Солдат России! Дедушкины рассказы.

От автора

Солдат России, с богом был в бою,

И в жизни был ты, как в строю.

Не зная отдыха, трудился.

Солдат России с верой ты родился.

Солдат России!

То в поле, то в строю

Ты жизнь прожил свою!

Поведал нам, какой тропой

Ты был ведён судьбой!

Как в первую войну,

В окопе был в пургу.

Играл и на кларнете марш

Орловскому полку.

В гражданскую опять

Пошел ты воевать.

И тиф, и голод с холодом

Досталось испытать.

С фашизмом тяжесть битв

Ты тоже испытал.

Под сердце ранен был осколком,

Сына потерял.

Солдат трёх воин, век проживший, нас благословил,

Чтоб весь народ России в мире жил! На что потратил жизнь свою,

На что ушли года?

На то, чтоб жить и выжить?

Да!"

Сегодня 7 декабря, день рождения Яковенко Андрея Петровича

1986 года рождения. Ему исполнился 91 год. Он в хорошем здравии и с хорошей памятью. А память у него уникальная и рассказчик он удивительный. Но, а главное с помощью его памяти мы можем перенестись в то далёкое прошлое, в нашу историю, историю России, может быть в чём-то и искаженную временем, но в историю от первого лица, очевидца и участника событий Первой Империалистической войны, Социалистической Революции 1917 года, Гражданской и Отечественнойвоин. Периодов голода и коллективизации в СССР, послевоенной разрухи, рассвета и распада СССР.

У меня уже не такая память, как у Андрея Петровича, и поэтому я купил широкополосный четырёхдорожечный магнитофон, а вернее магнитофонную приставку. За обедом, как всегда сопровождавшуюся дедушкиными рассказами, провожу первую запись.

В течение семи лет, а дедушка дожил до свого 98-летия, записано две кассеты звукозаписи из отрывочных рассказов.

Пришло время систематизировать рассказы моего деда Яковенко Андрея Петровича о событиях в России в хронологической последовательности.

А на дворе уже 2021 год, начало нового столетия. Я уже трижды дедушка и мне 68 лет. И в начале двадцать первого века прошло, также много значительных событий в России и в Мире, но об этих событиях напишет очевидец, а может быть и я, если мне позволит время. Ну а пока прочтите дедушкины рассказы. Надеюсь, это будет вам интересно, потому что события происходят в 20-м веке. И это наша с вами история, история России от первого лица - Яковенко Андрея Петровича!

Большая семья

"Нас було двадцать тры души ...!"

По памяти Яковенко Андрея Петровича, когда ему исполнилось пять лет, в семье, в одном подворье, жили 23 человека. Все жили дружно, и всем хватало места.

Русский крестьянин жил в семье и в общине, где от поколения к поколению передавались культурные традиции и трудовые навыки. Семья была одновременно и школой воспитания крестьянских детей. Их приобщение к труду начиналось примерно с 9 лет. Крестьяне, часто не знавшие закона, в своей жизни руководствовались чувством справедливости.

Дедушка Андрей был из украинской семьи, но к украинцам себя не относил, а с гордость говорил: – «Мы хохлы!». Родился и рос в большой украинской семье, в селе Луценково Алексеевского района Воронежской области (ныне Белгородской области).

В семнадцатом веке, это территория Рязанской Украины в составе России, районы хлебного производства в России. Дедушка родился 7-го декабря 1896 года в большой крестьянской семье. До 1937 года дедушка проживал в селе Луценково.

Согласно данным первой всеобщей переписи населения Российской империи, проведенной в 1897 г., на её обширных пространствах проживало 125,6 млн. человек (без Великого княжества Финляндского, в котором в то время насчитывалось 2.6 млн. человек). По сравнению с Европой, в конце девятнадцатого века и до 1914 года, в России была самая высокая рождаемость.

По воспоминаниям дедушки, начало двадцатого века все так же ждали, как и мы ждали двадцать первый, с надеждой на всё лучшее. В 1901-м году ему исполнилось пять лет, но он помнил одновременно прошедшие четыре свадьбы в этом году: «Свадьбы вместе были. Женился меньший брат отца Яковенко Тишко - его дядя, и будущий тесть женился Гузь Павел, и Иван Иванченкин, и Морфин Павло».

Гузь Павел с женой Евдокией - мои прадедушка и прабабушка.

