из наклонных трещинных ходов и хорошо промытых водой галерей, соединенных колодцами глубиной от 2 до 40 метров. Основная галерея, заложенная под левым притоком Западной Хосты, принимает три крупных боковых притока, связанных с шахтами Величественная, Географическая и Дворцовая.

Обнаружена она местными лесниками Д. Т. и Т. Ф. Назаровыми. В 1965 г. Эта пещера была пройдена Сибирской экспедицией до глубины 320 м. Спелеологи достигла "дна" пещеры, где в конце длинного горизонтального зала терялся ручей в метровых наносах гравия, земли и глины.

Перечислять давние рекорды, пожалуй, занятие неблагодарное, главное потому, что нашим современникам они покажутся просто мизерными. Ну, скажите, какого спелеолога в наше время может впечатлить цифра – 274 метра глубины пещеры Кубинская? Смешно!

Но давайте не забывать, что эти рекорды устанавливались давно (очень давно), а рекорды (даже такие не впечатляющие) и в те времена устанавливались ничуть не легче нынешних. Устанавливая какой-то рекорд, мы как бы даем наглядное свидетельство физическому, спортивному и моральному уровню команды спелеологов, страны, уровню свободы и возможностей человека.

В тоже время каждый новый рекорд как бы знак – такое возможно! Такие пещеры есть!

Однако, для нас, для спелеологов Союза ССР (тогда еще) в шестидесятые годы и 300 метров был показатель! Да еще какой! И на этих глубинах была тяжелейшая физическая и психологическая нагрузка. Были и травмы, погибали наши друзья-спелеологи!

В свое время любопытно высказался Бен Абруззо: «Время от времени надо переступать установленные границы - будь то полет на воздушном шаре, рекорд высоты на самолете, либо новое произведение литературы - иначе общество не будет двигаться вперед».

Это высказывание в полной мере относится и к спелеологии. И очень жаль, что мы так легко привыкаем к необычному, с такой легкостью утрачиваем способность удивляться.

Отвлекся я немного. К шестидесятым годам двадцатого века в Сибири, под Красноярском, уже обнаружены и пройдены спелеологами, глубочайшие (по тем временам) пещеры Советского Союза: Торгашинский провал – 184 метра, Кубинская – 270 метров от входа до дна. Но для красноярских спелеологов это были в какой-то мере домашние пещеры, в которые спускались, если можно так выразиться, на уикенд. Та же Торгашинская – 2 часа пешего хода от остановки городского автобуса (причем сразу трех маршрутов). И вот он вход в пещеру, черный «парующий» провалище. Ну как тут не сбегать в пещеру в воскресный день? С упоением лазили по отвесам, продирались по калибровкам и лабиринтам, а в понедельник уже на работе (или учебе, если студент).

Да и Крым не впечатлял: из ста пятидесяти пещер и шахт, на Чатырдаге, лишь шахта Ход Конем имела глубину 213 м, Бездонная — 160 м ... Все остальные полости — менее ста метров глубины. Это — сухие пещеры и шахты, которые легко проходятся в простом комбинезоне. Есть, конечно, и в них озера с «хрустально чистой водой», но… ведь не подземные реки, ручьи и водопады! Да и вообще — сколько можно "плясать" на рубеже 300 метров, когда наши коллеги во Франции уже спустились на глубину 1000 м? Надо и советским спелеологам искать новые спелеологические районы.

Спелеологическая общественность СССР большие надежды возлагала на карстовые районы Кавказа, но там дело пока шло туго: самая глубокая шахта, пройденная грузинскими коллегами на массиве Араби¬ка, по их подсчетам тоже имела глубину около 300 метров.

Но вот пришло долгожданное сообщение: группа московских спелео-туристов под руководством Даниила Усикова обнаружила глубокие шахты близ Сочи, на массиве Алек, в 20 километрах от берега Чёрного моря!

Собственно, честь непосредственного открытия района принадлежит жене здешнего лесника — Таисии Федоровне Назаровой. Это она показала ребятам два огромных провала, куда с журчанием уходят ручьи. Они оказались входами в пещеры Величественную и Назаровскую,

Первую крупную поисково-исследовательскую экспедицию во вновь открытые пещеры Кавказа провели спелеологи Красноярска и Новосибирска в 1965 г. Они достигли глубины 310 метров в вертикальной пещере – Географического общества.

Триста десять метров. Это был рекорд! Рекорд Советского Союза. Точнее этот рекорд разделили тогда две пещеры: Назаровская и Географическая. Наконец-то преодолен заколдованный рубеж 300 м. Дальше — больше: пещера Школьная — 320 м, Заблудших — 350 м.! И все — с подземными потоками, уровень которых может подняться за считанные минуты на 10—15 метров, а расход увеличится от 5 до 6000 литров в секунду...

В чем же секрет закарстованности массива Алек? Находясь на тех же высотах, что и карстовые массивы Крыма, он получает почти в два раза больше осадков: до 2000 мм в год идут на питание подземных вод. Причем они вначале концентрируются на поверхности, сливаясь в ручьи, и лишь потом уходят под землю через жерла карстовых шахт... И веками промывают все новые пещеры и ходы.

Сибирские, да и Крымские пещеры приучили советских спелеологов к сухим колодцам, удобным уступам и тонким трещинам. С такой трещиной делай что хочешь! Забивай скальный крюк и все! - никаких забот. В Кавказских пещерах все было по-другому: подавляло обилие мелких колод-цев, буквально пожиравших запас снаряжения. Вместо широких уступов – длинные галереи, зачастую с острыми, как бритвы, ребрами. Стены над отвесами, будто специально, отшлифованы: повесить снаряжение не на чем - скальный крюк вбить просто некуда... И везде вода! На дне горизонтальных участков ручьи и озера, в колодцах - водопады, километровые галереи просто сочатся влагой.

Естественно, с увеличением глубины открываемых пещер (и большой обводненностью) у спелеологов стала меняться тактика и техника прохождения пещер. Прежде всего, претерпело коренные изменения снаряжение. До 1966 года красноярцам (да и спелеологам всего Союза) в пещерах вода встречалась, в основном, в виде прекрасных озер, у которых было удобно останавливаться на обед, да небольших, коротких ручейков.

Первая же экспедиция на Кавказ показала, что эта не та вода. Пещеры Кавказа встретили красноярцев каскадами на отвесах, речками по главному ходу, дождями в гротах, сифонами. На каскадах и отвесах спелеологи старались навешивать снаряжение в стороне от водопада (что, впрочем, редко удавалось). Спортсмены без сожаления оставили тяжелые подбитые железом альпинистские «отриконенные» ботинки и переобулись в обычные резиновые сапоги. Под комбинезон стали надевать «водонепробиваемые» гидрокостюмы от самоклееных, до черно-желтых дайверовских «Садко».

И главное препятствие таких пещер – сифон. Это место, где каменный потолок уходит в воду подземного озера. Для преодоления его просто необходим акваланг. И в Красноярском краевом клубе спелеологов организовали (опять же впервые среди спелеологов СССР) общественную школу спелеологов – подводников. Первым инструктором ее стал Юрий Тарасов. Очень быстро ведущие спелеологи клуба стали спортсменами – подводниками, а через год и инструкторами дайвинга (как сейчас модно говорить).

Громоздкие тросовые лестницы заметно уменьшились в размерах и весе. Для спусков, подъемов и самостраховки стали применяться различные приспособления (шайба Кирякова), (Болгарская рогатка), самохваты. Изме-нения в технике, возросшая сложность и опасность пещер привели к измене-ниям в тактике: появились понятия «зона спасения», «передвижной подзем-ный лагерь», набор «самоспас» и многие другие новшества.

Тактика преодоления пещер в начале спелеологической эпохи России была очень проста, точнее никакой тактики не было. В пещере спелеологи шли «шумной толпой». Изумленно «разевали» рты, разглядывая «страшные» стены, нависающие камни и прочие «радости» пещер. Спелеологи шумно восхищались «подземными красотами», переговаривались и шутили, обгоняя друг друга. Если встречалось препятствие, например, отвес, группа рассаживалась, кто, где облюбовал себе место, в ожидании пока два человека навешают снаряжение, приготовят страховку и пр. А основная масса ждала, ждала, ждала. Затем группа по очереди спускалась по отвесу, оставляя одного человека для страховки первых поднимающихся. И оставшийся спелеолог снова ждал и мерз, мерз и ждал. Горячий оптимизм его, быстро таял, охлаждаемый пещерной сыростью. Зачастую бедной жертве приходилось по 10-12, а иногда и по 20 часов дрожать от холода, находясь в одиночестве на крошечном уступчике над колодцем ожидать возвращения товарищей. Замерзшие, промокшие спелеологи согревались лишь песней да слабым пламенем свечи. Самохватов позволяющих при подъеме страховаться за параллельную веревку еще не было (по крайней мере, у нас). Схватывающий узел «пруссик» отнимал слишком много сил, забивался пещерной глиной и вовсе не «держал», просто скользил по основной веревке без торможения, так что красноярские спелеологи вообще отказались от него.

В 1967 году красноярские спелеологи (опять же по предложению Игоря Ефремова) предложили новую тактику штурма глубоких пещер. Тактику «снежного кома». Эта тактика позволила пещеры - шахты глубиной до 500 метров штурмовать без организации подземных базовых лагерей.

2. Подготовка к зачетному выходу

В летнем сезоне 1969 года на Кавказе (по инициативе Владимира Илюхина) проводились Всесоюзные сборы инструкторов спелеотуризма на турбазе "Красная поляна". Сейчас там горнолыжный курорт и место проведения зимних Олимпиад. Вероятно, не надо объяснять читателю, что тогда еще даже не начиналась борьба с пьянством, и, следовательно, вполне законно, у входа на турбазу, справа от величественной арки ворот, усатый грузин продавал стаканами (по двадцать копеек) самодельное, не какое-то там плодово-ягодное, а именно натуральное виноградное вино. Точно помню (ибо, грешен, пробовал) Саперави и Хванчквара. Прелестное вино.

Две недели лекции, общения, разговоры, зачеты и планы, планы, планы. Турбаза, волейбол, танцы, вино. На эти сборы съехались инструкторы спелеотуризма со всего Союза. Элита, можно сказать. Самые опытные спелеологи. Руководил сборами доктор физико-математических наук и (на общественных началах) председатель Всесоюзной секции спелеотуризма при Центральном совете по туризму и экскурсиям Владимир Илюхин.

После медосмотра спелеологи разных городов направились на «практику» в различные («облюбованные» секциями городов) карстовые районы Кавказа. Наша группа исследовала карстовые районы плато Арабика и Гегского водопада. Это два отделения (руководители В. Бобрин, Ю. Ковалёв), состоявшие из спелеологов Красноярского краевого клуба кроме двух человек: В.Остьянов – Львов, В. Шарапов – Севастополь. Мы «застолбили» перспективное (по спелеологическим понятиям) плато Арабика. На этом безлесном плато нас в течение 15 дней немилосердно жгло солнце. Лица у всех пообгорели, губы потрескались и кровоточили. Ведь на огромном как бы всхолмленном горном плато не увидишь даже кустика, только скалы, трава, да кое-где снег. Стоит ли описать эту часть экспедиции? Наверное. Может когда, и найду время и желание. Хотя – вряд ли.

Найдя и обследовав на Арабике два десятка новых пещер (с глубинами до сотни метров), отряд из двенадцати красноярцев перебрался на хребет Алек. Как-никак нас ждала Назаровская. Ждала еще с 1965 года. Переехав на Алек, мы были приятно удивлены: светило горячее южное солнце, но под могучими, зеленеющими буками мы наслаждались прохладой: огромные деревья стояли сплошной стеной, через их кроны солнце почти не просвечивало. Кроме нашей группы, на «буковой поляне» уже ждали своей очереди прохождения пещеры москвичи и крымчане. Тут же был и штаб объединенной экспедиции, и председатель Центральной секции спелеотуризма – В. Илюхин

На¬ших руководителей Валерия Бобрина и Юрия Ковалева сразу же вызвали на совещание в этот самый штаб. Какой там штаб, чуть более вместительная палатка!

Юра возвратился очень быстро и сообщил: завтра идем в Назаровскую. Огромная радость: будет возможность сделать то, что не удалось два года назад.

Поздно вечером все необходимое было отобрано в отдельную кучу и «упрятано» в транспортники. А это ж, Боже мой, – веревки, лестницы, продукты, топосъемочные приборы, запасные батарейки, бензин, примус

Вот тут и можно подумать, будто на покорение Назаровской мы шли как на великий подвиг. Словно Вито Дюма на крохотной яхте «пролетевший» кругосветку «ревущими сороковыми», или Хиллари с Норгеем на Эверест, Эрцог на Аннапурну…

Нет, конечно! Это был, можно сказать, обычный, ужасающе трудный, почти за гранью человеческих физических (и главное, моральных психологических) сил спуск в пещеру. О рекорде вообще-то и не думалось. Может где-то далеко в подсознании. Думалось, как пройти этот отвес, данный сифон, как не сломать ногу за полукилометровым меандром (откуда вообще невозможно вынести раненного человека). А подвиг – нет! Это уж вряд ли.

Тактически штурм прошел в два этапа:

а) Первый спуск с навеской снаряжения до старого дна (грот Глиняный), и разведка в поисках (обязательного, в наших мечтах) продолжения пещеры. Затем подъем наверх (без снятия навески), небольшой отдых и пополнение снаряжения для нового рывка (в основном веревок, лестниц, крючьев и прочего).

б) Второй спуск по готовой навеске до грота Глиняный и далее сам штурм неизведанной ранее части пещеры до третьего сифона, до дна!

Вот и она – пещера Назаровская. Вход впечатляет: громадная каменная арка, перекрывающая всю сырую лесистую долину! В полутьме вход кажется мрачным и угрюмым. Массивные глыбы, упирающиеся одним концом в гладкую высоченную вертикальную стену.

Входной грот тут же наполнился голосами, шумом падающих веревок, звоном ступенек лестниц.

Итак – наступил первый этап нашего грандиозного плана!

Сложности начались буквально с первых шагов по пещере, у глыбового завала качающуюся глыбу аккуратно сбросили на уступ ниже. Как по волшебству весь многотонный завал заколыхался. Спелеологи перевели дух: не дай бог, махина камней сошла бы, когда мы внизу!

Передвигаемся по пещере, бережно переставляя ноги, обходя "живые" камни и предупреждая друг друга, если что-то все-таки "поехало". Чередой пошли мелкие колодцы: каждый отнимал много времени на продумывание навески и еще больше снаряжения. Его запас таял прямо на глазах (мне кажется, повторение, но так оно и есть!).

3. Размышления и ожидание

Отойдя пару шагов от подземного озера, я уселся на сырой камень, прислонившись к мокрой стене пещеры, и выключил свет. И хотя пар от разгоряченного тела еще просачивался сквозь одежду, откуда-то снизу, медленно начал подползать холод: сквозь комбинезон, свитер и гидроизоляционную накидку чувствовалось прикосновение холодного сырого камня. Но сидеть, не опираясь о стену, не хотелось, по опыту знал – теплее все равно не станет. Несмотря на холод – надо просто посидеть, дать отдохнуть ногам! Вместе с холодом подобралась легкая (пока еще легкая) дрожь в теле. Не от страха, нет! От холода, скорее всего. А чего мне бояться? Сижу один? Так что? Парни идут следом. Вон веревка опускается прямо в воду подземного озера.

Шум падающего с отвеса ручья, постоянно изменяется: то на минуту затихает, то вновь бурлит, будто река, значит, ребята на подходе и идут прямо по ручью верхней галереи, тем самым изменяя напор воды в водопаде.

Назаровская, пещера как пещера. Мы уже часов десять все спускаемся и спускаемся. Ну, огромная она, так что? Что я больших пещер не выдел? Пусть большая, глубокая, даже рекордная. Да и будет ли еще рекорд?

Фонарь выключен. Как-никак батарейки экономить надо. Мы же (стыдно сказать) собирали старые наполовину использованные батарейки, и Володя Ляшков даже набирал целый блок из 4-5 батареек, чтобы светила одна лампочка. Ну не идиотизм ли? Но что сделаешь, магазина рядом нет, а в пещерах мы уже почти полмесяца. Поиздержались с освещением.

Темнота (ослепительная пещерная чернота) обступила со всех сторон, давит на лицо, шею, руки. Кажется, ее можно щупать руками, мять, резать. Помимо воли вслушиваюсь в окружающую черноту, пытаясь уловить шаги товарищей. Но кроме своего хриплого дыхания – ничего. Шум близкого водопада как бы растворяется в сознании, совершенно не мешая думать. Через несколько минут дыхание успокоилось, и стало даже слышно, как холодные капли воды, срываясь откуда-то с, теряющегося в невидимой черноте, потолка пещеры, падают в небольшое блюдце воды передо мной. Разбиваются о прозрачную воду. Звук похож на удары метронома. "Дзы-ынь... сейчас следующая... Дзы-ынь... сейчас... Кстати, который час"? – мысли, будто прорываясь сквозь черноту пещеры, какие-то вялые, никчемные.

Прошли уже с десяток отвесных участков метров по двадцать пять – тридцать, да и основной ход с большим уклоном. Значит надо мной метров двести – триста камня. Твердого, холодного камня! Ух, аж сердце замерло! От страха? Или это холодная сырая каменная стена, сквозь мокрую одежду прилипла к спине, и сжимает, выхолаживает сердце? А? Надо разобраться. Интересно, какая погода сейчас наверху? Лишь бы не было большого дождя. Тогда уж точно наверх не вырвешься.

И тишина! Нет, все также шумит низвергающийся с отвеса водопад, с грохотом бьет в подземное озеро, прямо передо мной звенят отдельные капли, падая со стен. Но со временем этот шум как - бы уменьшается, пропадает совсем. Он (пещерный шум) в моем сознании уже превратился в общий звуковой фон огромной пещеры. Ухо перестало его ощущать. Тишина. Кажется, слышно, как муха пролетает по длинному тоннелю пещеры. Ерунда! Откуда здесь возьмутся мухи? Если только мышь? Летучая мышь! Да и то – вряд ли! Летучие мыши гнездятся, конечно, в пещерах. Уцепятся задними лапами за еле видимую трещинку в потолке и висят вниз головой целыми гроздьями (вцепившись друг в друга). Всю зиму висят (иногда прерываясь на любовные игры). Но только в привходных гротах. Иногда даже в глубине пещер – если это сухие, теплые пещеры. А здесь? В нескольких километрах от входа? В сотнях метров глубины? Ни одной! Да и поселились бы они здесь на зиму? А смысл? Да им до выхода только лететь несколько часов (хорошо хоть не надо веревок и лестниц), разве такое возможно? Кроме того, здесь для них холодно и сыро. Некомфортно, одним словом. Это спелеологам самый раз. Да и пищи для них совсем нет. Что-то я не замечал в Назаровской скопления зимующих по стенам комаров и мух. А в хороший паводок даже и летучие мыши утонуть могут.

А мне-то что? Я не зоолог. На кой черт мне о них думать, заботиться? Утонуть могут? Ну и что?

По ноге побежали «мурашки». Я слегка пошевелился, изменяя положение, и сразу всем телом почувствовал озноб. Прохладно все-таки! Да и легкий сквозняк… Нет, противный ветер от бурлящего под тяжестью водопада озера просто вытягивает запасенное быстрым ходом тепло из тела. Сырая рубашка под комбинезоном неприятно липнет к телу, пропуская к нему промозглый холод.

Ага. Что-то не так. Что-то изменилось. Что? Метроном сломался! Нарушился РИТМ водопада. Теперь он то он замедляется, почти замирая, то убыстряется, сливаясь в звонкий ручей. Стало быть, парни наверху подходят к отвесу. Хорошо!

О, черт! Неужели заснул? Даже, вроде, теплее стало. Нет! Тело вновь принялось дрожать, теперь уже с большей амплитудой. А, не привыкать. Я – спелеолог. Не впервой. Сколько времени прошло? Несколько минут, или часов? Встать побегать, погреться?.. Лень! Лучше буду сидеть, отдыхать. Темно... Такая чернота бывает, пожалуй, что только в пещере. А какая еще тьма бывает? Черная? Дьявольская? Беспросветная? Безысходная?

Бр-р-р… Холодрыга!

4.Отвес

Через несколько минут чернокаменная тьма вокруг меня как бы посерела, посветлела, и я смог различить даже блестящую от воды стену передо мной. Посмотрел вверх. Где-то высоко-высоко, под самым потолком, на недосягаемой высоте, заиграли бледные сполохи. Двигаются, перемещаются, перескакивают вверх - вниз. Ни фига себе – северное сияние! Красиво, хотя если честно – не очень. Только страху нагоняют.

Света в галере станови¬тся всё больше. Шум водопада перекрывает какое-то неразборчивое бормотание, голоса ребят. Вот задергалась веревка, навешанная для спуска на отвесе, свободным концом, лежащая в озере, другим растворяясь высоко в черном колодце: кто-то начал спускаться.

Медленно спускается. Не торопится. Наверное, Вовка Илюхин на своей Болгарской рогатке. Илюхин, конечно, кому же еще? Наши парни – просто летят вниз. Да, с Илюхинской Болгарской рогаткой не разгонишься. Серьезное приспособление, не то, что «шайба» Кирякова. Илюхин, потравливая веревку через спусковое приспособление, сполз почти до воды подземного озера, натянул веревку, приостановился. Видно, как он налобным фонарем высвечивает дно, оглядывая место «приземления». Картина какая-то фантастическая: расплывчатая, окутанная струями воды, миллионами вспыхивающих в свете фонаря брызг человеческая фигура медленно раскачивается на веревке, струи водопада разбиваются о голову, плечи, вода стекает по лицу, мокрому комбинезону, и, отдельными потерявшими силу струйками, падает в озеро, отчего шум водопада превратился вроде как в шипение. Илюхин оттолкнулся ногой от стены, качнулся маятником в водопаде, развернулся, вовремя стравил веревку и твердо встал на обе ноги рядом с озерком.

– Боб, ты никак спишь?

Глупые вопросы задает, как я могу спать на таком холоде?

– Не, а! А ты молодец, Вовка! — сказал я.

Илюхин, потравливая веревку через спусковое приспособление, сполз почти до воды подземного озера, натянул веревку, приостановился. Видно, как он налобным фонарем высвечивает дно, оглядывая место «приземления». Картина какая-то фантастическая: расплывчатая, окутанная струями воды, миллионами вспыхивающих в свете фонаря брызг человеческая фигура медленно раскачивается на веревке, струи водопада разбиваются о голову, плечи, вода стекает по лицу, мокрому комбинезону, и, отдельными потерявшими силу струйками, падает в озеро, отчего шум водопада превратился вроде как в шипение. Илюхин оттолкнулся ногой

Вообще-то не Вовка, а Владимир Илюхин. Отрывистая манера вести разговор. Хотя для меня все-таки – Вовка. Мы с ним не первый год парой ходим в пещеры. Он привык к такому обращению. Да и мне сподручнее. Илюхин крепко сложен, широкоплеч, высокий, выше меня почти на голову, он возвышается надо мной как колосс, глыба. Ну как же! Серьезный, плотный мужчина, который даже в экспедиции по утрам растягивает резиновый эспандер, тренирует руки. Кроме того, у него под насквозь мокрым комбинезоном резиновый гидрокостюм «Садко» (не в пример нашим полиэтиленовым самоклейкам), под которыми свитера, подштанники и прочее. Есть правда, в гидрокостюме и один (очень уж существенный) недостаток. Вы ни разу не пробовали сходить в туалет, даже по малой нужде, в полностью герметичной резине? То-то! Ну, а на голове (как и положено) желтая каска с широкими полями и ярко светящим фонарем, на животе спасательный пояс с Болгарской рогаткой (спусковое приспособление, которое так и не прижилось в спелеологии). Нет! Не только рогатка, Абалаковский пояс, за который зацеплены связки карабинов, скальных и даже ледовых крючьев (кажется, зачем они в пещере, где нет ни льда, ни снега), скальный молоток, сумка с «самоспасом». А в ней – батарейки, свечи, спички, упакованные в водонепроницаемые приспособления (изделие №2, если кто помнит). Все это тянет комбинезон вниз, давит на поясницу, цепляется за все неровности, не пускает вперед, словно «белый спелеолог», не хочет открывать тайны Назаровской. Да еще на груди обвязка с карабином.

Илюхин не ответил. Отстегнул страховочную веревку, извлек из во¬ды конец основной, по которой спускался. Затем отошел на несколько ша¬гов в мою сторону и крикнул наверх:

— Веревка свободна! Следующий! – Потом обратился ко мне: — Что там дальше? Опять отвес? Водопад?

— Не знаю. Не ходил еще.

– Вот так и сидишь? – в вопросе Владимира чувствовался легкий упрек.

Ну и что ему ответишь? Да сижу. Сижу и мерзну. Зато отдыхаю попутно.

Опять задергалась веревка, и послышался то ли свист, то ли шипение: кто-то очень быстро, почти не притормаживая, катился по веревке.

— Кто это? — посветил вверх Илюхин.

Что там увидишь, сквозь падающую воду? Луч фонаря как бы останавливается в нескольких метрах, буквально застревая в тончайшей водяной пыли, заполнившей весь колодец.

— Я думаю Петр. Киряков, на своей «шайбе». Что твой парашютист в затяжном прыжке. Риск-то велик… а ну как веревка в «шайбе» запутается?

Шум разбивающего о воду ручья прервал грубый всплеск. Должно быть, не рассчитав, да и едва ли притормозив перед «приземлением», Пётр Никитич Киряков плюхнулся в середину неглубокого водобойного озера. Вода взметнулась в стороны, окатив нас с Илюхиным (а, все равно уже мокрые!) а Киряков, стоя почти по пояс в воде, закричал наверх:

— Пошел! Следующий! – И стал выстёгивать веревку из спусковой «шайбы» его имени (так ее спелеологи и прозвали – спусковая «шайба» Кирякова). Да какая там «шайба» – просто отдельно взятое звено корабельной цепи, да обычный карабин. Все гениальное просто.

Следующий спелеолог, спустившись до середины отвеса, затормозил. Остановился. Луч его «налобника» метается по мокрым каменным стенам. Снизу видно, как спелеолог, висящий посередине черного отвеса, раскачиваясь и поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, одной рукой пытается что-то сделать с веревкой. С веревкой, на которой сам же и висит. У верхнего края отвеса появился еще один размытый водяным туманом сноп света, и раздался усиленный пещерой, многократно отразившийся от стен голос Ларионова:

– Что случилось?

– Веревка запуталась...

– Сам распутаешь?

– Стараюсь…

Ох, и трудно сейчас зависшему посреди отвеса, под струями водопада, Юрию Ковалёву. Судя по голосу, именно он висит сейчас высоко над нами. Веревка под тяжестью тела, конечно же, так натянулась, что распутать её в таком поло¬жении почти невозможно. Да еще и страховка давит на грудь, перекрывая дыхание. Незавидное положение.

– Юрий Иваныч себе отдых устроил, — пошутил Пётр.

Почему-то Сибирские спелеологи звали Ковалева не иначе, как Юрий Иванович. Все другие там Борьки, Петьки, даже Ефремов - Игорь, а Ковалев, непременно Юрий Иванович. Если иногда и сорвется нестандартное Юрка, Юрий, то уже в следующем предложении непременно Юрий Иванович. Уважение может быть, или большая интеллигентность во всем его облике (даже в подземных странствиях, в тяжелом грязном комбинезоне, каске, сапогах – все одно интеллигентность из него так как бы ненароком выглядывает).

– Киряков, твоя это вина. Не распутал основную веревку после «приземления» … Не по правилам. Нарушаешь, – упрекнул Владимир.

– Может, и моя. Ну и что? Он же спелеолог. Инструктор и все такое.… Выкрутится.

– Ослабь страховку... Дышать трудно... Что-то не распутывается... Бросай лестницу, – донесся сверху голос Ковалева.

– Это к нам не относится, – Петр, разгребая ногами воду озера, выходит к нам.

– Мы же вверх лестницу никак не бросим. Колька Ларионов наверху отвеса – он лестницу закрепит,

Петр Киряков даже здесь, глубоко под землей, даже насквозь промытый холодной водой, все же очень похож на этакий эталон альпиниста и спелеолога. Высокий, стройный, мускулы чувствуются даже под мокрым комбинезоном. Мужественное лицо, глаза, серьезно смотрящие из-под каски, с которой на широкие плечи скатываются струйки воды. Такое ощущение, что ни холод, ни ледяная вода ему нипочем, хотя под мокрым комбинезоном и нет «сухого» гидрокостюма. Вот он всегда такой – серьезный, в чем-то даже мудрый и в тоже время бесшабашный спелеолог.

Это поджарый, высокий со строгим, волевым лицом спелеолог. Я как-то смутно представляю себе волевое лицо, но это… действительно словно вырублено из крупного коричневого камня (в уме сразу всплывает – гранит). Ну да, именно коричневое лицо, вероятно от постоянного загара. Ну, а почему нет? Считай, все лето в альплагере. Первый сезон по путевке, потом, устроился в том же альплагере на работу (официантом на кухне) чтобы только в свободное время ходить на восхождения. Это уже к осени среди альпинистов Союза разнеслась весть – в альплагере Ала-Арча здоровенный парень в рубахе с засученными по локоть рукавами, из которых торчат волосатые руки, разносит по столам ма-а-а-ленькие котлетки… Это как раз о нем и говорили! А в конце лета он уже здесь, на хребте Алек, в спелеоэкспедиции.

Через минуту, еле перебивая шум водопада, слышится легкий звон, и высоко-высоко наверху, вдоль стены, разматываясь, скатывается, моток тросиковой лестницы. Верхний конец Ларионов закрепил, видимо, за тот же крюк. Однако она пролегла чуть в стороне от Ковалева. Юрий раскачивается на веревке в попытке дотянуться до нее. Наконец, удалось. Он подтянул лестницу и встал на нее. И все это высоко – высоко, на весу, когда грудь стянута запутавшейся веревкой и страховкой. Не завидую.

Ковалев перебрался на лестницу, и основная спусковая веревка ослабла. Юрий Иванович смог, наконец, вытянуть её из спускового приспособления. Спуск возобновился.

Внизу Ковалёв спокойно, будто и не он висел только что на тонкой веревке, на высоте многоэтажного дома, сказал:

– Отойдём подальше. Сейчас «транспортники» пойдут…

Неохота отрываться от пригретой своей же спиной стены, ух как вставать не хочется – так бы и сидел вечно. А надо. Мы отошли немного по коридору и закурили. Кроме Владимира Илюхина, конечно. Неспортивно это, по его мнению, курить-то!

Круглые, похожие больше на толстые сосиски, сшитые из прочного «нервущегося» брезента, транспортные мешки (в нашем обиходе – «транспортники») гулко шлепаются в озе¬ро.

– Пять... Шесть... Восемь… «Все». — сказал Ковалёв.

– Как все? – возразил Илюхин. – Еще два.

– Те бросать нельзя. В них примус и вся кухня. Один на мне, другой привезёт Ларионов.

За спиной у Юрия висит транспортный мешок.

– Из-за него и веревка запуталась? – почти утвердительно спросил Петр,

– Наверное.

К нам подошел спустившийся Коля Ларионов.

– Ну, берите мешки — и вперед, и так много времени потеряли на отвесе.

Зв время занятий спелеологией я прошел не один десяток пещер и вновь открытых, и уже хорошо исследованных, но эта совершенно не похожа на другие.

Назаровская – это (в основном) узкий и высокий коридор, бесконечно протянувшийся (как мне сейчас, кажется) почти в одном направлении. Временами даже возникает ощущение, что ты и не передвигаешься, лишь ноги поднимаются и опускаются, поднимаются и опускаются. А ты вроде бы просто стоишь на месте. Неизменно на расстоянии полуметра слева и справа уходят далеко-далеко вверх, в никуда, серо-черные, сырые, в потеках глины стены. Все также свет фонаря не высвечивает потолок. Да и есть ли он вообще? Иногда однообразие пути нарушается загадочным чёрным провалом, в который величаво опрокидывается журчащий под ногами ручей.

5. Особенности тактики спуска

Опять отвес! Вновь водопад! Мы с Киряковым навешиваем «спусковую» веревку, готовим страховочную, одним словом – первичная обработка отвеса.

Вся наша подземная экспедиция разбилась на пары. Тактика «снежного кома», как назвал её Игорь Ефремов. Она оказалась весьма эффективной для Кавказских пещер, таких как, Величественная, Осенняя, Географического общества, Девичья. А вот теперь – Назаровская. Примерно эта тактика выглядела так: первая пара спелеологов перед очередным отвесом, бросает спусковую веревку, закрепив её за камень, либо крюк (иногда даже просто пристегнув к своему страховочному поясу), быстренько пропускает через себя всю группу. То есть все спелеологи по очереди спускаются с отвеса (с верхней страховкой, естественно). А потом без излишней спешки, толково, надежно оставшаяся двойка обрабатывает отвес: «шлямбурит» (если нет щелей для скального крюка) скалу, вбивает крюк, навешивает лестницу, веревку для самохватов и т.д. Одним словом, готовит отвес для будущего подъема. После чего скатывается на спусковом приспособлении с отвеса, быстрым темпом (налегке все-таки) догоняет экспедицию. На следующем отвесе картина повторяется, только навешивать снаряжение приходится уже другой паре. Таким образом, экспедиция действительно как снежный ком, как бы перекатываясь двойками на отвесах, друг через друга, катится вниз и вниз.

Очередной колодец. Сколько их уже обработали, прошли? Сбился со счета. Так все веревки и лестницы оставим на отвесах, даже не достигнув «старого» дна. А вдруг пещера «попрет» дальше?

Опять галерея обрывается широким колодцем и ручей, величественно изгибаясь горбом, падает в черноту. И опять далеко внизу слышен шум разбивающегося водопада.

Ковалев шлямбурит стену, Киряков, расклинившись спиной в одну стену, ногами в другую над падающим в черную пропасть ручьем, блаженно курит. Легкая тяга воздуха, закручивая над водопадом, легким облачком уносит голубоватый в свете «налобников» дым вниз, в бездну.

Шлямбурение в пещере — утомительная работа: после нескольких ударов молотком мокрая пыль известняка заклинивает пробойник шлямбура, приходится струей воды из клизмы промывать отверстие.

– Долго чего-то нет парней сверху. Петька промой шлямбур от пыли.

– Сейчас, – Петр, притворно кряхтя, нагибается, набирает из ручья полный рот воды. Через короткую пластиковую трубку выдувает её на шлямбур.

– А парни сейчас явятся. Да вон уже слышно скребутся по ходу.

Вскоре появляются большегрузный, массивный Гутов в белой каске с черной (в настоящий момент скорее темно-коричневой от пещерной глины) бородой. Следом вышагивает маленький, едва до плеча Гутову, наш интеллигент – Геннадий Коренев. Небольшое расширение хода (площадка перед отвесом) с ручьем посередине, сразу наполняется шумом, ругательствами поскользнувшегося Гутова, туманом от их разгоряченных тел. Этот туман, вместе с дымком Петькиной сигареты улетает почему-то не вверх, как положено по законам физики, а вслед за падающим ручьем вниз, в продолжение хода, в водопад. Как бы показывает нам путь. Вперед ребята, вперед и вниз! Вниз! Вниз! Но Киряков, уже продувший дырку в стене для шлямбурного крюка опять блаженно курит. Я, закрыв глаза, пытаюсь подремать. Парни считают – это мое обычное состояние! Ерунда, конечно. Ну, естественно, пытаюсь уснуть, когда есть возможность. А что тут такого? Привычка, знаете-ли.

Внизу, под нами уже есть двойка Шарапова и Ляшкова, так что особо торопиться не следует. Догоним!

Ковалев вставил в отверстие шлямбурный крюк, двумя сильными ударами расклинил его в скале, подергал за кольцо для карабина (зачем, разве так его надежность проверишь?) повернулся к подошедшим.

— Что так долго?

Геннадий Коренев сбросил транспортный мешок прямо в неглубокий речей, уселся на него, и, смущенно посмеиваясь, оправдывается:

– Спускаюсь это я на предыдущем отвесе, А внизу, на берегу озера один - одинешенек сидит Борис Гутов и грустно смотрит в воду. Я ему: "пошли дальше". А – он:

– Веревка в озере.

– Как в озере?

– Моток сверху сбросил, чтобы не мешала на спуске.

– Сам сбросил, сам и доставай.

– Да достаю я, достаю. Только вода холодная. Всего-то шесть градусов. Я измерял. А, между прочим, температура замерзания воды – четыре. Представляешь, почти на точке замерзания вода…

– Метеоролог нашелся! Все равно доставать надо.

– Да, сейчас, сейчас…

– Запустил он руку по самое плечо в ледяную воду (хорошо хоть лед в ней не плавает) … и вытащил из-под воды… – Коренев делает эффектную паузу – Капроновую альпинистскую веревку диаметром 10 мм, длиной метров сорок (примерно). Борька недоуменно смотрит на веревку и говорит:

– А ведь я сверху бросал репшнур шестимиллиметровый. Слышь, Генка, а не разбухла, она, а?

– Пока летела? Смешно! Капрон в воде не разбухает.

А он этак огорченно:

— Знаю. И опять рукой в озеро. Долго ша¬рил. Наконец, нащупал и тащит…

— Что бы вы думали? — Геннадий Коренев вновь выдержал эффектную паузу, — Транспортный мешок с лестницами.

Галерея огласилась хохотом, смеялся даже всегда серьезный Остьянов, смеялся Ковалев, скромно улыбался и сам Гутов. Почему-то не смеялись только Петр и Мартюшев, то есть я. А что смешного - то? Транспортник с самым нужным снаряжением утопили в озере! Ничего себе! Это я так про себя подумал.

—И только с третьего захода удалось ему вытащить тот злополучный репшнур, — за¬кончил Коренев.

– Петька, Борька! Ваша работа? Вы снаряжение утопили? – Юрий Ковалев стал серьезным, даже в голосе появился (и откуда только у интеллигента взялся?) металл, – Вы сбросили сверху, а вытащить забыли? То-то я гляжу уж больно быстро вы пришли к нашему отвесу. Ну и пара: один разгильдяй, а другой... вечно спит.

Х-м-м, «разгильдяй» это для Ковалева высшая степень ругательства… Интеллигент, как-никак! И чего ругаться? Нашли же? Нашли. Вытащили? Конечно. Ну и, Слава Богу!

В начале спуска каждому (под личную ответственность) были распределены «персональные» транспортники, но в процессе спуска, «перекатывания» двоек транспортники перемешались. Под отвесом, каждый брал любой мешок и шел дальше. Так что «персонализация» быстро забылась.

—Чуть что, так сразу Петька, Петька, – Киряков для виду возмутился. Ясно, для виду. Сквозь сигаретный дым в глазах явственно просматривается хитринка, и легкое смущение, – давайте лучше спускаться. Ляшков, наверное, заждался нас. Да и были у нас за спинами транспортники. Пустыми ведь не шли.

Петр Никитич встегнул спусковую веревку в «шайбу», сунул руку за пазуху, проверил на месте и не отсырели ли сигареты, перешагнул через край пропасти, погрузившись в падающий ручей. Луч его «налобника» скользнул по стене, по лицам друзей и исчез внизу, просто растворился в темноте.

6. Спуск на старое дно

Опять (или лучше снова?) отвес. Опять навеска, веревки, лестницы, страховка.… Хотя… что делать. Я не сказал, нет! Прокричал:

– Петька, веревок больше нет. Транспортник пустой, – я встряхнул брезентовый транспортный мешок, расстелил его на камень и уселся сверху.

– И у меня последняя, сороковка, – прокричал Киряков и тоже потряс пустым транспортником.

—Что ты сказал? Кричи громче, не слышно.

Мы стояли в двух метрах друг от друга, но приходилось кричать: в полуметре под нами гудел, даже слегка вибрировали стены, водопад.

– Я говорю, веревки кончились.

—Ничего… это последний отвес, а дальше дно. «Старое» дно. Мы в этом месте в прошлом году уже были. Хватит нам этой веревки, а остальные, ребята поднесут.

—Ты точно помнишь?

—Конечно. Мы здесь в скалу забивали ледовый крюк. Вот этот! Щель больно широкая была. А скальный крюк бить некуда. Шлямбурных просто не было. Только за него нельзя крепить, — Киряков пошатал рукой проржавевший крюк. Как-никак он уже год торчит здесь – должен был заржаветь.

—Скальный крюк все равно бить некуда, а шлямбурить нечем. Да и завязать просто веревку – нет подходящего камня. Будем Ковалева с парнями и шлямбурным снаряжением ждать?

—Давай, закурим...

Я посмотрел на свечу, которую предусмотрительный Киряков уже закрепил на уступчике (электричество надо экономить).

—Видишь, как она выгорает? Одним боком оплывает. Значит, есть тяга воздуха.

—Над водопадом всегда тяга…

—Не скажи, раньше такой тяги не было.

—Открылся грязевой сифон?! Думаешь?

—Не знаю. Замерз я что-то. Поехали вниз? Не будем ждать всех? Этот крюк нас по очереди выдержит. Мы ж потихонечку…А парни придут со шлямбуром и навесят как следует.

Я размотал веревку: один ее конец пристегнул карабином к наполовину торчащему из стены, слегка шатающемуся ледовому крюку, и как американский ковбой лассо, бросил вниз. Разматываясь, веревка унеслась в водопад. Первым в провал, куда с ревом обрушивался ручей, пошел Киряков. Надо бы, конечно, его страховать, но… чем? Веревок больше нет. Следом ушел я.

Вокруг меня с тяжелым гулом проносящегося мимо поезда, падает вода, отдельные струйки ударяют по каске, стекают на плечи. Хорошо хоть наша веревка пролегла чуть правее основной массы воды. Далеко-далеко внизу, словно бы на чужой планете, чуть видимый, светит «налобник» Петра Кирякова. Осторожно, все же ледовый крюк никакого доверия у меня не вызывает, без рывков и излишних торможений спусковой «шайбой» Кирякова «качусь» я по веревке к маленькому светлячку внизу. Мимо медленно уплывает вверх стена. На темно-коричневом камне отчетливо видны более светлые горизонтальные полосы уровней воды, которые отмечается в моменты паводков. На стенах там и сям прилепились веточки, трава, какие-то корешки. Все это, видимо, потоком воды занесло с поверхности. Похоже, во время хорошего ливня (а таковые частенько случаются на Алеке), вода, не успевая просочиться сквозь галечное дно, заполняет нижний грот до самого потолка, да и сифон в дальнем конце грота не успевает пропускать её всю сразу... И в хороший ливень, вода заполнит грот аж во-о-от до этого уровня, видимого на стене, которая сейчас медленно проплывает передо мной... А может и выше? И если окажешься в такой момент в этой части пещеры... Конец! Но, будем надеяться, что сегодня дождя не будет. По крайней мере, ночью, вернее рано утром небо было чистым. Почему же вода заполняет грот до потолка и выше, считай до половины отвеса? В конце грота есть естественный запор – сифон. Сифон... Бич всех спелеологов. А вот и конец веревки, и Киряков стоит с неизменной сигаретой в зубах.

Гул водопада все тише. По глинистому дну грота мы удаляемся от него. Подземный зал постепенно расширяется, а потолок, наоборот, становится ниже. Пол, стены и даже низкий потолок как штукатуркой «намазаны» толстым слоем глины. И никакой тебе экзотики, никаких натечных образований, сталактитов и сталагмитов и прочих эксцентрических гелектитов. Только скала, гравий и глина, глина, глина, в которой вязнут сапоги. А рукой даже браться за стену не хочется. Потом руку от глины не отскребешь! Грот постепенно расширяется и переходит в большой, но низкий зал, полностью укутанный мокрой тусклой глиной. Толстый слой глины со стен иногда с противным: «Чм-о-о-к»! шлепается на пол. Сапоги с чавканьем выдираются из грязи, чтобы тут же погрузиться вновь. Интересно, куда уходит вода; водопад, такой огромный ручей, целая река, за ней – озеро, а дальше сухо! Почему озеро не переполняется? Не утерпев, спрашиваю об этом Петра, а скорее всего самого себя.

—Дно у озера галечное. Вот вода и просачивается сквозь него. И уходит вглубь земли.

—Значит, оно должно быть.

—Что должно быть?

—Как что? Продолжение пещеры. Раз вода уходит, значит, под нами есть еще подземные полости. Надо только их отыскать. На какой мы сейчас глубине?

—По вертикали метров триста от точки входа, а протяженность километра три. Может больше. А ты знаешь, лет этак триста-четыреста назад, ученые твердо считали, что у каждой (буквально у каждой) реки под землей есть обязательно «противоток» – подземная река, которая переносит всю воду обратно в верховья. Чтобы она вновь скатилась вниз. Не могли они никак поверить, что огромные реки могут пополняться обычными дождями.

—Ну и что? – надо же. Петр верит в эту ерунду?

—Вот бы нам хотя бы одну такую пещеру! С подземной рекой. Анти Енисей, к примеру, или Анти Волга! Длиной три – четыре тысячи километров! Представляешь? Вот рай для спелеолога!

—Ерунда все это. Петр ты ж не в средние века живешь. А веришь в такую чушь.

—– Да не верю я, не верю. А помечтать хочется... А вдруг?

7. Старое дно

Потолок опускается все ниже и ниже: идти приходится уже согнувшись. Каска цепляет глину на потолке. Она (каска) уже не ярко-желтая с красивой надписью «Минстрой», а грязно-серо-коричневая. А надписи просто не видно. Да и стекло «налобника» затерлось глиной так, что свет лампочки еле пробивается сквозь него.