Я тоже помню свадьбу своей тёти Вали, и в свои пять лет запомнил лишь, как у бабушки за столом, мне и моим двоюродным братьям давали выкуп за невесту - конфетами и деньгами (мелочью). И я допускаю, что об этих событиях дедушка помнил потому что, эти свадьбы, возможно, вспоминали в семье и позже, но в свой 91 год жизни своего рассказа, помнить имена и фамилии селян и происходящие события - это уникально. Он помнил названия посёлков: Севериневка, Бахаривка, где была мельница, и мельником был Марфич. Дедушка вспоминал:

– «Едут в Бабичивку и заезжают детям сшить одежду, там Кравчиха жила, шила одежды. Тогда машинок мало совсем было, так я всю Бабичивку знал. Вспоминал Шередеку с Копанца - своего ровесника, который стал членом КПСС (Коммунистической партии Советского Союза) и вместе с ним воевал в Гражданскую войну. В районе за председателя был, в плен попал в гражданскую, а в колхозе был бухгалтером».

Не мудрено, что с такой памятью дед Андрей знал и помнил почти всех родственников из своей большой семьи, в которой он жил до семи лет, до раздела большой семьи.

Семья до раздела состояла из двадцати трёх человек, «душ» — как он говорил. Большая семья проживала со своим укладом жизни, в одном доме и дворе с хозяйственными постройками.

Глава семьи Яковенко Моисей Одокимович прожил долгую жизнь - 1824-1914гг. С ним жили четверо женатых сыновей с детьми и три дочери. Одна дочь была замужем, но жила с мужем и детьми в большой семье Яковенко Моисея Одокимовича. Поулично, всех из его семейства звали Одокименковы. За обедом, за одним столом, всем было не разместиться. Первыми завтракать садились за стол те, кому рано надо было ехать в поле, кто управлялся по хозяйству. А дед Моисей, за большой деревянный стол с детьми, садился последним и строго следил за порядком. Вначале молились, затем первым, большой деревянной ложкой, пробовал еду из общей посуды, и не допускал опереженцев и смешки за столом. За такие погрешности дети получали полбу (в лоб) деревянной ложкой от деда. Конечно, детям это доставляло веселье и деда иногда специально провоцировали. Кто-то пытался вперёд деда залезть в единую посудину, а кто-то пытался рассмешить других. Ну а кто не выдерживал и хмыкнул, тут же получал деревянной ложкой по заслугам и под столом ползком убегал от наказания. Все сидели на длинных деревянных скамейках и самый быстрый способ выйти из-за стола, это залезть под стол и уползти, и остаться, конечно, без обеда. Тётки потом «сжалившись», провинившегося подкармливали в тайне от деда. Моему деду Андрею, тоже частенько доставалось от своего деда Моисея деревянной ложкой, так как он любил подшучивать. А я когда был совсем маленьким, внимательно выслушал этот рассказ, а когда дед Андрей за обедом начал свой очередной рассказ, что он любил делать, а я ему полбу ложкой. Да только ложка у меня была уже не деревянная, а алюминиевая. Об этом случае тоже вспоминали, смеясь. Так-то, и от меня деду Андрею досталось за разговоры за столом и в старости. Дед Андрей по привычке, как в детстве, ел супы и борщи деревянной ложкой, а жареный картофель, с продолговатыми ломтиками сала, уже ел алюминиевой вилкой.

Дед же Моисей был мастеровым, владел ткацким станком, сделанным «саморучно». Из обработанного льна ткал льняные материи, в основном для нижней одежды, для своей большой семьи. А отдыхал дед в саду под яблоневым деревом, на деревянном настиле, и не разрешал детям баловаться и лазить по деревьям, рвать зелёные ещё яблоки, и угощал только спелыми, сладкими наливными яблочками. Детей особо не тешил, по рассказам матерей (тёть), помнил, как они беседовали:

— «А тебя привяжет возле себя, что-нибудь делает, а так не за кем не смотрел».

А дальше рассказы моего дедушки уже от первого лица - Яковенко Андрея Петровича, с его смешанным русско-украинским диалектом, просторечием и особенностью построения предложений. Кое-где я внёс небольшие поправки в изложении и последовательности текста.