Вскоре показалось небольшое озерцо, противное даже на вид – как – бы ванна, наполненная коричневой жидкой грязью. Ну, не встречалось мне ранее в пещерах так много глины сразу. Конечно, грязно в пещерах. Вылезаешь, комбинезон хоть выбрасывай, вряд ли отстираешь, но, чтобы такое? Чтобы вот таким толстым слоем жидкая, противная глина…

Потолок опустился настолько, что пришлось двигаться вперед буквально на коленях. Вот и дальний, самый низкий конец грота. Конец пещеры Назаровской. Сифон, у которого мы были два года назад.

В пещерах часто встречаются озера. Чтобы преодолеть их приходится плыть на лодке, либо, скользя и царапая стену сапогами, пробираться над озером по небольшим полочкам, цепляясь за микротрещины. Ну, а если подземное озеро занимает весь ход, а потолок, постепенно понижаясь, уходит под воду. Эта мерзость так и зовется – сифон. Может за сифоном и есть, точнее, наверняка есть, продолжение. Но для большинства спелеологов здесь, у сифона, конец пещеры. Как это ни противно – но факт. Надо нырять в этот сифон – либо возвращаться. Пришлось спелеологам получить и вторую специальность - аквалангист.

Однако, сейчас, в Назаровской, команда, хотя большинство и были аквалангистами и даже инструкторами подводного спорта, были без аквалангов.

– Ура! – закричал вдруг Киряков у меня над ухом. Звук без всякого эха как бы застрял в низком глинистом гроте.

– Ну, зараза, оглушил. Чего кричишь?

Широкое, загорелое, с налипшей на бровях и левой щеке глиной Петькино лицо выражало такую беспредельную радость, такой восторг, что...

– Сифон открылся! Будем нырять. – Он наклонился к самой воде, которая была и не вода даже, а скорее такая же глина, как и на стенах, полу и потолке грота, только чуть более жидкой консистенции. Погрузив руки по локоть в эту жижу, наклонившись к самой поверхности грязевого озера, он заглянул в сифон.

Там, где несколько лет назад был слой ила, теперь русло ручья ныряло под каменный свод. Окно между потолком и водой просматривалось метров на пять. Чувствовалась тяга воздуха.

– Между поверхностью воды и потолком есть полоска воздуха в несколько сантиметров. Пролезть можно, я думаю. А дальше поворот, за ним – неизвестно что, а вдруг опять «попрет» пещера?

– Петр, не суйся в эту лоханку. Подождем парней. – Охладил я немного его пыл. – Вернемся назад, в начало грота, к озеру. Там есть площадка, почти без глины, хоть сесть можно. А парни придут – решим, что делать дальше.

– Ладно, хорошо, – разочарование ясно выразилось на Петькином лице.

– Ну, куда ты полезешь? В сифоне немыслимо грязно, жутко холодно… кроме того у нас даже малой веревочки нет. Ни репшнура… ничего. Чем тебя страховать, если вдруг увязнешь за перегибом? А? Аль технику безопасности не знаешь? – У меня даже и мысли не возникает что, если мы решимся, в сифон первым непременно пойдет Киряков. Отчего это так? Что он более смелый? Как сказать… А тем не менее…

– Да иду я, иду… чего пристал?

Сапоги опять с противным чавканьем выдираются из слоя глины, но чем дальше от конца грота этот слой все тоньше.

Медленно, с каждым шагом выдирая сапоги из глины, возвращаемся в начало грота к водопаду. Неожиданно Киряков вдруг полез на левую стену. Стена эта не такая уж крутая, но все же, зачем?

— У тебя что? Уже крыша поехала? На стены кидаешься?

Петр, не отвечает, сопит, срывая куски глины, скребется наверх. Я взглянул туда, куда он стремился. Мой тускло светящий фонарь в левой стене под самым потолком высветил круглое черное отверстие. Ну почему именно у меня фонарь всегда тускло светит? И батарейки, и лампочка, как у всех – а вот, поди, ж ты?

Да это ж ход. Ход! Куда-то ведущий ход. Может продолжение? Как он заметил черную дыру, на черной стене? Оторвав очередной пласт глины, по скользкой стене Петр скатывается назад.

– Помоги, не видишь, что ли! – просит, скорее даже приказывает он.

Я подставил руку, потом плечо. Встав на меня, Киряков ухватился руками за край отверстия, подтянулся и заглянул внутрь.

– Борис, есть ход, но только очень узкий. Придется ползти на животе, — Петр скатился вниз. – Есть! Я нутром чувствую, есть, будет продолжение Назаровской. Вот подойдут ребята и сразу туда!

– Туда, так туда! Только поесть надо.

– Какая еда, если пещера «прет» дальше. Ты что не понимаешь?

– Понимаю, но кушать тоже хочется.

Все-таки Киряков вполз в свою теперь уже «любимую дыру».

И… продолжение пещеры удалось найти. За «дырой» узкий горизонтальный ход, весь пол которого забит гравием настолько, что свободного пространства до потолка оставалось 20—30 см. Поток воздуха рвется навстречу и протяжно свистит. Могучее дыхание говорит о больших размерах полости.

8.Обход первого сифона

Вскоре в гроте Глиняном собралась вся экспедиция. В ожидании обеда (это в два-то часа ночи) я растянулся на глине, положил каску под голову… и немного, совсем немного, прикрыл глаза. Как-бы, невзначай вздремнуть. Как-никак ночь.… Наверху, ночь. А здесь? Под толщей тяжелого камня? Все равно темно, как у негра… однако, организм требует свое. Сон ему, видишь ли, подавай.

Хорошо. Блаженство. Вокруг парни – лучшие друзья, по стенам горящие свечи, на отдельном камне мирно гудит «Шмель», невдалеке в озеро с гулом и каким-то хлюпаньем падает вода. Хороша жизнь. Открылся грязевый сифон, за которым, я почти уверен, есть продолжение пещеры Назаровской. Да и Петр нашел-таки узкий лаз на левой стене.

Так бы и лежать, да лежать. Вроде даже и не холодно. Сыро, неуютно, но не холодно. Или это пока? Подождем, увидим.

А ведь будет рекорд Союза. Рекорд всего Советского Союза. Чует сердце спелеолога. Да и Киряков с Остяновым отправились проверять ту самую дырку под потолком. Вдруг еще и там продолжение…

Тем временем в том самом ответвлении под потолком Киряков с Остяновым ползли по галечному дну хода. И вскоре перед Петром возник – он.

Второй сифон. "Просвет сантиметров 8—10 ... воды можно не хлебнуть, если прижимать голову к потолку, а что потом? — Не видно. Хорошо хоть чистая вода, а не грязь, как в первом, на старом дне".

Поверхность воды слегка рябила под свежим ветром. «Нужно что-то решать. Вернуться назад»?

Медленно на коленях Киряков зашел в воду. Холод подобрался к животу... потом — выше, вот уже только плечи и голова торчали из воды. По телу пробежала дрожь. «А! Была, не была» – Решительно рванулся впе¬ред, даже каска забарабанила по неровностям потолка. Целая волна про¬катилась перед лицом — и ртом, и носом нахлебался воды. Когда потолок начал подниматься, выскочил на берег, противоположный берег, уже за сифоном, и пополз вперед, чтобы быстрее разогреться. Вскоре потолок круто ушел вверх, и стало возможно, наконец-то, выпрямиться в полный рост. Мокрая одежда прилипла к телу, Петр встал, нахохлившись, так было немного теплее.

А за сифоном, после небольшого Обеденного грота, и вовсе невообразимая мразь – сильно меандрирующая щель (или галерея, если хотите), длиной полкилометра, а шириной и назвать стыдно – местами несколько сантиметров.

И дали ему вполне привычное название – Шкуродер. А что? Так и есть!

Тем не менее – это продолжение пещеры. Продолжение Назаровской!

Ноги с вывернутыми параллельно телу ступнями одеревенели и не чувствуют холода. На стенах выше уровня глаз встречаются прилипшие щепки и листья, их забросило сюда водой. От этой мысли все время очень хочется оглянуться, прислушаться, не мчится ли к нам поток воды? Но повернуть голову в другую сторону это же невыполнимая проблема, а шея давно ноет от непривычного положения.

В нескольких местах пришлось долго маневрировать, извиваясь всем телом, чтобы продвинуться еще на полметра вперед. Теснота узкого хода угнетет и злит. Первоначальный оптимизм давно куда-то испарился. Куда?

Неожиданно Петр «вывалился» в широкий ход, уходящий с наклоном влево. Широкий ход позволял иногда идти вдоль ручья по галечному берегу, казалось, что ему не будет конца. Встречавшиеся новые притоки мы воспринимали как само собой разумеющееся – «поперла» пещера!

Потянулась глубже и дальше!

Начали появляться небольшие двух – пятиметровые каскады. Но…контрольный срок прижимал, и восьмиметровый с гладкими стенами каскад остановил звено разведки. Под ним чернело зеркало озера. Веревок-то совсем нет. Пришлось повернуть на¬зад, к ребятам, что ждут в Глиняном гроте.

9.Совет в Глиняном гроте.

А пока экспедиция ждет разведчиков, варит обед, и думает, как пройти глиняный сифон.

– Идите сюда, парни. «Совет держать будем», —сказал Ковалев. — Да, разбудите там Мартюшева.

Опять про меня! Что им не нравится, когда я в горизонтальном положении?

– А я не сплю: просто лежу и отдыхаю.

– Вставай, сидя отдыхать будешь.

Ларионов поставил на камень три свечи, и пламя осветило сидящих в разных позах друзей. Ковалев внимательно оглядел всех.

– Кому-то надо первым нырять в сифон без акваланга.

– Без акваланга?

– Борис не шути,у нас его просто нет. Да и в базовом лагере нет. Так что на безрыбье…

– Мужики. Этот сифон, наверное, единственный (не побоюсь этого слова), в мире сифон, сделанный не из воды, а из жидкой грязи…

– Так уж и в мире?

– Конечно! Да там видимость, даже теоретически, равна нулю, – улыбаясь сквозь черно-коричневую бороду, сказал Гутов, – А вообще, давай морского. Раз. Два. Три!

Ковалев долго считал вытянутые пальцы, потом объявил:

– Гутов, тебе выпало идти первым!

– Ну, мне, так мне. Дайте только пообедать...

Около грязевого сифона всем пришлось встать на колени, так низко нависал свод грота, а я так просто сел в глину.

– Раздеваться не буду, — Гутов попытался заглянуть внутрь сифона, за поворот.

– Да, ты хоть железо сними, эвон сколько карабинов нацепил — утонешь с ними.

– По-моему, здесь неглубоко, — Гутов рукой ощупал глубину сифона.

Тускло-серый раствор глины в озере матово отсвечивает от бликов фонарей. с Гутовского рукава ленивой струйкой стекает грязь, и вдруг… с обратной стороны, из-за сифона приглушенный крик.

– Мужики! Вы меня слышите?

– Ура! Голос, судя по всему Кольки Ларионова. Значит, разведчики нашли обход! Ура-а-а! эту грязную ванну можно обойти, — Борис Гутов так обрадовался, что не надо нырять в эту тусклую грязь, что его, ну очень громкое «Ура», обрушило порядочный ком глины с потолка, и стал быстро отвязывать веревку.

Вновь собрались на обеденном месте для принятия решения. Вернувшиеся из разведки рассказали, что пещера «прет» дальше, но впереди сифон.

– Такой же грязный как этот? – мрачно спросил Гутов.

– Не-а-а-а. Обычный сифон с прозрачной водой.

Гутов явно повеселел.

– Правда, его можно пронырнуть и без акваланга. Так что пошли. Пронырнем его и дальше по пещере, пока веревки есть, – продолжал Киряков. Наши разведчики такие радостные, возбужденные, на адреналине рвутся вновь на штурм, прямо сейчас. Даже без обеда, отдыха и снаряжения. Лишь бы вперед и вниз!

– Нет, Петька, – охладил Юрий Иванович. – Мы уже двадцать часов под землей. Устали, снаряжение кончилось. Ни лестниц, ни веревок. Теперь вот что. Сейчас, не снимая снаряжение, быстро идем на поверхность. Там набираем еще снаряжения…

– Продуктов, – подхватил могучий Гутов.

– Да, и продуктов, бензина – тоже, хорошо отдохнем…

– Выспимся, ох, и выспимся, от всей души!

«Почему Мартюшеву всегда хочет спать»?

Так что решение идти наверх было единодушным (даже разведчики согласились с ним): скорее наверх, отдыхать и готовиться к новому штурму.

Поднимались наверх быстро, благо снаряжение снимать не надо лишь на некоторых отвесах, где возможен камнепад, выбирали веревки и укладывали в стороне от воды.

10. Второй выход

Отдохнув денек, мы опять отправились к пещере. У нашей группы со-хранился прежний состав, кроме Илюхина, который заменил Юру Логинова. До сих пор не могу вспомнить, почему в штурме не участвовал Валерка Бобрин? Повредил колено на отвесе? Нет! Это было в Географической и два года (по-моему) назад. Тогда что ему мешало? Это ж один из лучших спелеологов, по кличке Лось. Однако же. Может Юрий Иванович помнит?

Ковалев уточнил взаимодействие и задачи трех групп: штурмовой и двух топосъемочных. Штурмовой было положено пробиваться вперед как можно дольше. В нее вошли Юрий Ковалев, Володя Ляшков, Валентин Остьянов и Петр Киряков, как руководитель. Первая съемочная (Илюхин, Гутов и Мартюшев) должна была снимать часть "шкуродера" и дальше за штурмовым звеном. Второй топогруппе (Шарапов, Ларионов и Коренев) оставалась часть шкуродера и верхняя часть ручья в широком коридоре за «шкуродером».

Перед знаменательным выходом у наших палаток стояла обычная перед штурмом сутолока. Как в муравейнике! И только один человек совсем не волновался – Борис Мартюшев, как всегда, спал. Выход из лагеря был назначен на шесть часов, чтобы в восемь начать штурм. Юра шепотом, чтобы не разбудить весь огромный спелеологический лагерь, собравшихся со всего Советского Союза спелеологов, произвел подъем. Правда, что греха таить, Мартюшева пришлось – таки будить отдельно, предварительно едва отыскав его спящего за толстенным стволом огромного дерева.

В наш отряд включился Владимир Илюхин. Я не знаю как уж он там, на планерке договаривался с Ковалевым и Бобриным, но на второй штурм (почувствовав, вероятно манящий аромат рекорда) он стал полноправным членом нашего отряда, да еще и командиром группы топосъемки. Ну а мне-то что? Я с Илюхиным и раньше «работал» в пещерах Географического общества и Девичьей (здесь же на Кавказе). И тоже в отделениях топосъемки. А вообще – ничего мужик, спускаться в пещеры с ним можно. Надежный товарищ. Только уж больно часто «контролирует» навеску (как председатель центральной секции спелеологии) снаряжения, закручены ли гайки на карабинах подвески и прочее. Ну, да мы к этому привыкли…

И вот опять мы на старом дне, в Глиняном гроте. Подготовка к прохождению второго сифона (к счастью, уже пройденном нашими разведчиками) заключалась в следующем: упаковать всю свою одежду в непромокаемые мешки и проползти узость до сифона, да и сам сифон только в одних комбинезонах, напяленных на голое (я извиняюсь) тело.

Пьем чай и вперед. В ту, Петрову дыру в левой стене и к сифону (черт бы его побрал).

«А ведь точно Петька сказал про колени», — думает Коренев, продвигаясь на четвереньках по узкому и низкому лазу. Потолок почти притиснул Геннадия к хрустящей гальке хода. Комбинезон, обляпанный мокрой глиной, противно липнет к телу. Быстро ползти не позволяет транспортный мешок с теплыми вещами. Перед его носом все так же маячат сапоги Николая Ларионова, а сзади доносится: «Стой, точка! Расстояние — девять, азимут– двести тридцать пять, угол –10 градусов».

«Это Борис с Илюхиным ведут топосъемку. Им гораздо труднее», — по-думал Коренев и тут же уткнулся каской в Колин сапог,

— Чего встал?

– Сифон. Петр уже нырнул.

Дальше свод пещеры, точнее и так очень низкий потолок хода, по которому он только что полз, еще больше понижался и уходил под воду, в озеро, занявшее всю ширину хода. Сквозь прозрачную воду виден каждый камешек на дне. На удивление вода абсолютно чистая, лишь кое-где у берегов медленно оседает муть, поднятая нырнувшими первыми Киряковым и Ларионовым.

К середине озерца потолок опустился до самой воды, оставляя просвет два-три сантиметра. Это был первый сифон для Геннадия Коренева. Хорошо, если окажется не очень уж сложным.

«Плохо здесь придется Мартюшеву с Илюхиным. В самом низком месте озеро изгибается вправо. Здесь им придется остановиться, чтобы определить азимут. И все это в холодной воде», – думает Коренев, глядя перед собой. Хотя, что ему о топосъемке думать? Нырять надо. Нырять! Но, хоть секунду, полсекунды потянуть перед…

Пора! Легкая муть, поднятая Ларионовым, уже улеглась на дно. Геннадий глубоко вздохнул и полез в озеро.

Холодная вода сразу обхватила, сжала тело, руки заныли, а ноги стало колоть как иголками. Геннадий пополз быстрее, еще быстрее, еще! Противно стучат зубы. От страха или от холода. Потолок все ниже и ниже. Вот уже подбородок коснулся воды. Коренев хрипло выдохнул, набрал полные легкие воздуха и… вперед. Но волна, поднятая им, залила глаза. Пришлось остановиться. Снова вперед. Потолок неуклонно сближался с водой.

Геннадий зажмурился, опустился в воду с головой и, быстро работая руками и ногами, на последних остатках воздуха в легких, рванулся вперед. Он слышал даже, как вода бурлит, обтекая его тело. Но вот шум воды стал тише, еще тише, и он услышал голос Кирякова:

– Открывай глаза, давно на берег выполз. Надо плыть, а не ползти по дну.

– Не слушай его, Геннадий. Он в своем первом сифоне, знаешь, что отмочил? — начал успокаивать Гутов.

– Ну, хватит, — перебил его Ковалев, — поздравляю тебя, Гена, с прохождением первого сифона.

Коренев осмотрелся. Они находились в небольшом уютном гроте. На стенах уже горело несколько свечей и стало вроде даже теплее. Ребята выжимали комбинезоны, одевали сухие (ну, почти сухие) свитера. Одним слово, готовились идти дальше.

11. Шкуродер

Наверное, впервые за время лазания по пещере мне было тепло. Нет, не тепло – жарко! Уже полчаса, как мы продираемся клятым «шкуродером». Сразу за «сифоном Кирякова» – так ребята единодушно назвали его в честь первопроходца, был небольшой грот, где команда перекусила, надела под комбинезоны (тщательно выжатые) сухие (ну, почти сухие) свитера, рубашки и штаны. Штурмовая группа (Юрий Ковалев, Петр Киряков, Владимир Ляшков, Валентин Остьянов) нацелились пройти неизвестность Назаровской до конца! До дна! Группа «верхних ответвлений» (Николай Ларионов, Геннадий Коренев, Владимир Шарапов) за «шкуродером» пойдет вверх по ручью. Ну и будет продвигаться «до куда возможно».

Наша же группа (Владимир Илюхин, Борис Гутов, и я, – Борис Мартюшев) будет вести топосъемку «шкуродера» и далее до дна. До самого дна!

А пока наше отделение надежно застопорилось в узком ходе «шкуродера». Даже очень узком ходе.

«Шкуродер» представляет собой очень высокую, но невероятно длинную меандрирующую, безумно извилистую щель, шириной сантиметров 30-40, а, местами, и уже. В самом его начале я вошел в него боком (поскольку лицом вперед никак не получалось – узко, плечи, да и таз, застревали качественно). Да еще по какой-то непонятной даже мне причине поставил ноги как в армии – пятки вместе, носки врозь. И вот уже в течение получаса не могу изменить их положение – ширина щели внизу не позволяет развернуть ногу. И эти самые ноги, от такого неудобного стояния, уже начинает сводить судорогой. Когда же кончится «шкуродер»?

К моему поясу привязан мерный шнур. Другой конец шнура в руках Илюхина.

– Точка... – уже не говорю, хриплю я, стараясь хоть немного повернуть голову в сторону Владимира. Он тоже останавливается, натягивает мерную ленту. Видно как он пытается повернуть голову, чтобы прочитать показания на ней:

– Расстояние… Азимут… Угол наклона…

Чуть виднеющийся за перегибом меандры, обильно выделяющий густой пар (или все же пот), Гутов, каким-то образом даже исхитряется записать данные в журнал. Да какой это журнал? Небольшая, тоненькая книжка, уже довольно мокрая. Лишь бы не стерлись записи. Не дай бог придется снова съемку «тащить» сначала. Записал, можно проталкиваться дальше. Следующие пять-восемь метров до нового поворота.

Я вспомнил позапрошлый год, когда мы с тем же Илюхиным вели топосъемку в пещере Географической, и на пути попался сифон. Сифон с шестью местами, где потолок уходил под воду (хотя и не глубоко). Это было очень тяжелое занятие: в холодной воде пришлось провести более часа. Самое неприятное было брать азимут, измерять рас¬стояние, стоя по грудь в воде, потом нырять в следующий сифон, да еще помнить все цифры, потому что записывать в воде невозможно. Но план мы все-таки сделали. Вот и в Назаровской я иду с Илюхиным на топосъемку. Третий с нами Борис Гутов. У нас мерная лента, компас, пикетажная тетрадь, тряпка для вытирания мокрых рук и карандаши.

Все так же, ногами враскаряку, делаю, точнее, пытаюсь сделать очередной шаг вперед. Правая нога коленом упирается в какой-то выступ, который я просто не вижу, ибо в моем положении невозможно посмотреть вниз: в узком ходе голова повернута вбок. Так что смотреть я имею право только вдоль левого плеча. Попытке повернуть голову мешает козырек каски и мой шмыгающий нос. Поднять ногу повыше... Хорошо. Ощупать выступ. А чем? Да хотя бы коленом! Смешно: «ощупать коленом выступ»!. Скажи кому, что можно коленом что-то ощупывать – не поверят! Но, как говорится, жизнь заставит. Надо. Найти место, где бы пролезла нога. Там же голень, стопа, икры и прочее, словом, там, где у моей ноги есть места потоньше, чем несгибаемое колено. Черт бы его побрал! Ага, вот здесь чуток шире будет. Так и есть... Правая нога протискивается мимо выступа. Попробуем теперь грудь. Не идет... Богатырская, что ли? Я же тощий парень! Вон, Владимир Илюхин – да! Богатырь. Левой рукой я пытаюсь прощупать, что же там мешает, Ну, черт! Небольшой камушек, вкрапленный в монолит стены. Не имея под рукой ничего лучше, надавливаю на этот камушек компасом. С легким хрустом он (кажется, камешек, не компас!) отскакивает от стены. Ну вот, теперь легче. Ничего с компасом не сделается – выдержал. Как же – Горный компас, он и рассчитан на «небрежную» эксплуатацию. Вроде выдержал! Только опять не получается... Ладно, пробую еще! Полностью, до цветных кругов перед глазами, выдохнул воздух и с силой втолкнул грудь меж каменных стен. Слышится шуршание, легкий треск разрываемой материи, и... я уже на полметра впереди. Теперь хотя бы вздохнуть полной грудью можно. Однако теперь каска заклинилась меж стен «шкуродера». Поднять голову выше? Нет, еще сильнее застряла. Ниже? Не получается! Попробовать еще чего-нибудь? Ерунда какая-то, колени опять уперлись в скалу, каска заклинилась тоже, ступни зависают без опоры... Левой рукой расстегиваю ремешок, сколько можно сгибаю ноги и выползаю из-под каски вниз. Протискиваюсь немного вперед по ходу, а любимая каска остается висеть, зажатая между стен, грустно светя фонарем мне в затылок. Правой, оставшейся сзади, рукой выдергиваю свой немного помятый, весь в рубцах и ранах шлем и нахлобучиваю его на голову.

Так, постепенно перетекая через сужения безмерно узкого хода, продвигаюсь по «шкуродеру». Илюхин ругается сзади. Бориса Гутова и Коренева не видно – во-первых, узкий ход не дает возможности повернуть голову; во-вторых, от всех идет такой пар, что группа движется вроде как в туманном лесу. О наличии спелеолога сзади можно догадаться по скрежету каски о стены, хрусту разрываемого комбинезона и "нехорошим" словам, которые с хрипом выдавливает из себя Гутов. Проталкивающийся перед ним Илюхин, ведет себя более или менее прилично. Интеллигент как-никак! Доктор физико – математических наук!

Можно и отдохнуть. Ну что это за отдых, скажите на милость? Затылок уперся в камень. Стена же напротив так близко, что всяческие выступы и трещины на ней все видятся не резко, да и нос упирается в холодный скользкий камень. Даже в этом, чуть более широком месте, грудь сдавлена так, что полный вздох, вообще-то говоря, не получается. О ногах даже говорить не хочется. По всей длине «шкуродер» в своей нижней части (там, где у людей вообще-то ноги) более узок, чем в средней, где скользит живот. Поэтому ноги приходится переставлять как ходули - не сгибая, да еще носками в разные стороны. Противная судорога уже несколько раз сводила левую (почему именно левую?) ногу. Эх, развернуть бы её в сторону движения! Хотя бы ненадолго! На несколько минут. А? Когда-нибудь «шкуродер» кончится? Пусть отвесы, сифоны, что угодно, но хоть немного шире ход! А ведь вчера этот самый шкуродер «проскочил» уже Петька Киряков с Остяновым. Честь и хвала «первопроходимцам»! Так что нам легче. Мы точно знаем, что шкуродер в принципе проходим, что не застрянем намертво где-то посередине. Конечно, если не случится землетрясения, или еще какого катаклизма.

Слышится, приглушенный пещерой, голос Илюхина:

– Боб, – это он обращается ко мне. За пару лет совместных спусков, он меня иначе и не зовет. Да и я привык как-то. Причем только он один. Другие, как и положено, Борис, Борька, Соня, Агитатор, – если один из нас сломает, к примеру, ногу или руку? Как его вытаскивать?

– По частям, Володя, по частям!

Владимир смеется, но чувствуется, что не очень весело. Да и мне немного неприятно. Страшно звучат эти слова в длинном вертикальном склепе. Что там говорить – этот узкий ход вымотал и Илюхина.

Однако всему приходит конец. Пришел конец и нашему "шкуродеру". Еще десяток минут пыхтения, кривляния, выдохов, «выражений» Гутова и топосъемочная группа благополучно "вываливается" в широкий и высокий ( метров 5 – 6) ход, по дну которого весело бежит приятный даже на вид ручей. На группу нельзя смотреть без смеха: грязные, в изодранных комбинезонах, уселись мы на влажном берегу прозрачной подземной реки с галечными берегами. Пока еще жарко, душно. Расстегиваем комбинезоны, и запускаем внутрь к телу порцию холодного сырого пещерного воздуха.

– А я все время побаивался, – откровенничает Гутов, -–- вдруг землетрясение? Ведь может же быть такое? Стены начнут сходиться. Вам такие мысли не лезли в башку?

– Приходили, если откровенно, – отвечает Владимир, – но я больше боялся, как бы окончательно не заклинило каску.

Илюхин ведь не поступил как, к примеру, я. Перед экспедицией я обрезал поля своей каски, оставив лишь козырек впереди, чтобы было, куда прикреплять фонарь-налобник. Так что его каска широкая со всех сторон с полями по кругу, словно ковбойская шляпа. Прямо пещерный «Стетсон».

– И какова длина этого чертова «шкуродера»?

Илюхин протер руки мокрой тряпкой, взял тетрадь с записями. Несколько минут считал, безмолвно шевеля губами:

– Пятьсот метров, почти, пятьсот метров.

– Ух, ты! – От удивления присвистнул и тут же «выразился» Гутов.

12. Топосъемка

Уже несколько часов кряду, после того противного «шкуродера» идем мы широким, невысоким ходом, по руслу ручья. Ручей все бежит и бежит куда-то под ногами, иногда встречаются небольшие метров по 5-10 колодцы. А в остальном все также пещера идет и идет вниз, вниз, вниз. И когда же у неё конец? Это мы ведем повествование уже от имени топосъемочной группы на участке между «шкуродером» и Новым Дном Назаровской.

Отвес был небольшой — всего метров десять вертикали, но я (я – это Мартюшев) не знал, что делать. Конец висящей на склоне веревки уходил прямо в озеро! Прошедшее впереди штурмовое звено навесило спусковую веревку, но почему-то спуск вел прямо в озеро. А дальше? По озеру. Вплавь, что – ли?

«Ладно, спущусь вниз, а там видно будет. Прошла же как-то штурмовая группа. Они что, спустились в озеро, и действительно вплавь»? Озеро –то, даже на взгляд, ой-ой- ой глубокое, – дна не видно, стало быть, не менее четырех – пяти метров. Привычно накинув веревку на плечи «коромыслом» (не встегивать же из-за десятка метров шайбу), спустился до самой воды и глянул вниз. Глу¬бина озера явно превышала два метра: дно совсем не проглядывалось. Само озеро изгибалась за левую стену. Оба берега — отвесные, глубина везде приличная. Очень приличная. Как же штурмовики прошли далее? Я нащупал ногой под водой маленький выступ и встал на него. Съемку плана все равно надо делать:

– Точка. Расстояние – девять пятьдесят два. Азимут— сто тридцать, угол – восемьдесят.

Наверху Илюхин вытер влажной тряпкой мокрые руки и записал данные в пикетажный журнал:

– Готово.

– Володя! Спускайся ко мне. Хотя черт его знает куда?

Илюхин, не мешкая, добрался до моей «точки», встал рядом, прижавшись, как и я, всем телом к холодной стене. Сапоги почти до верха голенища в воде

– А дальше куда? – Владимир оглядел грот, озеро, выступ скалы… – Не вплавь же они на тот берег… по озеру?

– Это вряд ли. Оставили бы послание, например, типа записки: «Ребята, а дальше надо плыть». Освободи веревку, попробую откачнуться.

Я взялся руками за веревку, оттолкнулся и маятником полетел к правой стене. Заце¬пившись за маленький выступ, огляделся. Бесполезно: совершенно гладкая стена. Не пройдешь! Разве что долбить шлямбуром, так на этот путь уйдет несколько часов. Да и нет у нас с собой шлямбуров – все у штурмовой группы.

До левой стены оказалось ближе. Внимательно осмотревшись, я обнаружил довольно широкую полочку. Правда, полочка эта пряталась под водой, сразу и не заметишь! Повиснув на веревке, переместился на неё. Вода почти закрыла голенища сапог, но внутрь не заливалась. Осторожно, придерживаясь рукой за редкие выступы скалы, пошел вперед. С каждым шагом полочка все глубже, и, вскоре, вода бурным, холодным потоком устремилась в один сапог. Следом в другой. Ноги уже привыкли к холоду и сырости, так что особенного дискомфорта я не испытал. Ну, холодно, мокро, так ведь уже почти сутки ноги в таком вот состоянии, так что лишняя порция воды просто не добавила плохих ощущений. Тем более, сразу за поворотом озеро кончилось, и я выпрыгнул на галечный берег.

– Точка. Расстояние... Азимут... Угол...

Вдруг по стенам забегали блики света, раздались приглушенные голоса — снизу, из широкого черного коридора пещеры, приближалась люди. И никакие это не «белые спелеологи» (которыми пугают «чайников») а наша штурмовая группа. Вон Ковалев идет впереди. За ним Вовка Ляшков, а замыкает процессию Петр, разглядывая стены. Может, надеется вновь под потолком увидеть отверстие? Вновь узреть продолжение пещеры?

– Привет, мужики! Что уже конец?

– Все, Боря. Через сто метров конец пещеры.

Чувствую какое-то облегчение, даже радость – наконец-то закончился тяжелый труд – и в тоже время жалость, горечь, обиду. Такой ход и все? Конец?

– Огромное озеро и тупик, — Ковалев подошел ко мне. — Держи данные топосъемки отсюда до дна. Мы вели съемку вам навстречу.

— Как это вели? Без компаса?

– Компас у меня всегда в кармане, а мерную ленту сделали из веревки, измерив её коробком спичек. Съемка точная, ручаюсь.

– Ты, наверное, и не знаешь, длина коробка пять сантиметров. Да и откуда тебе знать? – подковырнул Петр. Не утерпел-таки.

Ну и шуточки. На душе и так противно, еще бы идти и идти, а тут – конец!

Ну что ж, поднялись в грот над озером и расположились на мини-отдых. Илюхин разжёг свечи и расставил их на выступах. В гроте посветлело, стало заметно, как устала штурмовая группа. Лица парней вытянулись, обросли щетиной, глаза запали и в них исчез лихорадочный блеск. Да и у нас вряд ли лучше…Первопрохождение закончено, дно достигнуто.

13. Дно.

Звено штурмовой группы в составе П. Кирякова и Ю. Ковалева, закончив навеску снаряжения на очередном отвесе, продолжили движение, вдоль ручья преодолевая двух – трехметровые отвесы, при этом чувствовалось увеличение объема пещеры. Шум ручья притих, но ненадолго, послышался отчетливый звук падающей воды. Над каскадом уже заканчивали навеску снаряжения В. Ляшков с В. Остяновым, пропустив движущуюся двойку, они продолжали улучшать навеску, поскольку вода падала по отвесу. Прямо под потоком падающей воды, как и в большинстве случаев, образовался водобойный колодец, глубиной метра четыре.

Как-то непроизвольно штурмовая группа разделилась на звенья по два человека. На мелких и не¬сложных отвесах удобнее работать вдвоем. Глубоких колодцев по-прежнему не было, напротив: ступени каскадов мельчали. Они все реже навешивали веревки и лестницы. Наконец, за ненадобностью уложили веревки в мешки. Русло стало заметно шире, наблюдался небольшой уклон, кругом гравий. Тревожный фактор!

«Неужели скоро конец»? — подумал Петр вслух. Юра настороженно молчал. Вот показался и потолок! Потолок, которого, вот уже считай, полкилометра просто не было. Нет, где-то там очень высоко, он, вероятно, все же был. Но высветить его фонарь был не в силах. Темные вертикальные стены уходили вверх, растворялись в пещерной черноте. А теперь вот он. Потолок. Давно мы тебя не видели. Какой сюрприз ты нам приготовил?

Ручей больше не звенел, Весело не звенел, если выражаться по литературному. И вообще никак не звенел. Он как-то незаметно растворился под ногами. Теперь ноги вязли в рыхлом шуршащем галечном грунте. Хорошо хоть глины нет. Следы сапог быстро оползали в наносном гравии и откуда-то снизу наполнялись водой.

Пол пещеры внезапно широким конусом вроде вкатился в большое озеро с кристально чистой водой. Потревоженный берег пускал лавинами струйки щебня и они, поднимая муть со дна, растекались клином и терялись в глубине. Потолок опустился в озеро и преградил путь. Луч фонаря уперся в воду. Стены ощетинились надолбами, как пасть хищной рыбы. Сверху изредка падали крупные капли. Кое-где на стенах висели тоненькие, совершенно белые сталактиты. Среди темно-серых каменных стен эти малоросски притягивали к себе взгляд какой-то неземной, хрупкой красотой. Капли, срываясь с них, издавали чуть слышный мелодичный звон. Неужели все? Конец?

Конец пещеры…дно.

Однако, вселяя некоторую надежду, над озером у правой стены чернело отверстие. Не ведет ли оно дальше, в обход неуместного препятствия?

Озеро было шириной 8-10 метров, а длиной ... даже оценить трудно! Вода просматривалась на 15-20 метров, а дальше — поворот... Можно было прошлямбурить и траверсировать стену. Но через полтора-два часа надо было возвращаться назад, заканчивался контрольный срок. И потом все были уве¬рены – продолжения пещеры нет, дальше — закрытый сифон. Иначе чувствовалась бы тяга воздуха которой, увы, не наблюдалось. Пройти за озеро? Попробовали, конечно. Но… Юрий Ковалев соскользнул – таки в озеро, и пришлось ему переодеваться в отжатое (все равно мокрое) белье, а Петру, втыкая пальцы рук и носки сапог в вязкую тяжелую глину, преодолевать стену и заглянуть в это самое злополучное окно. За окном оказалось продолжение озера примерно тех же размеров и уводящих ход влево. Но идти туда просто не имело смысла. Это третий сифон, требующий специального подводного снаряжения, другого времени и другого сезона.

Да, без аквалангов, без лодки делать тут нечего! Подошла вторая двойка и.. выяснилось, поскольку транспортник с принадлежностями остался лежать на дне предыдущего водобойного колодца, то вместо приготовления горячего чая, только что прибывшим товарищам пришлось возвращаться на выемку злосчастного транспортника.

– Пока все ребята. Конец. Конец пещеры. Нет аквалангов, нет плавсредств.

– А может, попробуем дальше? – Не унимался Киряков.

–Нет, это дно. Петр шлямбури отверстие, Володя, готовь пенал. Оставляем записку и наверх.

– Обидно, – не утерпел Киряков. Все промолчали. А что тут скажешь? Юрий Иванович написал контрольную записку со штампом Красноярского спелеоклуба: «22.9.69 группа спелеологов в составе ... покинула третий сифон, не достигнув дна системы, так как нет аквалангов. Уровень озера 70 см от крюка. Привет следующим внизходителям»!

В герметичном пенале записке предстояло висеть на крюке до… а кто его знает?

– Ребята, чего хмуриться? И так есть рекорд. Рекорд всего Советского Союза!

Назад пошли, делая встречную съемку плана пещеры. Успели снять 39 пикетов, и вот она – топосъемочная группа.

Поговорить было о чем! Ведь наши группы расстались 12 часов назад.

Ребята откровенно нам завидуют — мы были у третьего сифона! На дне самой глубокой полости СССР. Пока мы только примерно представляли глубину — 450 – 500 метров. В любом случае новый рекорд установлен!

А теперь предстоит самое трудное и тяжелое — подъем наверх через бесчисленные отвесы, калибровки, озера, шкуродеры. Через холодный сифон и шкуродер. Их-то уж точно никак не обойдешь! И что самое противное, без энтузиазма, без адреналина, который вел нас вниз. Да и практически без сил.

Звено топосъемки выглядит не лучше. Все медленно жуют колбасу с размокшим хлебом, запивая ее холодной водой прямо из озера.

– Володя, скажи хотя бы примерно глубину пещеры, — попросил Илюхина Юрий Ковалев.

– От входного грота до уровня озера на дне перепад высот 500 м. Плюс–минус двадцать. Я ведь на скорую руку посчитал. Горизонтальная протяженность шесть с половиной километров, — ответил Илюхин.

– Хороший результат, — переглянулись с удовлетворением спелеологи. Значит, есть рекорд Советского Союза. Значит, сделали Назаровскую! С удовлетворением, но… без энтузиазма.

14. Подъем

И вновь кряхтение, извивания, матерки в шкуродере (хорошо хоть без топосъемки), отвесы, отвесы, отвесы… обжигающе-холодное купание в сифоне, и мы (наконец-то) в широком (и каком-то даже уютном, скорее привычном) Глиняном гроте на старом дне. Теперь только отдохнуть, поесть (а мне может и вздремнуть) и наверх, к солнцу, к теплу, к людям.

В полуосвещенном гроте весело гудит примус, пытаясь вскипятить очередную порцию чая. Этот примус не то, чтобы согревает, он создает как – бы иллюзию тепла. И непроизвольно все стараются подсесть к нему поближе. Вокруг в ожидании чая восседает весь отряд. На недалеких стенах, прямо в глину воткнуты горящие свечи, освещающие низкий грот и хотя бы чисто теоретически добавляющие тепла. За последние несколько дней мы уже второй раз на «старом» дне. Никто не разговаривает. Просто отдыхают ребята. Сколько уже часов без сна и отдыха под землей! Пора переходить на штурмы с установкой подземных базовых лагерей. Пора!

В момент закипания воды "белым ключом" в кружку летит горсть заварки, и через две секунды кружка убирается с огня и плотно накрывается пакетом от супа.

С приготовлением супа дела обстоят еще проще: рекомендацию на пакете - варить при помешивании 15-20 минут все считают пустой тратой времени и бензина. Просто на примус ставим котелок с водой, высыпаем из пакета «Суп вермишелевый с мясом». Через шесть минут, а за этим следит хранитель времени Гена, каждый получает по двести граммов душистого напитка с плавающими звездочками макарон. Его наметанный глаз подводит редко. Правда, перед этим проходит небольшой разговор:

—Кто за то, что суп сварился?

—Вермишелевый с мясом, — уточняет Юра.

—Прошу голосовать! Раз, два, три... четыре... пять... Большинством голосов —за. Значит – сварился. Снимаем.

—– Борька, просыпайся. Обед проспишь, – Ковалев толкнул развалившегося прямо на глине Мартюшева.

– Да не сплю я. Хотя, ребята, – спать - то, действительно, хочется. Я так считаю, Назаровская – это, скорее всего последний штурм, большой штурм глубочайших пещер (или пропастей, как кличут их спелеологи Союза) вот так одним наскоком. В одном сверхтяжелом, изматывающем штурме. Надо переходить на покорение больших пещер с установкой подземных базовых лагерей. Эх, сейчас бы в подземную палатку… В теплый спальничек… Плотно наевшись. А уж после хорошего отдыха и штурм дальше…

– Что ты все про сон, да про сон? – засмеялся Ларионов, – Тебя вчера утром Юрий Иванович, даже для нынешнего штурма, едва отыскал спящего в стороне от палаток, под кленом развесистым.

– Ну, да. Под деревом. Лето же. Тепло… Да и в спальнике опять же… Хотя… был ли это клен? Не помню. И все же какой это кайф, подремать лишние несколько минут, пока вы собираетесь. А вообще я мало сплю. Так, прикалываюсь. Вот Сашка тот спал, так спал…

– Какой Сашка? – заинтересовался Коля Ларионов.

- Да Бондаренко…спелеолог из Новосибирска. Тот однажды вообще уснул на велосипеде…

– Как это на велосипеде? – заинтересовались все.

– Да прямо на ходу. У себя там в Новосибирске.

– Ну и что? Упал?

– Чего ему падать? Дорога ровная – асфальт. Потом приехал в экспедицию на Кавказ, ну, что твой негр: губы толстые, распухшие, красные…

– Почему?

– Кто-то грузовик припарковал на улице, вот в него и въехал…

Весь грот огласился хохотом, смеялись даже всегда серьезные Гутов и Илюхин.

– Самосвал с железным кузовом, – тихо закончил Мартюшев и на всякий случай прикрыл глаза, может, удастся еще вздремнуть…

Киряков медленно брел прямо по воде навстречу быстрому течению. Вода бурлила вокруг сапог, иногда перехлестывала через голенища и заливалась внутрь сапога. Мокро, холодно, противно. Но, выходить на узкую полоску берега просто не хотелось. Да и зачем? Все равно через пять-десять метров эта полоска берега опять исчезнет и все равно придется лезть в ручей. Не лучше ли просто идти по колено в воде?

Подъем происходит медленно. Упаковка и транспортировка наверх, снятого с отвесов снаряжения, отнимает много времени. Груза становится все больше, а свободных рук — все меньше.

Илюхин с Гутовым подошли к двадцати пятиметровому отвесу. С него низвергается мощный водопад. Борис Гутов с тоской посмотрел вверх: лестница висит прямо в струе: «Теперь же не вниз, теперь подниматься надо. Тяжело придется. Только согрелся — и опять под холодный душ. А где страховочная веревка, не зацепилась ли где на¬верху»?

Сверху со свистом пролетел конец веревки и повис рядом с лестницей. «Придется лезть под ливень, чтобы только пристегнуться к страховке, а потом под этим же душем вверх двадцать метров Бр-р-р... Ладно, все равно к лестнице идти», — и Гутов резко шагнул под водопад, нагнувшись, чтобы вода сразу не заливала лицо.

Несколько секунд, пока не промокли и без того мокрые насквозь, комбинезон и свитер, было еще сравнительно тепло. Только слышалось, как вода барабанит по спине, плечам и каске. Но вот одежда намокла, сразу стала тяжелой, и холод сдавил тело в ледяные тиски. Пристегнув страховку, Борис тут же полез по качающейся лестнице. Лезть оказалось намного труднее, чем даже он предполагал. Когда они спускались вниз, вода им помогала, а сейчас превратилась в жестокого вра¬га.

Как только он взялся за лестницу, рукава моментально наполнились водой и раздулись, как сардельки, нет – как транспортные мешки. Вода давила сверху на тело и, казалось, приходится поднимать лишние сто килограммов. Особенно тяже¬ло было дышать: вместо воздуха легкие с хрипом втягивался холодный водяной пар.

«Уже запыхался, а прошел всего метров восемь, — думал Борис, ма-шинально переставляя по лестнице ноги, наклонив голову, чтобы вода раз-бивалась о каску, а не о лицо. — Посмотреть бы вверх — сколько там еще осталось»?

Но головы не поднимешь — сразу рот водой зальет... Как быстро руки устали... А ведь здоровый вроде парень... Что значит, больше тридцати часов под землей без отдыха... А ведь еще и транспортники таскать на каждом отвесе… Да и в горизонтальных галереях они же точно не полетят сами. Нести на себе придется. «Ага... Смычку прошел... Осталось еще пятнадцать метров. И водопад слабее как бы давит — легче подниматься стало».

Узкая тросиковая лестница с алюминиевыми перекладинами раскачивается и перекручивается под весом Гутова. Он стукается о черные стены, на секунду вылетая из струи, но руки и ноги делают привычные движения. До верха отвеса оставалось еще метров пять, и вдруг Борису стало очень легко. Просто прокинутая на отвесе лестница в этом месте по воле судьбы пролегла чуть в стороне от водопада. Или это водопад пролетал чуть в стороне? Все-таки, наверное, водопад…

Вода с шумом пролетает мимо, и на Бориса попадают лишь от¬дельные капли. Он остановился, пристегнулся к лестнице карабином, и ус¬тало опустил руки. Вода ручьем полилась из рукавов. Он потряс в воздухе руками, снимая усталость. «Господи! Хорошо – то, как»! – Гутов удовлетворенно вздохнул и полез выше. Еще немного, а там и до неба ру¬кой подать.

15. Газетная статья.

А не заглянуть ли нам в «Комсомольскую правду», в репортаж специального корреспондента газеты Леонида Репина "Экспедиция в бездну", того самого Репина, который поджидал у входа в Назаровскую красноярских спелеологов после того, сейчас уже легендарного штурма.

А ту пещеру я им нашла. Шла как-то по медвежьей тропе и увидела. Я подумала тогда: пусть она будет самой дальней и самой глубокой (из разговора с женой лесника – Таисией Федоровной Назаровой). Эту пещеру так и назвали – Назаровской.

Назаровская оказалась строптивой: за гигантским, величественным входом прятались узкие лазы и вертикальные каскады, по которым стекала подземная река. Река эта вливалась в сложный сифон - естественное озеро.

В то утро я проснулся рано и сразу почувствовал в лагере какое-то лихорадочное возбуждение. Оказалось, ночью вернулись две группы: В Назаровскую ходили красноярские спелеологи. Они дошли до сифона (старого грязевого сифона – М.Б.) и, не веря самим себе, обнаружили между каменным сводом и поверхностью воды открылся узкий просвет – сантиметров на десять, не более. Но для спелеологов и эта удача – редчайшая. Красноярцы преодолели сифон и дошли до глубины почти 400 метров - дальше же они идти не могли, потому что кончилось снаряжение.

В Назаровскую (на второй решительный штурм - М.Б.) пошли красноярцы и несколько человек из других городов. Среди них был Илюхин (председатель центральной секции спелеологов СССР - М.Б.). Контрольный срок возвращения группы истекал через двое суток.

Поздним вечером я вместе с двумя спелеологами пошел к Назаровской, чтобы помочь группе поднять снаряжение.

Вход в пещеру был прекрасен. Огромная арка из массивных глыб, упирающаяся одним концом в гладкую вертикальную стену высотой метров тридцать. Сверху над входом нависли ветви старых деревьев, одно из которых, не выдержав собственной тяжести, рухнуло и теперь упиралось одним концом мощного ствола в вертикальную стену.

Это было очень странное зрелище: где-то далеко под нами плавно покачиваясь, ползли белые каски. Людей не было видно - их поглотила тьма и потому каски напоминали какие-то странные существа, ползущие неровной вереницей по поверхности.

Первым вылез Володя Ляшков. Он поднялся по лестнице и, вконец обессиленный, сел тут же на камни. Он был мокр, как если бы вышел из-под воды, грязен, как если бы век прожил под землей. У него были синие губы, безмерно усталый взгляд и руки с белыми ладонями и глубокими морщинами - от долгого пребывания в воде. Потом вылез на свет Петр Киряков - тоже весь синий, достал негнущимися пальцами флягу, отвинтил пробку, добыл сигареты и вместе с Ляшковым их раскурил.

Мы поднялись к костру, и спелеологи стали снимать комбинезоны, подставляя застывшее тело поближе к огню. Двое едва сели, тут же уснули. Тридцать часов они продирались в пещере, иной раз по шею в воде - и греться им там было негде.

Когда я уезжал, один из спелеологов сказал: "Да, такое адское переохлаждение могли выдержать только эти ребята из Красноярска". Не знаю, так ли это. Возможно. Знаю только, что работа, которую они проделали, была невероятно трудна.

Они лезут под землю, потому что там перед ними открывается таинственный, прекрасный мир. Мир, в котором до них никто не бывал. Они открывают его. И, открывая, проверяют свою волю и мужество.

Вчера, когда делался номер, мне позвонил Владимир Илюхин. Он сообщил, что, по уточненным данным, новый рекорд страны - ровно пятьсот метров".

16. Заключение

В августе 1969 года в спортивной спелеологии Советского Союза произошло знаменательное событие. Впервые в СССР был преодолен 500 метровый рубеж глубины естественных пещер. Именно в этот день был установлен рекорд СССР по глубине вертикальных пещер. Установили его спортсмены - спелеологи Красноярской спелеоэкспедиции в горах Кавказа, в районе Сочи, в 20 км от берега Черного моря.

Были потом и другие пещеры глубже и длиннее, были и новые рекорды, но эта была ПЕРВОЙ.

Б. Мартюшев.

Сангилен. Часть 1

САНГИЛЕН

Приключенческая повесть

По мотивам ОТЧЕТА поисковой

спелеологической экспедиции в

карстовый район нагорья Сангилен

август-сентябрь 1970 года.

Замрите и услышьте тишину

Пускай она, звеня, напомнит вам

Как дерзко к цели пробивались мы

К таинственным таежным берегам.

В. Матвиенко

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

Небольшой автобус, чихнув напоследок выхлопными газами, дребезжа и позвякивая на ухабистой дороге, укатил назад в Кызыл. Столицу республики Тува (или Тыва, как её сейчас официально именуют). А мы остались на берегу реки Эрзин. Мы – это Геннадий Коренев. Невысокий, коренастый (вероятно только для того, чтобы оправдать фамилию), мускулистый парень с улыбчивым лицом и излучающими внутреннее постоянно радостное настроение глазами. Это и Юрий Савин – высокий, почти под два метра ростом, с большими (не могу подобрать другого слова), изогнутыми светло-желтыми усами и белесыми редкими волосами на остроконечной голове. Отдельно от всех на таком же большом, как и сам, камне плотно сидит, погруженный в серьезные раздумья, руководитель нашей небольшой экспедиции – Борис Гутов. И последний это я – завхоз экспедиции. Точнее – ответственный за питание.

Да, едва не забыл, тут же удобно расположились остальные наши участники: четыре больших Абалаковских рюкзака. Даже у нас самих они вызывают уважение своими размерами. И чего только в них нет: четырехместная палатка, спальные мешки, комплекты сменной одежды, альпинистская обувь, желтые каски с налобными фонарями, батарейки, огромный (как мне кажется) запас продуктов для нашей четверки на целый месяц. Вильямс Виллис (Уильям Уиллис), отправляясь на бальсовом плоту через океан, проблему питания решил очень просто – взял ржаной муки, сахар-сырец, и воду на весь путь. Смешивал в кружке эти 3 компонента и съедал!

Ален Бомбар, пересекший Атлантику на надувной лодке, решил эту проблему еще проще – просто перестал есть и все. Два месяца! Ни воды, ни жратвы!

Мы по такому пути, естественно, пойти не могли, так что продукта было слава богу! и еще много всякой всячины, что можно найти в рюкзаках туристов, альпинистов, геологов. Сверху рюкзаков, придавлены клапанами, (поскольку не поместились внутрь) мотки альпинистской веревки, репшнура, тросовые (с тонкими алюминиевыми перекладинами) штурмовые лесенки, скрученные в кольца.

– Гутов, командуй. Разбиваем лагерь здесь, или... Так и будем сидеть? – маленькому Кореневу не сидится на месте. Ему постоянно надо что-то делать, просто сидеть и смотреть на убегающую в Монголию прозрачную горную реку у него не хватает терпения.

В этом месте река Эрзин, скатившись с нагорья Сангилен, широко разливается на галечном русле, и далее, по пыльной песчаной степи, степенно, в проходе между последними холмами Восточного Танну-ола и западными отрогами Нагорья Сангилен, катится в озеро Уб-се-нур. Это по одной карте. По другой же карте, она впадает в реку Тес-хем, и уже вместе они тонкими синими черточками теряются в песках Боорат-Дэлийн-Экс. Но это уже за границей, в соседней Монголии, и нас, практически, не интересует.

Мы сидим на скате последнего холма горной гряды. Слева, круто вверх, уходят высокие горы, покрытые редкой травой. Да и трава, какая-то несерьезная: полынь, колючка, даже перекати-поле. Сейчас, в конце августа, она какого-то убогого зеленовато-желтого цвета. Лишь у самой воды, полосой вдоль реки широкой полосой тянется в гору дремлющий лес, с преобладанием ивы, осины, тополя. По долинам ручьев и распадкам, да кое-где по южным склонам хребта таинственный лес поднимается высоко-высоко, почти до скальных вершин, глубоко заходя в зону альпийских лугов.

– Это во-о-он туда? На седловину нам и лезть придется? – спрашивает Юрий.

– Не знаю. Может, по берегу пройдем? – Гутов вынырнул из своих дум и тоже смотрит на далекую седловину. – Надо бы у местных поспрошать. И вообще – будем идти там, где есть выходы скальных пород. Потому что пещеры – их всегда в скалах находят. А наша задача, о чем вы не хуже меня знаете, поиск новых пещер.

– Ага, и самых глубоких пещер! Провалов! Чтоб, непременно, мировой рекорд! Чтобы глубиной не меньше километра была.

– Размечтался. Сперва найти надо.

Возможность обнаружить самую глубокую пещеру теоретически была, конечно. Ведь по данным геологов нагорье Сангилен почти сплошь сложено из третичного известняка – одной из самых карстующихся пород. И мощность пластов на нагорье огромная. А что нужно для образования пещеры? Три условия: карстующиеся породы (в данном случае известняк), вода и время. Невообразимо долгое время – десятки, сотни тысяч лет. Именно столько тратит вода, по каплям размывая породы и вымывая в толще гор пустоты, образуя тем самым пещеры, попутно создавая неописуемо прекрасные вторичные образования в виде сталактитов, сталагмитов, натеков и прочих «пещерных прелестей».

Так вот, чтобы найти эту «самую глубокую пещеру» и отправилась наша маленькая поисковая экспедиция в Туву, с задачей пересечь с юго-запада на северо-восток нагорье Сангилен, осматривая на маршруте все гроты, провалы, поноры…

На обычной географической карте Тувы, что можно приобрести в любом киоске, легонько карандашом проложен предстоящий нам маршрут. Подъем по реке Эрзин до истока в самом сердце огромного нагорья Сангилен (по другой карте почему-то Сенгилен). И оттуда же уже на северо-восток тянется тоненькая ниточка реки Балыктык-хем, которая впадает в Кызыл-хем, а затем и в Каа-хем (малый Енисей). И по Балыктык-хему нам предстоит спуститься до села Кунгуртук.

Борис Гутов с помощью деревянной линейки и несложных математических вычислений (сантиметры пути умножил на масштаб карты) вычислил, что нам по бездорожью, горам и тайге предстоит преодолеть 250-300 километров. Что это за километры, и какие сюрпризы они готовят нам, мы еще не знаем. Но мы молоды, полны нерастраченных сил, уверены в себе, надеемся на друга, который в горах никогда не подведет, и у нас в запасе целый месяц, поскольку сейчас только 13 августа, а контрольный срок нашего возвращения – 13 сентября.

– Друзья, зачем мы тащим эту канистру? – я ткнул в притороченную сверху к рюкзаку пустую полиэтиленовую канистру. – Места много занимает, а толку от нее?

– Чтобы в горах иметь запас воды, – механически, не задумываясь, пробасил Гутов.

– Борька, посмотри на карту. Весь наш путь вдоль реки: вначале по Эрзину, потом по Балыктык-хему.

– Еще и нагорье пересечь надо.

– Ручеек, в крайнем случае, найдется.

– Оно, конечно, так, но мы ж планировали на хребет Обручева, а там воды выше зоны леса нет.

Действительно, вначале у нас был план пройти по вершинам хребта Обручева с юго-востока на северо-запад (конечно же, с целью поиска глубочайших пещер). Ведь мы же не туристы-альпинисты, не геологи. Нет! Мы – спелеологи. И главное для нас – пещеры! Но, вот уж невезение, – в связи с наводнением и землетрясением въезд в приграничный поселок Уш-Бельдир (куда можно добраться только самолетом, и откуда начинался наш планируемый маршрут) был закрыт для всех. И геолог Тувинской комплексной экспедиции Никитчин Павел Арсеньевич настоятельно рекомендовал нам обследовать на наличие пещер Нагорье Сангилен. Вот почему мы и сидим сейчас на берегу ручья, который в десятке метров от нас впадает в Эрзин.

– Но, здесь же воды вдоволь. А тащить на себе ненужную вещь… Итак рюкзаки по сорок килограммов.

– Да она же ничего не весит, – вступил в разговор Геннадий, – так, несколько грамм.

– Ну и привяжи к своему рюкзаку, раз несколько...

– У меня веревки, котелок… Из-за него вечно в саже…

Я отвязал канистру и кинул ее в ручей. Она быстро поплыла вниз по течению, легко подпрыгивая на мелкой серебристой ряби.

– Ты что? – Коренев рванулся вниз, догнал канистру, выловил ее и принес назад. – Она же числится в имуществе спелеоклуба и выдана нам на экспедицию.

– Знаешь, что? Допустим, началась страшная буря и канистру унесло смерчем… – как футбольный мяч, пнул я злополучную канистру ботинком, с прибитыми на подошву и рант железными триконями (для удобства и безопасности лазания по скалам). Вновь запрыгала она по волнам ручья.

– Я больше за ней не побегу, – сообщил Коренев. – пускай плывет, если тебе так хочется. Ты же отвечаешь за казенное имущество.

Белый бок канистры покачиваясь, скрылся за кустом облепихи. Вместе с ней отошло назад, как бы, отрезало наше прошлое: учебу наших молодых участников экспедиции (Савин и Коренев – студенты), мою работу (источник существования), прошлое Гутова (недавно он вернулся из мест «не столь отдаленных» после шестимесячной отсидки). И впереди у нас только наш маршрут. Очень трудный, напряженный маршрут.

Впереди нагорье Сангилен!

ГЛАВА 2

– Все, ребята. Подъем. По рюкзакам! – Гутов решительно поднялся и стал натаскивать на себя рюкзак.

Накинуть на себя сорокакилограммовый рюкзак не так-то просто. Когда, кряхтя и постанывая, оторвешь его от земли, надо еще приподнять, небрежным разворотом закинуть за спину, нашарить за спиной лямку, вдеть в нее руку, и только тогда, подкидывая нижней частью спины эту махину, надвинуть его на плечи. И ждать пока рюкзак устроится там поудобнее.

Я давно изобрел другой способ: сажусь на землю спиной к рюкзаку, вдеваю руки в лямки, переворачиваюсь на живот, упираясь носом и руками в землю, встаю на ноги. Несколько секунд неуверенного пошатывания… а там уж иди, иди, иди…

В начале нашего пути ноги идут еще легко, несмотря на то что вес наших «баулов» придавливает к земле. Тропинка, протоптанная в траве, тянется к перевалу. Поднимаю голову, оторвав взгляд от изучения полу высохшей травы, мелких камешков на тропе, железных шипов на ботинках Юрия.

Перевал вот он – рядом. Полчаса, час… Снова взгляд. Перевал опять близко. Ну, кажется несколько метров. Сколько же до него топать придется? Ноги под тяжестью рюкзака уже начинают легонько дрожать. А ведь это еще и не главный перевал через хребет Хорумнуг-тайга, который должен (судя по карте) вывести нас на плато Сангилен, а плавное понижение на отроге главного хребта, через которое мы только спрямим длинный язык реки Эрзин.

– Э –хм –э… командир… пора бы и «передых» объявить, – послышался Юркин просящий голос из-под большого тюка.

– Выползем на эту сопку – отдохнем. Заодно и окрестности… обозрим, – не оборачиваясь «режет» командир.

Генка, да и я тоже, не вступаем в переговоры. Идти тяжело, дыхание и без того сбивает тяжеленный рюкзак. Сколько, собака, весит? Конечно, сорок килограммов не будет. Нет… Врут туристы про сорокакилограммовые рюкзаки. В аэропорту взвешивали, в среднем по тридцать-тридцать пять было… Ну, продуктов докупили…может тридцать восемь – тридцать девять? Наверное… Но, сорок? Нет! Сорока нет… Однако, тяжелый собака, как бы хребет не проломил.

Слышится какой-то невнятный разговор впереди. Поднимаю голову. Господи! Откуда он появился? Перед Гутовым восседает на пегой лошадке местный. Тувинец! А может монгол? Обветренное, загорелое почти до черноты лицо с типично монгольским разрезом глаз, выпирающие скулы, на голове островерхая войлочная шляпа с загнутыми вверх короткими черными по канту полями. В день своего рождения эта «ермолка» была скорее всего белого цвета. Теперь же, вероятно от долгой службы, она потеряла первоначальный цвет, и стала какой-то серовато-желтой. Но также весело, задиристо сидела на черных волосах немолодого всадника.

– Дра-т-вуй-те…

– Здравствуйте… Приветствуем… Будьте здоровы… – нестройный хор наших ответов.

Всадник перекинул ногу через круп лошади и оказался на земле. На нем был стеганый войлочный халат серого цвета, мягкие кожаные сапоги со слегка загнутыми вверх носками. Весь вид его говорил о мирном земледельце, пастухе… но, поверх халата, через плечо была перекинута малокалиберная винтовка с самодельным прикладом. Вокруг приклада прибит ремешок с кожаными карманчиками, из которых угрожающе выглядывали свинцовые пульки патронов.

– Перекур, ребята… – Борис сбросил рюкзак и за руку поздоровался с охотником. Судя по винтовке, это был именно охотник, и охотник на хорошую дичь. Поскольку из такого вооружения они бьют белке в глаз, маралу – в сердце.

Мы мигом поскидывали рюкзаки, и уселись на тропе. Закурили…

– Николай, – представился охотник и вновь пожал всем руки. На этом, оказывается, заканчивался весь его словарный запас, который он мог произнести по-русски. А наша небольшая экспедиция, конечно же не имела переводчика.

Долго наша команда пыталась выяснить у него (охотники же прекрасно знают местность) местонахождение пещер. Гутов показывал раздвинутыми руками подземные полости, Коренев просовывал руку под камень, доказывая, что нам нужны подземелья. Даже мычанием и закрытыми глазами пытались объяснить тишину и темноту пещер. Бесполезно! Николай только зачарованно заглядывал в ствол Юркиного одноствольного ружья 16 калибра, и удивленно цокал языком, а когда узрел на Савине подбитые железными триконями подошвы горных ботинок, потерял интерес даже к его ружью. Он, сидя на земле, любовно поглаживал, ботинки и приговаривал:

– Х-а-а-ра-шо! А-ах, х-а-а-ра-шо…

В конце концов, Николай сообразил, что мы хотим знать и принялся быстро говорить, показывая на чернеющие вдалеке горы. Теперь уже мы не смогли понять ни одного слова. Тогда Николай взял мою ногу, жестами объяснив, что это основной хребет, приставил к ней ботинок Савина (вместе с его ногой), и рукой показал в направлении отрога, по которому мы поднимались. Таким образом мы довольно быстро уяснили себе местонахождение пещеры. Двух пещер – показал на пальцах Николай.

Поблагодарили, попрощались. Николай последний раз бросил любовный взгляд на Юркины «трикони», сел на лошадь и поехал по тропинке вниз. Наши рюкзаки тоже «сели» на наши спины и поползли вверх. Вверх, вверх, вверх…

В альпинистском лагере, когда сдают зачет по физподготовке, приходится 15 раз делать «пистолетик» – приседать (и главное – подниматься!) на одной ноге. А здесь?

В одном километре – тысяча метров! В каждом метре – два шага. Это ж получается, на каждый километр я выжимаюсь на одной ноге две тысячи раз!!! Да еще с полуторным весом!!! Ни фига себе!!! То-то в колени словно гвозди воткнули, а в икрах ног трепещут все жилки. Я - то знаю, завтра будет легче, послезавтра еще, потом втянешься и вообще не будешь замечать усталости. Но… это потом, а сейчас…

– Привал! Перекур! Отдых!

Оказывается, мы уже выползли на седловину отрога. Рюкзак сам, почти без моей помощи, скатился с плеч:

– Ух, б…! Хорошо! – я плюхнулся рядом, сложив усталые ноги на Генкин «сидор». Усталость и нудная боль, как из опрокинутого сосуда, вытекала из ног куда-то в область ягодиц, и, вроде бы, всасывалась в прогретую солнцем, затвердевшую землю.

Гутов вытянул из кармана рюкзака полевой бинокль и уже осматривал окрестности. Немного успокоилось дыхание, и унялась дрожь в ногах.

Перед нами расстилалась великолепная панорама: далеко внизу широким изгибом поворачивалась река Эрзин, немного впереди отблескивал на солнце впадающий в нее серебристый ручей. На левом берегу Эрзина уступами уходили вверх безлесные увалистые горы. В самом низу у реки темно-зеленого цвета, желтовато-золотистые посередине и почти черные на самом верху водораздельного хребта, за которым течет река Нарын. Еще дальше, теряясь в дымке над всем возвышается черная гора с просвечивающей через дымку снеговой вершиной. Прямо над нами, и дальше влево до горизонта, огромным массивом разлегся хребет Хорумнуг-тайга. Эрзин, петляя между отрогами двух хребтов, уходил влево, к своим истокам. Хорумнуг-тайга еще невысокий над нами, к востоку постепенно повышался, становился массивнее, темнее, угрюмее. И в необозримой дали, сливался с другими хребтами, образуя горный узел – нагорье Сангилен. Отсюда виднелись лишь тяжелые черные горы, закрывающие горизонт на северо-востоке. Даже белый снег не проглядывался на таком расстоянии.

– Во-о-он туда нам топать, – не отнимая от глаз бинокль, показал Гутов на густую скальную черноту высоко в небе на северо-востоке.

– Ни хрена себе?!! – присвистнул Савин. Коренев тем временем пытался поудобнее установить Юркин рюкзак:

– Юр, что ты рюкзак так кинул? Склон крутой – ускачет вниз, сам за ним пойдешь!

– Не ускачет. Я его ногой придерживаю…

После недолгого (уж это точно!) отдыха, напяливаем рюкзаки и легкой рысью, если можно так выразиться, спускаемся к реке.

– Дураки! Шли бы по бережку Эрзина, не пришлось бы лезть в гору. Все-таки – умный в гору не дурак! – пытаюсь я пошутить. Но серьезный командир не принимает моего юмора:

– Ну и тянул бы по бережку километров пять лишних…

– Зато не в гору…

Можно было бы еще, какие аргументы привести в пользу хождения по ровной прямой дороге, но крутой спуск, выскальзывающие из-под ноги камешки, рюкзак, то пытающийся опрокинуть тебя через голову, то усадить на «пятую точку», не дают возможности продолжить этот чисто теоретический спор. Тем более, что Гутов вообще-то, прав: действительно мы сэкономили несколько верст пути, да еще и порасспросили охотника. Да и неизвестно, какая тропа внизу, и есть ли она вообще! Так что помолчим, до лучших времен.

Погода нас сегодня балует: светит ласковое солнце, небольшие тучки лениво передвигаются по небу, цепляясь за черные вершины хребта. Прохладный ветерок овевает наши лица. Идти легко и приятно (оно и понятно: не в гору переть!).

– Ой, мужики, смотрите!!! – Коренев удивленно показывает рукой влево.

Поворачиваюсь туда. Из небольшого крутого распадка навстречу нам выходит… верблюд! Да, да! И не какой-нибудь там одногорбый, или гималайский, а что ни на есть настоящий двугорбый верблюд! Хотя, если уж совсем честно, как я отличу Гималайского, от любого другого, если вижу его в первый раз? Хотя одногорбого все же не спутаю с экземпляром, что перед нами. Верблюд методично двигает челюстями, что-то пережевывая. Что он может здесь жевать? Сухую, жесткую траву? Да такому телу, пожалуй, полтонны на один присест надо!? Он же выше меня в два раза, даже если рюкзак я на голову поставлю.

– Мужики, он дикий или домашний? – Коренев уже пытается пристроить рюкзак на крутом склоне и нацеливается фотоаппаратом.

– А ты у него уздечку видишь? Или веревочку, на худой конец, – Юрий торопливо вытаскивает из кармана патроны, причем вместе с ними вываливаются и падают на склон какие-то бумажки, тряпочки. Легкий ветерок быстро подхватывает их и уносит на перевал. Савин не замечает потери, заряжает ружье и успокаивается:

– Ну, вот… Теперь пускай атакует… Ха-ха-ха… Против пули не попрешь!

– Да брось ты, Юрка. Обычный домашний верблюд. Видишь он стоит, не убегает, ждет, что мы подойдем, погладим его…

– Ну и подходи, раз ты такой смелый.

Геннадий уже устроил рюкзак на тропе, вырвал из-под ног пучок травы, и, протягивая его верблюду, как какой-нибудь Зорьке или Маруське на молочной ферме, пошел к верблюду:

– На, маленький… Поешь… Ишь, какой красивый… Поешь, я тебя поглажу, расчешу шерстку…

Я не хочу снимать свой «сидор» – через минуту вновь напяливать на себя!? Нет, уж! Дудки! Согнулся. Переместив всю тяжесть на поясницу. Усталые плечи радостно заныли, отдыхая.

Верблюд не убегает и, кося одним глазом, задумчиво разглядывает Коренева. И вроде решает в уме задачу – что это такое маленькое тут ест его корм, да еще сует прямо под нос? Что он сам уже не в состоянии щипать?

Мы с интересом ждем развития событий, волнуемся, а не укусит ли это животное нашего спелеолога (зубы-то во-о-н какие, желтые да огромные)? Мало ли, что травоядное. Вдруг, какая мутация, или просто захотелось чего-нибудь вкусненького отведать!? Хотя, что может быть вкусного в Кореневе? Да после подъема от него воняет, пожалуй, почище, чем от «корабля пустыни». Даже Борис Гутов, наш руководитель, остановился и ждет, чем закончатся мирные переговоры царя природы и царя пустыни.

Переговоры закончились очень быстро: верблюд, не меняя задумчивого выражения глаз, чуть приподнял голову и… плюнул в Генку всем, что накопилось во рту!!!

Рыжевато-зеленая, консистенции сметаны, слюна, с огромным, невероятно огромным количеством пены, вмиг окутала Генкино лицо, шею, грудь, фотоаппарат и даже спортивную, с помпоном синюю вязаную шапочку. Ну, надо же – какой плевок! С расстояния в два–три метра точно в голову! Ошеломляющая меткость. Бедному Кореневу ничего не оставалось, как отдирать от себя, застывающую, прилипающую словно напалм, жидкость и ругать сквозь зубы «это проклятое животное». Надо отдать должное – даже в такой ситуации Геннадий не заматерился, что уж Гутов, а тем более я, сделали бы непременно. Ин-тел-ли-ген-ция!

Верблюд, оглядев результаты плевка, мне показалось, произнес: «Ребята, ничего личного. Не обижайтесь – работа такая», – повернулся и резво убежал по травянистому склону. Оба верблюжьих горба колыхались, переваливаясь с боку на бок. Савин стоял ошеломленный, не зная толи бить верблюда «в угон», толи смеяться над «естествоиспытателем».

– Ну и как, Генка? – стараясь сохранять серьезный вид, спросил я.

– Что, как?

– Ну, дикий или домашний? Не понял?

– А, иди ты… Глаза щиплет… Промыть бы…

– Напяливай рюкзак, дойдем до ручья – недалеко уже. Так обмоешься, и дальше вниз к Эрзину. Там и ночевка.

– Рановато еще, – поглядев на солнце, определил Савин.

– Ничего. Генке, вон, подмываться надо. От него же в палатке вонять будет, что от бродячей псины…

ГЛАВА 3

По нашим подсчетам, сегодня мы прошли уже километров пятнадцать. Тропы второй день уже нет, так редкие короткие звериные тропки, на которых приходится постоянно пригибаться или вообще становиться на колени, пролезая под нависающими ветвями. Да что тут зверье все такое низкое? Могли бы и повыше сучья обломать, должны же понять, что при моем росте, да тяжеленном рюкзаке идти «гусиным» шагом, ну никак нельзя. Можно было бы, конечно, подняться выше, до подножия хребта, выйти из зоны леса и передвигаться в поясе альпийских лугов, но тогда наш маршрут удлинился бы, как минимум раза в два-три, и, самое главное, выходы скальных пород третичного известняка (в котором больше всего любят зарождаться пещеры) наблюдаются только здесь, по долине Эрзина. А пещеры, ради которых мы и отправились в экспедицию, надо искать только в скалах. Но, пока, серьезных пещер нам еще не попадалось, хотя мы, применяя скальные крючья, карабины, веревки, тросиковые лестницы, облазили и обследовали несколько береговых утесов.

Но, теперь придется лезть в гору. В бинокль видно как высоко-высоко в небе, наш хребет вытягивается большой темно-серой скалой. Под ней, почти до зоны леса, каменистая осыпь-курумник. Правильно, это и есть место, о котором «рассказывал» Николай. И там, над самым курумником, должна быть пещера.

– Парни, оставляем рюкзаки под елкой, и налегке наверх. Только захватим снаряжение: веревки, лестницы, каски, фонари… – вымолвил Гутов.

– Это не просто елка, а Тянь-Шаньская ель, – уточнил Геннадий.

– С какой стати? – Полез в спор Савин. – Обычная ель. Как и везде в Сибири. Ничего особенного я в ней не вижу. Их сотни кругом.

– Как не видишь? А посмотри, иголки более светлые, даже слегка голубоватые.

– Ерунда! От зимних холодов поседели… – сморозил Юрий и стал набирать в карманы патроны.

– Ты ружье-то оставь. Каску возьми. В пещеру идем, а не на охоту.

– Одно другому не помешает.

Быстро прошли широкую речную долину. По пути встретили небольшое болотце, которое пришлось обходить. Вышли из зоны леса на покрытое полынью и колючкой взгорье. И вот она – осыпь из огромного цирка под нависающей скалой.

Хорошо идется, легко. Без рюкзаков-то. Ноги сами, без усилий перескакивают по огромным валунам курумника.

– Как горные козлы скачете, – пошутил Савин.

– А ты? Шутник, твою мать! Осторожней – не сломай ногу. Никто тебя тащить на себе не собирается. Здесь и бросим на съедение волкам.

– А здесь волков не бывает…

– Кто ж тогда полночи выл, спать не давал?

– Да ты что? Я не слышал!

А как он услышит, если, едва втиснется в спальник, начинает храпеть? И храпит без перерыва до самого подъема!

Чем выше, камни осыпи становятся мельче, и вот уже под ногами заскрипела щебенка, ноги в которую погружаются по щиколотку. И, что самое противное, вместе с ней каменным ручейком съезжают вниз. Сделаешь вот так два-три шага, а поднимешься едва ли на один. Но, тем не менее, отряд все же идет все выше и выше.

О-го-го! Уже видно входное отверстие пещеры. Надо взять немного левее. Наискосок пересекаем последние метры курумника, и… вот она!

В основании светло-серой стены, которая с соседними скальными вершинами образует громадный цирк, вытянувшийся с запада на восток примерно на 2 километра, входной грот. Высотой метра полтора при ширине в одиннадцать метров. Колоссально! Что-то там? Внутри?

Не передохнув от подъема по осыпи, команда торопливо надевает комбинезоны, покрытые коричневыми пятнами высохшей пещерной глины, на голову каски с налобным фонарем и… Гутов первым скрывается в гроте. Оттуда еще слышно шуршание одежды по стенам, скрип ботинок, щелчок тумблера и крик:

– Парни, поперла дальше…

В переводе на простой, общенародный язык, это означает, что пещера имеет продолжение. Может и действительно нам удалось поймать за хвост удачу? И мы нашли самую глубокую пещеру? Глубже чем Пьер-Сен-Мартен? И наши имена навечно включат в списки первооткрывателей?

Торопливо застегиваю последние пуговицы комбинезона. Каску на голову. Застегнуть ремешок уже не хватает терпения. Моток альпинистской веревки на плечо, клубок тросиковой лестницы в руку, щелчок тумблера, и… Я в пещере! После солнечного света не видно ничего, даже непонятно, горит ли фонарь на каске? Знакомое ощущение. Ничего, через несколько минут глаза адаптируются и будет все нормально. В пещере темно, лишь рассеянный свет от входного отверстия обозначает серые стены, потолок, покрытый щебенкой пол. В овальном входе одна за другой возникают силуэты Савина (из-за своего роста, он входит согнувшись почти пополам) и Коренева.

Нашего командира в зале уже нет. Видимо нашел продолжение.

После улицы в пещере прохладно, но сухо. На полу лежат огромные каменные глыбы, вероятно обвалившиеся с потолка. Обходя их, движемся внутрь. Справа и слева стены сближаются, замыкая грот, но есть вертикальная щель, в которую свободно пройдет человек. Видимо туда и ускакал наш предводитель. Что ж, пойдем за ним. Извилистый ход буквально загроможден свалившимися глыбами. Через десяток метров ход вываливается во второй грот. Посередине его на камне сидит Борис:

– Что долго копаетесь?

– Одевались… Есть продолжение?

– Конечно. Пошли…

Уличный свет уже не проникает сюда, во второй грот. И только четыре луча налобных фонарей освещают мрачные коричневатые стены.

Вроде пещера и большая, но у меня нет внутреннего ощущения огромной пустоты, мощи. Интуиция подсказывает, что рекорда нет, и не будет. Не будет огромных гротов, где луч фонаря не достигает потолка и противоположных стен, не будет пугающих мраком стометровых отвесов, из которых тянет ужасом и счастьем неизвестности. Не будет страшных водопадов, по которым придется спускаться (а потом и подниматься) по мокрой скользкой веревке. Не появится отчаянная жуть при мысли, что у тебя над головой нависает миллионнотонной тяжестью монолит камня. Что над тобой десятки, сотни, тысячи метров тяжелого, мрачного, тупого известняка.

Интуиция? Причем здесь интуиция? Кажется, я понял, почему пещера не сможет быть рекордной! Воздух! Застоявшийся, сухой воздух! Каждая, уважающая себя пещера дышит. Дышит, как человек. Вдох, выдох… Вдох…Только цикл не как у человека – три вдоха в секунду, а в сутки (ночь-день) или в полгода (зима-лето).) И когда лицом ощущаешь небольшую тягу воздуха, в пещере, обязательно чувствуется сырость глубин, разница температур. Чувствуется объем пещеры. Здесь ничего этого нет. Вся радость первооткрывателя испарилась, улетучилась. Обычные серые стены, вон на них даже видны пожелтевшие от старости натеки, драпировки, сталагмитовая башенка и даже сталагнат в центре зала.

Не-ве-зу-ха! Чтоб мне было пусто! Я оказался прав! Горизонтальная пещера оказалась длиной 105 метров, с пятью не очень большими гротами и ходами, с глыбовыми завалами между ними. Менее полчаса понадобилось нашей группе, чтобы, с рулеткой и компасом, сделать план пещеры, протянуть абрис, нарисовать поперечные разрезы. Все! Больше в ней делать нечего.

Все также светит солнце, далеко внизу блестит Эрзин, теряются в дымке горы за рекой Морен, угадывается далеко на горизонте вершина Коч-Суур. По-моему, она уже в Монголии. На душе противно, словно сама природа наплевала туда.

– Что приуныли? – Гутов с надеждой оглядывает нависающую над головой скалу. – Не последняя. Будут еще пещеры. И мы найдем свою! Глубочайшую!

Все подавленно молчат. Проходим вдоль подножия скального массива, заглядывая в каждую щелку, каждое отверстие, понор. А вдруг…Бесполезно. Монолит. Если и есть отверстия в скале, так такие, что в них пролезет разве что мышь, пищуха или землеройка, но никак не человек. Придется возвращаться. К реке… к рюкзакам…

С разбегу прыгаю в мелко-щебенистую осыпь, и небольшой островок её, метра полтора длины, неторопливо поехал вниз (и я вместе с ним). Остается лишь поочередно вытягивать погружающиеся ноги, чтобы мой корабль не остановился. Но радости от спуска не испытываю. Такая была надежда и… Да и мелкая щебенка кончается, дальше пошла средняя и крупная. Придется прыгать и переступать с камня на камень, все время опасаясь подвергнуть ногу.

Лес. Вначале узкая полоска карликовой березки и вот они, могучие лиственницы, пихты ели. А вот и наши рюкзаки. Сиротливо прислонились к стволу.

Побросали снаряжение. Борис Гутов уселся на свой рюкзак, молчит, погрузился в раздумья. Коренев суетится вокруг, запихивая веревки, комбинезоны под клапан рюкзака.

– Парни, где компас? Вот здесь лежал…

– Что-то у меня под задницей… – Борис приподнимается. – На, возьми…

– Командир! Какого, ты… Зачем… Ты ж раздавил его!

Наш горный компас имеет жалкий вид. Треснувшая в нескольких местах черная коробочка, осколки выбитого стекла, путеводная стрелка с синим и красным концами погнутая лежит поперек циферблата. Все! Отработался, бедняга!

– Какого хера ты его на рюкзак бросил? – Борис недоуменно смотрит на прибор. (Теперь уже бывший прибор. Теперь он ни на что путное не способен).

– Не бросал я его на рюкзак! – возмутился Геннадий. – Я что, не понимаю? Вот здесь он был… Юрка, твоя работа?

– А вы что? Сколько раз твердили? Во всех инструкциях написано: ни в коем случае не садиться на рюкзак. Так что сам виноват.

Назревает серьезный спор. Я подошел, выдернул остатки компаса из рук Гутова, повертел его в руках, размахнулся и выбросил в кусты.

– Ты, что? – Коренев рванулся было за ним, но тут же безнадежно махнул рукой.

– Зря. Попробовать наладить? Ну, хотя бы эклиметром пользовались, – Юрий проводил взглядом улетающий компас. – А, вообще-то, ты прав.

ГЛАВА 4

Вечер. Коренев, он сегодня дежурный кашевар, «ладит» костер. Разводить его в лесу, на берегу Эрзина, легко: погода стоит прекрасная, видимо навалилось «бабье» лето, а сухостоя вокруг столько, что стоит только протянуть руку, и вот он… Юрий закинул за плечи ружьё и скрылся за ближайшими деревьями со словами: «Пока светло – вдруг, подстрелю кого». Гутов внимательно изучает карту маршрута, которую давно уже знает, наверное, наизусть. Чего еще он в ней ищет? Я выдал Генке рис и банку тушенки для ужина и, от нечего делать, пошел побродить по лесу, авось грибы попадутся?

Солнце скрылось за хребтом, но в лесу еще довольно светло. Грибы иногда попадаются, но все какие-то несъедобные: темно-коричневая шляпка, очень похожая на масленок, но снизу вместо пористой губки, тонкие многочисленные пластинки как у груздя. Интересно, что это за гриб? И как он обзывается? А, главное, почему его, падлу, не жрет червяк. Даже старые заплесневелые грибы – чисты, как новобранцы в строю. И пахнет от них не опьяняющим ароматом леса и грибов, а тянет болотной гнилью и плесенью. Тьфу, пропасть! Ну, уж нет! Если его не желают жрать даже черви – не будем и мы. Пытаюсь попасть им в наглую мордочку смотрящей на меня с ветки белочки. Гриб, ударившись в дерево, разлетелся на части, белка удивленно свистнула и рыжей молнией ускакала вверх по стволу. Что-то не слышно выстрелов Савина. Видимо, ему даже белки не попадаются. Я давно приметил, что всякая таежная живность не любит попадаться на глаза человеку с ружьем. Без ружья – пожалуйста. Только что белка долго рассматривала меня, меж деревьев летает какой-то орел или коршун. Слева в кустах что-то копошится. А стоит появиться с ружьем на плече – жизнь в лесу мгновенно замирает.

Вот и кончилась зона леса, метрах в ста впереди хвост длинной осыпи, которая тянется от невысокой скалы на хребте, почти до леса. Бездумно поднимаюсь до нее. Вдруг что-то такое, какое-то несоответствие впереди заставляет меня присмотреться. Что там привлекло мое внимание? Осыпь, как осыпь. Обыкновенная крупно-каменная осыпь. А! вон на языке ее лежит что-то не похожее формой на камень. Точно, так и есть! Из крупных камней торчит уголок доски. Вытягиваю ее из завала камней. Господи! Откуда здесь в тайге, в верховьях реки Эрзин, в полусотне километров от ближайшего жилья доска? Хорошо струганная, ровная доска. Длиной, примерно метр и шириной сантиметров тридцать. Даже на вид она выглядит старой, очень старой. По моим понятиям (я не профессионал в этих вопросах), ей ну никак не меньше пары сотен лет. Просушенная до звона, серого от старости цвета, мне кажется если ее ударить – зазвенит как шаманский бубен. Ударил. Точно – зазвенела! Она тонкая и не тяжелая.

– Вот хорошо. Отнесу в лагерь – будем на ней сегодня хлеб резать. Обеденным столом служить нам будет. Все не на коленях чашку с кашей держать.

Переворачиваю свою находку. Черт побери! Вот это да!!! Вот это открытие! Во всю ширину доски ножом (или другим острым инструментом) вырезаны глубокие строчки, и на них, размером примерно сантиметр на сантиметр иероглифы. Каждый знак тщательно вырезан в теле доски и отполирован. Сколько их!? Что они обозначают?

Если доска метр длины, через сантиметр горизонтальные строчки, да в каждой по двадцать пять – тридцать знаков, это получается… О-го-го… две с половиной тысячи иероглифов! Целая книга. Ведь японский иероглиф – это не буква, даже не слово – целое понятие. Да тут, пожалуй, книга написана. Сколько ей лет? И о чем она? Жаль, ох как жаль, что я не знаю ни одной японской буквы (иероглифа).

Ну, и почему вдруг решил, что это японское изделие? Иероглифы? А у китайцев что? У монголов, тувинцев? Нет. Тувинцы имеют обычный арабский алфавит. Нашу, родную «кириллицу». Отнесу парням, пусть полюбуются. Стоп…А это что? С правого края внизу доски (каким-то чутьем сообразил где у нее верх, где низ) на небольшом участке вместо иероглифов стилистический рисунок, похожего на башню или средневековый рыцарский замок сооружения. Но в этом рисунке явно не хватает симметрии. Не законченный замок получается.

Значит, где-то должна быть еще доска. Доска – продолжение. Осторожно положил находку и огляделся по сторонам. Нет, ничего нет. Откуда она сюда попала? Самое реальное – стояла на вершине скалы, на водораздельном хребте. Во-о-он, там. Вероятно. Оттуда упала и по осыпи скатилась вниз. Сюда… Значит вторую часть искать надо выше по курумнику и немного правее. Пойду…Только эту на попа поставлю, чтобы потом долго не искать.

Я оказался прав. После получасовых поисков нашлась недостающая часть: вторая идентичная доска с продолжением текста и рисунка. И даже на другой стороне обеих досок были вырезаны желоба, для скрепления их в одно целое письмо.

Моя находка произвела в лагере сенсацию. Весь вечер ребята обсуждали, что это может быть за послание, о чем мог писать древний писатель? Если это письмо к другу или родственнику, то уж очень дорого оно обошлось писавшему. Только выстругать такую тонкую и ровную доску, – потратишь не менее пары дней, да и то пользуясь современным инструментом. А уж вырезать каждый иероглиф вручную – даже теоретически не представляю, сколько времени и труда было потрачено.

– Нет, вряд ли это письмо от Ивана, скажем Николаю. Что-то эта хреновина должна обозначать для всех людей, всей области, что-ли…

– Мужики! Нашел! Сегодня в ночь иду на солонцы! Нашел солонцы. Место идеальное. Ночью обязательно марал придет! – к костру из темноты леса вываливается Юрий. Глаза возбужденно сияют, ружье свисает дулом вниз, весь он облеплен паутиной, веточками, с клочками мха на штормовке и брюках.

– Какие солонцы? Что нашел? Объясни толком.

– Там… В лесу, на дереве сделана засада из веток и жердей. Под ней насыпана соль. Охотники приманивают марала. Видно, что маралы приходят ночами. Земля выгрызена до корней. Вот, сейчас поем и в засаду. Готов ужин-то?

– Ты посмотри, что Борька нашел! Письмена какие…

– А-а… – Савин взглянул на доски, повертел их в свете костра. – Ух, ты! И что здесь написано?

– Не знаю.

– А-а… – разочарованно протянул Юрий и отложил доски в сторону. Видно было, что его совсем не интересует находка, что сейчас у него на уме только засада, только таежный олень, ружье и охота. А что до деревянного объявления? Какое ему до него дело?

– Юра, подай-ка доску, стол из нее сделаем, – попросил я. – Удобно будет.

– Ну, ты даешь! Это ж – музейная редкость. На нее дышать нельзя, завернуть в вату и только кисточкой из беличьего хвоста пыль осторожно сметать. А ты? Стол! Мигом щами, да кашей измажешь, – вспылил Коренев.

– Во-первых, пока эта хреновина не числится ни в каком музее, во-вторых, не понесем же мы её с собой. У нас впереди еще двести километров нехоженой тайги, и волочь такую тяжесть я не намерен. Да у нас и просто нет щей.

– Я понесу.

– Зачем? Спрячем под елку, место запомним, координаты точно зарисуем и передадим в музей. Надо – пускай едут, забирают. Обматывают ватой, как ты говоришь…

– Я понесу, – упрямо повторил Коренев и отнес доски под скат палатки.

– Гешка, не спорь с ним. Я помогу. Одну доску понесу я – другую ты, – негромко промолвил Гутов. – Привяжем поверх рюкзаков. Вес небольшой.

– Ну и тащите, если вам так хочется. На хрен бы они сплющились. Все одно и для вас – это китайская грамота.

– Ничего, донесем.

Как же, командир! Начальник! Последнее слово за ним обязательно должно быть. Ну и хрен с вами – тащите.