Он то в саду, то на бахче, это его дело. А уже осенью начинал шерсть чесать. Такие гребни были, сам насаживал (набивал) гвозди в доску и хорошие гребни получались. Сидит, чешет, и люди давали ему, то фунт зерна, то копейку или две. Затем шерсть пряли матери, превращая её в шерстяную нить. С коноплями много дел было. Это же надо посеять, выбрать (прополоть от сорняка), тогда конопли срывать, полощить (замачивать с промывкой) несколько суток в воде прикласть. Для этого ставки гатили (небольшие пруды) или делали ямы, где воды выходят (из родников), чтобы полно воды и туда кладут, на ту сторону хвостом и на эту, чтобы уместилось. И тогда прикладывают дёрном, брёвнами, чтобы потопить. И тогда опять же - вытянуть, ополоснуть, это всё высушить, привезти домой. А тогда брёвна ставят, да ногами ломают до этого бревна, та типают. А когда это оптипано, тёрницей, как косой режут, как досчатые ножницы. Что типали, это всё отбивается, а мелочь остаётся. Вряд помнут на мелкие части, а тогда опять вытаскивают. А тогда мнут ногами и гребнями чешут и всё очищается. И тогда уже закручивает, намыкает. А тогда как намычки поделает, тогда опять на гребень, прядка и прядёт. День и ночь прядут. Ночью мало спят, чтобы полотно напрясть. А дед ткал, всем ткал. Три дочки было у него, всем трём ткал. А людям не брался. А своим и начинья (нижнее бельё). А там трудно, что ещё ткать - то валежники, то полотно тонко. Он понимал и сам делал. На одну ногу два и на другую и по очереди перемещает. А там ножные из пряжи. Он снуёт вдвое их, чтобы крепкие были, не рвались. Там как членешь, так в толщины начинья и сложено, и чтобы одно шло нормально. Вот он и тче (ткёт). А сукно «нижники» не на четыре, а на два. То толстое, а это тонкое. А дед сам всё делал. А отец не брался и никто с жинок не учился, отдавали людям. А пока он жив был, он делал всё. В семейных советах, по каким либо делам, окончательное решение было за ним.

Самый старший дядя по имени Грицько был не грамотный. Его первая жена умерла через год после женитьбы.

Дядя Никифор был грамотный и дроби знал. На службе полковым писарем был, по четыре года служили. Чудный был. В Империалистическую войну деньги выдавали (пособие семьям). И его назначили, чтобы он в уезде получал для населения. Поехал он получать со старшим братом Григорием. Лошадь у него была хорошая, вот он с ним и поехал. А одеты были в сиряки - жакеты из овечьего сукна и в свите - поясом подпоясанном халате. Он зашёл в помещение, а там сидят двое на счётах пересчитывают деньги. А он получил целый мешок и вслепую руками пересчитывает. Рассказывал: "Они смотрят на меня, целый мешок денег получил, да слепуче считаю. Да и говорят: –«Вот так сиряк...!» (в смысле бедно одетый). А жили то небогато, Жену звали Марфой, сыновей Минька и Кондрат, дочь Ганна.

Отец мой - Пётр, третий по старшинству из братьев был малограмотный, но с хорошей памятью и считал всё в уме. Служил в Боковине, в городе Кишинёве, и там четыре года был кладовщиком. Даже в свои пожилые годы его приглашали в колхоз делать переучет складского имущества. Так он считал в уме быстрее тех, кто пользовался счётами.

Яковенко Пётр Моисеевич (1864 - 1946) - отец Яковенко А.П.

До раздела, из семьи отца, в этой большой семье жили: мать, ещё была жива, старшая сестра Настя, мне было лет семь, и сестра Наталья. Уже после раздела семей, в 1912 году родилась сестра Паша, и затем родился братишка, который от оспы умер - в три года. Только начал ходить, был крепкий и очень ругался, откуда брал неизвестно.

С нами жила и тётя Кулина с мужем и детьми. И ещё две тёти жили с нами - тётя Кулена, и ещё тётя, которые были на выданье, а также меньший дядя Тишко с женой Ганной, с дочерью и сыном. И всем хватало места в большой семье.

Меньший брат Тишко был грамотный и дроби знал, но не так. Отец Пётр с меньшим братом Тишком возили продавать гробы и иконы. Иконы и гробы для строящихся церквей брали на продажу изготовленные в Алексеевке. С ними выезжал на своих подводах, односельчанин Бахарь (по фамилии) Якуша (по имени), и ещё кто-либо.

Память

У деда Андрея хорошая память по наследству от отца. Отец Пётр помнил название всех посёлков и даже рек, где он проезжал с торговым обозом.

Отец, бывало, встретит незнакомца приезжего, спросит, откуда он, и тут же подтвердит, а рядом вот такие то и такие поселения, и река вот такая. Всем это было удивительно! И торговал умело, как рассказывают за отца: – «Он подход знал, места». В одних местах такие иконы и таких святых признают, а там такие. Тут надо умение. А смотрят, не получается, хода нет, а где их деть? Так он умел переубеждать. Они спрашивают: – «Такие есть, нет?». Им такие надо. Он мог переуверить, и лишь бы один взял, ну и пошли. Так он корзину наберёт и в два счёта распускает, а другие не могут". Рассказывал сват Петро: –«Сват, я продавец, но на счёт твоего отца, никто. Он так делает, что в два счёта корзину пропустит».