Похоже, что Юрия наши споры не волнуют совсем. Бросить доски – он, видимо, не против; собираются Гутов с Кореневым нести – пожалуйста. Тут солонцы недалеко, а они с какими-то досками. После ужина Савин оделся потеплее:

– Услышите выстрел, приходите марала разделывать. Я – пошел.

Ужин давно закончился, но спать не хочется. Костер прогорел и теперь ярко-малиновые угли мерцают в темноте, покрываясь белым налетом золы. Погода явно портится: небо в просвете между деревьев заметно темнеет и многочисленные звезды как бы выключаются, исчезают одна за другой. Это с юго-запада тянет тучи. Значит погода портится окончательно. Но на улице не похолодало. Тепло. Сидим, вытянув уставшие за день ноги к костру. Нет ни комаров, ни мух, ни клещей. Благодать!

– Борька, если не секрет, за что сидел? – перекинулся со спины на бок в сторону Гутова Коренев.

– По глупости…

– Все так говорят, – уточняю я.

– Нет, правда, парни. Жена довела – поколотил!

– Слышал я. Мокрой половой тряпкой? Да?

– Не-а. Тряпкой – это Пономарев. Да у него и давно это было. Я, как и положено, – кулаком. Ну и схлопотал полгода.

– Тяжело было?

– Жрать хотелось очень. Меня на работу не выпускали. Стало быть минимум пайки. Все полгода на нарах высидел.

– Как так? Почему не пускали?

– Бугор, из своих, из зэков, сказал, что при таком смехотворном сроке, мне даже валенки невыгодно выдавать. А зима как раз случилась.

Первые капли дождя ударили по кроне дерева, по скату палатки. Мы кинулись скидывать вещи в палатку, чтобы не намокли.

Спать ночью было прекрасно: бесконечный вялый дождь нудно стучал по скату, навевал приятные сны, места было вдоволь (Савин же утопал на свои солонцы) – хоть на боку лежи, хоть на спине валяйся. Хорошо! Единственная мысль отравляла райское блаженство: утром мне первому вставать – завтра я «костратор». Значит, мне и варить завтрак. Не слышно выстрелов, нет и самого Юрки. Как он там под дождем-то? Промок, поди? А может, засада с крышей сделана? Наверное, в такой дождь и олени не придут?

А дров сухих с вечера не заготовили. Понадеялись на хорошую погоду. Вот и отдувайся сам. Что поделаешь? Ленивый, как там говорится, работает дважды! Нет, это скупой платит дважды, а ленивый… А черт его знает…

Дождь кончился, уже не стучит каплями по крыше, только слышно еле уловимый шорох, да изредка что-то ударяет и скатывается по скату палатки.

Просыпаюсь от посторонних звуков – кто-то возится снаружи, передвигает вещи, ходит, сопит, покашливает. Первая мысль спросонья – медведь!

«Ерунда! Юрка вернулся. А выстрела так и не услышали. Не добыл, значит, марала. Замерз наверное. Темно. Значит утро еще не скоро. Подремлю еще».

Как же, подремал! Слышно, как расстегиваются палаточные клеванты, распахиваются створки, впуская в теплый уют холодный ночной воздух. В первую очередь в палатку влетает мокрое холодное ружье и укладывается между мной и Генкой. Даже сквозь спальник чувствуется холод металла. Следом за ним втягивается Савин. Растолкав нас с Генкой усаживается, стаскивает с себя мокрую штормовку, брюки и расстилает их сверху на наши спальники. Мокрые и грязные ботинки кладет себе под голову, умудрившись зацепить железным триконем мою щеку.

– Поосторожней, надо…

– Б-р-р… Хо-о-ло-д-но… – Савин лезет в свой спальник, втискивается (уже вместе с ним) между нами. – Хорошо.

– Убил кого? Нет? – нашего начальника интересует только результат.

– Не-а…

Со стороны командирского спальника возобновляется сопение с легким похрапыванием.

– Какой дурак в такую погоду припрется на солонцы? – заспанным голосом бормочет Геннадий. – Замерз?

– А то? Сначала-то ничего. А потом дождь ка-а-а-к пошел-пошел. А потом ка-а-а-к… перестал! Так сразу и зима приперлась. Снега, правда, не было, но холодина – зверская! Продрог, – уже засыпая, закончил охотник.

Надо ж, замерз! А в сухой палатке, в теплом спальнике – ничего! Прекрасно. Одна мысль отравляет хорошее настроение – спозаранку мне первому и вставать, первому вылезать из теплого спальника на утренний холод…

ГЛАВА 5

– Боб, вставай. Ты дежурный, – скрипучий жестяной голос начальника вытащил меня из утреннего сна. И почему это, как я дежурю, у Гутова такой противный голос? А такой хороший сон был, приятный. О чем только – не помню.

Пока вылезал из спальника, всех растолкал, наверняка проснулись черти, но лежат, блаженствуют. Хорошо им – еще почти час можно кайфовать…

– Эх-хе-хе…

Обуваюсь, вытянув ноги на улицу.

– Закрой дверь – холоду напускаешь…– приказ Гутова.

– И с моих ног сваливай, – это уже Коренев.

– Сейчас, сейчас…

Бивак, на котором мы вчера так прекрасно отдыхали, представляет ужасное зрелище: Мокрая, грязная, раскисшая земля, мокрая трава, мокрые деревья, с листьев срываются ледяные капли и норовят попасть всенепременно за шиворот. И без того холодно, противно. Остатки дров настолько промокли, что о розжиге их нечего и мечтать. Отправляюсь в лес. Господи! С каждого дерева капли, мимо кустов так вообще пройти нельзя – сразу обдаёт потоками холодной воды. Еще не нашел ни одного полена – а уже мокрый.

Слава Аллаху! Под широкой, разлапистой елью сухо. Сюда не проник ночной дождь. Много прошлогодней хвои и целый склад тоненьких веточек. Как раз на растопку. А вот и потолще сучья, а недалече сухостоина вытянулась метра на три-четыре. Живем! Костер будет!

Каких-нибудь десять-двадцать минут, и костер весело трещит, прогоняя холод и промозглость раннего осеннего утра; на перекладине в прокопченном котле варится вермишель, в другом котелке – закипает чай, на колышках вокруг костра сушатся мои «храпотья». Я блаженствую и отдыхаю, подбрасывая в костер дровишки. В голову даже закралась благородная мысль, а не высушить ли и Юркины трикони? Но,мысль корткая вспыхнула– тут же и погасла. Встанет – сам высушит!

Завтрак уже почти готов. Пока помоются (Сомневаюсь! Уж больно холодно!), еда и поспеет. Пора будить:

– Подъем! Жирное, ленивое племя… Подъем!

Слышится кряхтение, кашель, сморкание. Палатка шатается, что парусник в шторм, и, наконец, выползает Гутов, за ним Коренев. Савина еще нет.

– Юрка, вставай! Блюда стынут!

– Пусть поспит. Пока умываемся, несколько минут подремлет.

Позавтракали. Складываем мокрую палатку, укладываем рюкзаки и в путь. Упрямый Геннадий молча привязывает поверх рюкзака доски с письменами.

– Давай сюда одну, – командует Борис.

– Да я – ничего, я понесу…

– Давай, давай… Да полиэтиленом оберни. Как бы не промокли.

Ну, вот. Как и предполагал – уже через сотню метров промок, словно всю ночь шагал под дождем. С каждого куста, с каждой ветки каскад воды. И не важно, что идешь не первым – все равно достается. Хотя?.. Может и поменьше? Впереди буром прет Борька Гутов, собирая на себя воду с кустов. Однако, нам тоже достается изрядная доля.

Небо чистое. Из-за хребта выглянуло солнышко. Живем! Скоро обогреет, высушит. Нормально.

Очередной отрог хребта замыкает долину и высокой скалой упирается в реку. Невысоко в скале виднеется отверстие. Пещера! Лезем! Уже без веры в глубочайшую пропасть, не переодеваемся в комбинезоны, да и не берем каски. Сколько уж таких входов видели – все без толку.

Через густой лес в гору ведет неясно выраженная тропинка. И ведет по направлению к отверстию в скале. Интересно, какой дурак поднимался к пещере? Неужели не только мы интересовались пещерами и даже протоптали туда дорогу? Не могли же звери такую тропу наторить? Точно! Тропа вывела прямо к овальному отверстию в скале. Пещера! Большой входной грот, высотой метра 3-4, и шириной пару метров.

– Сообразил, – сообщает приятную новость Коренев. – Вероятно, в каменном веке, какое-нибудь древнее племя пользовалось пещерой вместо дома. Здесь была стоянка древнего человека! Вон и потолок на выходе более темного цвета, прокоптился значит…

– На хрена бы она им сдалась эта стоянка? – Савин всегда берет под сомнения высказывания Геннадия.

– Ну, как же, как же Юрка? Ты пойми, – начинает сразу волноваться Коренев, – ты пойми, дрова есть? Вода рядом? Охота, рыбалка – пожалуйста… Так почему бы и не жить здесь древнему человеку? В пещере зимой тепло, плюсовая температура даже в десяти метрах от входа. А если еще и костер поддерживать?

– Ладно, ладно – согласен, – Юрий уже включил фонарь, и заглядывает внутрь. – Ой, братцы, а что тут наворочено!!!

Внутри грота, поперек входа лежит старое осклизлое бревно. Перешагиваем через него. Ух, ты! За ним из огромных валунов выложены сиденья, а перед бревном, связанные пересохшим сыромятным ремешком, деревянные козлы, или точнее подставки для ружей. Посредине бревно стесано, вероятно для установки пулемета! Вот тебе и раз. Я уселся в одно из каменных «кресел» – черт побери! Вся долина реки, до самого отрога – как на ладони. Да в этой пещере два человека с винтовками, да если еще и с пулеметом – о-го-го! Удержат целую армию! Засада возвышается над долиной. Сверху видно каждую кочку, каждый кустик, деревцо. Нигде не спрячешься. Все простреливается.

– Вот тебе и древний человек, твою мать!

– Кто же устраивал здесь засаду? От кого? Сюда же война не доходила, а твои неандертальцы вряд ли имели винтовки и пулеметы. Так что им засада, вроде бы, и ни к чему.

– А я знаю? – Коренев обиженно молчит, разглядывая редут.

– Парни, – серьезным басом вступает в разговор Гутов, – мне кажется, это отголоски гражданской войны. Помните историю? Часть колчаковской армии Унгерн вывел из России в Монголию и Китай через Казахстан, в районе Сарканда, ну, а какая-то группа, могла прорываться и здесь. Вот и оставляли заставы. Ну, а может, опять же мои домыслы, здесь пробивался в Монголию с армией красный командир Щетинкин.

– А зачем ему в Монголию?

– Как зачем? В тысяча девятьсот восемнадцатом году, когда вся Сибирь была под властью Колчака, в Красноярском крае провозгласили Степно-Баджейскую Советскую республику. Вот Щетинкин там и командовал.

– Ну, а потом? – заинтересовался Коренев.

– Потом? Насколько я где-то читал, у деревни Нарва произошел крупный бой…

– Это та, что рядом с Красноярском? Это где Баджейская и Большая Орешная пещеры?

– Ну, да.

– А потом что? – Гутов уселся на бревно, собираясь слушать историю про красных партизан.

– Разбили белые Щетинкина. Убитых и раненых партизан сбрасывали в пещеру Ледяная. Так гласит история. Официальная история. Наши спелеологи спускались в Ледяную…

– А неофициальная?

– В селе Степной Баджей я разговаривал со стариком. Спрашивал, правда ли что белые сбрасывали партизан в пещеру? Знаешь, что он ответил: «Конечно, правда. Белые придут – красных сбрасывают, красные придут – белых…»

– А на самом деле?

– Нашли наши парни на дне кости, истлевшие гимнастерки, брюки и прочее. Документ, который удалось прочесть в институте криминалистики – удостоверение заготовителя кож армии Колчака. Так что – думайте сами. Да еще в дальнем гроте нашли два черепа – девчонки лет по восемнадцать – девятнадцать.

– Выходит, побаловались и сбросили?

– Выходит… А после того боя Щетинкин уходил в Монголию через Туву. Может и здесь проходил, не знаю…

Грот был небольшим. Посередине чернело костровище. Дым прокоптил потолок и длинную расщелину до самого выхода. Но продолжения пещеры не было. Грот и все! Никакого хода, ни лаза, даже дырки для мышки не существовало. Опять ничего! Опять разочарование.

По тропинке мы спускались вниз к своим рюкзакам.

– Слышь, Борис, – проронил Савин, – по слухам, где-то здесь, в Сибири, пропало золото Колчака. Весь царский золотой запас. Может, твой Унгерн и затырил его в пещере?

– Может…

– Ерунда все это… Давно бы уж нашли, – реалист Геннадий Коренев даже не хотел верить в такое золото.

– Не скажи, не скажи. О-о-чень даже моге-е-т быть… – Савин задумчиво поправил ружье.

Золотой запас России нас не интересовал. Найти бы пещеру, чтоб глубиной километра полтора – это да! Это открытие, это клад! А золото? Черт его знает. Никаких внутренних волнений от возможности найти его не возникало. По крайней мере, у Коренева.

ГЛАВА 6

Пройден очередной скальный прижим, и наша экспедиция неторопливо приближается к следующему. Уже который день у нас одно и тоже: справа Эрзин с прозрачной кристально-чистой (уж извините за банальность) водой, слева – хребет. Через каждые несколько километров от хребта отделяется широкий увалистый, покрытый редкой травой отрог и обрывается скальным прижимом в реку, замыкая горный цирк и широкую, заросшую настоящей тайгой, долину.

Вот они скалы – рядом! Оставляем рюкзаки, берем альпинистские веревки, фонари, каски, поднимаемся до скал под вершиной хребта, и несколько часов тратим на их обследование. А вдруг?

Ничего! Эх, если бы найти пещеру, даже не глубокую, тогда бы мы знали, что они есть. Пещеры есть, только надо искать.

Несколько часов лазания не дали ничего. Так, небольшие гротики, щели, куда едва протискивается спелеолог, и которые тут же и заканчиваются. Опять грустные возвращаемся. На небольшом увальчике карликовый лес! Да, да обыкновенный тундровый карликовый лес! Заросли низкорослой березы, которая своими верхушками с мелкими округлыми листьями едва достает моих колен. По-видимому здесь, под вершиной хребта, уже царит климат тундры. Я не удивлюсь, если под тонким слоем земли окажется вечная мерзлота, как за полярным кругом. Продираться сквозь карликовый лес – не пожелаешь и врагу: тонкими красными стволами березка обвивает ноги, трикони не выдернешь из переплетения корней, веток, листвы. Интереснейший контраст: внизу, буквально в полукилометре буйствует нормальная дремучая сибирская тайга, с непроходимыми зарослями высоченных деревьев, с вязкими болотами, таежной дичью; а здесь царство тундры! Парадокс!

Ребята стоят, отдыхая, разглядывают панораму и дальнейший путь. Далеко внизу, отрог, по которому мы поднялись, обрывается в Эрзин. А сама река, изгибаясь, огибает широкую долину километра в три-четыре длиной, до следующего скального барьера.

– Говорят, в тундре, в карликовом лесу, безумное количество грибов. И грузди, огромные как тарелки, и подосиновики, и даже белый гриб. А тут? Может, тоже где запрятался?

Нагибаюсь, раздвигаю руками заросли низенькой березы – ни черта, никаких тебе грибов! Камни, щебень, тонюсенький слой прелой земли и ни одного гриба! Какое-то неясное движение под соседним деревцем и…

Взрыв! Удар! Что-то маленькое, живое выпархивает из-под корней, бьет меня крылом по лицу и, серым комочком, на высоте метр-полтора уносится в долину. Судорожно машет короткими крыльями, потом длинный скользящий полет, и неожиданно падает в низкие заросли. От неожиданности, я едва не брякнулся на склон, сердце готово выскочить из груди! А может, это не сердце из груди, в содержимое желудка из …?

– Ух, б…! – оторопело кричу. Вижу, как Савин срывает ружье с плеча и наводит его на меня.

– Кеклик!

– Горная куропатка! – одновременно вскрикивают Борис с Геннадием. – Ужин улетает! Стреляй!

– Поздно. Улетел, – Юрий опускает ружье.

И вдруг…

Слева, из-под моих ног новый взрыв, и другой кеклик в сером оперении, на бреющем полете уносится в сторону.

Еще один! Еще! С разных сторон вокруг меня взрываются кусты и одни за другим выпархивают из них птицы. «В каждой из которых не меньше полкилограмма мяса. Отличного мяса. Что ж он не стреляет»?

– Бей! Мясо улетает! Бей! – кричу я.

Савин очумело водит ружьем вслед каждой взлетающей птице, но они настолько неожиданно выстреливаются из кустов, так стремительно исчезают в десятке метров, камнем падая в заросли, что Юрий не успевает не только хорошо прицелиться, не успевает даже повернуть ружье. Наконец последний кеклик исчезает в низком березняке, бухает запоздалый выстрел, дробь сносит ветки, листья, деревья. Я кидаюсь туда в надежде выловить раненную птицу. Куда там?

ГЛАВА 7

Не торопясь, продираюсь через кусты, на ходу срывая редкие ягоды. Горьковатый вкус жимолости вяжет во рту. Погода пока балует нас: на небе ни облачка, солнце хоть и не греет, но исправно сияет над правобережным хребтом Эрзина. Сквозь кусты и деревья серебряным блеском играет речной перекат. Хорошо! Второй день нет дождя. Просто благодать! Еле заметная тропинка сквозь густой лес тянется параллельно Эрзину метрах в десяти-двадцати от берега. Единственный недостаток – скорее всего это звериная тропа, потому что постоянно приходится наклоняться, а иногда и вставать на четвереньки, чтобы пролезть под очередным переплетением ветвей, упавшими не до земли деревьями.

Ну и кто же протоптал эту, с позволения сказать, дорогу? Человек? Нет! Только не человек! Ха-х…Это ж, с позволения сказать, какой рост надо иметь, чтобы шагать по такой тропе? Может, какой австралопитек, пока еще он передвигался на четырех костях?!

Скорее всего марал, либо кабан. Если марал – то хорошо. Может Юрка, где и встретит его, а если кабан? И встретит его не Савин, а я? А? Перспектива! У меня ж ни ружья, ни ножа. Есть, правда, нож-складник. Так с ним только картошку чистить, а не на секача нападать.

Ходить по тайге прямо не получается. Чаще всего идешь по звериной тропе. Стараешься только выбирать эти самые тропы так, чтобы направление их, хотя бы приблизительно, совпадало с твоими планами.

Сегодня наша команда разделилась: мы с Кореневым продираемся вдоль берега, через тайгу, а наш начальник с охотником имеют цель подняться до зоны альпийских лугов, выйти в цирк и осмотреть скальные выходы над долиной. Вечером встречаемся на мысу, где Эрзин делает резкий поворот на восток.

Что-то давно не слышно Генки, далеко отстал. Ничего, догонит… От, ведь, собачья жизнь! Опять надо вставать на «мослы», пролезать под суком. Почему тропу здесь не протоптал, скажем, лось? С тяжеленным «сидором» приседать, а тем более подниматься – врагу не пожелаешь…

Только прополз под огромным суком, как – о-па! Животом уперся в гигантский ствол. Это была сосна внушительных размеров, наверное, не меньше, чем два-три обхвата в диаметре. Единственным недостатком этого дерева было то, что оно не росло вверх, как все рядом стоящие деревья, а лежало на земле, должно быть свалившись от старости. И лежало поперек тропы. Видно было, что звери, перебираясь через него, срывали копытами кору, обнажая серо-белый осклизлый бок гиганта.

Я улегся животом на широкий ствол, перекинул ноги на другую сторону. Оттолкнулся от дерева и твердо встал на ноги.

– Ой, блин! Какие красивые! – в паре метров от моих ног в траве резвились два не очень крупных животных.

Они, лежа на спинах, вертелись, извивались, легко, понарошку ударяя друг друга лапами. И так они были увлечены своей игрой, что не заметили меня.

– Кошки! Черт возьми, кошки! Откуда они здесь?

Животные, услышав мой вскрик, глянули на меня и стремглав понеслись в тайгу. Но, пробежав с десяток метров, моментально, в несколько скачков взлетели по гладкому стволу на одинокий кедр. Там, вцепившись когтями в дерево, выставили из-за ствола рыжие мордочки с черными бусинками глаз и черными кисточками на кончиках ушей, разглядывая меня. Я откровенно любовался милыми животными. Но у меня, почему-то, начали появляться некоторые сомнения. Эти «кошечки», вытянувшись вдоль ствола, занимали порядочную часть тошо самогго ствола.

Ни хрена себе! Что ж это за кошечки такие? Если они встанут на задние лапы, то будут с меня ростом! Вот тебе и кошечки – полтора метра в длину! И вместо пушистого хвоста, какой-то желто-рыжий обрубок… Да и лапы…

Сами животные спрятались за стволом, из-за него выглядывают лишь усатые морды да пушистые ноги. Но что это за ноги?!!

Лапы, обхватившие дерево – внушительны, нет! устрашающе огромны. И из них торчат такие, даже на взгляд, острые когти, что ой-ё-ёй!!!

– Рысь! Да это ж рыси!!! Надо быстрей давать деру! – На теле выступил противный, липкий пот, по спине поползли мурашки. И уже не хотелось ни смотреть на «милых» животных, ни тем более дожидаться, когда они соизволят напасть. Я слышал, рыси поджидают жертву над тропой, прыгают сверху, с нависающих деревьев, вгрызаются в шею… И все! Немного выше рюкзака, на шее, кожа явственно трепетала и даже появилась легкая, скребущая боль, словно острые зубы уже вонзились в неё и, торопясь, вгрызаются в позвонки…

Я не испытывал страха, нет! но, вероятно, какой-то далекий предок имел встречу с рысью и в ДНК моей родни остался ужас от нападения дикого животного: «Как назло и охотника нашего нет, да и у меня никакого оружия под рукой! Нет! Бежать! Рвать когти! Скорей, бегом, бегом»!

После поваленного дерева, тропинка стала немного попросторней и бежать можно было почти не пригибаясь.

Хрен вы меня догоните! Ишь, падлы… Сожрать собрались.

Тропка сделала резкий поворот в сторону Эрзина, и рыси пропали из виду.

Стой! Стой, кому сказано! Ты что? Крыша съехала? Сзади идет Генка, один идет – ничего не подозревает… А вдруг они… Да на него… Сверху на шею…

Сделав еще несколько шагов, я остановился. Неохотно, озираясь на каждом шагу, медленно пошел назад… Вот и поваленная сосна, и рыси все также выглядывают из-за ствола кедра.

Я осторожно, не сводя глаз с рысей, скинул рюкзак, достал из-под клапана ледоруб и приготовился к обороне. Дикий страх, буквально минуту назад заполнявший все тело, куда-то исчез, пропал, будто его и не было совсем:

– Ну, вот… Теперь – нападайте. Хоть вместе, хоть поодиночке. Теперь мы еще поборемся.

Невдалеке раздался треск.

– Гешка – ты?

– Ага…

– Иди скорей, что покажу…

Над упавшей сосной показались очки, потная Генкина физиономия, потом его ноги, и, наконец, нарисовался он весь.

– Гешка, смотри, – я показал на рысей.

– Ой, кто это? Кошки, что-ли? – он стянул с носа и начал протирать очки.

– Какие кошки, ты на лапы посмотри!

– Ух, ты! Рысь!

– Ага.

Одна из них немного сползла по стволу, потом, одним длинным прыжком, оказалась на земле и скрылась в кустах.

– Смотри, – в тыл заходит. Пошли отсюда быстрей, – Коренев достал из кармана нож. – Так, на всякий случай…Да и я не стал сообщать товарищу о только что испытанном диком, первобытном страхе. Ну его, пусть считает, что я ничего не боюсь.

Мы двинулись по тропинке, но буквально через несколько метров наткнулись на тушу марала.

– Так вот почему они нас не тронули… Видать задрали марала и обжираются здесь, сытые и довольные. На что мы им нужны, потные и вонючие?

Это уже был и не марал, а так, куча мяса с растерзанной шкурой. Отдельно валялись ветвистые, с несколькими отростками рога. От туши изрядно тянуло прокисше-протухшим мясом и чем-то противно-несъедобным. Мы с Геннадием поскорее покинули обеденное место рысей.

– При таком запасе мяса, конечно же они на нас нападать не будут… Жаль только охотничек наш не добыл такого же марала, вот бы обожрались… А… может посмотреть? Вдруг из этого оленя еще можно добыть немного мяса? А? Тушенки же мало осталось. Каждый день по паре банок уплетаем…

– Боб! С ума сошел? Да к этой туше подойти страшно, так воняет, а ты – брать мясо! Да и рыси, вряд ли отдадут свое добро…

– Отдать-то отдадут… Как-никак у нас вооружение – ледоруб, а у тебя нож. Ха-ха-ха, в крайнем случае иероглифами дашь по башке. Чтоб зря деревину не тащить. Какая-никакая польза. Вот насчет запаха – тут ты, вероятно, прав. Ладно, идем дальше.

Лес начал понемногу редеть, тропа, разбившись на ответвления пропала совсем. Сквозь деревья просвечивала серая скала, занимая полнеба, нависая над лесом, рекой, над нами. Еще несколько метров, и мы вышли к подножию скалы. Дальше прохода не было. Отвесная скала, нижней частью опускалась в воду, а вверх уходила до самого хребта, до черных скал Хорумнуг-тайги.

Эрзин в этом месте, упершись в скалу, делал крутой поворот.

– Черт побери, опять «бродить» придется.

– Почему? – Коренев оглядел реку и нависающую над ней скалу.

– Ну, по берегу – не пройдешь. Скала не даст. А вверх «переть» аж до хребта – день потеряешь, если, конечно, не найдется прохода в скале.

– А, может, сквозная дыра будет, как Царские Ворота на речке Козыреевой?

– Да нет здесь никаких ворот, никаких пещер. Сколько не ищем – ни хрена. Так, небольшие гротики, коротенькие лазы и все. Вода виновата.

А ведь действительно, сколько поднимается вверх по Эрзину наша экспедиция, а дождь только раз прошел, это когда Савин сидел в засаде. Наверное, здесь самый засушливый район Тувы. Годовая норма осадков – 80 миллиметров. А чтобы нормально шел процесс образования пещер необходимо 300-500. Снег же, что скапливается за зиму весенним половодьем за пару дней уносится в реки и исчезает в пустынях и песках Монголии. Так что зря мы ввязались в поиски пещер на нагорье Сангилен. Не было их здесь и не будет! Никогда! Просто наш командир Борька Гутов еще надеется на что-то, гоняет нас на каждый скальный выступ, сам очертя голову заглядывает в каждую дыру, а толку? Если совсем откровенно, энтузиазм у нас (по крайней мере у меня) пропал окончательно.

– Ладно, давай костер ладить. Вряд ли сегодня пойдем дальше. В воду – соваться нечего: глубина – даже на взгляд, тебе «с ручками» будет.

Коренев обиженно засопел. А чего обижаться, если правда? Если, действительно, он ростом мал. Не сравнишь с нами. Ну, мы с Савиным тонкие, длинные и «звонкие», а Гутов – о-го-го – высокий здоровяк! Так что на каждой переправе, когда нам троим вода, ну скажем, немного выше, чем по колено, Геннадий «раздвигает реку животом». Так что, обижайся, не обижайся – против природы не попрешь!

ГЛАВА 8

Утром, едва рассвело, наш командир уже на ногах: с заинтересованным видом разглядывает в бинокль нависающую над нами скалу. Савин (Юрий сегодня кашевар) засыпает в котелок кружку вермишели – обычная норма. Немного постоял, подумал и, оглянувшись, не видит ли завхоз, зачерпнул еще полкружки.

– Юрка! Не мышкуй! Сыпь назад, – Гутов, вроде смотревший совсем в другую сторону, замечает всё.

– Так ведь, командир… Кушать хочется! Что это кружка вермишели на четверых здоровых мужиков. Весь день в животе пустота.

– Продукт экономить надо. Мы ж все на себе тащим. Много не наберешь.

– Впереди деревня. Там докупим жратвы. Как её название?

– Балыктык-Сомон…

– А-а-а… Да и я подстрелю кого…

– Сыпь в зад, кому сказано!

Савин нехотя выполняет приказ.

– А ну, подъем оглоеды! Блюда стынут,

А всех «блюдов-то» – котелок не очень густой вермишели с тушенкой, да котелок чаю.

Скальный прижим вот он, рядом. Юрий Савин задрал голову вверх и разглядывает верхнюю его часть.

«Н-да! Вброд на тот берег не перейдешь – глубока речёнка! Идти назад, в поисках переката или лезть в гору до хребта? Подождем, что скажет начальничек», – Юрий думает чисто автоматически, а глазами непроизвольно оглядывает окрестности – не затаилась ли где дичь? Должно же быть здесь её много. Должно! И кабан, и марал (вон Борька с Генкой видели задранного рысью), кеклики (сам видел, даже стрелял!), орлы весь день в небе (несъедобная, кстати, птица.) Но ведь и орлы чем-то питаются? Значит и заяц есть, должен быть!

«Давно пора кого-то «завалить». Мужики уже сомневаются, охотник ли я? Или для имиджа ружье таскаю? Стыдно вечерами к костру пустым возвращаться».

– Парни, траверснем скалу, – изрек Гутов. – Во-о-о-н полочка, по ней и перейдем прижим.

– Конечно, конечно… Не лезть же с утра в бр-р-р, холоднючую воду. Опять яйца до вечера ломить будет.

– Да у тебя не от холода ломит…Завхоз, урежь-ка вечернюю пайку охотнику, может, ломить перестанет?

Вначале, полочка, как и положено, была довольно приличной, но, едва зашла за поворот, сделалась узенькой, а вскоре и выклинилась напрочь. И вот уже Савин стоит на крошечном уступчике прижавшись животом к отвесной скале. Тяжеленный рюкзак не дает поднять голову, чтобы осмотреть путь наверх, ибо вперед, чтобы траверсировать прижим, полочки нет. Все, кончилась! Отвесная скала без единой зацепки! А внизу… О! Внизу, Эрзин, в повороте, подрезал скалу, и вымыл что-то вроде большого грота, в котором медленно вращается черно-синяя вода! И такая в ней глубина, таинственность, что, глядя на нее становится жутковато.

«Уж, если сорвёшься и булькнешь в омут, надежд выплыть, практически, никаких»!

А омут притягивает, шепчет, умоляет: «Да брось, ты все. Смотри как у меня красиво, спокойно, безмятежно… Возьми, потрогай, почувствуй вечное наслаждение… Покой... Вкуси аквамариновую благодать! Испытай блаженство бесконечности. Стань частицей вселенной. Иди ко мне! Сделай один шаг, даже не шаг – шевельнись, и мы с тобой сольемся в объятиях. Готов? Ну, набери воздуха, и… ко мне»!

– Тьфу, паскуда! – Юрий, вроде, вынырнул из сна, прогоняет манящий зов омута. – Парни, а полочка кончилась.

Группа не видит ни Савина, ни исчезнувшую, втянувшуюся в скалу полочку. Лишь уходящая вниз за поворот страховочная веревка связывает его с товарищами.

– Выше, вроде есть еще одна, только до нее скальным лазанием надо, с крючьями… Снимаю рюкзак, ружье – держите. Так на всякий случай.

Десяток метров свободного лазания, забивка скального крюка, навеска троллеи, вытягивание рюкзаков, страховка поднимающихся по веревке ребят, и… эта полочка тоже быстро кончилась. Опять вверх, опять тяжелая скальная работа…

Все выше, и выше, и выше…

Вот уже Эрзин далеко-далеко внизу поблескивает солнечными бликами, а экспедиция все возится с веревками, карабинами, крючьями и никак не может траверсировать на северо-восточный склон прижима.

Черт бы его побрал. Уже и кушать хочется, – а солнце жарит, хотя и не лето, но… склон южный, скала нагрелась, под штормовкой липкий пот насквозь пропитал Юрия. – Надо было по воде перебрести Эрзин. Не так жарко и душно. Хотя, конечно, обморозил бы хозяйство. Ему уже кажется, что действительно лучше было перебрести на тот берег. Мысли и рассуждения Савина неожиданно прервались: расщелина, карман за который он хотел подтянуться зашевелился.

«Не может быть! Ерунда какая-то! Не может, не имеет права скала шевелиться. Известняк – твердый, надежный камень! Как же я буду лезть, если скалы уже шевелятся? Показалось! Должно быть с голоду. Боб ни хрена не кормит, захвост хренов».

Вот тебе и на! Карман шевельнулся еще раз, и серо-черная змея, быстро-быстро двигая красным язычком, выползла из него и исчезла в соседней щели!

«Ни хрена себе! Я только хотел за этот карман подтянуться! Вот схватился бы… за змею «!

– Мужики! Здесь змея! Я за нее чуть не схватился!

– Какая? Гюрза?

– А хрен её знает! Я в них не разбираюсь.

– А еще охотник. Скинь ее в воду и всех делов.

«Шутники… Сами и скидывайте, если такие умные! – Юрий, пересиливая себя осторожно ощупал карман, – а ну как там еще одна?! Ладно, раз, два, три – лезу»!

Через несколько минут (будешь по скале птицей лететь, когда повсюду змеи мерещатся) Савин вылез на неширокую площадку. Забил крюк, сбросил грузовую веревку.

Снизу дернули – надо вытягивать! Вместо рюкзака парни снизу прицепили штурмовую лесенку:

– Разбрось лесенку – мы мигом у тебя будем.

И, действительно, дело пошло гораздо быстрее: словно в пещере, парни один за другим поднялись на крошечную площадку к Савину.

Так потихоньку, помаленьку экспедиция лезла наверх, потом также неторопливо, набрасывая двойную веревку за камни, «дюльферила» по восточному склону скалы. Вот, наконец, и долина, тот же правый берег Эрзина, но уже за высоченным прижимом.

А время уже и к вечеру, а еще не обедали.

– Ребята, за день работы мы прошли сто метров всего. Не-е-е, лучше уж брод в следующий раз, – Савин показал рукой на галечный берег за прижимом, где еще вчера горел наш костер.

– Да, парни. Конец августа – на скале жара, сопрел на х…, а на броде наоборот – вода обжигает. Холодом. Да и обжигает как раз то место, которое беречь надо, в тепле держать. А на курортах сейчас благодать, – тепло, загар, девки, пиво… На хрена я связался со спелеологией? – Савин в шутку упрекнул свое главное увлечение. – Да еще и змеи, скорпионы, фаланги всякие по скалам рыщут в поисках зазевавшихся спелеологов!

– А я ни за какие блага, ни за какие курорты не променяю пещеры, спелеологию, походы, поиски пещер, – серьезный Гутов не понял и не принял Юркиной шутки, – На Кавказе, после работы в пещерах в районе Гегского водопада, спустились к морю. Ну и что? Загорали, купались и уже через три дня потянуло в горы. А девки? Найдем! И здесь, в Сибири, найдем!

Одна извилина, и та в спелеологию уперта! Прямолинейный начальник, что с него возьмешь?

– Небольшой перекус всухомятку, и сегодня еще часа два–три светлого времени пройдем, – распорядился командир.

– Значит прошвырнемся, а там опять скала в воду уперлась, и снова вверх, в небо! А умный в гору – не дурак… – исковеркал поговорку Мартюшев.

Перекусили, не разжигая костра, не распаковывая рюкзаков, Юрий даже и не снимая ружья. И опять лес, река, заросли, кусты…

Действительно, словно завхоз в воду глядел, вскоре группа уперлась в новый скальный прижим, наверное, не меньше оставшегося сзади.

– Что будем делать? – созвал «военный» совет начальник. – На скалу попрем, или…

– Или, конечно, или… умный же в гору… – гнул свое Мартюшев. Оба студента молчали.

– Тогда – брод, – подвел итог «совещания» командир. – Лезем в воду.

– Гутов, ты что? Уже вечер. Давай ночлег устраивать, завтра с утречка и переправимся.

– Боб – тебя утром палкой в воду не загонишь!

– Надо, так надо… – подвел итог Савин.

У него даже и не возникало мысли о какой-либо другой возможности продвижения – либо на скалу, либо в воду. О том, чтобы вернуться назад даже и не возникало мысли. Вперед, только вперед! И пусть даже не найдем пещер. Все равно – вперед! Словно группа, не сговариваясь, поставила себе задачу не только (и даже не столько) найти новые пещеры, а непременно преодолеть, пересечь, победить, потоптать ногами старое, замшелое нагорье! Бросить вызов и победить этот чертов Сангилен!

Гутов вырубил толстый шест. Компания без энтузиазма следила за ним.

– Ну, уж нет! Я дурак, чтобы ходить потом в мокрой одежде! – решил Юрий. Он разулся, снял брюки, запихнул все под клапан рюкзака и смело вошел в воду. Но, едва прошел по воде десяток метров – пулей выскочил назад:

– Ну его на х…! Вода словно иголками тычет. Не успела дойти до колен, а «хозяйство» уже отморозил. Да и ноги без триконей скользят по камням, поток с ног сбивает…Лучше уж потом мокрым похожу! – Савин обулся.

–Скоро вы там? – Гутов уже стоял у самого уреза воды.

Переобулись в трикони и выстроившись цепочкой вдоль течения, медленно, взяв друг друга под руки пошли. Гутов, что твой ледокол в караване, а уж мы в «затишке» за мощным командиром. Последний Коренев. Словно легкий паузок в караване таскает его течением.

Эрзин мощно и спокойно катится вниз. Уклон воды видно даже на глаз, но здесь не перекат и не порог, так что нет ни волн, ни завихрений. Ровное спокойное, но сильное течение. Река прозрачна. Видно каждый камушек на дне. Холодная вода, сразу затекла в трикони, словно ледяным обручем сковав ноги, но вскоре согрелась там и теперь уже холода почти не ощущалось: ну – сыро, неуютно и все. Вода поднималась все выше: вот уже по - щиколотку, по - колено, по - …

– Противно! Братцы – яйца холодные, мокрые и маленькие стали. Хрен их отыщешь теперь, чтобы почесать! – сказал Савин.

– Терпи казак! – подбодрил его командир.

– Ничего. Вечером на яичницу пустим… – пошутил завхоз.

– Мужики, меня сносит, ноги отрывает от дна, – изумленно-вопросительный вскрик Коренева.

– Как отрывает?

– Да, так и отры… – объяснение на полуслове застревает в его глотке: поток опрокидывает Коренева. Он, в последнем усилии, пытается удержаться за руку Савина, цепляется за его рюкзак.

– Держись, Генка! Держись! – кричит Гутов и останавливается, встав не боком, а грудью против течения. Мгновенно перед ним вспенивается вал бушующей воды, который достигает нашему командиру уже до пояса. Но Бориса не просто опрокинуть. Нам за его спиной становится легче: напор воды уже не такой стремительный, течение уже не валит с ног, лишь вымывает из-под триконей мелкие камешки. Впечатление, будто тебя медленно всасывает дно реки, и хочется скорее выбраться на берег.

Коренев успел-таки перевернуться на спину, но Юрий не отпускал его, тянул и тянул вперед. Вот уже за другую Генкину руку умудрился ухватиться завхоз и, объединенными усилиями, Коренев был поставлен на ноги. Вода с журчанием бежала «из всех его щелей», даже из рюкзака. Генка отхаркивался, отплевывался (успел-таки глотнуть воды!), мотал головой, пытался выдернуть руку у завхоза, чтобы протереть глаз.

– Гешка! Ты что натворил? Продукты в рюкзаке намокли! Что жрать будем? – возмутился завхоз.

– Да, кх-кх-кхм… Доска намокла, нет?

– Какая доска? – спросил Савин

– Е-Ие-кхм… Иеро-гли-фы.

– Нашел, о чем думать…

– Кончай базар. Пошли. Немного осталось. Гешку забрать в середину, последним идет Юрка, – приказал Гутов.

В «затишке» за Борисом произвели перестроение и, вытянувшись линией, вновь двинулись.

– Быстрее надо, продукты чтоб не очень намокли, – гнул свое завхоз.

Все промолчали. Итак шли довольно быстро. Вода, обтекая группу звенела и урчала, заглушая слова. Так в молчании прошли десять метров, двадцать…

Неожиданно Савин почувствовал, что журчание воды изменилось, стало тише. Да и напор ослабел: «Выходим, что-ли? О, уже и яйца не ломит! Точно, мельче стало… Да и берег вон уже, близко… Рядом. Все можно расцепляться и бегом на прибрежную гальку

Охотник первым делом проверил ружье: не набралась ли вода (хотя нес его на шее – не должна бы) и переобулся (в сухих кедах приятнее, чем в мокрых «триконях»). Мартюшев с Гутовым, едва ступили на берег, кинулись распаковывать Гешкин рюкзак. К счастью, продукты намокнуть не успели. Да и что там могло промокнуть – рис, немного крупы, да десяток банок тушенки… Сам же Генка, забыв обо всем, даже о продуктах, торопливо, дрожащими руками разматывал полиэтилен, освобождая доску. Ничего, нормально! Едва с одного края вода попала все же внутрь – уголок «иероглифной доски» был сыроват.

– Ничего, Генка. Не дрейфь – в костер положишь – просохнет, – пошутил Савин.

– Заодно и согреемся. От нее жар должен быть о-го-го! – поддержал его Мартюшев. Он уже успокоился – продукт не погиб, можно и шутить.

– Дураки вы, парни! Нашли чем шутить. Это история. Наша история, нашего Государства!

– Россия уже перешла на иероглифы? Отменили Кириллицу?

– Да не одна Россия. Разные народности в составе Союза…

Спорить с «историком» никто не стал. Быстро переоделись в сухую одежду, и тут же на берегу развели костер.

ГЛАВА 9

Гутов, как командир, размашисто шагает впереди. Сегодня идется легко. Во-первых, нет таёжных зарослей и завалов, в которых то заплетаются ноги, то ветки и сучки хватают за рюкзак, во-вторых, эти самые рюкзаки уже изрядно убавились в весе: как-никак, а почти половина продуктов съедена (хотя еще идти да идти). Широкая долина плавно повышается к водораздельному хребту Сендален между реками Эрзин и Морен. Леса нет. Мы уже в зоне альпийских лугов. Далеко – далеко, за хребтом, виднеется снеговая шапка – Коч-Суур. Высота ее, судя по карте, – 3276 м. Но, она уже за пределами Союза.

Неожиданно впереди из неглубокой выемки появляется… Марал! Дикий олень! Гутов остолбенел: «Спал он там, что л»?

Савин, тоже заметивший марала, отодвигает одной рукой Бориса, другой сдергивает с плеча ружье, торопливо заряжает и выходит во главу нашего каравана. Все затаили дыхание. Савин прикладывает ружье к плечу, тщательно целится…

«Ну, давай! Стреляй! Чего ждешь? – молит Гутов. Ему не терпится услышать грохот выстрела, увидеть падающего, умирающего оленя. – Быстрее, черт побери «! Но, выстрела нет. Юрий удрученно опускает ружье.

– Стреляй… – шепчет Гутов.

– Куда? До него двести метров. Не достанет!

– Да вот он – рядом!

Савин не отвечает. Он прибавляет шаг, торопясь приблизиться к маралу. Он уже почти бежит, но марал, изредка оглядываясь, также неторопливо идет впереди нас. Проходит пять минут, десять… Мы уже запыхались, а марал идет, чуть прибавил скорость, словно точно знает дистанцию, на которой его не достанет Юркино ружье. Савин скинул рюкзак и пустился за ним вдогонку, норовя сократить расстояние. Куда там! Белый пятачок под коротеньким хвостом завлекательно маячит впереди. Чтобы не возвращаться, Гутов взгромоздил на себя второй рюкзак.

Марал, взглянув на нас последний раз, сворачивает направо и скрывается в боковом ущелье. Савин бегом устремляется за ним. И дичь, и охотник пропали из виду. А наш караван медленно идет в гору. Вот и правая боковая долина. Не видно ни того ни другого.

– Идем дальше, догонит, – решает начальник.

– А выстрел услышим – вернемся. Разделывать мясо будем, – изрекает завхоз.

Гутов идет впереди, пыхтит. Нелегко тащить два, хоть и изрядно полегчавших, рюкзака. Вскоре нас догоняет Савин. Он молча стаскивает с Бориса рюкзак.

– Догнал?

– Не-а… – расстроенный Савин не желает разговаривать. Надевает рюкзак и выходит вперед группы. Обидно, конечно. В кои-то поры, вот так, на глазах у всех, оказался марал – и на тебе! Не смог убить. Разве ж объяснишь эти оглоедам, что обычная гладкоствольная Тулка прицельно бьет едва ли на 80 метров. Они же все видели – вот он марал, рядом. И не смог убить! Охотничек, черт возьми. А чего стрелять – до него минимум двести метров было. Так и не дал сократить расстояние.

– Убег за перевал, – буркнул Юрий и прибавил шаг.

Скоро марал (ускакавшее за перевал мясо) как-то забылся, затушевался. Окружающий ландшафт был красив, очень красив. Даже у грубоватого Гутова млело сердце от такой красоты: голый хребет с серыми скалами, черными «курумниками» и понижениями перевалов, сияющее над далекой снеговой вершиной стылое осеннее солнце. Серебристо-синий Эрзин далеко внизу, желто-зеленая стена леса вдоль берега. Откуда-то снизу, из сердца, поднималось, расширялось, заполняло весь организм чувство недозволенности, подлости, низости убийства в таком прекрасном месте. Окружающая красота действовала и на парней, и, если уж совсем честно, все, втихую, даже были рады неудаче охотника.

Мы идем вдоль ручья, все время на юг, по нашим представлениям, на юг. По крайней мере, скоро обед и солнце светит нам прямо в лицо. Значит там, конечно же, – юг! Ведь единственный наш компас в первый же день путешествия, как известно, попал под мощный «командирский пресс» и «приказал долго жить». Далеко внизу лес, река. А здесь пот, рюкзак, спотыкающиеся ноги…

– Ё-ка-лэ-мэ-нэ! Сено! – Гутов показал в сторону открывшейся боковой долинки. Под скалой, на берегу ручейка что-то округлое, высокое…

Борис приложил бинокль к глазам:

– Братцы, живем! Это не сено. Юрта! Вон, даже человек рядом стоит…

Сворачиваем в долинку.

– Здравствуйте, здравствуйте, – пожилой пастух, стоит у входа в чум. Это явно тувинец, не монгол. Широкое, с рыхлым подбородком лицо, широко расставленные глаза. Прямой, простодушный взгляд. На подбородке и нижней губе миниатюрные кустики пытающейся пробиться бороды.

Двумя ладонями, с полупоклоном, поздоровался с каждым:

– Николай… Николай… Проходите… Чай пить будем, новости рассказывать…

В юрте, справа от входа, потрескивает огонь в железной печурке, в которую врезан огромный, во всю ширину печи казан, полный кипящего желтовато-коричневого мутного, даже на взгляд, напитка.

Круглая юрта, обтянутая снаружи войлоком, внутри по всему периметру обита цветным сатином, создающим впечатление красочной панели. Из всей мебели лишь небольшой комод, в котором хозяева хранят пиалы, чашки и прочие кухонные принадлежности. Ни стола, ни стульев, лишь на полу войлочная кошма. Транзисторный приемник, швейная машинка…

Половником Николай набирает напиток в небольшой н фарфоровый заварной чайник. В широком казане на печке, воды вроде бы и не уменьшилось. Чувствовалось, что хозяин ждал гостей. Вероятно, заметив нас в долине, он уже растопил печь и вскипятил чай.

Николай из чайника наполняет маленькие пиалы и с тем же уважительным полупоклоном ставит их на пол, прямо на кошму. Посередине воцаряется большая ваза с конфетами и жареными на бараньем сале баурсаками.

Но, черт возьми из мебели – только кошма на полу! Ни стола, ни стульев – ничего! Только кошма. А куда присесть? Стоя пить, что-ли? Геннадий, на всякий случай смотрит на хозяина. Тот садится на кошму по-татарски подвернув под себя ноги. Приходится и нам усаживаться на пол. Не обижать же хозяина. И, чтобы соблюсти традицию, Коренев сел на собственные ноги. Не тут-то было! Послышался легкий хруст и треск в коленях, такие надежные в походах ноги, не желают проседать до пола. Коренев сидит как на пружинах, испытывая в коленных суставах стреляющую боль.

Хозяин сидит, словно ноги у него вращаются во всех направлениях, даже Гутов сидит по-восточному. А я? Геннадий попробовал сесть прочнее, но боль в коленях усилилась, и даже, чего уж совсем не должно было быть, стреляющая ломота появилась даже в пояснице!

Хозяин с легкой смешинкой во взоре следит за неудачными попытками Коренева сесть по-восточному.

«Мне больше всех надо? Да? Вон Юрка с завхозом сидят на заднице, словно у костра, вытянув ноги на стол, почти до конфет. И все им нипочем! Варвары толстокожие… Никакого уважения». Геннадий, махнув внутренне рукой, приспособился на коленях. Зато уж пиалу взял по-восточному: двумя руками (у нее же нет ручки, – одной рукой и не удержишь!). Сделал глоток обжигающего горячего чая.

Трам-тара-рам! … твою мать! Да он н…л в чайник, что ли? Коренев едва не выплюнул чай прямо на войлочный ковер, под ноги компании. Он же соленый! Точно напрудил… Н…л подлюка!

Интеллигентный Геннадий, для которого самым ругательным словом было – «Черт», – сейчас, сидя в чужой юрте внутри себя матерился, лаялся как старый извозчик. Грубые матерные слова так и вылетали из него. Но… хорошее воспитание брало верх, так что слова застревали, останавливались на подступах к горлу.

Собака! Как же его пить? Бросить чашку? Неудобно – гость как-никак.

Коренев чувствовал, что сейчас, ну вот прямо сию секунду, это пойло, несмотря на все его старания, вылетит назад, прорвется сквозь плотно сжатые губы, обрызжет все вокруг! И друзей, и вазу с конфетами, кошму, да и самого хозяина (сидит напротив).

Кроме того, что он (чай) был соленым, Николай добавлял в него (должно быть для повышения калорийности) ячье молоко и коровье масло. Кроме того, в нем плавали желто-коричневые листья, ветки, даже щепки! И теперь этот, с позволения сказать, чай обтекал, обволакивал рот, глотку; скатывался до гортани, теплой соленой тряпкой щекотал миндалины, вызывая тошноту. Две слезинки непроизвольно показались из Генкиных глаз: «Что делать-то? А может, так и надо? Так его и пьют? Соленым и жирным»? Командир зачерпнул жменю конфет, Мартюшев, сделав несколько глотков, заинтересованно-изумленным взором смотрел в свою чашечку, Савин вообще отставил ее, сделав вид, что ему нисколько (ну ни капельки) не хочется пить.

Эх! Была не была!

Геннадий проглотил чай. Жирно-соленое горячее «варево» провалилось в пищевод… дальше… глубже. Он с трепетом ждал, когда оно выплеснется наружу! Неожиданно Геннадий почувствовал, что спазмы и тошнота исчезли; в желудке улеглась какая-то «приятность». Он сделал еще один глоток… другой… и как-то незаметно опустошил чашку. Жирно-соленое, необъяснимое по вкусу блюдо, мгновенно утолило жажду и голод. Через пару минут он уже чувствовал себя отдохнувшим, готовым к «новым подвигам» спелеологом.

– Хм-м-м… А что-то такое, этакое в нем есть… – Коренев взял конфету. Николай тем временем наполнил пиалы вновь.

– Николай, а ты здесь живешь постоянно? – Гутов допил последние капли чая и перевернутую пиалу опустил на кошму. (Восток – дело тонкое – напился стало быть от пуза, «по самый что ни на есть крантик»)

– Нет, на летнем выпасе.

– Один?

– С женой. Ушла за дровами. Скоро, пожалуй, должна быть…

– Овец пасешь? – поинтересовался Савин

– И овец, а в основном – сарлыков.

– Кто такой? Что за животное? Корова?

– Не… Как сказать – морда коровья, пожалуй; хвост – конский, шерсть до земли, хрюкает – что злой кабан в камышах. А рога? Ну, рога как у быка. Хорошие рога, пожалуй!

– Так это ж як! Горный як! – встрял в разговор Мартюшев.

– Не… Сарлык. Сарлык – по - нашему. А вы кто будете? Ищете чего? Или как?

– Спелеологи.

– Спецгеологи? Уран? Золото?

– Пещеры

– О, знаю, знаю. Читал. И как их находить надо?

Гутов пустился в пространные объяснения. Прочел целую лекцию об известняке, пещерах, понорах, провалах, грифонах и прочих премудростях спелеологии. Николай заинтересованно слушал, задавал вопросы, уточнял. Гутов оставил ему адрес спелеоклуба, на случай, если Николаю встретится природное явление похожее на настоящую пещеру, чтобы сообщил всенепременно!

Тувинский чай создавал иллюзию сытости, нагонял сон.

– Бу-бу-бу… – сквозь полудрему отдавалось в сознании Коренева. – Не понял? Просыпайся!

Оказывается командир уже давно тормошил Геннадия за плечо:

– Уходим! Николай дает нам соли на дорогу. Набери в рюкзак.

Оказывается Николай дает не только соль, но и муку, вермишель, махорки и целую плиту «тувинского» чая. Ребята были поражены таким чаем. Коричневая, крепко спрессованная плита, весом должно быть не менее килограмма (без какой-либо обертки) состояла из наломанных веток чайного куста и небольшого количества листьев. Эта плита чем-то напоминала древний фолиант. Вероятнее всего толстым слоем пыли. Ни алюминиевой фольги, ни бумажной коробки.

«Так вот почему у него в чае плавал мусор «! – вспомнил соленую жидкость Геннадий.

Николай подвел Коренева к черной куче позади юрты:

– Бери, сколько хочешь.

– Чего брать-то? Не пойму, землю, что-ли?

– Зачем, землю… Лизунец бери, – он сгреб ногой пыль с поверхности кучи. Под ней оказалась овечья соль-лизунец, должно быть добытая в шахте: куски размером с голову лежали навалом друг на друге. На некоторых виднелись даже следы отбойного молотка. – Набирай, сколько надо. Все равно к весне растает, пропадет…

Куски были грязно-серого цвета, с включением обычного камня. «Господи, куда её? Солить противно! – Привыкший всю жизнь пользоваться молотой, рассыпающейся, белой словно первосортная мука поваренной солью, сейчас он с отвращением смотрел на серую соляную каменюку. – Её только овцы жрать и могут! Завхоз, елки-моталки, не мог соли закупить сколько надо.

– Бери, бери. Дальше нигде не купите. А эту покрошил на камне – отличная соль, – подбадривал его Николай. Пригодится. Ну, грязная, – а все лучше, чем пресный суп хлебать.

ГЛАВА 10

Пологий травянистый склон плавно опускался к Эрзину. Странно, правый берег сплошь заполонен дремучей труднопроходимой тайгой, а левый – трава, скалы, да лишь кое-где небольшие кусты. Наша четверка только спустилась от скального прижима в широкую долину. Следующий скальный выступ виднелся в полукилометре.

– Что это? – Коренев махнул рукой вперед.

В начале долины у самого курумника виднелась большая темно-коричневая масса. Она, словно пчелиный рой, то разрасталась, становясь огромной и даже занимала часть каменной осыпи, то вдруг уменьшалась, становясь плотной. Но это были, конечно же, не пчелы. Она, эта масса, не летала, а шевелилась, клубилась на земле, в основании долины.

Гутов приложил к глазам бинокль:

– Братцы – кони! Цельный табун! Штук, наверное, двести-триста.

– Кони? Откуда? – засомневался Геннадий.

– Помнишь, Николай рассказывал, Нарынский совхоз ранней весной, еще по льду, загоняют молодняк в такую долину, и он до осени жирует. Даже охранять и пасти не надо.

(Ну, что мог помнить Генка, когда он, напившись соленого чая, откровенно посапывал привалившись к остову юрты.)

– А не сбежит?

– Куда он денется… – Борис обвел взглядом горизонт. – Скалы кругом. А по первому льду перегонят на зимовку или под нож.

Гутов берет направление на серые скалы левее табуна. Группа медленно плетется по долине, раздвигая ногами высокую, начинающую желтеть траву.

Лошади же, по всей вероятности, обратили внимание на нашу маленькую группу – собрались в плотный табун. Даже отсюда видно, как они встревожены, волнуются. Быстро, выстроившись клином, как тевтонские рыцари в наступлении, галопом понеслись наперерез нам.

Все ближе, ближе, быстрее… Уже можно различить отдельных особей. Лоснятся тугие бока, перекатываются мышцы, хвосты вытянулись в струну и вроде даже застыли в таком положении. Цокота копыт не слышно. Только низкий вибрирующий гул, да легкая пыль над ними.

Впереди, на самом острие лошадиной атаки, несомненный лидер – белая лошадь! Совершенно белая! Может у нее и есть пятна (или яблоки, как их еще называют), но в таком бешеном галопе различить их невозможно. Да и какая, на фиг, разница? Есть пятна, нет?

Господи! Они ж прямиком на нас прут!!! Сомнут, растащат по траве, как катком расплющат!!! Сотрут, к чертовой матери! Это вам не арабские или ахалтекинские скакуны – скорее всего дикие ломовики. Прямо на нас летит злая буденовская лава. В мозгу свербит: гражданская война, кавалерийская атака! Каково было солдату, когда на него мчит такая масса! Дрожит и гудит земля. Без криков, без ура, без стрельбы. Молча и неотвратимо. Страшно. Ужас!

Кони все ближе!!! Оскаленные морды, пена изо рта, дикие, обезумевшие глаза! Успеваю замечать (мамочка, как долго тянутся секунды!) – белая лишь одна – та, которая лидер, остальные разномастные: вороные, буланые, пегие, даже чалые и саврасые. Откуда вдруг в башке прорезалось такое название? Да и саврасый – это черный? Или серый? Да и какая на фиг разница?

Сердце рвется из груди, ужас сковал друзей. Экспедиция оцепенела!

Бежать! Бежать назад, быстрей! Под спасительные скалы прижима! – но тут же отрезвляющая мысль. – Куда? Пока поворачиваемся, эта страшная, смертоносная масса сметет нас, как травинку! Сметет и не заметит. Превратит в молекулы. Маленькие красные молекулы!

Но, душа просит, умоляет, требует: «Назад! А, ну как успеем»?

Экспедиция сбилась кучкой. Все! Все, без исключения, с испугом смотрят на мчащийся прямо на нас многотонный клин! Впереди все та же лошадь. Нет! Лошадь уже не различается – буйная снежная масса, раздувающиеся, с хрипом выпускающие воздух, ноздри, черные с красными прожилками бездушные глаза.

Лошадь? Стало быть кобыла? А почему лошадь? С чего взял? Может конь! Скакун! Мужик должен быть заводилой… А какая разница – конь, кобыла? Не один хер, под чьими ногами погибать? Ну, под копытами стремительного рысака, вроде, не так обидно… Правда, кобыла! Под вздрагивающим в такт скачке животом не видно «мужских достоинств».

Юрий Савин, перепуганный, пожалуй, не меньше командира, судорожно придавил ружьё к плечу, водит им по сторонам, словно, выискивая цель в злом табуне и, в то же время, не решается нажать на курок. Да и будет ли польза от выстрела? Разве эту махину остановит удар дроби? Фигня! И не заметят!

Гутов положил руку на ствол:

– Не стреляй! Успокойся… – сказал почти шепотом, но Юрий услышал командира. Однако, ружья не опустил.

Кони все ближе. Вот они уже почти рядом! Все! Сейчас сомнут!

Неожиданно, белая лошадь всем скаку поворачивает влево, в бешеном наклоне проносится рядом с нами. Пыль, мелкие камешки, трава из-под черных копыт летит нам в лицо! Следом за ней весь табун, словно на съемках кинофильма о гражданской войне, пролетел в метре от группы, обдавая пылью, землей, камнями, густым, терпким запахом конского пота. Последний конь едва не зацепил копытом стоящего первым Гутова, так что тот невольно отпрянул назад, выбив ружье из рук Савина.

– Ни хрена себе! О, цэ – кавалерийская атака! О, цэ – лава на нас перла. Аж, ружье упало. А ну как бы бабахнуло?! – Савин наклонился за оружием. Ребята стоят ошеломленные, покрытые пылью (оказывается трава не была такой уж густой, как казалось издалека и кони в скачке выбивали копытами землю).

Шок от нападения еще не прошел. Ребята не знают на что решиться. Да, собственно, вариант один – вернуться под спасительный прижим, подняться по нему до хребта, и там, по скалам и осыпям пересечь долину до следующего прижима, где кони уже не смогут их достать.

– Как же этих зверей осенью сгоняют на мясокомбинат? Их пушкой не прошибешь!

– Бичами, вероятно. Куда пойдем, командир?

Не отвечая, Гутов подкинул рюкзак, устроил его поудобнее на плечах, и двинулся не к спасительным скалам, а прямо по долине к виднеющемуся вдалеке прижиму.

– Борька, ты чего? – пытался остановить его Мартюшев, – пойдем в обход. Своя жизнь дороже.

– Нет у нас времени. Скоро зима, а мы еще не перевалили нагорье…

– Успеется…

– Трусишь?

Считать себя трусом никто не желает, и группа, гуськом вслед за командиром, стала пересекать долину. Табун, сделав широкий полукруг, остановился в отдалении, и спокойные кони принялись равнодушно щипать траву. Словно и не они минуту назад едва не смели спелеологов! Словно кто-то другой, нет! не этот (такой мирный, спокойный и доброжелательный) табун всесокрушающей лавой с безумными глазами летел на парней. Спокойно пасущиеся лошади как бы говорили: «Вы что? Разве такие хорошие, игривые кони могут напасть на человека? Нет, это не мы! Это, вероятно, были иные кони! Может какой другой табун?

Но, едва группа прошла сотню метров, табун вновь забеспокоился. Минуту назад спокойно щипавшие траву кони начали поднимать головы, ржать, сновать по табуну, как бы, перестраиваясь. И опять, как в прошлый раз, на ходу выстроившись смертоносным клином в дикой скачке полетели на парней! Снова тяжелый топот и гул земли, дикий храп и летящая клочьями пена, оскаленные зубы и обезумевшие глаза. И вновь во главе лавы белоснежная кобыла!

Парни еще раз сгрудились за командиром. Снова страх, ужас обуял группу: «Дураки, вверх надо было, вверх по скалам! Хрен бы они там достали». Как и в предыдущей скачке, белая кобыла, не долетев нескольких метров, резко ушла в сторону. А за ней и весь табун.

Теперь уже, назло одичавшим коням, Гутов, упрямо, настырно двинулся вперед.

Хрен вы нас остановите! Пройдем, все равно пройдем так, как считаем нужным!

Через несколько часов экспедиция пересекла «лошадиную» долину. Дикий табун еще два раза пытался стремительной атакой остановить спелеологов, но, в конце концов, «конская опупея» закончилась благополучно. И для ребят и для коней!

ГЛАВА 11

Вероятно, выходим в зону тундры: тайга осталась далеко внизу, пропала даже карликовая поросль. Осталась лишь мхи и лишайники на камнях и трава, трава, трава… Эрзин – уже не та рычащая река, которую приходилось пересекать по пояс в воде (для некоторых и выше). Сейчас это ручеек, который мы легко перепрыгиваем.

Похоже хорошая погода решила покинуть нас: с севера, из-за хребта Хорумнуг – Тайга, выползают тяжелые, черно-синие тучи и растягиваются над головой, закрывая все небо. Они громоздятся все выше и выше. По сравнению с ними, горы вокруг нас смотрятся совсем игрушечными. Черная туча угрожающе нависла над долиной, перевалом и нашими головами. Кажется, её можно потрогать руками. Оно и понятно: обычно тучи образуются в тропосфере, на высоте двух-трех километров. А наша группа находится уже под самым перевалом, не ниже двух километров над уровнем моря. Стало быть и тучи мы, действительно, можем «трогать руками». Да и сам хребет стал ниже, чуть возвышается над широкой долиной. Его пологие увалистые вершины вот они, рядом. Гольцы укрыты снеговым одеялом. Конечно! Мы же поднялись на самый верх, почитай, уже выбрались на плоское нагорье Сангилен. Вместе с нами поднялась глубокая осень: трава пожелтела и «хрумкает», когда наступаешь на неё, по берегу ручья прозрачный ледок, который с хрустом ломается под ногами. Вдоль ручья, истока Эрзина, вверх ведет еле заметная тропа. Идется легко, трава не путается в ногах, а карликовый лес остался внизу. Наверх к перевалу ведет свободная, размашистая долина.

– Мужики, однако изрядно похолодало… – нарушил общее молчание Мартюшев. Пар от дыхания, легкой струйкой вылетает изо рта, откладываясь белым «куржаком» на отворотах штормовки. – Как бы снег не пошел.

– Снег? Да-а… Успеть бы пересечь седловину и спуститься к Балыктыг-хему, – пробасил впереди Гутов. – Прибавим ходу…

– Ты – впереди. Ну и попёр – давай! – пошутил Юрий, поправляя на плече ружье. В его интертрепации вышло: «Попёрдывай «! – Чертово ружжо плечо оттянуло, хоть бросай.

– Ну и бросай. Все равно от него никакого толку. Лишняя тяжесть, – сказал Мартюшев.

– Купи свое – и бросай, сколько хочешь. Я ж не прошу тебя тащить…

Опять Савину стало стыдно: «Хоть бы какую птаху убить. Даже дятлов, дроздов не попадается. Вот невезуха «!

Замолчали. Группа ускорила движение. С севера, из-за хребта, вывалилась такая страшная туча, что Гутов не на шутку встревожился, как бы из нее не повалил снег, не закрыл бы тропу на перевал. Страха, как такового, конечно не было, но, неприятно, что именно сегодня, когда надо взойти на перевал, испортилась погода. Не могла она, подлюка! испортиться послезавтра, ну завтра в крайнем случае. Успели бы спуститься к лесу… Пойдет снег, закроет к такой-то матери путь к нагорью. Тогда – хоть плачь!

«Ну вот! Накаркал! Так и есть…» – из низкой тучи посыпались белые мягкие хлопья. Гуще… Больше… Сильнее… За снегопадом размылся, растворился, спрятался перевал, хребет, окружающие горы… И вот уже ничего не разберешь в нескольких шагах – только узкий круг падающего сверху снега, четверка друзей, ручей под ногами и сплошная белая стена вокруг. Группа непроизвольно сократила дистанцию.

– Не заблудиться бы, – высказал вслух общее мнение Геннадий. – Ни… ничего не видно.

– Ага… Как у негра в ж… – сказал Савин.

– Приятно побеседовать с человеком, который везде побывал… – пошутил Мартюшев.

– Нечего болтать, пошли быстрее, – оборвал их Гутов.

– Куда пошли? В какую сторону? Где он теперь, твой перевал?

Не ответив, Гутов зашагал вперед. Пока он еще не потерял ориентировку. Надо просто идти по руслу ручья. Все время в гору. Короткий ветерок всколыхнул снеговую завесу, показав на секунду ставшую неожиданно белой долину и черный ручей, змеей извивающийся по ней. У самых ног пошла гулять поземка.

Этого еще не хватало! Ничего, прорвемся! Только ручей кончится – вот тебе и перевал рядом. А там вниз, до следующего ручья, уже Балыктыг-хема. Просто! Да, вроде бы, и правда просто, тем более ни скал, ни пропастей и отвесов на перевале нет. Единственная опасность – заблудиться и упороть по белой равнине черт-те куда! В самую Монголию ушагать можно».

Снежинки стали мельче, суше, снегопад, вроде, стал затихать… Может, показалось? Нет! действительно, снег падает реже. Однако, сверху, с перевала, подул жесткий холодный ветер. Гутов прикрыл лицо рукой. Мокрое, с налипшим на бороде снегом, лицо стало замерзать. Он растер заросшие щетиной щеки, подбородок, нос… Рука сразу стала мокрой и начала обледеневать на ветру.

Надо же! Ни рукавиц, ни шапки. Так, спортивная «нахлобучка» на бестолковке! А кто думал, что в зиму попадем?

Первый слой поземки уже замерз, и трикони проскальзывали по гололеду. А сверху, с боков, сзади все падал и падал белый снег…

– Гутов, вернемся вниз? А? До зоны леса… Разведем костер, обсушимся, обогреемся, – подал предложение Мартюшев.

Ответа не последовало. Наклонившись, как бык упираясь головой в снег и ветер, «упертый» командир шел и шел в гору.

– Борька, правда, отдохнуть бы, – поддержал завхоза Юрий. – Ноги в снегу уже не протянешь. По колено навалил…

– Хорошо… Перекур. Пять минут, – Гутов повернулся спиной к летящему горизонтально снегу. На его спине, рюкзаке, на широкой «иероглифной» доске моментально образовался высокий сугроб. Рядом с ним, тоже не снимая рюкзака, встал Коренев. Маленький Коренев, вместе с рюкзаком и такой же доской, стал удивительно точно похож на круглую тувинскую юрту. Савин скинул рюкзак и уселся на него. Мартюшев быстро последовал его примеру.

– Слезь с рюкзака, подавишь все, – сквозь завывания ветра и шелест снега произнес Коренев.

– Что там давить? Что? Продуктов – не осталось… Одни храпотья, веревки да штурмовые лесенки… Завхоз, где продукт? Кого жрать будем? Гутов, действительно, давай развернемся, пока от холода и голода не сдохли.

– А кто заставлял вас варить больше нормы? – взвинтился Мартюшев. – Чуть отвернешься, «костратор» там и норовит лишней «макаронины» в котел сплавить!

– Так жрать же хочется!

– Назад никак нельзя ребята, – устало произнес Гутов. (Еще бы не устать. Кто его знает, сколько уже шагает он впереди, пробивая в глубоком снегу тропу). – Надо вперед, только вперед! Дня через три – деревня Балыктык-Сомон, там закупим продукт…

– Ага, ждет там тебя продукт, – с иронией, сделав ударение на «продукте», шмыгнул носом Савин.

– Боб, на три дня хватит жору? – Гутов сызнова вытер ладонью лицо.

– На три? Хватит… Думаю, хватит…

– Какого черта набрал мало хаванья? – возмутился Юрий.

– А кто бы тащил? А? Лишний вес! Так и рассчитывали – в Сомоне докупим. Ну и была надежна, что кое-кто из нас охотник, все-таки? Или как? – подковырнул Мартюшев.

– Иди ты, знаешь куда? – Савин отвернулся.

– А возвращаться – точно жора не хватит. Вот тогда, действительно, подохнем. Надевайте рюкзаки, вперед… – распорядился командир, – не отставать, держаться друг за другом. Как бы не потеряться в такой круговерти.

Снег летел не переставая. Не сверху, как положено всякому уважающему себя нормальному снегу, а летел белыми длинными лентами параллельно земле, не давая даже на секунду отрыть глаза, посмотреть вперед.

Гутов вновь согнулся и разгребая коленями улегшийся на траву снег побрел. Следом за ним пристроился Коренев. Мартюшев, урвав еще секунду отдыха (Ноги уже изрядно ныли от усталости), взгромоздил рюкзак:

– Двигай, Юрка! Я – замыкающим.

– Ладно…

Такие «перекуры» приходилось делать все чаще – парни устали. Но, тем не менее все шли и шли. Уже и Эрзин, вернее ручеек, вдоль которого они поднимались в гору исчез, пропал под толстым слоем снега. А может, действительно кончился? Иссяк? И они уже выбираются на сам перевал?

Идущему впереди Гутову приходилось постоянно смахивать снег с шапочки, бороды, лица… Теперь снег стал сухим и колким, и не налипал огромной шапкой на голове, спине, рюкзаке. Но стало холодно. Гулкий ветер и ядовитый, секущий снег стегал по лицу, забирался под штормовку, свитер – обжигал так, словно его голым выставили на мороз.

Борис попытался прикрыть подбородок краем штормовки. Она уже намокла и покрылась тонкой ледяной корочкой и не согревала, а только вытягивала тепло. Ноги устали, в мышцах постоянная боль, словно в каждой ноге вбито по хорошему гвоздю. Порывы ветра секли словно острый нож, руки замерзли и одеревенели. Что было раньше, вчера, позавчера, даже час назад – ни в какое сравнение не шло с дьявольской круговертью: к снегопаду, колючему ветру прибавился холод. Самый настоящий сибирский проникающий повсюду мороз!

Нога! Вот, б…! не желает делать очередной шаг… Остановиться… Отдохнуть… Нельзя! Никак нельзя! Сразу замерзнем, окоченеем. Превратимся в сосульки… Гутов отчетливо представил, как в долине, под самым перевалом, полусогнувшись стоят четыре закованные в блестящий лед фигуры. Именно стоят, поскольку лед не позволит даже упасть. А ну, вперед! Шагай! Ишь, ты – нога не может! Сможет, черт побери!!! Шаг… Второй… Вперед!

Четверка друзей уже давно потеряла и тропу и ручей. Единственным ориентиром оставался склон, и дующий «прямо в морду» ветер. Им не оставалось ничего другого, как шагать и шагать в гору. Только вперед и вверх. Там наверху и есть, должен быть… перевал! Задние уже бездумно передвигали ноги, видя, даже не видя – чувствуя маячившую впереди спину «неутомимого командира».

Временами казалось, всё! Конец! Дальше они уже не смогут сделать и шага, но откуда-то находилось еще немного, еще чуть-чуть сил, чтобы сделать еще шаг… другой… пройти несколько метров, дотянуть до приостановившегося на секунду Гутова. А там опять вперед, опять вверх.

Вернуться назад? Вниз? В зону леса? Глупость! Уже не дойдешь! Да и где он этот лес? В какой стороне? Где его искать?

Рюкзаки стопудовыми гирями давили на плечи. Но сбросить их, оставить здесь, где их занесет снегом – такой мысли даже и не возникало у друзей: рюкзаки – это их дом, это их тепло, сухая одежда, спальники, продукты, наконец! Нет, ни в коем случае оставлять их нельзя!

Даже идущему последним Мартюшеву снег доходил почти до колен, каково же было «буровящему» Гутову? То, что тропу потеряли совсем ни у кого не вызывало сомнений. Местами им казалось, что шагали прямо по ручью: под глубоким снегом уже и не разберешь, куда ступают ноги. Тем более альпинистские ботинки, носки, сами ноги – давно промокли.

Гутов поскользнулся и упал в, зарывшись лицом в снег: «Все! Это – конец… Встать уже не хватит сил! Так и буду здесь лежать… отдыхать… спать… Набираться сил, пока не превращусь в сосульку…» Подошедшие сзади парни, приостановились. Они молчали, согнувшись, закрывшись руками от ветра, переводили дыхание. Были рады даже минутной остановке и не торопили Гутова.

«Черти, полежать не дадут… Стоят над душой. Ладно, встаю! А ну «! – Гутов оперся руками в снег, благо они все равно уже не чувствовали холода, секунду постоял «на четырех костях»… встал! Словно при проявке фотографии увидел сквозь метель длинный силуэт Савина, за ним едва угадывался Коренев. Он показался маленьким комочком, среди окружающей белизны. Дальше уже не виделся, едва угадывался темный предмет: должно быть Боб-завхоз!

– Борька, пусти меня вперед. Торить тропу буду, – сказал Савин. Или это послышалось Гутову в завываниях ветра? Борис молча повернулся, сделал шаг… другой… и снова упрямо зашагал на ветер.

Никогда еще не приходилось так напрягать все свои силы. Теперь каждый шаг был победой. Небольшой, но все-таки победой. Победой над снегом, морозом, ветром, перевалом, чертовым нагорьем, над собой в конце концов! Гутов шел долго… бесконечно долго. Только вперед! И вверх! Вперед и вверх…

Оглядываясь, он видел сквозь метель силуэты друзей Только бы не растерялись… не заблудились… не разбрелись… Поодиночке – попадаем, замерзнем…

– Парни! Не отставай…

– А-а-у… – невнятно слышалось в ответ. Значит живы… значит шагают следом. Прорвемся!

Гутов снова упал. Уже в момент падения, он почувствовал (а, может, показалось) – что-то не так! Какое-то несоответствие. Он, Борис Гутов, чувствует себя немного по-другому, Это озадачило. Упал… упал не лицом вперед. Поскользнувшись, завалился на спину, стукнувшись «иероглифной» доской о землю. – Значит все? Подъем закончился»?

– Парни! Ура! Мы перевалили! Прошли перевал. Теперь под гору, до зоны леса…

Несмотря на зверский холод и не прекращающуюся пургу, в душе воцарилась радость. Радость от одержанной, теперь уже точно одержанной, победы!

Где-то здесь должно быть «поминальное» дерево, каменный тур, просто шест, наконец, с привязанными амулетами – подношениями «духу гор». Должно быть в снежной круговерти протопали мимо не заметив его.

– Обидно, что не оставили амулет на «поминальном дереве», на самом перевале… Как бы не рассердился… – пробормотал Гутов, вставая.

– Да, на х… он сдался? Да за такую погодку этому «духу» не амулет на дереве надо, а шишку в ж… – сказал Савин.

– Юрка! Не богохульствуй! – донеслось из-под сплошь покрытого налипшим снегом капюшона и притороченной сверху рюкзака доски Геннадия. Несмотря на то, что жизнь друзей можно сказать «висела на волоске», ни Геннадий, ни тем более Борис не бросили, не оставили «пограничные» доски.

Парни шли теперь все время под гору. Также оступались, падали, вставали, и снова шли. Но теперь идти казалось легче. Значительно легче. Уже не болели ноги, не ломило спину, казалось, даже мороз стал не таким зверским.

Все также мела метель, но теперь даже настроение у нашей четверки стало веселым. Ну, почти, веселым! Как-никак перевал преодолен, пересекли верхотуру нагорья. Нагорья Сангилен! Дальше только под гору. И чем ниже спуск, тем меньше снег.

– Мужики, а снегопад, вроде как, прекращается? А? – проговорил Мартюшев.

И точно! Толи туча ушла в другую сторону, толи оттого, что они вышли в юго-восточную часть нагорья, ветер уже не так зверски трепал штормовки и сек лицо, да и снег был уже не таким густым. Различались даже какие-то горы, высокие холмы справа...

Прошел час, другой…

Парни все шли и шли…Радость победы улетучилась, осталась усталость, дикая усталость. Вновь каждый шаг давался с трудом. Несмотря даже на то, что двигаться приходилось под гору. Под ногами появился даже узенький ручей. Экспедиция шла вниз по течению, не имея даже сил разгребать ногами снег. Ребята брели прямо по воде: все равно ноги мокрые. А в ручье хоть снега нет – «буровить» не надо.

Сквозь падающий снег, справа Гутов заметил неширокую расщелину и там… Лес! Господи, лес! Не карликовые тундровые заросли, а самый настоящий лес! Он, не раздумывая, свернул туда.

Вскоре вся группа углубилась в кедровую рощу. Ветер, словно кто закрыл задвижку, сразу прекратился – тишина. Тишина и благодать! Лишь легкие снежинки падают сверху, да иногда ухнет свалившийся с веток тяжелый ком снега.

Все расселись у ствола, как зонтом, укрытые кроной дерева.

– Мужики, смотри-ка, кедры высотой, едва ли, метра три-четыре! – удивился Мартюшев. – И даже шишки висят! О, блин! С орехами будем!

Однако, все были настолько уставшими, что почти не обратили внимания на его слова, лишь Гутов громко распорядился:

– Некогда отдыхать, парни! Быстро… быстро делать бивак, костер…

Скинули рюкзаки, и Савин, взяв ружье наизготовку, углубился в лес. Вскоре оттуда донеслось:

– Мужики, скорей сюда. Место – отличное! Мой рюкзак прихватите!

Место, действительно, оказалось отличным: вырванное с корнем дерево образовало сплетением корней стену метра 2-3 высотой. Под ним совсем не было снега, лишь земля, мелкие камешки, дресва… Там же валялись, словно специально приготовленные для растопки, сухие сучья, корешки, кора. Савин уже сгреб их в кучу, тщательно разложил, негнущимися руками чиркнул спичкой о коробок. Не зря все-таки спелеологи запас спичек хранят в резиновых изделиях, придуманных совсем для иной цели!

Спустя короткое время под корнем-выворотнем уже весело плескался огонь, отогревая душу и перемерзшие внутренности. Над костром кипел котелок, распространяя чарующий запах «варева», рядом стояла туго натянутая палатка, а в нескольких метрах неутомимый Гутов «возился» с тяжелой сухостоиной, изготавливая «нодью». Тепло от нее будет всю ночь обогревать палатку.

Конец первой части.

Сангилен. Часть 2

ГЛАВА 1

Мы уверенно шагаем по долине. Все вниз и вниз. Вчерашний снег еще лежит и приходится пробивать тропу. Хотя здесь он уже не такой глубокий. Снегопада и ветра как и не бывало: Ясное, фиолетово-синее небо, солнце нехотя выползает из-за белого-белого хребта, едва возвышающегося над долиной. И вообще, словно художник-великан провел черту выше которой в горах только снег. Там уже наступила настоящая зима. Хорошо, что вчера удалось перевалить нагорье! Должно быть только подгоняемые страхом остаться навсегда на заснеженном перевале и смогли его преодолеть?! Попробовал бы кто заставить сегодня вновь лезть в гору, на самый верх Сангилена? Ну, уж дудки! А с перевала снег уже не сойдет до весны! Успели-таки!

Рюкзаки потяжелели: утром, едва прошла вчерашняя усталость, мы занялись заготовкой кедровых орехов – благо в снежном заколдованном лесу шишки можно было просто срывать руками. Я раньше «добывал» орех и для себя и бригадой для сдачу государству, и знаю, чтобы сбить шишку, надо «колот» килограммов под восемьдесят, стучать что есть силы им по кедровому стволу, либо с когтями лезть на 30-40 метровую высоту. А здесь? Кедровый лес едва выше меня ростом, но шишки обычные, тяжеловесные, наполненные ядреным орехом. Как и положено! Чудеса! Так что теперь каждый на ходу щелкает орешки, пережевывая их вместе с конфетами – питательно! Жаль только что конфеты уже кончаются. Скорей бы Балыктык-Сомон. Закупим продукты. У нас даже сухари кончились, вермишель и крупы на исходе, сахара нет, муки осталось едва ли пара килограммов. Но уж зато «тувинского» чая и овечьей соли – как у дурака махорки! Кстати, «курятины» (в смысле – сигарет) – тоже почти нет. Хотя от этого, практически, никто не страдает. Я ежегодно на сборах парашютистов бросаю курить (командир звена строго следит, чтобы спортсмены-парашютисты «не гробили здоровье»), так что для меня отсутствие сигарет – не причина для расстройства. А Савин с Кореневым курят так, для «поддержания» беседы.

– Гутов, это что за ручеек? – интересуется любознательный Коренев.

– Балыктык-хем…

– Откуда знаешь?

– Так ведь течет на восток! И по карте должен течь туда же…

– Без компаса определил?

– Ага, по народным приметам.

Нам хочется верить, что так оно и есть. Хотя, если даже и другой ручей, в любом случае самая большая река в этом районе (опять же судя по карте) одна – Балыктык-хем, так что любой ручей непременно приведет к ней. Надо только идти по течению. После вчерашнего штурма перевала настроение хорошее. Лишь слегка побаливают ноги, голос осип, да покалывает в горле.

В душе радость: хорошо, прекрасно. Вчера, в такую пургу, удалось перевалить Сангилен. Я уже и не уверен, что сегодня, даже при хорошей погоде, нам удалось бы перебраться на восточную сторону нагорья. Даже отсюда видно, что снегу на перевале навалено – о-го-го! Ну, не меньше чем до пояса. По крайней мере, Кореневу.

Ручей все шире, полноводнее. Вот и закончились последние островки снега, прошагали немного по грязи и сырой траве и вот уже вдоль ручья петляет тропинка без видимой причины переходя с берега на берег. У нее (тропинки) видимо тоже прекрасное настроение. Как и у нас. Вчерашний снег стаял и журчащей водой умчался далеко-далеко на Север, к Ледовитому океану. Л ишь увалистые горы, четко прочерченной линией отгородились сверкающей белизной от долины, да кое-где в распадках и ущельях лежит тяжелый снег Но это там – высоко-высоко, на самом нагорье с которого мы уже спустились. Здесь, в долине еще осень, а может, и запоздавшее «бабье» лето. Пожелтевшие деревья, хрустящая под ногами трава, легкие ледяные забереги. Неглубокий ручей, который, как уверяет Гутов является рекой Балыктык-хем, южным истоком могучего Енисея. Однако здесь этот Хем ничем не напоминает стремительную горную реку, через которую вскоре по несколько раз в день придется нам переходить по пояс в ледяной, бушующей воде. Еле заметная тропка ведет вниз по долине, иногда пересекая ручей. Следуя за ней мы легко переступаем воду, не замочив ног.

От вчерашнего мрачного настроения, страха перед дорогой, которой осталось еще 200 км, страха перед неизвестностью, приближающейся зимой, не осталось и следа. Ничего, прорвемся!

– Мужики, раз тропинка, почти дорога, значит деревня близко.

– Завтра, послезавтра должны подойти, – не оборачиваясь подтвердил Гутов.

–Продукта наберем. Наедимся… от пуза! – обрадовался Савин – А то захвоз все экономит. За счет голода – перевал сделали.

– Ты добывай пищу, а не сжирай!

– Как я добуду? Все идем, да идем… Все лазим, да лазим… Выделяйте мне день исключительно для охоты – будет и добыча!

– Ой, что-то слабо верится…

Так пересмеиваясь, пошучивая к вечеру наша экспедиция спустилась из зоны снега, тундры, альпийских лугов в лес. Опять самая настоящая тайга. Здесь, на юго-восточных склонах не попался даже карликовый лес (язык не поворачивается назвать карликовым кедрач, давший нам такие сочные прекрасные орехи!): тундра, травянистые луга и сразу, без перехода – тайга.

Снег остался высоко-высоко на хребте, четкой горизонтальной линией разделив хребет на две части: белую-белую, серебром сверкающую в лучах заходящего солнца высоко над нами и темно-зеленую, почти черную, в распадках и ущельях ощетинившуюся вершинами высоких деревьев. Такого, как наверху, под перевалом, низкорослого кедрача (к великому нашему сожалению) больше не встречается.

В этот последний перед заходом солнца час воздух такой прозрачный, что ясно просматриваются блестящие снежные вершины гор на противоположном конце долины, и в бинокль видно было несколько более темных мест, которые вполне могут оказаться входами в пещеры. Огромные, хочется верить, пещеры!

Небо к вечеру потемнело и десяток неярких звезд включились в вышине, Нет, не в вышине, вроде бы вот они совсем рядом, прямо над черной горой, саркофагом нависающей над нами. Совсем близко журчит Балыктык-хем (мы уже твердо решили, что это он). Костер освещает небольшую полянку в окружении елей и лиственниц, палатку, копошащегося в ней Коренева, ноги и половина туловища которого торчат наружу. У костра над котелком колдует Савин:

– Гешка, наруби чаю.

– У-гу… сейчас, – Коренев выползает из палатки, берет топор, чайную плиту и идет к ближайшему поваленному дереву. Процедура добывания чая происходит у нас регулярно три раза в день. И все три раза в котел вместе со светло-коричневой нарубленной массой (кроме топора этот крепко спрессованный чай ничто не берет. Разве только танком на него наехать?) добавляем в котел изрядное количество соли. Даже Коренев привык к соленому чаю и пьет его с удовольствием.

Ужин прикончили быстро и сейчас, перед отходом ко сну, сидим вокруг костра, покуриваем остатки подаренной Николаем махорки, и ведем неторопливую беседу. Где-то недалеко сплюшка (маленькая сова) кричит: «Сплю, сплю «!; да в зарослях камыша на берегу топтанье, шевеленье и, вроде даже, хрюканье.

– Слушайте, а ведь точно, там, наверху, на Сангилене вечная мерзлота? – задумчиво спрашивает Савин.

– Конечно. Только тебе-то что до нее? – Гутов подбрасывает в костер дрова. Искры взлетают вверх до самых ветвей приютившей нас лиственницы.

– Братцы, здесь же юг! Самая южная точка Красноярского края. Южнее только пустыни Монголии. Мерзлота!? Не верится…

– А почему бы и не быть вечной мерзлоте на юге?

– В горах все возможно, – вступаю в разговор я. – Поверите ли? В горах, на пятикилометровой высоте я встретил самую настоящую пустыню. С песком, секущим ветром, барханами и прочими атрибутами пустынь. Вот только змей и скорпионов, тарантулов не встречал.

– Не искал, может?

– Вероятно…Дело было на Восточном Памире. Мы на четырех мотоциклах были в мотопробеге Красноярск – граница Афганистана (Кулай-Хумб – Хорог – Мургаб), ну и вновь до Красноярска… Ну так вот, между озером Кара-холь и самым высоким перевалом Союза, Акбайтал – сорок километров пустыни. Там даже автомобильный тракт покрыт не асфальтом, а булыжником, что твоя Красная площадь. Пока проехали чуть все зубы не растерял от тряски… Кстати, в той поездке мы проехали самые, самые автомобильные перевалы Союза. Самый высокий – Акбайтал, самый пологий – Ала-бель, самый страшный – Сагильдаш, с самым длинным тоннелем – Тюзашу…

–Боб, как ты ухитряешься? И спелеология, альпинизм, парашют, да еще и мотопробеги, горный туризм, парусный спорт… С работы еще не выгнали?

– Двери знать надо…

–?!!

– Профком, комитет комсомола, партии, комитет ДОСААФ, в конце концов…

– При чем здесь ДОСААФ?

–ДОСААФ – объясняю для непонятливых: добровольное общество содействия армии, авиации и флоту…

Ну как объяснить парням?

– Говорю в начале лета председателю заводского ДОСААФ, Федору Петровичу: «Хочешь? Заводская команда в очередной раз станет чемпионом края по парашютному спорту»? А какой чиновник от спорта о таком не мечтает? «Конечно «! – отвечает. «Ну так освобождай нас троих от работы, с сохранением средней зарплаты, естественно, на период тренировки и соревнований». Так он бегом, аж шуба заворачивается, обегает все инстанции от начальника цеха и парторга, до директора. Ну и освобождение почти на все лето в кармане. А как нашей команде не стать чемпионами края, если из всего парашютного звена Красноярского краевого авиаспортклуба только мы трое – с одного завода. У остальных – просто нет команд. Да и как парашютисты, мы в первых рядах. Валерка Михайленко, Любка Черепанова, я…

– Сколько у тебя прыжков? – спросил Геннадий.

– Более двух сотен…

– Страшно?

– А тебе вчера на перевале страшно не было?

– Да как сказать….

– А мотопробеги? – это уже Юрий.

– Это через заводской комитет Комсомола.

– Ты же не комсомолец…

– И не был им никогда. А это кого-то волнует? Предложил главному комсомольцу место в команде – дело в шляпе. И два месяца на четырех мотоциклах мотались по пескам и горам Советской Средней Азии! Киргизия, Казахстан, Узбекистан, Туркмения…

– И комсорг на мотоцикле? – поразился Савин.