Раз поехали они за Москву на наших лошадях. Туда отослали гроб и иконы, заказывали в Алексеевке. Где церкви строят, гроб обязателен, - это «Иисус Христос воскресает». Он дорогой, за него дорого плотят. Они узнают, где урожай и туда отправляют иконы. И поехали аж за Москву километров 800. Пять человек и дядько, батькин брат меньший, Тишко. Брат ничего не сдаст, и лошади наши, их поддерживать надо, на лошадей часть отрывать. Так он за брата продаст и за себя. Раз он так сдавал (продавать не говорили на иконы), то он и себе оставлял, деньги были, и не обижал никого, потому что поровну делят.

Отец рассказывал: – «Занятие это не безопасное, дорога тяжелая и всякие люди встречались на пути». Вот так ездили, и говорит, доехали, озеро большое, а куда ехать не знают направления. А их пять человек, сели и пошёл, по воде, через озеро, лошади добрые. А на берегу стоит и кричит: –«Держите правее!» и переехали. В летнее время трава возле дороги и криница. Выпрягли попасти лошадей и самим закусить, а соша (главная насыпная дорога) высокая и крутая, а вниз спустились. Тут с медалью, за порядком смотрит, от общества назначенный. Прибегает на лошади: – «Вы что здесь, уходите отсюда». Хочет, чтобы ему три рубля дали. Ну, они запрягли, выехали на шоссе, едут, а он не даёт хода, присекается: – «Я всех арестую... , в посёлок заберу». А они смотрят такое дело, а шоссе крутая, высокая. Бахарь Якуша сторгнулись с батькой. Батька подставил ногу, а Якуша как дал ему. Он кубарем покатился с дороги, а лошадь осталась. Так он как расходился: – « Я вам... , я вам...!», как сел на лошадь, только и видели. Так мы в посёлок не поехали, а в сторону. Так и прошёл номер.

Детские игры

"Игрушек особо не было...".

Нам пацанам, отцы быков с дерева делали, а тогда и сам научился, хоть маленький был, а смотрю как... А быки, какие, застрижешь, а тогда, вырежешь и прорезаешь рога. Вот это и бык. А девчатам куклы делают, из палена, и всё, больше ничего не было. А постарше в карты играли, в мячи играли. А я меньший был, ещё в школу не ходил, как выгон растает, чуть протряхнет, парубки собираются и в мяч. А мне швец пошил мяч: – «Ну, Андрей, я тебе пошью». Как пошьёт, самый такой в мяча, крепкий и круглый. Парубки собираются и девки гулять в мяча, и из-за мяча меня принимают, а то за одних, то за других. Так один из Кукуричино, за него девка отдана, потом с нашего села, так того зятя брат, он всегда, как воскресенье, так и тут, познакомился. Так он крепко бил, хорошо играл, ну я запомнил. Так не завидный, ну крепкий и красивый. После я подрос, когда в мяча играли, я самый первый биток был. И на бабу и с бабы, со мной все хотели быть. Как меряются, кто за кого: – «Абы бог дал за Андрия». У меня промаху не было, как зацеплю, никто так не бил и далече (далеко) от меня уже не утэче (убежит). Так нас двое было, и он такой же был. Ну, если за него, он тоже хитрый и пруткий (увёртливый). Ну, я всё равно перехитрил и поцалю. Как заведёмся, и он меня цалет, но и я могу обмануть, а меня не обманешь. Ох, и бил крепко.

У меня каждый год шевцы (швецы) шьют, дед Калиниченко с Алексеевки. А у него, тоже такой сын, как и я. И он его приучил, раз он школу кончил и приучал шить. Так вот мы с ним как счепимся надвое бороться. Я любил бороться, а батька меня за уши.

Санки - это зимой. Так мы ото вместе жили, а быки, скотина - сарай большой, длинный и широкий, там и ясли и обгорожено. А на чистой площади длинные доски лежат. Так на них ледышки (санки) делали. И себе делали и продавали. И покупают за пять, три копейки. Возьмём коробку, мерной считают. Хлеб убирают, ей меряют и сыпят. Два ведра входит. Мы берём золы, посыпаем, чтобы не прихвачивало (не прихватывало), а тогда берём кизяки, что быки оправляются за ночь. Разминаем и натаптываем, а не полно, чтобы оно посунулось, когда перевернёшь. А тогда наверх, на доски. Один полезет, один подаёт. И залой посыпают, и сразу переворачивают и поднимают форму. Замёрзнет, мы сделаем так, чтобы с вырубкой для сидения, чтобы садиться. Дырку провернёшь и для ног вырубываешь. Плетём конопли свои, и верёвку протягиваешь, переворачиваешь, водой обольёшь. Замёрзнет, переворачиваешь, садишься, и пошёл. А у насс улицы было так, как сядешь, и пошёл вниз в яр. Яр глубокий и вода шла, и лёд был. Мы же с кручи, стоя, там поливают. Так мы только с братом двоюродном, он меня держит, а я впереди. Мы только не боимся. Хоть по одному плывём, упал, упал, но можем и не упасть. А нас, те, кто внизу возьмутся, и нас валят. Так мы и на санках и на ледышках, аж с улицы и вниз с бугра. А там, как спустишься до половины горы, а дальше круто, аж к воде, а дальше бугор. Так там можно убиться и руки поворачивать. Как разгонишься с улицы, а потом с горы, круто, как подскочишь, да об бугор. Так лядышь в одну сторону, а ты в другую. Хоть как не держись, не удержишься. Двоюродный брат Бахрыш, голову пробил. А он старше на два года от меня. Ну, как, это же батька бить будет. А он такой отлёт был. Так он пришёл, залез на печь, мать вышла, а он теста нашёл, та тестом, а тесто всегда было, для хлеба оставляют. Залепил и не показывает. Кто ногу забил, кто ещё что. Старались, кто дальше. Летят, как грачи, нога туда, а рука туда. И всё равно плавали.

Молодёжь постарше, как воскресенье, а у нас сани рожнати, выволокут со двора, усядется, и по улице плывут, а тогда с горы, как пойдут кубарем, всё равно перевернутся, а то специально и сами перевернут для смеха. Есть уже такие и женатые, и парубки.

А ещё молодежь, станка на стенку бились, в кулачки. Кто кого как даст, лежачего не били. Кто мне под руку попадётся, так тоже не устоит. Я больше бороться любил. Пусть хоть и крупнея меня, а я вёрткий, за спину прокручусь и все одно повалю.

В России существовало четыре вида начальных школ - церковно-приходские, частные, государственные и земские, в их числе и создаваемые по инициативе самих крестьян «школы грамоты».

Дедушка Андрей учился два года в церковно-приходской школе, где учился грамоте - читать и писать. Алфавит прочитывал так: "Аз, буки, веди...". За непослушание ставили в угол, на горох. А ещё год учился в государственной школе, где научился счёту.

Раздел большой семьи.

"Но кушать уже, что хотели - сами же..."

Когда жили одной семьёй, комнаты были не большие и у каждого так: зал и кивната и всё. Три брата с семьями и дедушка живой был. Бабушки при мне не было. А один в хатине, четвёртый брат. А тогда отделили, третий в хатине, а две семьи в зале, в кивнате. Тут старший брат решил отделиться. «Ну, отделяйся». Назначили всем части равные. Братья сами всё распределяли, дед Моисей не мешался. Как хочешь, хочешь, иди, хочешь, живи. Старший: «Ну, я пойду». Самого старшего Григория отделили первым. Ему дали маленький дом старый, земли купили, дали лошицу - третьяку (трёхлетку) и коня карого (карего), крепкого - за тягло. Всем по тяглу дали.

Вторым отделили Тишко, самого меньшего. У него дом старый, но круглым считается, - и зал, и хатина, и сенцы, и каридор, и кладова. Тут в старом, все, как и в новом. А клетку - зал и кивнату одрывают от нового и ему отдают. А там где нас двое осталось, клетка была новая сделанная, ну а хатины ещё нет. От того дома, что меньшему дали, нам хатину и кладовую, коридор и сенцы к нашей клетки перенесли. Когда старшего отделяли, дед Моисей молчал. А как меньшего отделяли, они спросили: – «Ну, тату с кем же вы пойдёте?». Он: – «Я бы с Петром пошёл...». Он моего батьку и матерь уважал лучше всех. И мать за ним ухаживала и вшей вычёсывала. Вши были, и бельё ему давала, и пошьёт что. А отец был старательный, он был самый такой, что дорожил за всём. Дурно у него ничего не проходило. Не гулял лишнего, а работал лучше всех. – « Но вот у Тишка малые дети, я, наверное, с Тишком пойду». Это при мне было, мне уже годов пять было. А они и спрашивают: – «Ну что ж вам выделить?». А он: – «А что вы мне... , две курки». Так он там жил, а сноха не важна была, плохо варила и пекла, не так, как наши. У моей матери всё хорошо получалось и сварит, спечёт, и быстро. И быстро в руках всё шло, а сама худая, сухая. А отец, такой, как и я.