– Не-е… Не умеет... Ему УАЗ с шофером выделили.

– Ни хрена себе, – Савин скребет затылок, – как же так?

– Я и говорю – двери знать надо.

Можно еще долго рассказывать о парашюте, мотоциклах, ревущих порогах горных рек, но… завтра рано вставать: командир решился все-таки подняться на скальный кряж по левому берегу Балыктык-хема. Кажется ему, что пещеры там должны быть. Так что лучше завалиться спать!

ГЛАВА 2

С утра разделились на две группы. Гутов с Юрием пошли по Сельбельдиру – левому притоку Балыктыка, мы же с Кореневым поднимаемся к выходам темно-серых скал на правом берегу. Прямо у воды большой грот – 7 метров высоты. Форма арки. Но – пещеры нет! Грот да и все!

– Э-ей-ей! – слышится крик и на левом берегу, на фоне серых скал, вырисовывается Савин, энергично машет руками, жестикулирует, зовет к себе. И тут же скрывается за перегибом.

Геннадий срывается с места, и, разбрызгивая воду перебегает через реку. Тоже исчезает за длинным перегибом травянистого отрога. Бегом возвращаюсь к палатке, теряясь в догадках: что произошло? Почему крики? Что случилось? Где сам Гутов?

ЧП? Упал, сломал ногу? Случилось что с Гутовым? Как же мы донесем его? Такого тяжелого?

Бегом, бегом, запыхавшись, подбегаю к палатке.

Никого! Нет даже Коренева! Этот-то куда подевался? Доходились в походы! Допрыгались! Наискались пещер, чертовы спелеологи! Как выбираться? Завтра-послезавтра зима начнется.

Застрянем тут и подохнем к чертовой матери! Не бросим же Борьку… Не-е! Бросить никак не сможем… И на себе не уволокем. Тяжелый, как боров. Гешку бы донесли… Может быть! А может и… Но, оставить, бросить – никак! Не то воспитание.

Так, теряясь в догадках, бегу на пригорок, за которым скрылись оба студента.

Слышен гулкий выстрел!

В голове мечутся дурные мысли: «Добили? Добили Гутова»?.

Ерунда какая! Ну, упал, сломал ногу… Лежит теперь… Добили? Нет! Или, сошел камень, да по башке… Без касок пошли… Пещер не попадается вот и… каски даже не достаем из рюкзаков. А они ведь не только в пещере нужны… Выстрел по кому? Не по Гутову же?

– Боб, смотри! – из-за дерева появляется Коренев, показывая в вытянутой руке что-то серое, большое.

Господи, да это же заяц. Самый обыкновенный заяц-русак… Кровь капает на землю.

– Откуда взялся?

– Юрка, охотничек наш, завалил!

– Что же он кричал, махал руками?

Оказалось, чтобы не таскать целый день, сегодня Юрий, как специально, не взял ружьё. Ну не взял и не взял. И тут, едва поднялись на отрог, из-за дерева выскочил заяц и с интересом уставился на спелеологов. Они – оторопели! Ну, надо же?!! Впервые за всю экспедицию появилась дичь, и как назло – ружье в палатке!

– Борька, карауль зайца, чтоб не убежал! Следи за ним! – приказал Савин и умчался вниз. Сразу за перегибом он покричал нас, резонно сообразив, что нам добраться до палатки получится быстрее. Когда они с Геннадием подбежали, заяц все еще не покинул «место боя», прыгал с места на место, поглядывая на спрятавшегося за деревом Гутова. Тут уж Савин не упустил случая и доказал всем нам, что не зря носит ружье, и не напрасно считается охотником.

Коренев с трофеем в руке вернулся к палатке. Разделка и «ошкуривание» трофея заняла минут двадцать. Мясо утолили в котелок и придавили тяжелым камнем, чтобы не досталось зверью.

Гутов с Савиным продолжили намеченное еще вчера восхождение, только теперь уж Савин не расставался с оружием. Проходя по заболоченному левому берегу Сельбельдира, набрали смородины и жимолости на компот.

В зоне альпийских лугов, на южных склонах заросли полевого лука. Целые плантации. Луковые перья толщиной в большой палец поднимаются до полутора метров высоты. На концах круглая головка полная черных семян. От нечего делать, Савин колупнул землю ледорубом, и вдруг, оттуда вывернулась большая, в кулак величиной, луковица. Обыкновенная, какая бывает в огороде, желто-коричневая луковица. Снял ножом шкуру, под ней оказалась белая сочная мякоть. Такая аппетитная, что Юрий, не утерпев откусил сразу большой кусок.

– Лук! Черт побери, самый настоящий лук! Только глаза щиплет – едкий больно. Но вкус – как у обычного лука. Наберем с собой, – Савин начал одну за другой выколупывать луковицы.

– Остановись. Куда ты их?

– Здесь сложу. Назад пойдем – заберу! Вечером к зайцу хороший гарнир будет.

Траверсировали сложный скальный гребень, к обеду достигли увиденных с долины каменных пещер. Район сильно закарстован. Мраморизованный известяняк протерозоя и мраморы. Встречаются воронки, сквозные пещеры, гроты. С вершины гольца видно еще несколько входов. Известняк темно-серый. Круто падающие пласты под углом 80 град. Должны быть, непременно должны быть хорошие пещеры Жаль, что пока не попались, но, пока светло, пора возвращаться к палатке

За 4-5 часов поисков встретили 10 пещер горизонтального характера. Две были длиной 30 метров.

–Черт побери! Такая закарстованность и ни одной стоящей пещеры! – то и дело ругался Савин.

– Я думаю, здесь глубоких пещер не будет, – Гутов оглядывал в бинокль окрестности. – Хорошо развит поверхностный карст, а вглубь… Мало воды… Ничтожная норма осадков.

– Зря, значит наша экспедиция мучилась?

– Отрицательный результат – тоже результат. Все. Идем к палатке. Ни хрена здесь нет. Ни одной стоящей пещеры…

В глубине души Юрий мечтал найти даже не огромную пещеру, а марала, кабана, зайца, на худой конец. Такого же непуганого зайца, который будет ждать, пока принесут ружье. Чтобы вновь испытать счастье, сомнение, неуверенность (а, вдруг?) когда он поднимал ружье, целился, нажимал курок. В голове непроизвольно возникала утренняя картина: выстрел! Подпрыгнувший и тут же свалившийся заяц, одурманивающий запах сгоревшего пороха, слегка дрожащие от восторга руки и радость, упоение! Хочется петь, плясать, кричать! Вот он! Лежит! Трофей! Теперь уж не будут с иронией говорить: «Охотничек…» В тощем, высоком с большими рыжими усами Савине притаилось больше охотничьего азарта, чем в нас троих!

В это время наша двойка (Коренев и я) по крутому склону, густо заросшему хвойным лесом, с выступающими тут и там скальными выходами, упорно лезла на хребет, нависающий над правым берегом Балыктыка. Это только в романах Александра Бушкова можно бежать по тайге сотни километров, не застревая в буреломах, непроходимых завалах, не боясь гнуса, комаров, мошки. В жизни все как раз наоборот. Без дороги или тропы пробираться по тайге и врагу не пожелаешь. Вот и сегодня лезем вверх что называется «на четырех костях» – руки работают наравне с ногами: цепляются за камни, выступающие корешки, кустики. Вокруг многолетние ели и лиственницы. Кедра – нет! Ни одного! Почему? Одному Богу известно. А жаль! Запас орехов, что набрали позавчера под перевалом, кончился. Сожрали. Ненасытное племя!

Неожиданно вижу вытоптанную в грязи тропу, которая, вдоль выступающей скалы, ведет вверх. Откуда она здесь появилась? Кто ходил?

– Гешка, иди сюда! Тропа…

Пыхтение, легкое чертыханье, и появляется Коренев.

– О! Целая дорога! Кто натоптал?

– Может зверье? Маралы? Или кабаны… – вчера ночью я слышал (или мне показалось) недалеко от палатки подозрительное хрюканье. А, может, приснилось? Кто его знает! Но тропа настоящая, хорошая…

– Все-таки маралы. Видишь копыта …– На черно-коричневой грязи встречаются размазанные отпечатки копыт.

– Боб, пещера! – Геннадий увидел нишу в основании скалы слева от тропы. Бегом устремляемся к ней. Заглянули одновременно. В полумраке пещеры виднеется какое-то сооружение. Техногенное сооружение! Геннадий включил фонарь (когда он успел достать его?). И…

– Ни хера себе!

О, господи! Прямо нам в лоб нацелена толстая хорошо выструганная и отполированная деревянная стрела с железным наконечником. За потемневшей от времени стрелой видно туго натянутый лук. Да, да – самый обыкновенный охотничий лук. Не такой, как показывают в исторических фильмах, нет! Сооружение, что притаилось в пещере, актер вряд ли и удержит в руках! Деревянный струганный лук в средней части имеет ужасающую толщину (в обхват ладони), да и длина его (А, может, высота? Как будет правильно?) никак не меньше моего роста. Вот это лук! Тетива свита из жил. Сила удара такого лука свалит и буйвола, а уж марала (или меня с Генкой) – насквозь прошьет! Лук «насторожен» на тропу, по которой мы поднимались. Хорошо, что Коренев вовремя заметил «пещеру»! Причем нацелен на высоту примерно… одним словом ему по пояс будет!

– Я думаю, на марала растяжка поставлена. Не на нас с тобой. Пошли.

Осторожно (держась подальше от грозного оружия) осветили гротик – продолжения нет. Не стали разбирать метательную машину (не нами ставлено – не нам снимать!). Однако, ну ее на фиг – тропу. Уж лучше ломиться через тайгу, или лезть по скалам. Как-то спокойнее на душе будет! Непонятно только какой охотник сейчас, охотничий сезон еще не начался, поставил такую «засаду». Даже если убьет марала, за пару дней от него ничего не останется. Не проверять же каждый день? Значит, где-то недалече охотничья избушка. Скорее всего, с зимы «самострел» был настроен, а снять забыли. А может, и сам охотник погиб? Мало ли? Встретился с медведем, провалился под лед, упал со скалы, сломал лыжу, ногу… Чего не бывает в тайге…

День поисков в скалах не дал ни одной пещеры: ниши, гроты, даже сквозные «ворота» – вот и весь «улов». В сумерках уставшие и злые вернулись к палатке.

А там… Савин, пыхтя, разрезав на несколько частей убиенного зайца, заталкивает его в котелок.

– Юрка! С ума сошел! Всего решил за раз сожрать? Окстись!

– Да он маленький. Нам на всех и не хватит даже.

– Оставь половину. Завтра – доедим. Оставь – кому сказано!

– Боб, – заступился за охотника Гутов, – может, и правда устроим праздник? Как-никак первая дичь… А завтра он еще настреляет…

– Нечего переводить продукт! Сегодня его на г… переварим, а потом? Думаешь завтра он еще убьет? Хрен–то! Вытаскивай…

Юрий неохотно достал два приличных куска мяса и отдал мне. Тут же, чтобы и не возникало соблазна, завернул их в тряпку и уложил в рюкзак. За сутки не пропадет!

– А на гарнир чего? Завхоз – давай крупу на гарнир!

– Нету… Кончилась! Все съели. Так что без гарнира обойдемся. Купим в Сомоне – отъедимся…

– Боб, а если… Вон сколько Савин принес лука. Давай его в котел? А? – несмело предложил Коренев.

– Ты что? Ну, одну луковицу можно покрошить. Для вкуса и запаха. А весь? – я в сомнении покачал головой.

– Почему бы и не попробовать? Выплеснуть – всегда успеем, – предложил Гутов.

Сказано – сделано! В четыре ножа почистили лук и, несмотря на яростное сопротивление нашего «историка», покрошили-таки его на «исторической» доске (Конечно же на обратной стороне. Так что иероглифы не пострадали) и засыпали в котелок.

Гутов долго смотрел на пляшущее пламя костра и, наконец, задумчиво произнес:

– Ни хрена на этом Сангилене нет пещер… Он пошевелил щепочкой костер, выбирая уголек для прикуривания самокрутки.

Наконец-то! Даже наш упорный, твердолобый командир понял – бесполезно! Нет здесь глубоких пещер. Нет и все тут!

– Сухой, безводный климат, вероятно, не способствовал их образованию. К черту поиски – идем домой!

Дошло, в конце концов и до него!

– Ага, рекорда не будет, Уж это точно, – согласился Савин. – Да и заяц какой-то непутевый. Нет, чтобы задать стрекача – ждал, пока за ружьем сгоняю. Надо же! Единственный раз вышел без ружья – тут тебе и дичь! Юрий никак не может успокоиться. Охотничья радость из него так и прет! Ему хочется снова и снова вспоминать каждую мелочь, и он постоянно сворачивает разговор на убитого зайца.

– Дичь-то маленькая, – жадный завхоз готов все мясо оставить «на потом».

– Ты что, Боб?! – вступился за друга Геннадий. – Тяжеленный! А пахнет как? А? Экзотика! Аромат!

– Все равно на три варки не растянем…

– Ты бы одного зайца на всю экспедицию растянул…

Заяц, видимо, был молодым – сварился быстро, лук – тем более!

– Жратва готова. Ужинать, – позвал дежурный кашевар.

– Посмотрим, что у тебя получилось. Луковый супец?

– У-гу…Ва-ре-во…

– Ну, варево, не варево… серево вышло! – уточнил Савин.

Каждому досталось по приличному куску мяса. Все сосредоточенно обгладывали зайца, с интересом поглядывая на котел, в котором дымилось «серево», как его обозвал Савин. Наконец с мясом покончено, и Генка, тот самый Генка-интеллигент, который вначале брезгливо отворачивался от плохо промытого риса, первым налил в чашку «суп». Зачерпнул ложкой, подул и вылил в рот. Подержал секунду, должно быть пытаясь определить вкус, проглотил… Все ждали реакции…

Неожиданно Генка принялся быстро работать ложкой, проглатывал суп и вроде даже постанывал от удовольствия.

Глядя на него, остальные тоже стали есть. Тишина повисла над биваком.

Разделили остатки супа.

– Прекрасно! Словно щи капустные, – высказал общее мнение Коренев. – Вкусно.

Действительно, по вкусу наш суп очень напоминал обычные щи, вернее не щи – капустный суп (ведь кроме лука, мяса и соли в котле ничего больше не присутствовало) – таким нежным и сочным оказался разваренный лук.

А после вкуснейшего супа, мяса, да еще и соленый чай с остатками конфет – жизнь, вообще, показалась раем. Продукты кончаются? Ну и что? Есть лук, дичь, орехи, ягода… Проживем... Лишь бы снег не лег! Ведь уже сентябрь. Осень. И зима – не за горами. Точно ведь – не за горами – на горах! Прямо над нами нависает плотно укрытый снегом хребет, который видно даже сейчас, вечером.

Луковый суп оказался питательным и из-за него (а может, от мяса?) ночью в палатке развелось такое загустение атмосферы, что даже Савин на некоторое время прекратил храп. От такой еды у всех живот недовольно урчал, пуская газы. Но, тем не менее, это было лучше, приятнее, чем урчание пустого желудка.

ГЛАВА 3

Ура, скоро Балыктык-Сомон! Наберем продуктов, наедимся – вволю. Что греха таить, кушать очень уж хочется: заяц кончился неожиданно быстро – не удалось растянуть даже на три варки, сухарей давно нет. В наличии НЗ – килограмм вермишели, пара кило муки, да чай и соль. Конфеты и те кончились. Так что, деревня нам сейчас просто обязана встретиться. А почему бы ей и не встретиться? Вон тропа уже превратилась в неширокую грунтовую дорогу. Только наводит на сомнения эта дорога: колея настолько поросла травой, что и не кажется дорогой, вроде просека в лесу. Местами даже молодые деревца выросли на этой самой дороге. Но, тем не менее, может и не сейчас, не сегодня, но эта стезя когда-то все же была дорогой: вдавленные колесами колеи, хоть и заросшие травой и кустами жимолости, огибают толстые деревья, камни, овраги…

Из темного хвойного леса дорога смело выкатывается на широкую поляну, и…О, чудо! На берегу Балыктык-хема, под крутой горой приютилась деревня.

– Живем, мужики! Вышли - таки! – Гутов убыстряет шаг.

До деревни с полкилометра. Самой её, правда, еще не видно. Видны лишь пологие крыши. Издалека они кажутся черно-зелеными.

Что-то в этом селе мне начинает не нравиться. Не пойму что, но деревня не производит впечатления деревни. Не нравится и все тут! Что-то не так! Во всей картине крутых гор, сжимающих Балыктык–Хем с обоих берегов, в окружающей тайге, даже в поляне и крышах нет чего-то жизненного. Словно вся эта картина нарисована на холсте, как очаг у Папы Карло.

Так и есть! Точно!

Не видно поднимающегося из труб к небу голубовато-белого дымка. И темно-серого – тоже. Вообще, никакого дыма не видно! А ведь время обеденное, как раз варить должны. Да что там дыма – самих труб не видно.

Подходим ближе, ближе… Замедляем шаг… Дорога вползает в единственную улицу села. Села, состоящего из нескольких домов.

Так и есть! Не зря было плохое предчувствие. Не подвела интуиция: Все четыре дома смотрят на нас выбитыми окнами, как пустыми глазницами, даже рам нет. На деревянных крышах земля, мох, камень от развалившихся труб (Вероятно, жители не имели кирпича. И трубы и сами печи выложены были из каменных «окатышей»). Теперь они превратились в развалины. Кое-где еще сохранились колья и жерди заборов, но огороды и все пространство вокруг домов напрочь заросло густой травой. На возвышении кладбище – десяток почти сравнявшихся с землей холмиков и деревянный крест, на котором уже и не прочтешь, кто под ним похоронен…

Вот тебе и село. Вот тебе и Балыктык-Сомон! Закупили продукты, называется! Ошарашенные, даже не снимаем рюкзаки.

Гутов оторопело смотрит на карту. На карте – село! Белый, обведенный красным, кружок. Рядом жирным шрифтом – Балыктык-Сомон. Значит, проживают до тысячи жителей. Смотрим на разваливающиеся дома – нет! не проживают! Нет в селе тысячи жителей. И полтысячи – нет! Да что там полтысячи, – десятка жителей нет. И главное, – магазина нет. Стало быть исчезла, растворилась наша мечта купить продукты! Ну и как теперь существовать? Куда податься бедному спелеологу?

– О, цэ дило! О, цэ влипли! – Савин от растерянности перешел на «хохляцку мову».

Коренев молчит, не в силах интеллигентным языком выразить свое мнение. Нет таких слов в русском языке. Может, и есть, конечно, но сейчас в голову приходят только простые, не литературные (то бишь, матерные) выражения.

Да! Судьба крепко ударила нас … ниже спины, по самой ж…! … твою мать!

Покричали для порядка, а вдруг? Может, кто и остался в деревне?.. Нет! Чуда не случилось.

– Парни, пошли дальше, – угрюмо распорядился Гутов.

Действительно, деревня, крутой, заросший густым лесом, склон над ней производят тягостное впечатление. Задерживаться в ней совсем не хочется. А дальнейший путь? Судя по карте, нам еще топать километров двести, а продукты? Пшик! Нетути! Ноль. Кончились продукты. Из съестного только чай, соль, махорка и немного муки. Да еще на дне моего рюкзака НЗ – вермишель и последняя банка тушенки. А что она даст на четыре голодных рта? Уже третий день в рационе похлебка из полевого лука и зеленый тувинский чай с солью (к сожалению без молока, масла и конфет).

Молча покидаем Балыктык-Сомон, по заросшей тропе втягиваясь в лес.

ГЛАВА 4

В лесу раздавался топор дровосека…

Ну и пусть раздается. Меня это мало волнует. Ибо, я сегодня – кашевар. Скорее – чайханщик, так правильнее, пожалуй, будет. Время обеденное и на обед, как обычно луковая похлебка и чай. Много густого, соленого чая. Хорошо хоть за луком далеко ходить не надо: поднялся в гору до первой полянки – и копай себе хоть мешок!

Наш костер горит на берегу неширокой спокойной протоки. Основное русло Балыктык-хема за галечным осередком. Там, с неумолчным шумом обтекая огромные валуны, катит вниз, к Енисею, река.

А парни невдалеке рубят лес. Не дрова, нет! Валят сухие деревья. На «военном» совете было решено сплавляться. Благо Балыктык-хем уже порядочной глубины (делать переправы все же приходится. То с левого берега, то с правого скалы обрываются в реку – не пройдешь!). На перекатах вода – по колено. Холодная, между прочим, вода! А по утрам на берегах – ледяные забереги. Да и снеговая линия в горах с каждым днем ниже. Правда, мы тоже ежедневно сбрасываем высоту, но долго ли такое соревнование продлится? И кто в нем победит? Сангилен, у которого в запасе время – вся зима, или наша четверка, в страшном цейтноте, без продуктов. Мне кажется шансов у нагорья Сангилен больше, гораздо больше! На чью сторону Бог, или Судьба, кинет кости?

Какого черта размышлять на эту тему? Все равно ничего не изменишь. Остается только шагать и шагать вперед и (теперь) вниз. Назад уже не повернешь: перевал укрыт снегом, да и продукты кончаются. Там, под перевалом и сдохнем от голода и холода. На одних орешках, да чернике – зиму не протянешь! В 1942 году Журавлев, Кошурников, Стофато (изыскатели - проектировщики железной дороги Абакан–Тайшет) осенью (точнее уже в начале зимы) не дошли до «жилухи». Замерзли! Погибли, не дойдя тридцать километров до деревни. Так и отыскали их замерзших в палатке. А нам топать больше сотни! И нас ждет та же участь?

Брось каркать раньше времени. У нас есть еще время! Есть командир. Упорный командир. Ружье в конце концов! Прорвемся! Вырвемся из смертельных объятий нагорья Сангилен!

И вообще, к чему такие панические мысли? Скоро и обед готов будет. Потом притащим деревья, свяжем плот и за пару дней одолеем, пролетим эту сотню километров.

Неожиданно пришло решение побаловать «плотовых работничков». Извлек из НЗ муку, насыпал немного в большую кружку, добавил воды, посолил, тщательно перемешал. Получилась жидкое тесто. В самый раз для блинов! Конечно, надо бы разбить туда яйцо, длобавить еще что-то там такое (молоко? Ха-ха-ха!) – но… отсутствие наличия. А на нет и суда нет. Сойдет и так. Калории есть и ладно. Хотя какие могут быть калории в ста граммах муки? Чем черт не шутит – может и есть!

– Парни! Э-ге-гей! Обеда-а-ать!

Услышали! Стук топора прекратился. Слышны шаги идущих парней. И не просто шаги: треск, ругань, крики: «Эй, ухнем «! А!!! Понятно! Тянут веревками бревно для плота. Притащили, сбросили в воду. Брызги, испуганной стайкой разлетелись по сторонам, и бревно, наполовину погрузившись в воду, застыло у берега.

– Быстрее обедать и за работу. Там еще три бревна свалены. Потом перетащим. Должно хватить, – в голосе Гутова сомнение.

– Командир! Ты что салик делаешь? Это на четыре морды и четверть тонны груза, – четыре бревнышка? – возмутился я. – Больше надо. Штук шесть-семь. Или бревна большие, в обхвата два каждое…

– Где возьмешь? Надо сухие? Так?

– Так…

– Нет в окружающей тайге таких громадин. Да и до берега мы их не притянем. Тайга все-таки, не дачный лесок. Это едва волоком приперли!

– Да и пила же у нас же отсутствует, – включился Савин, – А топориком много не намашешься. Сойдет и так.

– Ладно, разбирайте ложки – обедать. Я вам за тяжелую работу к чаю блины испеку.

– Ух, ты! Вот здорово! Ну, молодчина Боб, – восхитились ребята.

Пока они доедали супчик, я на углях нагрел алюминиевую чашку (сковороды у нас нет) и налил в неё тесто. Через минуту по поляне пополз такой чарующий аромат, что и у меня непроизвольно потекли слюнки.

– Готово. Боб, снимай, – Савин подставил под блин обе ладони.

– Секунду потерпи... Сейчас, другой бочок… прожарится… До… хрустящей корочки… Пора!

– Не переворачивается, сволочь! Прилип, что банный лист к ж…! – Пытаюсь поддеть блин ложкой под основание… бесполезно! Чашка словно клеем смазана. В уголке собирается ком горячего теста, вперемежку с лафтаками желто-коричневой корочки. Эх! Делать нечего:

– Бери, Гутов. Твоя пайка.

– Первый блин всегда комом, – высказался Юрий.

И второй… и третий… и десятый – все равно комом!

– Охотник! Хоть бы гнездо нашел, яйца бы в тесто кинули!

– Плохому кашевару всегда яйца мешают. Во-вторых, какой дурак зимой птенцов выводить будет?

А ведь, действительно, никто. Разве что клест? А где оно, его гнездо? Да и как определишь, что это именно клест? Лазить на каждое дерево? Обойдемся!

Юрий ел блины, как голодный пес, откусывая большими кусками и проглатывал не пережевывая. Только с набитым ртом мычал, шевеля длинными усами и постанывая от удовольствия. Коренев (интеллигент как-никак) разложил блинные шары в чашке и, отрезая ложкой куски размеренно подносил их ко рту, дул остужая, тщательно разжевывал и проглатывал, получая от еды не радость и удовлетворение, а калории. Гутов же – зековская привычка – отщипывал горячие кусочки теста, долго держал каждый под языком, задумчиво прикрыв глаза.

Но, все хорошее кончается – кончились и блины, только Гутов продолжал смаковать. Савин, мигом проглотивший свои блины, поглядывал на пару «катышей» в командирской чашке:

– А чё? Нормально! Жить можно… – изрек он только для того, чтобы не так заметна была зависть во взгляде.

Коренев застенчиво отвернулся:

– Прекрасно! Молодец, Боб. Праздник…

Едва перекурив после обеда, группа принялась за работу. Через пару часов все бревна были волоком притащены на берег протоки.

Пока вязали плот, намокли по самые… о-го-го! Ну да, ничего – нам не привыкать! Хорошо еще не пришлось «рубить пазы», для скрепления бревен пиллерсами. (Или бимсами? Как правильно? Наверное, лучше пиллерсами. Бимсы на флоте – столбы поддерживающие палубу. А таковой на нашем дредноуте что-то не просматривается).

Как рояль в кустах, в нужный момент, в моем рюкзаке «случайно» оказался стальной тросик. С десяток метров. Таким тросом и вагами плот вяжется элементарно просто! Наши студенты, даже просили объяснить технологию. Они что, по выходным не сплавлялись по Мане? Ну, дикари! Австралопитеки!.. Да в Красноярске нет ни одного уважающего себя молодого человека, хотя бы раз не проплывшего по «самой многолюдной реке России»! Так что в любом походе (даже зимой?!) тросик в рюкзаке у меня валяется. Места занимает немного, а вдруг да и пригодится? Как сейчас, на этом самом Хеме. Плот с ним получается жестким, монолитным. Не сравнишь с шатким сооружением, связанным веревками или скобами.

В узенькой протоке, напротив костровища (сам костер уже залит водой) причаленный веревкой за ель, слегка покачивается готовый к отплытию плот, наша надежда, наше спасение!

На палубе сложены «храпотья»; причем, мешочек с продуктами занимает почти незаметное невооруженным глазом место. По приказу полководца накрываем вещи палаткой и прочно привязываем веревкой.

Весла, конечно же, отсутствуют. Не вырубать же их топориком – времени уйдет уйма. Я предлагаю:

– Парни, двое рулевых берут в руки по «исторической» доске – и вперед!

– Озверел? – зло глянул на меня Борис. Геннадий Коренев только окинул меня презрительным взглядом и заткнул доски глубоко под вещи. В самую середину кучи. Ха! Он бы эти доски и ночью держал за пазухой – жаль не поместятся!

Ну, не хотят и не надо. Я сходил в ближайший лесок, вырубил пару приличных шестов.

– Экипаж, на борт! – скомандовал Гутов. Даже на воде не сложил с себя командирские полномочия. Мог бы, на время сплава, и передать командование кому-нибудь! Кто поопытнее… Мне, например… Командир хренов…

– Борька. Ох, не поднимет посудина всех. Утонет к чертовой матери!

– С чего взял? Поднимет…

– Надо бы еще бревен.

– Не ссы! Прорвемся! На борт!

Ну на борт, так на борт. Гутов с Кореневым устраиваются на носу корабля. Хотя, как определить, где у него нос, а где корма. Чисто теоретически носом можно считать ту сторону бревенчатого прямоугольника, что смотрит на выход из протоки (и где расположился командир).

Мы с Юрием отвязываем причальную веревку, отталкиваем плот и, чтобы лишний раз не мочить ног, запрыгиваем на него.

Сплав по Балыктык-хему начался!

Хрен-то! Вместо того, чтобы величаво с развевающимся флагом (Савин воткнул-таки в середину вещей палку со своим черным носком) плыть к выходу из протоки, задняя часть плота (корма по - научному) под нашим весом медленно скрывается под воду и опускается на дно. Плот остановился! Парадокс: командир с интеллигентом на плаву (то есть носовая часть нашего корабля плавает), а корма «села» на каменистое дно. Черт побери! Вода вновь заливается в обувь!

– О, блядь! Папирусная лодка бога Ра! – восклицает Савин и спрыгивает в воду. Я следую его примеру. Говорил же – бревен надо больше! Не послушались. Ешьте теперь! Уменьшившись на наш с Савиным вес, корма величаво выползает из реки. Вода ручьями скатывается с бревен и вещей. Еще не отплыли, а «храпотья» уже побывали в воде.

– Парни! Доски зальет! – кричит Геннадий.

– Ни хрена с ними не случится, – Савин по колено в воде толкает плот. – они в самом центре, туда вода не проникнет.

Глубже, глубже… Запрыгиваем вновь. Та же картина: опять корма на мели, мы с Савиным в воде, нос нацелился в небо рублеными бревнами!

–Боб! На хера закармливал? Тяжелыми мы с тобой стали…

– Вы двое идите по бережку, – принимает, наконец, решение Гутов. – Гешка – дуй на корму. Вдвоем поплывем!

Ага, они, значит, будут на плоту отдыхать, любоваться проплывающей природой, получать адреналин на шиверах и порогах, а мы, как проклятые опять по тайге, буреломам, завалам? По грязи, камням, ледяным переправам? А что делать, если каравелла не выдерживает четырех спелеологов? Не строить же новую? И что так разволновался? Садись сам, если хочешь. Подменяй Гешку… Не хочется? То-то! Струсил? Очко заиграло?

– Парни. Сегодня уж проплывем на этом плоту, посмотрим как он себя поведет. А если что построим завтра новый. Помощнее. Увидим сухой лес – причалим! Такой часто попадается. После пожара или гусеницы.

Это уже приказ. Коренев переходит на корму, мы с Юрием выталкиваем плот из протоки на быстрое течение Балыктык-хема!

Выходим на берег. Переобуться и выжать носки – минутное дело, но за это время наш корабль уже скрывается за поворотом. От места нашей стоянки есть какое-то подобие тропы. Быстро, чтобы не отстать от ребят, мчимся по лесу. Приходится то и дело отводить бьющие по глазам ветви, пригибать ногами выросшие прямо на тропе молодые деревца, перескакивать болотца… Но догнать наших сплавщиков – нечего и мечтать! Иногда тропа выскакивает на берег реки. Оглядываем плес насколько хватает взгляда – не видно ни корабля, ни команды. Пес бы побрал все! Куда они подевались? Может, мы уже проскочили, и сейчас будем бежать и бежать вниз, а парни еще за первым поворотом плывут? Где встретимся? Где пересекутся наши пути?

– Э-ге-гей! Парни!

Лишь гулкое эхо, да шум воды, перекатывающейся через громадные валуны в русле.

– Эй! Мужики! – прислушались. Тишина. Молчание.

– Побежали вперед. Думаю – они впереди. Течение быстрее наших ног.

И снова лес, тропа, валежины. Когда все это кончится? Скорей бы увидеть парней. Неуютно как-то без них. Тоскливо. Как они там, на плоту? То что у нас нет ни крошки съестного – об этом даже не думается. Одна мысль – как плот? Как река? Все-таки горная река – не какой-нибудь там тихий Дон, или могучая Волга. Перекаты, шиверы, камни в русле! А если порог за ближайшим поворотом? Как на хилом сооружении «делать» его? Что, вверх килем и – пузыри пускать?

Река где-то слева от нас. За сплошным лесом её не видно и не слышно.

– Э-ге-гей!

– Чего орешь? Не услышат. Побежали. Впереди, вроде, просвет. Там к реке выйдем – покричим!

Лес отступил от реки. Выбегаем на широкую поляну, сходу перескакиваем ручей, впадающий в реку:

– Э-ге-гей! Парни!

– А-о-у-у! – мычащий ответ из реки. Кто кричит? Где? Не видно.

Что такое? Господи! Черт побери! Как такое могло случиться? Срочно что-то делать? Быстро! Быстрее, пока живы!

ГЛАВА 5

Итак, Боб с Юркой толкнули плот и течение вынесло его на середину реки. Ничего себе скорость! Вроде только что, ну минутку тому, вышли из протоки, а парни уже едва виднеются из-за деревьев. Несется плот. Несется, как белая лошадь в «конской» долине. Галопом летит вперед, покачиваясь на небольших волнах. Только кустики мелькают. Ни Кореневу, ни тем более командиру, некогда следить за пробегающими мимо кустами, деревьями, скалами. Все внимание сосредоточено на реке. В русле то здесь, то там в хаотическом беспорядке разбросаны огромные каменюки. Вода, встречая их на пути, ярится, беснуется, поднимается тяжелым рычащим бугром, и скатывается по бокам стремительными пенными усами. Оба спелеолога стоят на бревнах, широко расставив ноги. Уж больно ненадежное сооружение под ними. Когда плот стоял причаленный у берега – казался большим, массивным, способным выдержать любой порог, любые волны. А здесь, на стремительной реке превратился вдруг в маленький, болтающийся по воле волн, салик. Сквозь щели между бревнами проглядывается такая изумрудно-прозрачная глубина, что сердце обдает холодком и хочется побыстрее к берегу. И плыть бы там вдоль бережка. Потихонечку. Неторопливо. Но кораблю, вероятно, такая перспектива не нравится. И плывет он – куда влечет его неугомонный Балыктык-хем.

Впереди галечный перекат. Плот самопроизвольно развернулся и пошел правым бортом вперед.

– Гешка, рули! Выравнивай! – Гутову хочется, чтобы командир, как и положено, стоял впереди, озирая встречающиеся препятствия.

Коренев нацелился оттолкнуться шестом, но река оказалась глубока. Хотя дно вот оно рядом! Сквозь голубовато-зеленую воду видно как с огромной скоростью камни, галька пролетают под ним. Шест все погружается и погружается. Едва он коснулся дна, плот уже миновал это место, и шест просто отбросило вбок так, что Коренев едва не упал.

– Ух, ты! Собака! – он балансирует на скользких бревнах, пытаясь сохранить равновесие. – Не утопить бы шест. Нет, буду, лучше им грести…

Коренев вытянул шест из воды, взял его наперехват, как метлу – подумалось ему – сделал гребок по левому борту.

О, ужас! Едва он перенес тяжесть шеста влево – плот начал крениться. Вот уже первое бревно ушло под воду, второе… правый борт начал подниматься.

Как бы вещи не потонули! Свалятся, утонут – погибнем без продуктов, палатки, спальников!

Мозг еще не успел проанализировать обстановку и выдать решение, как руки подчиняясь инстинкту, быстро выдернули шест из воды… Плот медленно восстановил равновесие.

Та же картина повторилась и на носу утлого (как оказалось) корабля. И теперь Гутов и Коренев стояли, беспомощно озираясь по сторонам, а плот летел вперед, подчиняясь лишь воле волн и течения.

Их стремительно несло вперед и команда даже не могла, не имела возможности отвернуть от препятствий. А препятствий в русле было много, ох как много! А ну, как за поворотом шивера, или, что еще хуже, порог?

Плот несло то одним, то другим боком, то вдруг разворачивало кормой вперед. В этом случае впередсмотрящим становился Геннадий.

Эх! надо делать другой плот, или усиливать этот – правильно чертов завхоз предупреждал! Зря не послушались! Все! Причаливаем! Ждем парней… а где они, кстати? Борис оглядел берега. Никого! Были бы парни на берегу, кинули бы веревку, причалили бы… может быть! Смотреть на реку уже не хотелось. Да и что толку? Смотри, не смотри – все равно дредноут неуправляем. Так что пусть плывет, куда несут его бурные воды Балыктык-хема!

Огромный валун на пути. Борис видит, как вода, остановленная каменной массой, приподнимается, закручивается и все мощью наваливается на неё, пытаясь столкнуть, хотя бы, сдвинуть с места. Но каменюка прочно лежит на дне, лишь белые пенные гребешки перескакивают через его обкатанную макушку.

Плот неудержимо несется на камень.

Отвернуть! В сторону! Быстрей! Но, как?

Опасаясь перевернуть плот, Борис все же успел сделать один гребок. Неимоверный гребок! Нос плота на несколько сантиметров уклонился от камня. Но его стало кренить на борт. Гутов выдернул из воды, а затем и выбросил шест, но плот продолжал наклоняться. Все ниже и ниже… вот он уже встал почти вертикально. Чтобы не вывалиться, Борис ухватился за крайнее бревно, которое теперь смотрело в осеннее небо. Как бы не опрокинуть плот на себя! А куда денешься? Не сорваться бы… держаться! Держаться! Руки скользят… бревна мокрые и скользкие. На корме плота в таком же положении оказался Геннадий. И тоже, цепляясь за бревна и трос (шест он уже уронил, и тот плыл в полуметре от плота), держался… держался!

Именно этот отчаянный командирский гребок, в последний момент спас положение. Плот чуть отвернул от камня, накренился и, скребя по нему днищем, вылетел в реку, проскочил улово… Теперь…

Только не оверкиль! Только не днищем вверх! Мы то, может, и успеем выскочить на плот, а что будет с вещами? Размажет по всему дну!

Плот качнулся и начал медленно поворачиваться. Сантиметр, другой… друзья не дышали, не в состоянии чем-либо помочь плоту. Еще чуть-чуть… вот уже и прикрытые палаткой вещи стряхнули воду. Еще секунда и плот встал на «ровный киль»! Слава богу! Наконец-то…

Гутов облегченно вздохнул и встал на колени. А чего стоять в полный рост? Все равно ни управлять, ни изменить ситуацию они не в состоянии. Да и кто увидит?

– Генка. Жив?

– Да. Вроде пока жив… что дальше будет – не знаю.

А дальше… опять камень, и опять плот несет на него!

Собака! Сволочь! Даже отдышаться, успокоиться не успел! Гутов смотрел на приближающийся бурун перед камнем. Сердце ухнуло вниз! Пронесет, нет? Ближе, ближе… гул воды громче, яростнее… Как в страшном сне: надо бежать, спасаться, а ватные ноги не двигаются. Теперь, даже и с риском перевернуться, не отгребешь от камня. Оба шеста плывут недалеко от плота, но до них не дотянешься.

Корма корабля нацелена на камень, и никуда от него не денешься. Коренев стоит на корточках, судорожно вцепившись в палатку.

Вот камень уже рядом, в метре, полуметре… Разлетится сейчас чертово сооружение на отдельные бревнышки, разнесет вещицы по всей реченьке до самого Енисея.

Удар!

Приподнятый буруном нос плота наезжает на гладкий лоб камня. Какое счастье, что передняя часть камня пологая, обкатанная. Если бы он оказался прямым, как куб (а таковых вокруг множество) – через секунду барахтаться бы друзьям в пенистой воде, собирать вещички по всему плесу. Да и то в случае, если самим удастся выкарабкаться! Нос плота все выше и выше лезет на камень. Вот он уже почти на самом верху. Теперь Геннадий уже полностью на сухом, но видит как корму вдавливает под воду. Напиравший на камень бурун теперь давит на плот. Он погружается все ниже. Гутов уже по пояс в бурлящем потоке. Вода добралась даже до шеи. Господи, что же будет? Когда прекратится погружение? В этот момент нижняя часть бревен, должно быть, уперлась в дно. Придавленный потоком к плоту Борис не может пошевелиться. Как распятый Христос, притиснут он к бревнам, с раскинутыми руками, не в силах ни выбраться наверх, ни даже сменить положение. Стотонным удавом мягкая речная вода придавила его к плоту, а плот к серому камню! Перед лицом с ревом закручивается пенистый вал, отдельные струйки омывают лицо, попадают в рот. Этот бурлящий, гудящий, переливающийся, грохочущий нависающий над лицом вал сводит с ума. Хочется отвернуться от него, закрыть глаза, зажмуриться…

– Гешка… ты… как?

– Держусь, пока… бревна раздвигает… трос, видимо, лопнул. Перетерло камнем, вероятно.

Геннадий обхватил руками крайние бревна и, вместо тросика и веревки, пытается собрать плот, не дать ему разъехаться. В данной ситуации плот – единственное, что им надо сберечь – иначе смерть! Иначе – ни вещей не собрать, ни самим выплыть!

А вода бурлит, напирает, давит… пытается раздвинуть, раздербанить бревна, разорвать путы. А Геннадий держит, держит… А руки скользят… А в мышцах острая секущая боль… а спина сейчас уже переломится от напряжения! Но надо… надо сохранить плот – единственное теперь спасение!

– Генка, держи! Я попытаюсь, сейчас подняться к тебе… – хрипит Борис, отплевывая влетающую в рот воду.

– Э-ге-гей! Парни! Живы? – сквозь рев воды доносится крик с берега.

– Ура! На-на-ши… подошли... Гешка, крикни… чтоб веревку…

Мы стояли на берегу, видели ужасную картину: прижатый к камню плот, стоял почти вертикально. Весь он был под водой, лишь бревна кормы торчали в небо. На них лежал Коренев, упираясь ногами в груз, забыв про свои любимые доски. Другая часть плота была полностью скрыта буруном. Из воды торчала лишь командирская голова с курчавой бородкой, а ля кэптэн. Эта голова то и дело пыталась увернуться от летящих струй. Значит, нормально! Значит жив!

– Юрка, бросай ружье! Быстро к ним! – почему-то, приказал я. А что приказывать – и сам мог бы… в воду… на помощь…

– Сейчас, сейчас… – Савин поставил к дереву ружье и суетливо выбрасывал из карманов патроны.

– Эй, ребята, – донесся с плота голос Коренева, – веревку надо!

– Веревку, веревку… Нет у нас веревки! Все на плоту!

Почти одновременно прыгнули мы в реку и пошли, раздвигая воду ногами. Идти оказалось недалеко. Но с каждым шагом вода глубже. Вот уже и по пояс, а дальше, пожалуй, только вплавь.До ревущего камня осталось метров шесть-восемь. Омывающий камень поток здесь набирал огромную скорость и силу. Эти шесть метров нам никак не пройти. Даже, если теоретически, и попробовать проплыть (глубина на этом участке уже не позволяла передвигаться пешком) – бесполезно! Бешеное течение унесет далеко за камень! Нечего и пытаться.

– Гешка, что случилось? – прокричал Савин.

– Аль, не видишь? Авария. Наскочили на камень. Да быстрее, делайте что-нибудь.

– Веревку… – вновь прохрипел Гутов, – веревкой сдерните плот с камня… и к берегу.

– Нету у нас веревки. И к вам – не подойдешь! Течением унесет! Киньте веревку.

– Сейчас… – Гутов глубоко вздохнул, плотно закрыл рот, зажмурил глаза и рывком скрылся в рычащей воде. Секунда, две, десять, двадцать… его не видно. Вот из воды вынырнула голова, которая начала судорожно глотать воздух и отхаркивать воду. Вслед за ней появилась рука, держащая причальный конец нашего дредноута. Нет, нашего салика! Здесь, на речном, просторе он уже не казался ни кораблем, ни даже хорошим плотом. Тем более из воды торчала едва ли третья часть его.

Все также под водой Гутов собрал веревку кольцами и, вновь набрав воздуха в легкие, выпрыгнул из воды и бросил нам веревку. Это ему показалось, что выпрыгнул – над потоком едва приподнялись плечи. Но и этого оказалось достаточно. Конец веревки перелетел к нам.

Не дай бог упустить! Мы с Савиным аж вдвоем поймали причальный конец, выбрали слабину.

– Ну, тянем! Держитесь.

Несколько минут наших усилий не дали результата. Мы упирались ногами в скользкое дно, река норовила свалить с ног. Еще усилие. Плот стоит на месте, прижатый потоком к камню, но вот (или показалось?) вроде чуть-чуть, самую малость, буквально на миллиметр он шевельнулся. Так и есть: напряжение веревки чуть ослабло. Еще… теперь уже ясно видно было, что плот сдвигается, удаляется от прямого напора. Вот уже и Гутов проявился из воды. И Кореневу все труднее удерживать расползающийся плот. Теперь уже и корма вместе с Генкой погружается в воду. Но основная часть работы уже сделана. Корабль на плаву! И, борясь с течением, мы подводим наше сооружение к берегу.

ГЛАВА 6

– Вот, б…ь! Приплыли! – произнес Геннадий.

От неожиданности Савин выронил веревку. Светлые усы изумленно встали торчком:

– Гешка! Ты никак материться научился?

– Заматеришься тут… с вами…

– Парни, быстрее костер. Сушиться, – Гутов снимал, срывал с себя мокрую штормовку, брюки, обувь.

– Ага, – Савин стал собирать хворост, нарезал бересты на растопку. Он был таким же мокрым, как и остальные. Хотя нет! Почему таким же? Мокрым он был только до пояса. А Гутов, что называется, с головы до ног, да и долгое «стояние» под напором холодной воды – это, доложу я вам, не поцелуй любимой женщины!