На самом деле, дедушка Андрей бал, по тем временам среднего роста, и в старости стройный, подтянутый, но в мать - худой, но костью широкой. Пожилым, когда он мылся в ванне, я ему помогал вставать из ванны, чтобы не соскользнул. Да, сухой, но тяжёлый.

С дядей Никифором ещё два года жили вместе. Его сына оженили и ему выделили, пожили год и разделились. Усадьбу надвое, тут и остались. Ему коня и нам коня. А дядьке ещё матка - кобыла хорошая, но она закревила. Она нам была предназначена, потому как у него дом лучший. А отец не постоял: – «Пусть берёт матку». У нас земли уже больше будет, чем у них. У них купленной немного, а у нас купленной восемь наделов. Денег у отца было, так больше тысячи. Мы землю купили четыре надела. У нас сад и подворье. А тогда два надела купили на аренду. На волю выходят, отдают в аренду, а потом продают. Платили за аренду по сто рублей, а как совсем брать, то двести рублей за надел. Нам по сто рублей доплатить и всё. А дядки не хотели покупать. Так батька: – «Вы не будите брать? А обижаться не будите на меня?». «А что?». "Покупаю". Батька доплатил четыреста рублей и к четырём собственным наделам, добавилось ещё четыре. А дядька Тишко тут не хотел брать, а опосля по двести рублей плати.

Российское крестьянство являлось основной производительной силой в сельском хозяйстве. На его долю в конце первого десятилетия двадцатого в. приходилось 88 процентов валового сбора зерновых и 50 процентов товарного хлеба.

Выделялся слой зажиточных крестьян. К 1905 г. им принадлежало 2,2 млн. хозяйств и почти половина всей надельной земли. Средний размер надела у этой группы селян составлял 29 десятин, что позволяло получить чистую прибыль для расширения производства. Эти крестьяне арендовали помещичьи земли с целью производства товарной продукции. В их хозяйствах широко применялся труд сезонных рабочих - батраков.

Середняки представляли собой промежуточный слой между зажиточными крестьянами и бедняками. Им принадлежало около трети дворов с наделом в 8-15 десятин, который позволял прокормиться с земли, но не давал возможности расширить хозяйство.

На свои наделы не заживёшь, своих наделов земли то мало, вот и покупали или брали в аренду. А кто добавляет, старается. Хоть общество продаёт - там бракованное. А мы и там прибавляли десятину, а то и две. А оно целина, жито посеешь, а оно как родонёт. Хоть и земля браковая, а она вылежалась. Где упало (оползни), там десятин по три добавляли, семечки сеяли и продавали. А как такие (махнул рукой, ленивые), то так и жили. Семьи хорошие вот так делают и живут, так тут много работы.

Конь крепкий у нас, такой сильный, не как у других. У меньшего дяди Тишко, такой как у нас и лошица, и сараи не такие, всё старое. А у нас матка хорошая, таких лошак водила, необлюбуешся. И мы как отделились, семь душ нас, а было двадцать три. Так знаешь - жутко. В летнее время войдёшь в хату и никого, то в хате кто-нибудь, да есть. Так насилу привыкли, зайдёшь жутко - один. Но кушать уже, что хотели - сами же, уже нет сколько. Мы то голодные небыли и там, всё было, ну не так. Теперь мать что хочет, то и было.

Столыпинские реформы.

С 1906 по 1914 год проводились Столыпинские реформы. Намеченные П.А. Столыпиным преобразования охватывали многие стороны жизни общества - от аграрных отношений до реформ систем местного самоуправления и образования. Избавить хозяйства центральных губерний от малоземелья должна была переселенческая политика. Правительство способствовало переселению крестьян на свободные казённые земли за Урал, для чего желающие получали пособия и льготы. Земля в Сибири, Казахстане, Средней Азии представлялась бесплатно. Кроме того, выделялись безвозмездные ссуды на обустройство, списывались все недоимки, мужчины освобождались от воинской повинности.

Приезжал наш селянин с Сибири, богатые стали и скота много. А он был никто, на него и внимания не обращали. Я в школу ходил, а он стоит нищем. Он мне: – «Яковенко, если бы ты попал к нам, тебе бы мы подсказали, как надо делать». Говорит, что у нас босочи и не стараются, чтобы обработать землю, а кто приедет, старается и работают, хиба так живут. А я думаю, если бы мы поехали в Сибирь, мы бы без вас зажили. У батька грош самое меньше тысяча была. Я же знаю, он позычал, в долг давал, а, сколько земли купил, на тысячу рублей - восемь наделов земли купил, а тогда бы продал своё что. Лошади у нас тогда были - сто рублей самая лучшая. Корова самая лучшая - сорок рублей. Быки хорошие были - сто или восемьдесят. Мы бы и так зажили.

Они и вперёд ещё батьки как-то собирались. Той хочет, той не хочет. Двадцать тысяч бы набрали, потому что скота много было: две пары быков, пара третьякив, вторишняки, коровы, бараны - не меньше 30штук старых и две матки, свиней, поросят водили, усадьбу бы продали. Тогда бы забогатели, и сразу бы построили, есть, кому работать и детей много, пасти есть, кому было.

Первая мировая война.

Перед войной несчастья случались большие. Тут за молодой ехать - хлеб, шишки пекли. А юшки (дома), как-то в частую загораются, и среди ночи слышим, звонят во все звоны. Как глянули, а нам в окно хорошо видно - горит пламя, а зимою снег - как днём. А за молодой ехать с утра, и отец их умер в соседней деревне. Три дела получилось сразу. Но он жил хорошо, у отца деньги были, и у него было немного. Ну что, крышу затушили, поехали за молодой, а тесть мой будущий был дружком - с его родни свадьба. Привезли молодую, встретили и свадьба. И надо же отца хоронить, из Бабечево сюда на кладбище везти. А дорога плохая, снега очень много. А нести тяжело было. Всё равно принесли и похоронили. А год невестка пожила и померла, а то и году не прошло. А хорошая была, красивая. Вот по такому случаю и померла, нельзя свадьбу с похоронами совмещать.

Летом 1914 г. кризис на Балканах привёл к общеевропейской и мировой войне. 28 июля 1914г. Австро-Венгрия начала военные действия против Сербии. Россия не могла остаться в стороне от этого конфликта. Её отказ от поддержки Сербии привёл бы к установлению полного контроля Центральных держав над Балканами. Российское общественное мнение также требовало оказания помощи дружественному православному народу. В России началась мобилизация. Первую мировую войну историки назвали Империалистической.

В Империалистическую войну меня забрали в зиму 10 августа в 1914 году, мне 18 лет было.

Призыв в царскую армию - 1914г.

В мае 1915г. германские войска прорвали фронт русской армии. Она была вытеснена из Польши и Галиции, немцы приблизились к Риге и Минску.

Тогда в старую войну Империалистическую, что было, - такая история:

- Немец наступает, все бегут, а бойцы голодные и в лаптях, лапти выдают. А на станции гора ботинок и сапог, и отступают, некогда переобуться. И охрана стоит: – «Не смей брать!», всё осталось ему (немцу), а ты босый, беги. Попортишь ноги и всё....

Орловский полк.

А тогда как-то остановились и нас подогнали, как раз и мы там под Барановичем стояли, возле Минска, там станция Синявка недалеко от Минска. Меня в муз взвод (полковой музыкальный взвод) Орловского полка определили, на кларнете учили играть.

Оркестр 36-го пехотного Орловского полка.

У меня особо не получалось играть на кларнете и я больше, то в наряде, то по хозяйственной части был.

Мы были под Барановичами, в землянке, на экономке (частное поместье). Двухэтажный дом был, там командир полка, а муз взвод - мы сами землянку вырыли, длинную. Нас там 64 человека было.

Так я помню, получил письмо. И помню сон перед письмом. Дед Моисей у дядьки жил. Получаю письмо, а нас семь человек, компанию держали. А в одном краю печка, а за печкой камин был. Так мы за этой печкой нары сделали. Земляные нары, с обеих сторон проход. А мы сделали для себя ещё деревянные нары, там лес кругом. И вот на нарах мне приснилось, пьём чай, а у меня пол литровая кружка. А не возьму в рот кружки, зубы отвисли, и кутные. А я тогда назад, да взял их вытащил, без боли, без крови. Я проснулся, думаю, что это с умерших, а в чём дело, что мне не больно. Тут я уже на два. А у нас, как раз в музвзводе старик, а я до него. Он всё это разгадывал, у него книга "Чёрная магия", там всё известно. А он: – «О Андрюха не журись, это не вашей семье, а з родства». Когда, тот день письмо получил. Дедушка и две тётки, обе Кулины, батька сестры, и обе в других посёлках. И сразу все три души померли. Ну и жалко, потому и там дети и там дети. Дедушка уже старый - 90й год шёл. Вот как отгадывается.

Наш командир полка, не помню точно, Сердигольд, такой хороший был для братвы.

(Седергольм Дмитрий Карлович, командир Орловского полка с 21.01.15 по 24.04.17 гг. - полковник, а с 24.11.16 - генерал майор).