Коренев сразу полез в вещички и выволок на свет доски.

– Здесь! Целые.

Удивительно, но они не намокли. Обе доски оказались сухими. Тем не менее, Геннадий вынес их на берег и прислонил к дереву, чтобы просушиться, как объяснил он, подальше от раздевающегося Бориса, с которого вода лилась ручьями.

– А ты все со своими досками. Как с писаной торбой, – проворчал я. – Дались они тебе. Коренев промолчал.

– Боб, достань топор. Дровишек нарублю, – попросил Савин.

Я перерыл все вещи – топора не оказалось. Вот тебе и на!

– Утонул наш любимый топор, Юрка. Волной смыло.

– Чем будем костер ладить?

– Хрен его знает. Ломай дрова об колено.

Теперь из колюще-режущего оружия у нас осталось только два небольших складных ножа, которыми удобно картошку чистить (которой, кстати, у нас нет), да Савинский охотничий нож. Вернее, половина его, поскольку еще недели две назад я демонстрировал ребятам метание в цель, ну и обломил половину лезвия.

– Что дрова, чем соль долбить будем? – пошутил Коренев.

– А твоей башкой и надолбим…

Костер! Тепло! Отогрелись, просушились. Разобрали плот, причем тросик я все же сунул на дно рюкзака – а вдруг еще куда сгодится? Бревна, пущенные на волю, быстро скрылись за поворотом.

– Хорошо им – завтра в Кунгуртуке будут, – завистливо произнес Геннадий.

– Не будут, – успокоил его Борис. – Кунгуртук километрах в пятидесяти от Балыктык-хема.

– Ни хрена себе! Другие деревни есть?

– Ни одной, судя по карте.

– Во, вляпались, блин! – почему-то, радостно сказал Савин.

Все равно остаемся здесь на ночевку. Пока экипаж судна переживает скоростной сплав, пока у них восстанавливаются нервные клетки, пройдусь по лесу, авось, что съедобное наклюнется. Да и луку накопать надо на ужин. Юрий тоже, видимо, задался такой целью – зарядил ружье и, взяв его наизготовку, скрылся в прибрежном лесу.

Голод – не тетка. Жрать хочется постоянно. С самого утра, едва утренний холод заползает в щели плохо застегнутого спальника, просыпается желудок и начинает требовать пищи. Правда, после легкого (как у аристократов) завтрака есть не хочется. Ну, почти, не хочется. . Однако, едва взвалишь на плечи рюкзак, и пройдешь полчасика, сосущий червячок в желудке приподнимает голову, а уж в полдень – начинает требовать пищу в полный голос. Приказать терпеть до вечера? До лукового супа?

Вон висит гроздь ярко-красных ягод. Ну как ее не сорвать и не сунуть в рот? Тьфу, черт! Горькая! Знал ведь. Не утерпел! А там, наверху, на хребте (если только не под снегом) есть и черника, голубика, шишки – вполне пропитаться можно… А здесь только калина (или рябина?) да лук. Лук, из которого мы уже несколько дней варим вкуснейший суп,

–О-го-го! Грибы! Натуральные грибы, – На Сангилене впервые я наткнулся на грибы. Целая семейка коричневых шляпок разбежалась по поляне. – Маслята!

Срезаю, нет! просто срываю круглые шляпки вместе с ножками и складывать их в котелок. Куда потом лук складывать буду? Да, хрен с ним! Обойдемся сегодня без лука! Один, два, три… десяток. В душу закрадывается сомнение: «Что-то у них не так… Маслята ли»? Вроде как, шляпка темнее, чем должна быть у всякого уважающего себя масленка. Нижняя часть гриба тоже не от масленка: тонкие темно-серые пластины. Нет! Не масленок! А жаль. Уж больно их много. Вполне хватит на ужин. Что ж это за гриб? Может, боровик? Моховик? Вся полянка вместо травы покрыта толстым слоем мха из которого и тут и там выглядывают темно-коричневые шляпки.

Ну и черт с ними! Будем считать их таежными маслятами! Или моховиками! Главное – съедобны! По крайней мере это не бледная поганка и уж точно не мухомор! Нарвал полный котелок и, не пропадать же добру, быстро скинул и наполнил штормовку, завязав рукава. Белка, притаившись среди ветвей с ужасом смотрела, как исчезает целая поляна грибов. Должно быть, она считала их своим зимним складом, а тут вдруг пришел какой-то спелеолог и убрал весь запас подчистую: не пожалел даже малышек, с ноготок величиной!

– Ничего, ничего! Ты себе еще найдешь, а нам искать некогда. Да и выбираться из тайги как-то надо.

Ба-бах! – раздался невдалеке выстрел. И тишина. Белка испуганно ринулась на вершину дерева, где и затерялась между веток.

– Вот видишь? Радуйся еще, что жива осталась. А то смотри, Юрка тебя «завалит».

Радостный, с добычей вернулся я на берег.

– Мужики. Соколи, что приволок! – вытряхнул штормовку на прибрежную гальку.

– Грибы! Черт меня побери, грибы! – Гутов принялся перебирать их, внимательно разглядывая. – Ни одного червивого. Вот это да!

– Боб, где насобирал? – поинтересовался Геннадий.

– Недалеко. На полянке.

– Юрка, убил кого? Нет? Мы выстрел слышали.

Я пожал плечами. Откуда же мне знать? Может и убил. Вон в тайге что-то летает, в кустах что-то шевелится. Должна быть дичь. Должна! А то, за всю экспедицию одного зайца и свалил. Да о нем и воспоминаний не осталось. Зря ружье таскает.

Оказывается, я был не прав! Ура! Радость! Наш охотник сегодня отличился. Успел! Увидел выруливающего среди ветвей громадных лиственниц желто-серого орла и сбил! Сбил с первого выстрела. Ужин с мясом будет. С мясом и грибами! Не луковый супчик!

В котле, в кипящей желто-зеленой жиже, перекатываются грибы. Нет! Не должна быть такого цвета грибная юшка! Не имеет права. Ну, серая, грязная – я понимаю. Когда дежурный слабо промоет грибы! Но, такого темно-зеленого цвета – извините меня! Неужели, все-таки набрал поганок? Ядовитых, несъедобных грибов? Вот тебе и орел с грибами!!! Выбрасывать их что ли? Жалко! Ох, как жалко! Столько собирал, да и ведь калорий – море! Это вам не лук! А, была – не была! Спелеологический желудок выдержит! На всякий случай, прокипячу-ка их еще раз. Я сливаю кипяток на землю, придерживая грибы чашкой, чтобы не ускользнули. Вскоре закипает вторая вода. Вот же падла! Опять зеленая! Выливаю и её. На третий раз грибной суп оказался все же прозрачным. Пойдет! Съедим! В другом котле, который обычно «работает» чайником, булькает орел.

– Ну и что за птицу ты свалил?

–А хрен его знает. Может орел-тетеревятник? Или перепелятник! Это ж не моя дичь! Я на них вообще-то не охочусь. А сегодня? С голодухи наверное…

– А орлы съедобны? Что-то я не слышал, – говорит чуть слышно Коренев.

– Ерунда! Что летомо – то едомо, – шевельнул усами Савин, увертываясь от густого дыма (должно быть попала в костер сырая ветка).

– Ну так доставай. Час варишь, ножом тычешь, а на жор не кличешь, – съязвил Мартюшев.

– Твердое мясо-то. Как дерево. Рано…

– Горячо – сырым не бывает, – подытожил Гутов, – Доставай.

Горячие, вкусно пахнущие грибы, исчезли в желудках в несколько минут. Съедобные! Не может быть такая вкуснятина поганкой! А вот таежного орла ели долго. Можно считать до первых звезд сидели мы у костра, пытаясь пережевать твердую как дерево птицу. По вкусу она чем-то отдаленно напоминала резиновую калошу (хотя я никогда не употреблял в пищу калош, но мне кажется, – вкус у них обязательно должен быть именно таким. По крайней мере по твердости мясо напоминало черную резину). Даже брезгливый Коренев дожевал свою порцию до конца, тщательно обгладывая каждую косточку.

Сегодня уснули мы сытые и довольные. А что будет завтра? Зачем думать об этом? Будет это самое завтра – будем и думать! Одно знаю твердо: теперь не столько о поиске пещер думать надо, сколько о том, как бы вырваться из железных объятий нагорья Сангилен. Рядом мирно посапывает Коренев, дальше под скатом палатки, прижав к себе ружье храпит Савин, ворочается во сне командир… друзья! Сангиленские невзгоды и трудности еще больше сплотили наш маленький коллектив!

К ночи погода изменилась. Кончилось все же «бабье лето» – поднялся ветер, пошел дождь. Ветер рвет палатку, не капли – струи дождя бьют по скату. На душе тоскливо. Выберемся ли, уйдем ли с проклятого Сангилена? Одна мысль – только бы выйти, уехать домой, и больше ни в какие авантюры! Ни в какие походы! Ни в какие пещеры! Тем не менее, где-то в глубине души чувствую – едва приеду домой, только утихнет боль в натруженных ногах, исчезнут, рассосутся, на плечах синяки, натертые лямками рюкзака, забудутся холодные ночевки, сногсшибательные переправы – неудержимо потянет в горы, в пещеры. И вновь, едва только замаячит возможность отправиться с друзьями в поход, тут же побегу к начальству брать «отпуск без сохранения…».

Утром весь берег, деревья, кусты, окружающие горы оказались покрыты слоем белого, пушистого снега. Это литературные герои, как параноики, радуются первому снегу и готовы выть от счастья. Мы – тоже готовы выть. Но не от счастья – нет! От злости и тоски. Достал – таки долбанный Сангилен!

ГЛАВА 7

Тропа была извилистой, с частыми подъемами и спусками. Рюкзак давил на плечи. Но, все же идти по ней было несравнимо легче, чем напролом продираться сквозь тайгу. Через пять-шесть километров пути тропа выползала к реке. А все потому, что дорогу вновь преграждал скальный утес! Снова и снова приходилось, проламывая тоненький прибрежный ледок, лезть в холодную воду. Выстроившись цепочкой, по колено, а местами и по пояс, в воде, переходить на другой берег, только для того, чтобы через два-три часа вновь оказаться перед грозным прижимом.

Я иду по тропе. Вероятно, или мы сбросили высоту, или Сангилен решил дать нам еще один шанс – снег, наваливший третьего дня, – растаял! Лишь сырая земля на тропе, да мелкие лужицы напоминают о нем. Значит – хорошо! Значит – прорвемся!

Господи, как жрать хочется! На ходу, не останавливаясь, срываю гроздь жимолости. Разжевал, проглотил горьковатую смесь. Возмущенный желудок заныл. Потерпит. Скоро обед. А там чай солененький попьем, супчик луковый запоганим. С тушеночкой. Полбаночки еще имеется! Вчера распечатали последнюю банку. Командир, подлец, всю крышку вылизал. Как только язык не порезал? Скончался наш неприкосновенный запас. А зачем он нам неприкосновенный? Почему к нему не прикасаться, если уже и наступил самый, самый…день. Или – или! Или подкрепимся и выйдем, или вообще упадем и идти не сможем! Из продуктов осталось немного муки, соль, да «тувинский» чай. Без сахара, между прочим!

Солнышко высоко стоит. Выше заснеженного хребта. Там, за правобережным хребтом – Монголия, а ни тебе погранзастав, ни пограничников. Ни с той, ни с другой стороны. Тайга! Безлюдная тайга! Как же – братская республика, зачем охранять границу?!

Нутром чую – скоро «жилуха»: тропа же кем-то вытоптана? Это не звериная тропа, что была там, высоко в горах. Нет! Нормальная человеческая тропа петляет вдоль берега. Однако, каким-то шестым чувством понимаю, что по ней давно уж не ходили и не ездили. Уж год – точно! Ух, был бы я индеец, Чингачгук например, уж я бы сразу сказал, кто, когда, на какой лошади проезжал по ней пару лет назад. В верховьях Балыктыка широкие безлесые долины радовали взор. Видны были заснеженные горы далеко – далеко, и в Монголии и в верховьях Ка-Хема. Здесь же, в среднем течении – крутые, обрывистые берега, сплошь укрытые непроходимой тайгой, сквозь которую проглядывают темные скалы. Река, практически прорывается сквозь ущелья и теснины. Горы сжимают Балыктык-хем, обрываются к реке непреодолимыми скалами. Так что «бродить» через реку приходится часто. Пока еще глубины на перекатах позволяют делать это без особого риска.

Парней не слышно. От предыдущей переправы я, не дожидаясь ребят, ушел вперед – хотелось побыстрей согреться. Уж больно вода кусается. Такое ощущение, что переходить вброд надо бы в овчинной шубейке и ватных штанишках!

На ходу согрелся окончательно, лишь сырые брюки и ботинки напоминают о переправе.

– Ё – ка - лэ – мэ –нэ! Опять! Только, блин, согрелся! … твою мать!

Ну вот, есть бог на свете? Или как? Или только в романах он помогает изнемогающим путникам? Так и есть! Тропа на секунду выбегает из леса, упирается в огромный контрфорс, серые скалы которого сбегают с самой вершины заснеженного хребта. Она (тропа) разворачивается вправо, между сосен и лиственниц выходит на берег к мрачной черной воде.

Господи! ну, только что, может, час назад (в воде по самое хозяйство) брел через Балыктык-хем, и снова! Ну, есть справедливость? Нет? И отогреться толком не успел – снова в воду! О том, чтобы перелезть скалу не возникает и мысли: да, на переправах холодно, неимоверно холодно, да течение валит с ног, да имеется риск поскользнуться, упасть, сломать ногу… Но – время! Переправа, даже с учетом выжимания одежды, занимает полчаса, а лезть на скалу, бить крючья – день угробишь! И этот день может оказаться последним.

Хотя по берегам снега нет (растаял за два дня) – лезть в воду нисколечко не хочется! Ну вот, ни на грамм! Уж больно холодна вода, даже на взгляд. Скинул рюкзак, уселся на него. Буду ждать ребят готовиться к чертовой переправе, хотя бы морально!

Передо мной Балыктык-хем величаво катит свои холодные воды. А рыбы в нем, наверное, видимо-невидимо! Выловить бы! На ужин бы! Да на сковородочке, да на растительном маслице, да предварительно обвалять бы в мучице… Жареный хариус с желто-коричневой похрустывающей корочкой…. М-м-м! Вкуснятина! Вроде, даже в воздухе заколыхался запах жареной рыбы! Хариуса? Тайменя? Или минтая, на худой конец? К великому сожалению – среди нас ни одного рыбака. Охотник есть, а рыбака – нет! Нет и все тут! Да что рыбака? Была бы хоть удочка, просто леска с крючком, уж червяка бы отыскали! Лично бы перекопал любое болото. Изнежила цивилизация народ. Пещерный житель руками бы наловил хариусов да ленков, тайменей. А мы? Ничего не умеем! Забрось нас в каменный век – подохне6м без супермаркета!

Супермаркет, супермаркет… нашел о чем мечтать, думай как реку переходить! А чего думать – брести надо! Во-о-он на длинный плоский камень на правом берегу держать курс – и все! Однако, черт побери! Только час назад перешли с правого берега на этот, – и, на тебе! Назад! Надоело! Вот бы плот!? Но, о нем даже мечтать не приходится! Пилы – нет! Топор – утопили! Ножом с обломанным лезвием бревно не свалишь! Помнится, старейший спелеолог Сиротенко П. П давным-давно в экспедицию на Бирюсу приехал с древним бронзовым топором. ( В музее экспроприировал, что ли?) Так мы этим топором, меняясь периодически, срубили одно дерево лишь к вечеру! Да что там говорить – обленился народ, разнежился! Нет пилы и топора – все! Погибай! Цивилизация, дьявол бы ее побрал! Хорошо бобру – у него зубы, что пила – вмиг перегрызет. А наши спелеозубы годы разве что колбасу пережевывать… Ну, вот – нашел о чем вспоминать! Во рту сразу возник запах и вкус (откуда взялся?) колбасы. И даже не копченой, нет! вкус обыкновенной вареной ( аж в мозгах помутилось, и челюсти непроизвольно зашевелились) докторской колбасы.

Ничего себе – морально подготовился к переправе! Тьфу! Давай, изучай течение, по ряби и блеску определяй корыто переката, направление движения…

Да что там докторской? Ливерной бы, сейчас бы, кружочек бы!!! Метров бы в пять длиной! А? Ой – и метра бы хватило! Ну не колбасы – сухарей бы погрызть!

Шум, треск ломающихся кустов, – из лесу выбегает Коренев. Раскрасневшийся, пот ручьями стекает по лицу…

– Генка, какого черта без рюкзака, – сразу замечаю отсутствие доски за спиной.

– Оставил… Там… Это… Гутов. Пойдем…

– Что Гутов? Толком, объясни, что случилось? – сердце ёкнуло. – Упал? Разбился?

– Не-а… Заболел, наверное… Сидит… не может идти… Пойдем, а?

Бегом назад. Через десяток минут вижу картину: на корневище большого дерева сложены рюкзаки, Гутов сидит привалившись спиной к сосне, рядом стоит Савин и не переставая спрашивает:

– Борька, что случилось? Ты меня слышишь? Борька – отзовись!

Секунды три молчания и снова:

– Гутов, Гутов… – тормошит его за штормовку, – Борис, что с тобой?

Ни хрена себе! Этого только нам и не хватало!

– Что произошло? Юрка, что случилось?

– Не знаю… Сказал, только: «Плохо мне что-то. Отдохну под деревом. Вы идите, пока. Я догоню». Вот тебе и догнал. А теперь сидит, даже не отвечает.

Гутов улыбается. И что-то его улыбка мне не нравится. Не радостная улыбка, не жизнеутверждающая, а какая-то извиняющаяся. Бессмысленная.

– Командир, как ты? Идти сможешь?

Все та же бессмысленная улыбка, но в глазах проснулся разум и… утвердительный кивок головой. Сквозь кэптэнскую курчавую бородку, просвечивает бледное, как Саянский мрамор лицо, вымученная улыбка.

– А- га…

– Ну, пошли. Мужики берите его рюкзак. Двигаем.

Нельзя здесь оставаться. Ни в коем случае нельзя. Надо дойти до переправы и постараться перейти реку. Потому что, если и попадется какая - либо помощь (может, – охотник, пастух) – она будет только на том берегу! Даже и не встретится – реку перейти надо до того, как Гутов свалится окончательно! Потом, без сознания, перенести его вброд мы не сможем! Не сможем и все тут! Так что решение может быть только одно: пока Гутов жив, пока не умер, пока может передвигаться – надо идти вперед! Надо перейти реку!

Я взял Гутова под руку:

– Борька, обопрись на меня. Потопали, помаленьку…

Ни хера себе, – оперся! Навалился, тяжелее рюкзака. Тонны три, поди, весом! Ничего – идем!

– Переставляем ноги, Борька. Одну… другую… хорошо!

Повезло хоть, что тропа широкая и можно передвигаться рядом. Гутов, всей своей массой навалился мне на плечо. Тяжело, учащенно дышит мне в ухо. Что с ним? В скольких спелеоэкспедициях я с ним побывал: Саяны, Бирюса, Кавказ. На Кавказе – Гегский водопад, Арабика, Карровое поле… Здоровый, крепкий парень. Ни разу не бывало с ним такого. Простого насморка, простуды (как у меня, частенько) не случалось! Даже клещ, впившийся в «несуразное место» – достался мне, а не ему. И Тигриное Ухо (А. Бакланов) потом керосином выгонял его (клеща) с этого самого места. Теперь уже никто и не помнит, (да мы никому и не рассказывали) как мы вдвоем с Борькой Гутовым штурмовали километровую вертикальную стену напротив Гегского водопада с одной веревкой, зато под сплошным камнепадом! И ничего – выжили! А здесь? На проклятом Сангилене? Что с ним? Что произошло? Как быть? Как идти? Нести? Как? Носилки?

Одни вопросы, вопросы, вопросы… И ни одного ответа!

Вот и мой рюкзак одиноко стоит, прислоненный к дереву, и брод через осточертевший Хем.

– Борис, присядь, пока. Отдохни. Переведи дыхание, – я усадил Гутова на кочку. – Юрка, пошли «бродить». Генка – побудь с Гутовым.

Мы с Савиным выломали шесты, впряглись в рюкзаки и, составив короткую цепочку, вошли в реку. Как всегда, как вчера и позавчера, вода миллионом острейших иголок впилась в ноги. Сдавила их ледяным обручем. Вроде, по логике вещей, должен бы уже и привыкнуть к ледяной воде – нет, ведь! Каждый брод – инквизиция, «испанские сапоги», железные кандалы и колодки. Уже к середине реки ног, от «хозяйства» и ниже до кончиков пальцев не чувствуется. Нет их совсем! Один огромный, не подчиняющийся тебе кусок льда!

Слава богу, сегодня на перекате не так уж и глубоко: вода не достает даже до пояса – где-то посередине между поясницей и коленями.

Ура! Можно сказать, перешли! Шум воды уменьшился, ослаб стискивающий ноги железный обруч. Да и берег – вот он, рядом!

Едва вышли на берег, я сбросил рюкзак и, едва ли не бегом, кинулся назад. Быстрее, пока холод не победил! Не заставил присесть, отдохнуть, обогреться! Да! Отдохнешь, согреешься и ни какая сила не заставит войти в воду! А надо! Надо!

Вновь журчащая вокруг ног вода, вновь мелкая дресва вымывается из-под ботинок, вновь бешеный напор течения так и норовит свалить, уронить, выкупать…

На левом берегу (опять же пока работаю, можно сказать, в автоматическом режиме, пока мозг не осознал что можно отказаться, пока не придумал какую-нибудь отговорку) вскидываю на плечи второй рюкзак:

– Гешка! Бери Гутова и на брод! Переходите реку. Здесь не очень глубоко. Борька – сможешь?

– Ага, смогу, – вполне осознанно отвечает Борис и начинает приподниматься.

Опять я в реке. Опять та же картина: ледяная вода, ледяной обруч, бешеный напор, скользкое дно, скользкий шест в руках. Иду ли я вообще-то? Хотя бы, переставляю ноги? Вижу далеко-далеко, на правом берегу, суетится Савин. Вижу даже свой рюкзак. Но не приближается берег, нет!

Не дойду! Не смогу добрести до него! Сейчас упаду и пусть несет меня куда хочет проклятый Балыктык-хем! Хоть в Ледовитый океан! Ноги совсем не слушаются. Да у меня их и нет вовсе! Нету ног и все тут! К пояснице прибито два деревянных обрубка, которые переступают (да и переступают ли?) сами по себе.

Идти! Надо идти! Обязательно надо и быстрее. Не хватало, чтоб студентам возиться еще и со мной?! Мало им Гутова? Еще и меня тащить на себе? Ни-и-и хе-е-е-ра! Вп-е-ред!

– Ша-гай впе-ред ком-со-моль-ское пле-мя!

Ишь, ты запел даже. Тоже крыша поехала? Да еще и песню какую вспомнил, не стыдно?

Ха! Вот уже и берег рядом! С песней оно гораздо быстрее получается! Юрка вон хворост собирает – костер будет! Отогреемся!

Сбросить на берегу рюкзак – секундное дело. Упасть на спину, задрать в небо ноги – пускай вода из ботинок выливается. У-у-у! потекла. Благодать! Хорошо, только по ногам и брюкам выливается прямо на поясницу! Черт! Этого еще не хватало! Хорошо, хорошо – разуваюсь. Заодно и носки и брюки выжму!

Господи! что в реке творится? Коренев с Борисом, видимо, не смогли попасть на перекат; их отодвинуло течением на глубокое место. Гутов еще стоит на дне, но и его понемногу напором воды сталкивает ниже и ниже. Коренев же уже не достает до дна, и, уцепившись за Бориса, барахтается сзади него, пытаясь хотя бы нащупать короткими ногами дно реки. Течение отталкивает, отпихивает их все ниже и ниже. Вот они уже перед большим валунов в русле, протащило мимо него, и затянуло в улово за этим камнем. Здесь напора нет и они остановились. Гутов стоит взявшись одной рукой за выступающий из воды верх валуна. Коренев просто плавает держась за него. Хорошо рюкзак не успел намокнуть и наполниться водой и поддерживает на плаву нашего интеллигента. А почему бы ему и не плавать, если даже высокому Гутову вода по грудь?

– Савин! Юрка! Бросай все – на помощь парням! – кричу я и торопливо натягиваю ботинки, которые только снял. – Бегом, мать твою ети!

Савин прыгает в реку – только брызги во все стороны и быстро идет к застрявшим парням. Они терпеливо ждут его приближения. Вот он уже рядом, но подойти к самому камню – не получается! Глубоко, да и течение бешеное! Молодец! Догадался палку захватить с собой. Протягивает палку. Секунда, другая… и ребята уже на более мелком месте, и уже идут к берегу на буксире за Савиным.

Слава богу! Перешли! Коренев мокрый насквозь. Как он ухитрился намочить даже шапочку? Ну штормовку и рюкзак понятно – пока плавал. А шапку?

Гутов уселся, как подрубленный плюхнулся на землю.

– Борька, ты как себя чувствуешь? – я подошел к нему. – идти еще немного сможешь?

В ответ совершенно бессмысленный взгляд. Он не узнает меня. Господи, что с ним? Что? Диагноз, какой диагноз? «Крыша поехала», сошел с ума? Кровоизлияние? Отравление? Чем лечить? Какое лекарство?

– Гешка, он в последний час ел что-нибудь?

– Нет… так ягоды срывал по дороге, так мы все их ели. Может, от грибов? От вчерашних? То-то у них запах был неприятный.

– Да-а-а… душок от них был – что надо! – подтвердил Савин. – особенно ночью. Хоть топор в палатке вешай.

– Ну и что. Подумаешь запах – зато калорий много. А с луком – вообще вкуснятина была. Да и мы же все здоровы, как-никак! Вместе ели, и – ничего! Нет. Не грибы это!

– Боб, а он вчера еще крышку от банки с тушенкой облизал. Я тушенку в котел вывалил, а он крышечку забрал и вылизал. Всю!

– Единоличник! Засранец! Не поделился с друзьями. Так один, говоришь, сожрал? – поинтересовался я.

– Не сожрал, а вылизал.

– Какая, на хрен, разница: съел, облизал – результат одинаков! Ставим диагноз – пищевое отравление! Как лечить будем? Есть врачи среди нас? А?

Оба студента опустили взгляд: Коренев взялся распаковывать рюкзак, Юрий принялся заглядывать в ствол ружья, выцарапывать оттуда несуществующую пылинку.

– Что молчите? Хотя бы медсестра, или медбрат имеется?

– Откуда?.. Нет, конечно!

– Савин, бросай заготовку дров. Тут опять прижим, с реки видно было. Надо его пересечь. Потом уж решать будем как лечить Гутова.

– Что? Снова в воду лезть? Да ты что?

– А мне хочется? Или как? По-моему небольшая скала, обойти можно. Юрка, бери два рюкзака и идите вперед с Гешкой. Я с Гутовым потихоньку почапаю.

Без споров и разговоров парни напялили рюкзаки и ушли по тропинке.

– Ну, что, командир? Пошли?

Борис приподнялся, цепляясь за меня, оперся на плечо и медленно зашагал вперед. Должно быть в его воспаленном, воспринимающем действительность как в кошмарном сне мозгу, никак не могла уместиться мысль – почему мы все идем и идем? Зачем лезли в холодную воду, когда надо просто остановиться, лечь и лежать, лежать, закрыв глаза? И почему он должен куда-то идти? И с какой стати он обязан слушаться незнакомых людей, которые тянут, тащат его зачем-то? И чего они привязались? Почему не дают отдохнуть? Вероятно, где-то глубоко – глубоко, небольшой кусочек сознания твердил ему, напоминал, что только так можно выжить, что эти незнакомые люди вытащат его, спасут!

Тропа поднялась в небольшую гору, обогнула скалу и… черт побери! Уперлась в реку! Да сколько их будет на нашем пути? Но это – не Балыктык-хем! Перед нами Кундус-Хем, правый приток Балыктыка. Он гораздо меньше. Но вода бурлит и скачет меж камней. И лезть в нее все равно придется. Парни уже на том берегу. Из густого леса даже поднимается дымок от костерка. Молодцы! Успели развести. Коренев, осторожно ступая меж камней в русле Кундус-Хема, перебрел на нашу сторону и подхватил Гутова с другого бока. Идти сразу стало легче.

На берегу речки высокий куст с подношениями горным духам за благополучную переправу: Тряпочки, лоскуты одежды, пучок конского хвоста. Вероятно, все же люди здесь довольно часто бывают.

– А это кто нацепил изодранный носок?

– Угадай с первого раза…

– Охотник?

– Да…

Обед, точнее короткий перекус, проходил в молчании. О чем еще можно говорить? Гутов от обеда отказался. Вернее, не отказался – просто упал на расстеленный Генкой спальник и провалился в сон.

– Генка, доставай аптечку. Лечить будем.

– А что доставать-то? Какое лекарство?

Я перебирал содержимое походной аптечки, и что там можно найти? О! Думаю – это подойдет! Антибиотик! ФЕНОКСИМЕТИЛПЕНИЦИЛЛИН… Десять голубых таблеток.

– Борька, просыпайся! Давай, давай… присядь. На, пей, – я взял все десять таблеток и поднес их ко рту Гутова. Коренев уже держал наготове кружку воды:

– Боб, ты что? Нельзя… По одной три раза в день!

– Ты врач? Нет? ну и молчи. Дай запить человеку.

– Ну ты даешь!!!

– Ничего. Одна таблетка лечит, а уж десять… О-го-го! Сразу на ноги поднимут. Конечно, если бы могли уложить его в теплую постель… уход… питание… тогда да, по одной… Некогда нам болеть.

Проглотив таблетки и запив их водой, Гутов упал на спальник и отключился вновь. Толи уснул, толи потерял сознание.

– Может, и вправду выживет? – подтвердил мою правоту Савин. – Мужики, смотри. Что-то виднеется.

Сквозь ветки осин и берез виднелась крыша. Да, да! обыкновенная тесовая крыша. Да там же дом! Что ж мы рассиживаемся? Быстрей. Туда! К дому! Там люди. Помогут, выведут.

Бегом бросились к виднеющемуся за деревьями дому. Узенькая тропа подводит к высокому крыльцу.

Стучим в дверь. Тишина! Замка нет. Открываю двери. Заходим. Тишина и пустота. О, невезуха! Зимовье охотника. Пустая комната, железная печурка в углу, небольшие нары… Охотничий сезон начнется, вероятно, не скоро. Когда еще охотник заявится в свою избушку?

А я то думал: «Выбрались в цивилизацию! Пришли в деревню! Хрен-то! Две охотничьи избенки – вся деревня. И опять ни одного человека «!

Радость моментально пропала. Все равно делать что-то надо. А что?

– Парни, тащим-ка сюда Гутова. Здесь и заночуем!

За полчаса перенесли вещи и привели (не тащить же, действительно, его на себе) Бориса.

– Савин. Бери ружье. Вот тебе последний сухарь – хранил его как неприкосновенный запас – и иди.

– Куда?

– Куда… вниз по Балыктык-хему. По тропе. Встретишь, уж постарайся встретить, человека, местного жителя – возьми напрокат коня. За любые деньги… Вместе с проводником… Самим нам Гутова не вынести. Так что – иди!

– Если за деньги не согласятся?

– У тебя ружье есть… Будешь идти, нет бежать – без рюкзака ведь, налегке – до самого вечера. До темноты. Потом – назад. Тогда уж будем думать…

Юрий натолкал в карман патронов и быстро ушел по тропинке.

Вечер. Стемнело. Рано же теперь темнеет. На небольшом столе горит свеча (спелеологический запас еще не иссяк в наших рюкзаках). Мы с Кореневым сидим на чурбаках, которые безымянный охотник употреблял видимо в место стульев, Мы заняты серьезным делом: растворили остаток муки в воде, накатали широких лепешек, и сушим их на горячей железной печке. По мере подсыхания каждого коржа, режем их тонкими длинными полосами. Получается вермишель. Не много, конечно. Но – лучше, чем совсем ничего! Высушенную вермишель я складирую в мешочки:

– Этот на завтрак. Второй на ужин. Третий… все, больше нет! Вот и все наши продукты, Гешка! Сегодня ужин – луковая похлебка, даже без тушенки, из приправ – только соль. Ну и в чай – тоже соль! Что потом – не знаю! Герои Джека Лондона кожаные ремни ели.

– У нас таковых не имеется. Все брезент, да кожзаменитель. И сварить нечего…

– У-гу…

– День еще продержимся…

– Должны…

– А потом?

Я молча пожал плечами. Что я ему скажу? Я и сам не знаю, что потом? Да еще и Гутов… Не бросим мы его здесь, в тайге! Ни за что! Хотя… Когда при восхождении на Ключевскую сопку зимой погиб от сердечной недостаточности спелеолог из Владивостока Берсенев (было минус пятьдесят с ветром), ребята спускали с горы и несли тело несколько дней. Об этом восхождении и трагедии написал мне его брат. В результате все семь участников восхождения получили обморожения. У некоторых были произведены частичные ампутации пальцев рук и ног. Тогда я подумал, что нормальным решением было бы оставить его тело там, на сопке. А потом, при благоприятных условиях – вынести! Они же несли его как доказательство дружбы, товарищества. Что-то вроде пропуска. Вот, поглядите! Мы сделали все, что смогли! Сами едва не погибли, но товарища вынесли!

Это тогда мне казалось, что логичнее было бы оставить… Теперь, когда сам попал в аналогичную ситуацию, у меня даже мысли подобной не возникает. Я знаю, чувствую, что придется нам быть с Гутовым до конца. Не бросим мы его! Нет! Или вместе выйдем, или…

Будто услышав мои мысли, Гутов зашевелился, поднялся и шатаясь, цепляясь за стену подошел к двери. Едва успел приоткрыть дверь – его начало рвать. Гутова буквально выворачивало наизнанку. И вроде пустой желудок – нечем рвать-то! А поди ж ты… Густая, пенистая жижа, противного темно-зеленого цвета с каждым разом вылетала из Бориса, налипая на крыльцо, стену дома, грудь.

– Черт, побери! Да он же выблевал таблетки!

Ничего себе! Все десять таблеток, нерастворенными лежали на крыльце в зеленой слизи! Вот тебе и раз. Борис, видимо почувствовав себя немного лучше, пошел назад к спальнику.

Ну уж нет! У меня этот номер не пройдет! До чего додумался. Таблетки выплюнул. Ну, не выплюнул – вырыгнул. Какая разница? Я достал из аптечки еще одну пачку тех же антибиотиков.

– Генка, давай воду.

Не сопротивляясь, Гутов выпил новую партию лекарства. Посмотрим, что дальше будет. Это хорошо, что его вырвало! Прекрасно! Может даже и таблетки спровоцировали рвоту. Как бы там ни было, вся грязь, отрава, что скопилась у него в груди выскочила наружу. Как я не догадался раньше? Надо было раньше дать ему много-много теплой воды, чтобы вырвало. Сам же решил, что отравление, а мер для опорожнения желудка не принял! Ладно, организм сам решил, что надо делать. Теперь может легче будет? Может, пойдет на поправку?

Свеча освещает стены зимовья. В углу потрескивает печка, раскалившись докрасна. Вермишель высушена и сложена в мешочки (оба два). Мы с Геннадием сидим, смотрим на огонь и молчим. О чем еще говорить? Положение нашей команды – аховое! Достало-таки нас нагорье Сангилен! Ущучило!

– Зачем ты по пещерам лазишь? К чему такие вот лишения, невзгоды, риск?

– Не знаю, Ген, не знаю… Тянет и все тут! Сходил один раз и затянуло. Риск, друзья… Что там пещеры – еще ни один альпинист толком не объяснил зачем лезет в горы, аквалангист – под воду, парашютист – небо…

– Ну, здесь другое… Пещеры – это приращение территории России. Помнишь, пятнадцатый век – век географических открытий. Для России это была Сибирь. Завоевывали, покоряли. Теперь все давно уже открыто и изучено. Белые пятна на нашей планете остались лишь под землей. В пещерах.

– Да брось ты, приращение – возразил я, – Сто квадратных метров камня и грязи, которые, кроме тебя, меня, в общем, кроме спелеолухов никому на фиг не нужны. Вон, весь Доманский отдали китайцам, Курилы отдадим, а ты – приращение… Тьфу!

– Науке…

– Какой к черту науке? О чем ты? Наука, как я понимаю, призвана улучшать жизнь, двигать вперед человечество. Неизвестно к какому концу. А пещеры? Ну, сделал кто-то диссертацию, а польза? Польза для народного хозяйства, для развития цивилизации? Скажи уж лучше правду: нервишки пощекотать желается, адреналинчику в кровь впрыснуть, чтобы – ух! Чтобы от страха сердце зайчиком свернулось, а потом – кайф! Это да, это я понимаю… Преодолеть себя, свой страх! А ты приращение… наука… Тьфу! Есть экстремальные виды спорта: альпинизм, парашют, акваланг, пороги… Ну и спелеология – туда же. Так уж устроен человек. Ну, не всякий человек – авантюрист, романтик. Так что не тешь себя иллюзией, что еще и приносишь пользу…

Помолчали.

– Помнишь? Читал? Кошурников с Журавлевым всего тридцать километров не дошли до «населенки». Зима началась. Замерзли. У нас – похожая ситуация, – сказал Коренев.

– Разве их не трое было?

– Трое. Еще Стофато…Их именами названы железнодорожные станции перед Абаканом. Они для трассы Абакан-Тайшет изыскания делали.

– А нашими именами пещеры назовут. Ну, ежели дойдем, конечно.

– Дойдем…Возможно, нами руководило гипертрофированное самолюбие, или мы просто были не в состоянии жить так же, как другие, и так же как они умереть и быть забытыми в грядущих поколениях.

– Ни хера себе! Наворотил! Гешка, да ты – поэт, … твою мать! Мне такого ни в жизнь не выговорить! Да и на ум не придет!

– Это – не моё. Из предсмертного дневника Андрэ.

– Гешка, откуда ты все знаешь?

– Читал. Историю… это… изучать надо. А не детективы «глотать», да с ружьишком по тайге «шнырять».

Свеча заморгала и язычок пламени заколебался. В углу сонно возился и переворачивался Гутов: «Жив, значит».

– Спать будем. Утро вечера мудренее.

– Спать, так спать,

За крошечным оконцем выл ветер, иногда пробрасывал дождь. В зимовье топилась печка и было тепло. В углу спал Гутов.

Как там наш охотник? Где сейчас? Нашел, нет аборигена?

Прорвемся?

ГЛАВА 8

Савин резво бежал по тропе. А что не бежать? Рюкзака, который постоянно тянет вниз, прижимает к земле, нет. Лишь ружье, да и то, да и то висит на спине. Хотя, почему на спине? А вдруг, дичь какая? Нет! Надо взять наизготовку. Не останавливаясь, Юрий переместил ружье на плечо, дулом вниз. Вот так-то лучше!

Иногда Савин переходил на шаг. На быстрый шаг. Хорошо утоптанная тропа бежала вдоль реки, сквозь густой лес. Скальных прижимов пока не попадалось. Вернее встречались, но тропа, поднявшись ненадолго в гору, находила приемлемый обход. Может, и не будет дальше бродов? Это хорошо, что Мартюшев заставил тогда перейти реку. Сидели бы сейчас с больным командиром на том берегу. Как потом его больного переносить? Носилки делать? День клонился к вечеру. Уже и в неясной дымке стали стушевываться далекие горы, проглядывающие иногда сквозь столетние кедры и сосны.

Рано! Рано день кончается! Еще бы хотя бы часа два-три светового дня! Вдруг да встретится абориген, а? Тувинец, да еще на коне! Спасли бы тогда Борьку. Он еще не знал, как стал бы уговаривать пастуха, но что уговорит – знал твердо! Но, (что поделаешь), никто не встречался и Савин бежал и бежал. Становилось все темнее. Ночь наступала стремительно.

Ёкарный бабай! Еще полчаса, ну час (если буду светить фонариком. Лежит-таки в кармане – ждет своего часа) и ночь. Хош не хош – останавливайся! А утром – назад к парням. Ну, еще немного… вдруг, за тем перегибом – юрта и пастух! Или за следующей скалой – костер охотника?! Нет! чуда не получилось. И за перегибом, и за скалой – ни хрена.

Тропу уже почти не видно. Что ж, – пора на ночлег! Ни хрена не вышло из затеи завхоза – не встретился никакой абориген! Переночую под деревом и назад! Ничего – по такой тропе сами вынесем! Не хилые.

Вдруг! Ой! Что такое? Сердце на мин замерло, потом застучало с неимоверной скоростью. В десятке метров, за деревьями, почти скрытый широким кустом, кто-то стоит! Или что-то? Нет, все же кто-то! Небольшое шевеление. Савин остановился, затаил дыхание. Черт! Сердце колотится – слышно, поди, за полкилометра! Остановить его. А как? Кто же там стоит? Человек? охотник притаился? Окликнуть? Да нет, не человек, пожалуй? Медведь? Тогда тикать надо быстрей. Я своей пукалкой его не возьму. А черт побери! Не человек, нет? значит – зверь! Савин осторожно приподнял ружье. Етит твою в качель! Ружье одноствольное, а в стволе патрон с дробью!!! Ну, как назло. Перезарядить? Куда там! чуть шевельнешься – убежит! Ищи потом в темноте! А может и хорошо, что убежит? Если, вправду, медведь – лучше пускай тикает, чем вести переговоры с ним, с раненым.

Мысли мыслями, а инстинкт охотника – никуда от него не денешься – заставляет неслышно прижать приклад к плечу.

Ба-ба-ах! На мгновение вспышка освещает деревья, куст и… голову марала с ветвистыми рогами. Черт! Так и знал! Ну, что дробью сделаешь такому слону? Сейчас, через секунду умчится. Скорее, срочно! Юрий «переломил» тулку, вставил патрон с пулей. Прицелился в едва видимый силуэт. Марал, по прежнему, стоял, словно дожидаясь своей участи. Выстрел! Лесной олень покачнулся и рухнул на колени. Подскочив ближе, Савин еще одной пулей в голову добил марала.

О-ля-ля! О, це – повезло! Не в силах сдержаться, Юрий исполнял какой-то дикий пляс вокруг поверженного оленя. Должно быть, таким образом в стародавние времена, и начались ритуальные танцы. Должен же охотник каким-то образом выразить переполнявшую его радость. И эта удача, счастье вылилось в несуразный танец охотника. Юрий не замечал ничего вокруг: ни огромных деревьев, ни моросящего дождика, даже если бы вокруг стояли люди – Савин не замечал бы и их. Сейчас был только он, марал и его счастливый выстрел! Он – охотник. Настоящий охотник! Он – доказал! И пусть парни теперь не смеются, не подкалывают, что мол «зря ружье таскает, лучше бы сухарей прихватил» – вот им хрен! Охотник он, охотник! Ха-ха-ха!

Юрий на некоторое время позабыл оставленных в зимовье ребят, умирающего Гутова, нехватку продуктов. Сейчас его заполняло до самого верха, до светлых длинных усов, выше, до самой макушки, охренелое счастье. Радость. Восторг!

Марал уже перестал дергаться, затих. Да и сердце у Савина успокоилось, перестало стучать как ненормальное. Тьфу ты, собака! С какой стати плясать взялся? Ну, блин, балерун нашелся! Хорошо, – никто не видел. Со стыда бы сгорел. Юрий вновь зарядил ружье, прислонил его к стволу. Уже совсем стемнело и Юрий включил фонарь. Внимательно осмотрел добычу. Да, марал был внушительный – килограммов на триста! Гора мяса! Теперь можно и не спеша выбираться из Сангилена. Продукта – хватит! Почему же он не убегал после первого выстрела? Неужели дробь его остановила? Не может быть! Хотя? Чем черт не шутит, пока бог спит?

Так и есть, вот повезло, так повезло! На шее марала, от заряда дроби, по густой шерсти стекала кровь. Вероятно одна, удачно попавшая дробина, перешибла какой-то нерв, отчего тот не убегал.

Эх! Сейчас отрежу кусок мяса, наемся…

Ха, наешься, как же. Котелок есть? Нет. В чем варить? Ну, положим, можно и на костре, как шашлык, обжарить. На углях. Распалить хороший костер, наготовить углей и над ними обжарить. А где уксус, соль? Мясо без соли – не проглотишь.

Ладно, потерплю. Завтра наедимся. А, может, ему лень было возиться с маралом: отрезать мясо (топора-то нет), разводить костер. Просто, его еще переполнял охотничий восторг и хотелось, чтобы состояние счастья продолжалось как можно дольше. Тем не менее, с добычей что-то делать надо. Теперь об отдыхе не могло быть и речи.

Что ж, делать нечего – Савин принялся за работу: спустил кровь, ножом с обломанным лезвием отрезал, отпилил голову, с трудом вскрыл брюшину, выпустил внутренности… Одним словом, возиться пришлось несколько часов и когда Савин заканчивал разделку – фонарик уже почти не светил. Утомленный быстрым бегом, разделкой туши, Юрий залез под нависающие ветви разлапистой ели. Там, устроившись на сухой подстилке из желтых иголок, хвои, корешков, Савин мгновенно уснул.

ГЛАВА 9

Солнце медленно выползло из-за горы, осветило неширокую лесистую долину Кундус-Хема, тайгу, снежные горы, одинокое зимовье на берегу речки.

Дверь зимовья отворилась, и на высокое крыльцо вышел Коренев. Потянулся, огляделся по сторонам и, не увидев поблизости «белого домика», побежал к ближайшей елке. Вслед за ним из избушки появился Мартюшев, зевнул, почесал затылок и, не сходя с крыльца, пустил длинную струю.

– Боб, постеснялся бы, – пристыдил его Коренев. – как – никак жильё, дом.

– Какое, на хрен жильё, Гешка? Кого стыдиться? Да если кто и появится – только рад буду. Может с конем договоримся. Гутова повезем.

Дверь приоткрылась еще раз, и на крыльце собственной персоной появился командир. Он удивленно оглядел окрестности, дом, парней:

– Мужики, что случилось? Где мы? Что за дом?

– Борька, вылечился? Ничего не болит? Идти сможешь?

– Почему нет? нормально себя чувствую, – он пошевелил плечами, раскинул руки, – ничего не болит… Да, объясните толком, что произошло?

Коренев для наглядности ощупал Бориса. Действительно он. И даже нормально выглядит, только осунувшееся бородатое лицо неестественного землистого цвета.

– Ничего не произошло. Вчера ты приболел немного. Отравился, должно быть. Наш объединенный конвульсиум поставил диагноз – всестороннее отравление, путем облизывания нестерилизованной крышки от тушеного мяса. Единоличного вылизывания. За что и поплатился, – произнес Мартюшев.

– Гутов, зато мы, смотри-ка, за одну ночь тебя на ноги поставили, – подтвердил слова завхоза Геннадий.

– Где Юрка?

– Вчера побежал, лошадь брать в аренду.

– Для какого рожна? Зачем?

– Тебя транспортировать. Ты вчера просто умирал. Думаю, подойдет скоро. Ему приказал завхоз – утром назад. В любом случае – хоть с конем, хоть без!

– Меня? Со мной все в порядке.

– Сейчас в порядке. А вчера было – о-го-го! Уже и прощались с тобой…

– Трепачи. Жрать есть, или как вчера?

– Хуже чем вчера.

Быстро сварили и в одно мгновение съели порцию заготовленной вчера лапши. Гутов после болезни готов был умять не одну порцию, но мы с Генкой объяснили, что после болезни ему разрешается немного похлебать бульончика. И все. Пока организм окончательно не восстановится.

Снаружи раздался выстрел.

– Юрка вернулся, – сказал Геннадий.

Побросали ложки и выскочили на крыльцо. По полянке, вдоль ручья, быстро шел Савин. Один! Без лошади, без проводника! На одном плече висело ружьё, дулом вниз, на другом лежало что-то большое, серое. Это что-то он придерживал одной рукой.

– Что он волочет?

– Не видно отсюда. Пень, что ли?

– На хрена ему пень?

Савин все ближе… подошел к избушке и сбросил с плеча… заднюю ногу марала! Ногу прямо в шерсти, лишь на месте среза видно было неровное рваное мясо с большим количеством прилипшей шерсти, да белый- белый масел (точнее сустав, разделанный ножом в месте соединения).

– О-го!

– Купил?

– Неужто завалил?

– Убил!

– Не вешай нам лапшу, – засомневался Мартюшев. Практичный Геннадий тихо произнес:

– Какая на фиг, разница? Убил, купил? Главное – теперь выживем! – вытащил нож и принялся тут же на крыльце снимать шкуру.

Пока парни свежевали ногу, нарезали большими кусками мясо и заталкивали его в котел, Савин во всех подробностях рассказывал о своем охотничьем фарте. И еще раз пережил радость, упоение, блаженство. Правда, умолчал о том, что он, как неандерталец, плясал дикий танец охотника в засыпающей вечерней тайге над телом поверженного зверя. Сейчас ему было немного стыдно за свою несдержанность, но он страстно желал, чтобы (сегодня, завтра, когда-нибудь) повторилась эта минута восторга и наслаждения.

– Савин, от имени и по поручению… присваиваю тебе звание лучшего охотника нашей экспедиции, – сказал командир, очищая нож о свою штанину.

– Благодарю… Нет, служу и так далее… – Юрию было приятно получить такое, хотя и сказанное в шутливой форме, признание.

Зададимся вопросом: могут ли четверо людей съесть за раз целую оленью ногу? Теоретически – вряд ли! А практически – сожрали! Как и упрашивал Мартюшев оставить половину на обед, умолял Гутова поберечь отравленный желудок, на его увещевания никто не обращал никакого внимания. Тем более, по словам, Савина в паре часов ходьбы лежал целый марал. Так что вскоре котелок опустел, а экспедиция разметалась на крылечке и траве перед домом и блаженствовала, подставив неяркому осеннему солнцу животы.

– Ребята, идти надо. Пропадет мясо. Протухнет, зверье растащит, – говорил Савин, не делая даже попыток вставать. Да и зачем надо вставать, когда в желудке, пустовавшем, практически, последнюю неделю, появилась такая приятная, такая славная тяжесть. Желудок неторопливо урчит, как хорошо прогретый, смазанный двигатель. Так бы и лежать, отдыхать…Но!

– Подъем, мужики! – командир встал первым. – По коням! Труба зовет.

– Гутов – ты варвар. Дай хоть часик подремать, – взмолился Мартюшев.

– Ничего, вечером спать завалимся. Прав охотник – разделать марала надо, чтобы мясо не пропало. Вперед!

После плотной еды, ноги, почему-то не хотят идти. Не желают и все тут! Вроде бы и калорий организм много получил, вроде бы сил прибавилось неисчислимо, но идти тяжело, словно в первый день экспедиции. Будто бы там, на Эрзине, когда каждый шаг давался с великим трудом.

Но… как ни болела, а сдохла. Пришли-таки. Побросали рюкзаки и, даже без перекура, принялись за разделку туши.

Мартюшев с сомнением оглядел гору мяса. Вот охотничек, ну, Савин, туды его в качель! Он же отрезал только голову, ногу (которую мы уже съели) да выпустил кишки. А остальное? Вообще-то его можно понять. Одному ворочать марала? С ума сойдешь.

–Знает кто, умеет разделывать его? – спросил Гутов.

Юрий неопределенно пожал плечами:

– Ну, уток, зайца там… куда ни шло. А марала? Хрен его знает.

Коренев с Мартюшевым просто промолчали в ответ. Откуда у них умение? Добывать мясо оба умели только в магазине (если выбросят). А разделывать? Нет.

Но, как говорится, жизнь всему научит – для начала сняли шкуру. Вначале ножами отделяли её от мяса, пока командир не внес рацпредложение: мы вдвоем натягивали шкуру, а Гутов кулаком сильно бил в стык. И шкура отделялась быстро и легко. Как – никак удар у Бориса приличный – никакая шкура не устоит! Савин ошкуривал ноги и шею, где Гутовский кулак уже не мог сработать. То здесь, то там на шкуре появлялись порезы.

– Юрка – безответственно работаешь. Не порть шкуру, – возмущался командир.

– Кому она на хрен нужна? Не с собой же нести. Здесь и бросим. Завернем в нее требуху и под куст. Зверье растащит, да еще и спасибо скажет.

– Все равно – работай качественно…

– Что шкура? – подал голос Коренев, – Как эту гору мяса разделаем? Топор- то утопили?! Кости, что, зубами перегрызать?

– Что – нибудь придумаем, – самоуверенно заявил Гутов.

И точно, придумали. Докапывались до соединения костей между собой и в точке «вертлюгов», как назвал их Борис, ножом и усилиями всех четверых разъединяли мослы. Очень уж большие кости и ребра (срезав с них часть мяса) перебивали напополам, использовав большой камень вместо топора.

Вот так проблема! Ничего себе задачка! Лежит на разостланной шкуре гора мяса, а дальше что? Никто об этом и не подумал! Ну, хорошо, – поедим сегодня, завтра… Да какое там сегодня? Вон, в котелке уже булькает сердце, печень и прочий сбой. До ночи не съедим! Ну завтра съедим немного? А потом? Протухнет мясо! Пропадет столько добра! Черт, побери! Не было печали – купила баба порося! Что можно придумать?

– Парни, а если прокоптить его, а? – неуверенно предложил Коренев. Должно быть не только у меня появились панические мысли.

– А это мысль, ребята. Хорошая мысль, правильная.

– Я – за! – поддержал Савин. – Не пропадать же добру. Копченое – долго храниться будет.

– Хорошо, – Гутов взглянул на мясо оценивающим взглядом. – Значит так: Гешка – надолби соли, сколько есть…

– Зачем?

– Коптить просоленное мясо нужно, иначе – пропадет! Расстилай палатку и долби камнем соль. Всю, сколько у нас есть.

– Овечью?

– Уж какая имеется в наличии. Савин, твоя задача наготовить дров на костер, чтобы на всю ночь хватило. Да, желательно сырых. Нет! не желательно – обязательно! Дыму надо побольше. А мы с Бобом вешала приготовим.

– Что за вешала? – поинтересовался Коренев. Он уже выкладывал соль на расстеленную палатку.

– На чем-то мясо развешивать надо?

Больше часа возились мы с Гутовым, привязывая меж деревьев жерди. (Попробуйте без пилы и топора срубить несколько пятиметровых сырых шестов. Без гвоздей, или хотя бы даже простой проволоки привязать их к стволу. И вы поймете, как тяжело нам далась эта работа!)

– Жерди – это хорошо. Ну привязали, а как мясо подвешивать? – поинтересовался я у командира. (Хорошо быть простым участником: не надо ломать голову – есть командир – пускай думает.)

Минуту, нет больше, Гутов стоял, задумчиво разглядывая горизонтальные жерди протянутые меж деревьев.

– Бери нож. Идем вырезать подвески.

Какие такие подвески я не стал даже спрашивать – сам объяснит, когда подойдет время.

В конце-концов нарезали мы много (уж очень много, по моим понятиям, аж мозоли на руках вздулись) веток у которых обязательно, по требованию командира, имелись два отростка, на один из которых нанизывается мясо, а другой цепляется за вешала. Что ж, наверное, он прав. Пожалуй, и сможем прокоптить добычу.

День незаметно перешел в вечер. Стемнело. При свете небольшого костра, мы хорошо посолили все мясо. Втирали соль сколько можно. В кусках мякоти делали надрезы и запихивали соль туда.

Уставшие настолько, что валились с ног, еще разместили мясо на вешалах и развели под ними длинный костер. Благо Савин набрал-таки дров большую гору. Ветра в тайге сегодня нет, поэтому дым поднимается вверх, окутывая добычу, закрывая её от наших глаз. Хорошо, прекрасно идет процесс! Теперь можно и пообедать. Или поужинать? Но, мясо не лезет в глотку. Видимо организм еще не переработал утреннюю порцию. Хочется только одного – спать, спать, спать…

– Будем дежурить всю ночь, – распорядился Гутов. – По очереди. Кто первый?

– Зачем? – возмутился Савин.

– За костром следить.

– Наложим побольше дров и на боковую.

– Ну, уж нет. Или костер погаснет, или мясо в пепел и угольки превратится. Я дежурю первым.

Остальные тут же, не растягивая палатки и не доставая спальников, попадали в теплых отблесках костра.

Я не слышал, не помню, будил ли командир других, но, когда я проснулся, было уже утро, длинный костер едва тлел, а прокопченное мясо было снято с вешал и разложено на четыре кучи.

От него шел чарующий запах, настолько манящий, что я не вытерпел и выбрав желтовато-коричневое ребро, впился в него зубами.

Запах копчения проникал в ноздри, возбуждая аппетит, тоненькая пленка, прикрывающая мясо, блестела, под ней ждало в меру просоленное, сочное-сочное мясо. Такое, что в желудке непроизвольно произошел секундный спазм, а слюна просто таки наполнила рот и прокатилась по пищеводу!

– М-м-м! Вкуснятина, неописуемая!

– Боб, не мышкуй. Положи мясо взад, – приказал Гутов. Но видно было, что он говорит так, для проформы. Он и сам рад, доволен, что у нас есть теперь продукт и можно питаться без ограничений.

Проснулись студенты. Встали и в первую очередь тоже взяли по копченому ребрышку. В тишине слышался только треск разрываемых сухожилий, да скребки зубов по кости. Вот черти, не помылись, зубы не почистили, а сразу жрать! Да что там зубы? В сортир не сходили! Интеллигенция! А сам? Сам-то, помылся, отлил? То-то!

Настроение с утра радостное, солнечное. Прорвемся! Вперед… и все до лампочки! Нам теперь любая река, любое нагорье, любой Сангилен по барабану! Мясо – вот оно, лежит рядом; лук – всегда набрать можно сколько угодно, вдруг, да грибы попадутся. Не пропадем! Гутов разбил праздничное настроение:

– Распределяйте мясо по рюкзакам и… вперед!

Снова, как в первый день экспедиции, рюкзак надевать надо только вдвоем, опять каждый шаг отдается болью в мышцах. Но теперь это сладкая тяжесть, приятная боль. Уже не пугает завтрашний день, не повергает в ужас наступающая зима. Хорошо жить, прекрасно!

ГЛАВА 10

Тропинка, нет! уже не тропинка – тропа, широкая тропа, разбитая копытами лошадей, из сумрачного леса, выползла на поляну.

Господи! красота какая! Долина Балыктык-хема раздвинулась, тайга отступила к подножью гор, сама река радостно поблескивала в лучах заходящего солнца!

И юрты! Жилое место! Вдоль реки, на невысоком зеленом берегу, стоит несколько юрт. Над ними жиденький дымок. Радость-то! И человек. Возле юрты стоит человек, приложив ладонь козырьком над глазами, смотрит в нашу сторону. О, боже! На лугу пасутся кони. Не дикий табун, а обыкновенные, тысячи лет назад прирученные человеком. Штук пять-шесть их мирно пасутся… Ну совсем идиллия! Вроде, набрели на небольшую деревушку в средней полосе России, только на перекате неумолкающий шум Балыктык-хема, только мрачная тайга по берегам, только заснеженные вершины высоко в горах, на перевале.

Все! Мы победили! Мы одолели тебя грозное нагорье Сангилен! Нагорье, где зарождается левый рукав могучего Енисея. Бесконечная радость переполняет нас. От счастья хочется петь, кричать, плакать, плясать! Но, под тяжелыми рюкзаками не попляшешь, и мы лишь немного ускоряем ход.

Хотя это еще не конец экспедиции. Еще предстоит дикий переход длиною в шестьдесят километров. Но рюкзаки будут катиться на лошадях (которых мы наняли, вместе с проводником), а мы будем вышагивать налегке, любуясь природой, собирая по пути сочную, темно-фиолетовую голубику и кедровый орех. Еще будет многодневное сиденье на аэродроме села Кунгуртук (прихватило-таки нас осеннее ненастье). Еще будет незабываемый перелет на пограничном самолете АН-2 в Кызыл.

Доски с иероглифами, на которые Коренев дышать боялся, будут переданы в Новосибирский Академгородок. В спелеоклуб потом возвратятся гипсовые слепки и приблизительный перевод (точного перевода сделать было невозможно, поскольку для построения полного текста не хватало еще одной доски. Если бы я тогда догадался, что изначально были изготовлены три доски, вмещающие текст, да лучше бы я еще поискал в округе. Вдруг бы нашел и третью?). Но, тем не менее, текст надписи гласил, что это место, вероятнее всего хребет Хорумнуг-Тайга (ибо там я нашел их) является пограничной зоной между Монголией, Джунгарией и еще кем-то! Все-таки прав оказался Коренев – не были доски письмом родственнику, другу или любимой девушке!

Но все это будет потом. А сейчас мы твердо знаем одно: мы победили тебя Сангилен!

Опять земляной пол, прикрытый кошмой. Конфеты, баурсаки… Большой котел, вмонтированный в железную печь, полный кипящего соленого тувинского чая. Благодать!

Алексей, хозяин юрты, приглашает к «столу». Медленно, радуясь жизни, потягиваем чай, разговариваем. Алексей – явно монгол, не тувинец! Узкое, заостренное книзу лицо, узкий разрез глаз. Колючий, изучающий взгляд, Черные, словно стальная проволока, крепкие волосы.

– Алексей, нам бы поужинать.

– Можно, это можно. Отчего нельзя? Только, товарищи, мяса нету. Совсем – совсем немного, нисколько не имеется…

– У нас есть.

– Хорошо, тогда и сварим. Лагман сварим, маленько-маленько.

– Нам бы не маленько, нам бы побольше, – сделал заказ Гутов.

– Ага-ага… побольше, маленько варить будем.

Алексей вынул откуда-то широкую фанерную доску, насыпал на нее муки и долго тер, и раскатывал тесто. Потом раскатал его тонкие сочни и острым охотничьим ножом нарезал настолько тонкую и длинную лапшу, что я не уверен: справилась бы раскаточная тестовая машина с такой работой.

– Ты, пока, – мотнул головой в мою сторону Алексей, – мясо порежь мелкими кусками. Маленько хорошо будет!

Я накрошил кусок маральего мяса на мелкие части:

– Так пойдет?

– Ага, ага. Пойдет, маленько. Хо-ро-шо…

После этого, не говоря лишних слов, Алексей забрал у меня мясо и разрезал каждый маленький кусочек еще на три части. Как он, разрезая на доске мясо, с барабанной дробью утренней побудки, не отхватил себе пальцы – для меня загадка до сих пор.

– Вот и хорошо. Вот и все готово. Сейчас мало-мало запустим в кумган и варить станем.

Алексей, видимо, не доверял такое ответственное дело, как варка пищи, жене. Она тут же ходила по юрте, занималась другими домашними делами, но к печке даже не подходила.

Жаркий огонь трепетал в печи. Сухие сосновые дрова горели с легким потрескиванием. Вода в котле закипела почти сразу.

Ну, вот! Сейчас запустим продукты и через полчаса, при таком огне – ужин. Что ж он делает? Куда такое годится? Разве ж можно?

Алексей взял веник, стоящий у плиты. Какой там веник!? Обыкновенную метлу, собранную из березовых веток. Хорошо, хоть без держака! И… начал этой метлой шуровать по стенкам и днищу котла! Отскребал старую пищу? Откуда там старая пища, если буквально несколько минут назад он вылил из него желто-коричневый чай в большое ведро и пристроил рядом в печуркой, чтобы не остывал! Значит – котел чист! На хера в него метлой лезть. Но я промолчал. Хозяин все-таки! Ну, а со своим уставом в чужой монастырь не суются. Подождем. Алексей отставил метлу в сторону и, ухватив котел за бока выплеснул воду за порог. Пламя на секунду выскочило в прорезанное для котла отверстие наполнив юрту вкусным сосновым дымом. Дым секунду пощекотал глаза и устремившись к потолку, исчез там, растворился.

Хозяин, между тем, поставил котел на место, прикрыв дымившую дыру, и наполнил его прозрачной водой Балыктык-хема. Вода закипела. Ага, пора вкладывать мясо и лапшу.

Опять? Сколько можно! Едва вода закипела, Алексей выплеснул котел на улицу. Это ж получается, что мы и не поедим сегодня. Хватит уж мыть котлы, варить пора! А что делать – монгол! Они, по слухам, настолько чистоплотны, что даже в гости ездят со своей плошкой, черт бы их побрал!

Вода закипела вновь и хозяин положил в котел кусок сливочного масла. Ну, вот. Наконец-то! Уж теперь-то точно продукты запустим.

Не тут-то было! Опять Алексей выплеснул жирную воду. Ну, это уж перебор! Перевод продукта! Такое нельзя позволять даже хозяину:

– Алексей, ты что делаешь? Зачем выбрасываешь масло?

– Ничего, ничего. Сейчас, чуть-чуть и маленько варить лагман будем. Чтобы котел железным запахом не дымился мало-мало.

Каким, к черту железом? Разве железо пахнет? И масло в состоянии перебить несуществующий запах? Ерунда все это!

Парни, с ошарашенным видом следили за манипуляциями хозяина. Когда я уже потерял терпение, Алексей, наконец-то, запустил продукты в котел. Он еще подкладывал в кипящую лапшу, соль, перец, какие-то корешки, травку, которые доставал из мешочков… Наконец:

– Готово. Сварился… садитесь.

Мы расселись на кошме, подвернув под себя (даже Коренев) ноги. Чтобы не обижать хозяина, достали свои миски и кружки. Лагман оказался прекрасным: настолько вкусным, что мы боялись проглотить собственный язык. Не зря все же он резал оленье мясо микроскопическими кусочками. Оно хорошо проварилось и таяло на языке, наполняя полость изысканным вкусом нежного мяса. Лапша наполняла юрту ароматом незнакомых трав и специй.

– Вку-у-с-но, – только и смог сказать Савин. – Это не «серево», что нам захвост скармливал.

Алексей, прежде чем сесть к столу, принес и поставил на середину… вот тебе и раз! Бутылку водки! Ну, это вообще, блаженство! Разлил водку в пиалы, и, опять же двумя руками, расставил перед каждым, не обнеся и свою жену!

– Ну, за знакомство, за благополучный… мало-мало конец вашей экспедиции. Здоровы будьте.

Пиалы мигом опустели, и все принялись есть вкуснейший лагман.

Вскоре Алексей с женой удалился, а мы продолжали есть, подливая себе лагман вновь и вновь. Неожиданно Гутов поднял свою пиалу, заглянул в неё. Вероятно, в ней осталось несколько капель водки. Он секунду подумал, посмотрел по сторонам и, взяв мою пиалку, вылил остаток себе. Также он поступил и с посудинами товарищей. Потом махнул рукой и опрокинул себе пиалу Алексея. В ней оказалось не несколько капель, как у меня, а довольно приличное количество водки. Я так думаю, он оставлял себе на второй заход. Не повезло! Набрав таким образом немного выпивки, наш командир опрокинул её в рот. А что? Я его могу понять. Больше месяца мы не видели спиртного. Не принято у спелеологов брать в экспедицию водку, даже для профилактических целей. А сегодня, под такой замечательный ужин, да по случаю выхода в «населенку» – Гутова можно понять!

Вернулся Алексей (Куда он выходил? Непонятно.) уселся на свои ноги, придвинул к себе недоеденный лагман и поднял пиалу. Опрокинул в рот – пусто! Он недоуменно заглянул в неё, посмотрел по сторонам…

Гутов стыдливо потупил очи…

Господи! стыдно – то как! Готов сквозь землю провалиться! Извиняться? Или лучше уж промолчать?

Алексей, должно быть, понял наше состояние, секунду подумал, вышел из юрты и вскоре вернулся, держа в руках завернутую в тряпицу бутылку вина. Варн – называется. Молча, разлил по пиалам. Как мы были благодарны ему за это красноречивое молчание.

Выпили за окончание экспедиции…

Прошло полгода и Коренев, встретив меня как-то в спелеоклубе, отвел в сторону и, застенчиво откручивая пуговицу на моем пиджаке, сказал:

– Знаешь, Боб… Я тут, недавно, купил луку. Пару килограммов. Не пожалел денег. Сварил похлебку. Помнишь, Сангилен?! Захотелось вспомнить тяжелый поход, почувствовать дух нашего путешествия, сладость, аромат лукового супчика. Дерьмо! Жрать невозможно.

Ну, что я мог сказать? На голодный желудок и сапог варёный покажется деликатесом! Но, то, что горный лук помог нам в критический момент, выдернул нашу экспедицию из объятий Сангилена – это уж точно!

Б. Мартюшев.

Небольшие приключения

Небольшие приключения в Большой пещере.

(пещера Географического общества)

Год 1965

Председатель Красноярского спелеоклуба, Игорь Ефремов, на одном из «четвергов» вдруг сказал, задумчиво глядя, как бы, в сторону:

– Парни. Пора осваивать Большой Кавказ. В Саянах вряд ли найдется пещера глубиной более трехсот метров. Так что нам прямая дорога на Кавказ.

Он оказался прав, отныне самые глубокие вертикальные пещеры стали открывать на Кавказе.

Первую крупную поисково-исследовательскую экспедицию во вновь открытые пещеры Кавказа провели спелеологи Красноярска и Новосибирска в 1965 г. Они достигли глубины 310 м в вертикальной пещере – Географического общества.

Триста десять метров. Это был рекорд! Рекорд Советского Союза. Точнее этот рекорд разделили тогда две пещеры: Назаровская и Географическая. Наконец-то преодолен заколдованный рубеж 300 м. Дальше — больше: пещера Школьная — 320 м, Заблудших — 350 м.! И все — с подземными потоками, уровень которых может подняться за считанные минуты на 10—15 метров, а расход увеличится от 5 до 6000 литров в секунду...

Итак – Географическая. Красноярцам она казалась наиболее перспективной. На глубину 190 м в ней мож­но попасть двумя путями: через Главный ход (с непроходимыми в паводок каскадом 50 м и полусифоном за ним) и через Нудный ход, который, полно­стью оправдывая свое название (около километра узких "меандров" с одним десятиметровым колодцем), тем не менее, проходим в любую воду. Этот «нудный» ход как бы «впадал» в главную пещеру почти перед самым сифоном. В географической Красноярцы сделали Первопрохождение в прошлом году, достигнув глубины 310 метров. Пещера заканчивалась большим озером, куда с громоподобным ревом рушился косой водопад с последнего отвеса. Может, за озером и было продолжение, но… сифон? Куда-то девается уйма воды? Водопад ливнем падает в озеро, а вода в нем не прибывает. Но где он этот сифон? Как его найти? Тащить под землю акваланги? Тогда красноярские спелеологи еще не были подводниками. Пришлось возвращаться наверх, достигнув глубины 310 метров. В этом году мы вновь у входа в географическую. Навесили снаряжение до первого сифона, приготовились к штурму и… полил дождь!

Сидим в базовом лагере (Нет! Не в подземном!) – наверху у входа в пещеру. Ждем, скучаем, пьем чай облаиваем погоду…

А дождь все льет и льет. Лежать в сырых палатках уже надоело. Как там, под землей, где сейчас бушуют смертельные потоки, да что там потоки – реки, как там чувствует себя навешанное вчера снаряжение? Наши веревки, лестницы. Рвет скорее всего водой, бьет, режет камнями…

– Парни, хорошо бы сходить, проверить снаряжение, – вроде бы ни к кому не обращаясь, говорит Ефремов.

А что? Он прав! Не валяться же в палатке?

– Боб, – обращается ко мне Левка Сандахчиев, – пошли?

Сразу понимаю, что он имеет в виду, и молча, начинаю надевать комбинезон, каску и прочую «амуницию». В палатку заглядывает уже готовый к выходу Колька Мороз:

– Парни, пошли в пещеру. Какого черта сидите?

– Да мы уже готовы. Идем, – как всегда с матом отвечает кандидат химических наук Лев Сандахчиев, натягивая сапоги. Правда «выражение» относится не к Морозу, а к «хреновым» резиновым сапогам, не желающим подчиняться «царю природы».

Буквально через полчаса наша тройка уже ползет узким «трамваем» в пещере Географическая. Пока пещера сухая и теплая. Никаких подземных рек и даже ручьев. Может и до самого дна такая обстановка.

Ан, нет! Не тут – то было! Еще в "трамвае" доблестные разведчики (мы, стало быть) услышали глухой шум, словно там, где-то в глубине пещеры, мчался тяжелый поезд. Распластавшись по-пластунски, мы долго ползли нудным боковым «трамваем» навстречу шуму.

И вот, наконец – то, основной широкий магистральный ход. Не далее, как вчера, когда навешивали снаряжение, и когда Валерий Бобрин умудрился "сковырнуться" с четырехметрового отвеса и повредил колено, здесь было сухо, тепло, приятно. А сегодня в этой широкой галерее, "хрипел и стонал от ярости поток". Так пишется в литературе о большой, полноводной реке

В лучах фонарей, заняв всю ширину галереи, действительно неслась река. Казалось, она хрипела и стонала. Широкий водяной вал, скованный известняковыми каменными стенами, ярился, бил в стены и камни, набросанные в русле. Он (этот самый поток) был отвратительно грязен, с нешироки пенными воронками, и тащил с собой в тартарары острые глыбы. Огромные каменные глыбы. Крутил и вертел ими, словно спичечными коробками.

Наклонная галерея, по которой несется река, шириной метра три-четыре, через полсотни метров обрывается целым каскадом отвесов метров по 15-20. На каждом вчера (пока еще в пещере было сухо) закрепили лестницы и веревки, и у разведчиков, естественно, возникло желание – а не проверить ли навеску? Что от неё осталось? И годится ли она дальше к использованию (конечно, после спада воды).

Спелеологи связались меж собой сорокаметровой веревкой и, по узенькой полочке, вроде бы прилепившейся к левой (по ходу) стене галереи, высвечивая путь налобными фонарями, друг за другом, осторожно пошли над бушующим потоком. Пять метров, десять, двадцать… Несущаяся у самых ног грязно-пенная река издавала такой рев и грохот, что, казалось, мелко вибрировали стены пещеры, а переговариваться приходилось, крича в ухо друг другу. Тугой, холодный ветер вместе с рекой тоже улетал вглубь пещеры.

Что же сегодня творится там, в глубине пещеры? В районе сифона? Эта бушующая река зальет ходы и гроты до потолка и выше. Не дай бог такой поток во время штурма пещеры.

Я, осторожно ощупывая полочку, иду первым. Парни страхуют. Веревка, пристегнутая к Абалаковскому поясу, чуть провисает, дальше пристегнута к поясам идущих следом. Оглядываюсь. Хорошо видно узкое, вытянутое лицо Левки Сандахчиева (кандидата наук из Новосибирского Академгородка), за ним проглядывается Колька Мороз (тоже кандидат наук). Четвертый в связке не проглядывается. Далековато до него. Луч фонаря не пробивает повисшую в галерее водяную пыль.

Вот и первый отвес. Вчера это был не отвес, так себе – уступ высотой метра полтора, который в "сухой" галерее практически и не замечали. Можно сказать, любой горизонтальный путь в пещере из таких уступов и состоит.

Я осветил реку. У ног широкий грязный поток, туго натянутой от стены до стены, крутой дугой, падал с отвеса вниз. Подземный водопад – красота! Падала грязная вода и стремительно убегала дальше, к двадцатиметровому отвесу. Полочка, на которой я стоял, была настолько узка, что на ней едва помещалась одна нога, да и то вдоль скалы. Горбом улетающая в черноту, вода завораживала, манила, звала за собой. Я решил еще чуть-чуть продвинуться вперед, чтобы заглянуть дальше, до следующего отвеса, как там навешанная лестница, цела ли еще? Хотя, что увидишь в грязном потоке? А все же…

И вот! Одно, всего одно, неосторожное движение, нога в тяжелом резиновом сапоге, едва коснулась воды, и…

Безумный поток, словно вечность ждал этого случая, мигом играючи, словно пушинку, сдернул меня с полочки и, откровенно радуясь, переворачивая, забивая рот, нос, уши, карманы, холодной грохочущей водой, поволок вниз.

Все! Блядь! Допрыгался. Посмотрел, что называется, лестницу… Вот тебе и сходила бабушка за хлебом! Теперь у сифона только и остановлюсь. Трупом бездыханным! Почему именно бездыханным? Уж если труп – не должен ... Дышать?

Дышать! Глоток воздуха! Вздохнуть! Всплыть? Куда? Где верх, а где низ? Куда? Куда всплывать-то? Рот и нос набило тяжелой мокрой, холодной водой до отказа! Господи! А дышать-то, как хочется!

Неожиданно, веревка, к которой я пристегнут, и про которую совсем забыл, натянулась, и сплав прекратился.

Открыть глаза? Зачем? Что можно увидеть в ревущем грязном потоке? Разве кривую старуху в черном саване с острой косой на плече? И ее противную белозубую улыбку?

Но, вероятно, свечка спелеолога где-то там, на небесах, еще не догорела, так как сплав вдруг прекратился, и я встал на что-то твердое. Пролетело едва ли полсекунды, но бешеный поток уже не давит, не мнет, не тащит в преисподнюю. Открыл глаза.

О, боже!

Я стою на скользкой мокрой каменной полочке, шириной едва ли сантиметров тридцать, по колено в воде, а над головой в бессильной ярости вроде безмолвно (хотя и ревет оглушающее) мчится мутный поток. Разогнавшись в наклонной галерее до огромной скорости, река как бы прыгает с уступа и падает в продолжение широкого хода уже примерно в метре от меня.

Я в мешке? Ниже подземной реки? Под водопадом?

Точно! Перед лицом мокрая мутно-коричневого цвета стена, куда-то наверх, сквозь воду, уходит дрожащая, туго натянутая веревка, которая и не дает мне уплыть дальше. В бесконечной серой, как бы размытой огромной скоростью, ленте воды надо мной иногда, нет, не видятся, скорее, угадываются угрожающе пролетающие камни. Страшные камни. Мало не покажется, если такой каменюка, да по морде!

И что же делать? Как выбираться из ситуации? Думай! Скорее придумай что-нибудь. Не будешь же вечно стоять под потоком, ожидая конца паводка? Так что думай, думай!

Ну, думаю. И что? Никакой мысли, разумной мысли, в голову просто не приходит. Хотя…

Стоп! Веревка! Есть же веревка! На том конце товарищи. Держат. Ведь держат же. Там Левка Сандахчиев, Колька Мороз. Спасут! Что-нибудь придумают!

В месте моей вынужденной остановки вместо воздуха стоит густой туман, водяная пыль. Однако, дышать все же можно. Трудно, противно, но можно.

Срыв и сплав произошел настолько быстро, что я не успел и испугаться, и мое незавидное положение медленно доходило до сознания. Наверное, тут очень красиво, как внутри Ниагарского водопада. Однако, надо скорее назад. Наверх! Туда, к ребятам. На фиг этот самый Ниагарский водопад! Ну, вперед!

Ухватившись за какой-то (мокрый) каменный карман на стене, резко оттолкнулся, сунул голову в поток. Ну и что? Тут же получил такой хлесткий удар водой (да что там водой – словно боксерской перчаткой) в "морду", что только туго натянутая веревка не пустила в дальнейшее путешествие по каскадам и водопадам Географической. Опять я в мешке! На старом месте. В узкой нише между скалой и летящей рекой.

Может, подумаешь, как выбраться из этой мышеловки. Думай, думай... Первое нервное потрясение прошло, и холод заполз под комбинезон. Сырая холодная вода вместе с одеждой прилипла к телу. По всему телу начиная от ног, медленно поднялась противная дрожь.

Страшно? Конечно, нечего перед самим собой играть в героя! Страшно. И холодно, потому и дрожу.

Постой-ка! А вон, у правой стенки, вроде бы, напор слабее. Точно слабее! Я тебе говорю, слабее там напор воды. Да и стенка – то от меня всего в паре метров. Добраться до нее – нечего делать!

Попробовать там? Чем черт не шутит, когда бог спит? И на кой ляд ему спать, когда меня выручать надо. И чем скорее, тем лучше. Долго я здесь не простою. А что там Бог, давай сам старайся, помоги Господу, помочь тебе! Спелеологу (стало быть, мне) в этот раз крупно повезло: у правой стены, в районе уступчика, галерея действительно, слегка сворачивала, и основная масса воды шла по центру и ближе к правой (по ходу) стене. Осторожно, придерживаясь руками за натянутую веревку, я, осторожными, легкими шажками, дошел до стены.

Ух, ты! Да здесь и дышать легче! Хорошо! Постоим, отдышимся…

Ну что? Попробовать?

Ну, была, не была! Резко выпрямился (надо сказать, что водопад был не высоким, куда там Ниагаре, и мне приходилось стоять под рекой на «полусогнутых ногах).

Рывок! Отлично! Я свободно вдыхал чистый пещерный воздух (кое-кто считает –целебный воздух!). Река теперь хоть и давила, раскачивая раздувшиеся, наполненные холодной водой карманы, штанины и рукава комбинезона, но уже не волокла меня вниз в глубину пещеры к дальним отвесам.

Это, наверное, было великолепное зрелище, когда из бушующего, ревущего потока выскакивает мокрая испуганная голова в желтой каске с надписью «МИНСТРОЙ" и тускло светящим налобным фонарем (поскольку тоже полон воды). Товарищи, уже на пределе сил, державшие веревку, увидев над водой мой фонарь, потянули и я, осторожно, по той же полочке выбрался к ним. Вот только тогда мы, действительно, "ринулись наверх", справедливо решив не очень распространятьсяоб этом приключении.

Что еще можно вспомнить об этой самой грандиозной (по тем временам) экспедиции? Открыты, пройдены и задокументированы новые пещеры: Географическая - 310 метров, где и происходила данная эпопея, Девичья – 160 метров глубины, где мне с Киряковым и Ефремовым удалось даже (пока ожидали штурмовую группу) поспать, расклинившись ногами в одну стену, а спиной в противоположную над сорокаметровым отвесом. И ничего! Сон был глубоким и насыщенным. И, главное, совсем не страшным.

Б. Мартюшев.

"Он умеет талантливо жить"

(По материалам «истории жизни» односельчанина Бориса Николаевича Мартюшева, написанной ученицей Отрадовской средней школы Евгенией Зубко).

Эту историю я услышала на серьезном форуме школьников Азовского района – на научно - практической конференции по историческому краеведению «Судьба и Родина едины».

Славная девочка – старшеклассница с улыбчиво – умным взглядом, роняя от волнения листочки конспекта, увлеченно рассказывала о человеке, который поразил её умением жить с веселым азартом первооткрывателя.

Борис Мартюшев в школьные годы солировал на гитаре и на трубе в вокально-инструментальном ансамбле. Старшее поколение помнит, что в шестидесятые годы сердца молодых так же восторженно трепыхались от одного созерцания аппаратуры ВИА, как нынешние» «балдеют» от навороченных «компов».

А дальше «либретто» жизни Бориса повествует о вдохновенном увлечении серьезной музыкой ощущений для настоящих мужчин. Занятия спортивной спелеологией (исследования пещер) были настолько серьезны, что позволили стать рекордсменом первенства СССР. В парашютном спорте Борис становится чемпионом Красноярского края по прыжкам на точность приземления и выполнении акробатических фигур в затяжных прыжках, всего же на его счету более двухсот прыжков с парашютом. С 1969 года занимался скоростным спуском на лыжах (слалом и слалом – гигант), в семидесятые годы его увлек альпинизм, чуть позже он стал призером чемпионатов по спортивному скалолазанию.

Вообще семидесятые – восьмидесятые годы были для Бориса самыми насыщенными: горный туризм, водный туризм (сплав четвертой категории сложности), мототуризм (Красноярск – Рига – Сочи – Москва; Хакассия – Саяны – Алтай; Казахстан – Киргизия – Узбекистан – Туркмения), третий разряд яхтсмена, звание «подводного пловца» (под водой он пробыл в общей сложности около семисот часов) …

Ко всему прочему, Борис получил союзную поощрительную премию за изобретение специального снаряжения для спелеологов, написал два десятка рассказов, повесть «Старый канал» и сценарий документального фильма, который был снят и демонстрировался на Российском телевидении.

Делаем единственно правильный вывод: жизнь и приключения, а также уникальный социальный опыт первопроходца по натуре Бориса Мартюшева – это учебник и бестселлер одновременно. Без всяких нотаций и скучных аксиом можно увлечь молодых Достойной Целью, просто рассказывая эпизоды из жизни Бориса Николаевича, что мы с удовольствием и делаем…

Вместе с дедом маленький Борис сажал сосновый бор вокруг Академгородка

Дед, Петр Афанасьевич Мартюшев, работал лесничим, на его участке росла березовая роща. А вокруг города зияли пустыри. Деду выдали коня по кличке Карька, на котором он ежедневно распахивал пустующую землю и сажал семена или саженцы сосны. Внук, в том числе и Борис, помогали, чем могли. Основная их работа заключалась в сборе сосновой шишки, шелушении её и прополке насаждений. И, что самое по нашим временам поразительное, – никаких добровольно – принудительных привлечений общественности, ни субботников, ни воскресников. Просто человек делал свое любимое дело и выполнял его добросовестно.

После смерти Петра Афанасьевича лесником назначили его дочь – Вассу. Она продолжила дело отца. И сейчас, по прошествии почти пятидесяти лет, Красноярский Академгородок окружен густым сосновым бором, в котором обитают белки, а местные жители собирают богатый урожай маслят!

История пещеры Ледяная

Когда группа спелеологов, в составе которой был и Борис Мартюшев, расспрашивала жителей сибирского села Степной Баджей о наличии пещер, провалов и других карстовых проявлений, они услышали невероятное: в нескольких километрах от села есть пещера, в которую колчаковцы сбрасывали партизан армии Щетинкина.

По рассказам односельчан, дело обстояло так.

В 1918 году, когда вся Сибирь была под властью Колчака, в Красноярском крае организовался очаг Советской власти: Степно-Баджейская партизанская республика. В июне 1919 года командование белогвардейцев направило на усмирение партизан более чем двухтысячную армию, в помощь которой были подключены белочехи и итальянцы. Убитых и раненых в бою (около тридцати человек) колчаковцы погрузили на телеги и повезли в тайгу.. Чтобы не копать могилу, их решили просто сбросить в пещеру, из которой невозможно выбраться. Среди сброшенных было человек семь живых.

Спелеологи спустились в эту пещеру. До самого дна стены покрывал сплошной лед

И только внизу, где вертикальная часть пещеры переходила в небольшой гротик, льда уже не было – дно покрывали обломки камней, глина. Вот из-под этих обломков и были извлечены спелеологами останки партизан: клочья одежды, сапоги, кости… Теперь на центральной площади села Степной Баджей есть памятник павшим в годы гражданской войны.

«Сталактит умирает как цветок…»

Пещеры бывают разные. Одни допускают к себе только очень настойчивых и выносливых, а другие доверчиво принимают всех, кто хочет насладиться их необыкновенной красотой. Но в последние годы в такие пещеры «хлынули компании любителей острых ощущений». И места, в которых тысячелетиями поддерживался постоянный водно-тепловой баланс, просто не в состоянии выдержать этот натиск. Об этом с болью писал в газетных и журнальных публикациях Борис Мартюшев.

Чего только стоит урон, наносимый волшебному подземному миру любителями сувениров! Отламывают они кусочек сталактита, чтобы он красовался на полке, а хозяин мог иногда небрежно бросить гостям: «Когда я штурмовал пещеру…» А ведь на формирование сталактита природа тратит тысячи лет и, кроме того, вырванный из привычной среды, он умирает так же, как и обычный цветок. Вместо живого полупрозрачного каменного чуда на полке валяется мертвое тело, покрытое серо-желтым налетом, которое в конце концов без сожаления выбрасывается…

А вот в глубине пещеры, заросли белой плесени. Вокруг стоит затхлый тяжелый воздух – здесь бросили пищевые отходы, которых теперь вполне хватает для пропитания крыс и мышей. То есть, можно оставить на земле добрый след, а можно и наследить…

Об этом писала «Комсомольская Правда»

На Арабике нас в течение пятнадцати дней немилосердно жгло солнце. Лица у всех пообгорели, губы потрескались и кровоточили, ведь на плато не увидишь даже кустика, только скалы, да кое-где снег. А на хребте Алек мы наслаждались прохладой: огромные деревья стояли сплошной стеной, и сквозь их кроны солнце почти не просвечивало.

Рано утром мы вышли к пещере Назаровской и приступили к спуску. Эта пещера считалась самой глубокой в Союзе – 310 метров. Вокруг с шумом падала вода, отдельные струйки ударяли и стекали на плечи.

Я уже промок, стало холодно. Мы медленно продвигались по ходу, который постепенно расширялся и перешел в грот, весь покрытый мокрой глиной. Сапоги с чавканьем выдирались из неё, чтобы тут же погрузиться по щиколотку.

Потолок опускался все ниже, идти приходилось согнувшись. Вскоре показалось озеро, наполненное жидкой грязью. Потолок опустился настолько, что нам пришлось встать на колени. Между ним и поверхностью воды просматривалась полоска воздуха в несколько сантиметров. Надо нырять в эту грязь!

Было два часа ночи. Зажгли примус. Я поудобнее улегся на глине, подложив под голову каску, и попытался уснуть… В полуосвещенном гроте весело гудит примус, вокруг в ожидании чая восседал весь отряд. Все так устали, что разговаривать не хотелось. Юра открыл глаза, оглядел парней и сказал: «Мы на старом дне. Дальше раздеваемся до плавок, складываем одежду в полиэтиленовый мешок и ныряем…» «Не пойдет, – перебил его Петр, – метров двадцать надо ползти на животе по грязи, потом еще метров пятьдесят на четвереньках по острой гальке. Колени сотрем до костей. Предлагаю идти в комбинезонах, а свитера пронести сухими…» «Давай так», – согласился Юра.

Дальше свод медленно поднимался и уходил под воду. Сквозь прозрачную толщу был виден каждый камешек. К середине озерца потолок опустился до самой воды, оставляя просвет два-три сантиметра. Опять придется нырять в страшно холодной воде. Стынь охватила все тело, руки заныли, в ноги вонзились тысячи иголок, противно стучали зубы – может от холода, а может и от страха. Вода заливает глаза. Зажмурился и, быстро работая руками и ногами, на остатках кислорода рванул вперед… Слышно было, как бурлит вода, обтекая тело, но вот шум поутих – это берег…»

Примерно в таких условиях экспедиция продвигалась 4,5 километра. Позже о ней писали во многих газетах, в том числе и в «Комсомольской правде». Материал журналиста Леонида Репина назывался «Экспедиция в бездну» За участие в этой экспедиции Борис Мартюшев получил очередной Диплом.

Конечно, это далеко не все захватывающие истории из жизни жителя села Отрадовки Азовского района Бориса Николаевича Мартюшева. Например, о путешествии на байдарках по старому водному пути из Оби в Енисей надо рассказывать отдельно. Зачем? А затем, что примеры, достойные подражания, далеко искать не надо: рядом живут удивительно счастливые люди!

О. Коваленко.

Районная (Азовский район, Ростовской области) газета Приазовье

20.06.2002г.