Полк бился крепко. Он не сдавался так, как другие. И все бойцы его любили. Он никогда, ни с кого зря не спросит. Или там не так честь отдал, или не заправленный. Все его уважали, не прятались. А начальник дивизии был немец, вот паразит, как палач. Сам такой вот, хоть на лошади едет с ординарцем, хоть на легковушке, тикают кто куда. А он видит, тикают, перебежит: – «Ты как честь отдаёшь, доложи начальнику, вот, сколько то нарядов, ты, что не по форме заправлен», всё придирается. А командир полка нет, он ничего плохого не делал, хоть и немец, а сродственник царю Николаю. Царица немка с родни. Перед восстанием царь пригласил его к себе. Он поехал, и он видно ему дал знать. Тогда приезжает, вывел всех в лес, а там площадь большая. А лес с боку большой, там конца ему нет - в Белоруссии. А там площадь, как на смотр. Так он на ту площадь вывел в лес, хочет высказать: – « Ну, братцы, я ездил до государя в гости, он привет передавал большой Орловскому полку», он и бился крепко, не отступал, «Благодарение за ваше старание. Надо так и держать. Присягу принимали, так и действовать». Высказался там: – «Надо стараться, что тебе задано, нужно выполнять». И тут вскоре восстание.

Волнения в Петрограде начались в феврале 1917г. Николай второй, находившийся в ставке Верховного главнокомандования в Могилеве, направил в Петроград войска и сам выехал в столицу. Однако поезду императора удалось достичь лишь Пскова, где находился штаб Северного фронта: железнодорожники блокировали пути.

А мы не знали ничего, а потребовали с каждой дивизии по батальону, с полка половину с каждого батальона. А в каждом батальоне четыре роты. По две роты отбили и две команды пулемётных, а две фронт держат. И у нас две пулемётных команд было, одну туда. А мы молодёжь в музвзводе были, а старики поехали. Так они выехали на станцию Синявку и тут погрузились, а не отправляют. Стоят на месте,стоят до ночи. Тёмная ночь, а ночью бойцы же не сидят в вагонах, братва бегает везде, смотрят афишки.

2 марта 1917г. император отрёкся от престола в пользу младшего брата - великого князя Михаила. тот в свою очередь, также отказался от короны самодержца. Самодержавие в России пало.

Читают: – «Восстание, государя уже нет, сняли». Тут как закричали: – «Ура, ура. Куда мы поедем. Никуда мы не поедем, чичивицей замучили!». Их на смирение хотят отправить на Петроград. А там знают, что наш полк выезжает, встречают уже - броневики наготове. И они не тронули (не поехали). Тут уже запретили им. Уже государя нет. Как арестованный этот полк, оштрафованный. И повернули и отправили его дальше в Молодечно за Минск. И они стояли там месяц или полтора, оштрафованные. На станции, там бараки для военных, там их расположили, и муз взвод и каплиместер там. А офицеры все ушли. Командир полка, адъютант и наш каплимейстер, никуда. И тогда капитан был, начальник обоза. Тот никуда, а то ни одного. Та один был в роте лейтенант, такой за братву и раньше. Так офицеры его не полюбили, а он: – «Та пошли они... «. Я, говорит, с бойцами воюю, и буду умирать вместе. Та, что шутит, что-нибудь рассказывает, а они смеются. Полюбили они его, с огня вытащат. А мы стоим и ничего не знаем, что государя нет. Фронт держим, я хоть и в музвзводе. У нас все молодые остались и без каплимейстера тут стоим, фронт держать. Месяц стояли и ничего не знали. А там, на фронте передовую держат, боёв нет. А варили плохо. Чечевица, постное масло горькое, да кое-где картошка. Картошка и чечевица, так реденька, а сварят, а оно чёрное. Кушают ... , перевертают и приказывают: – «От чечевицы пойдём за границу». А ту кухню перевернут, не хотят, и кушать, не хотят, и воевать, вот до чего дошло.

Временное правительство в июне 1917 г. попыталось организовать наступление. Однако оно окончилось полной неудачей, обнаружившей глубокое разложение армии и нежелание солдатской массы продолжать войну.

Тут бои начались, а на наше место, тут девки, бабы целый батальон прислали. И баба ими руководит. А тут братва: – «Эх, туды вашу...». А они наряженные, так как и бойцы, ходят, шикуют. "Ух, вы туды вашу..., вояки пришли сюда. Что с них получилось, как начал он наступать, так они как резанули, бросили всё, бегут кто куда, а тут наш полк в резерве. – «Ах, вы, туды вашу...». Их перебило, переранило, а те, кто куда. – «Вояки, туды вашу...». Только и видели. Месяц стояли, ждём наших. Через месяц заменили наш полк и тогда туда потребовали. Отправляют, где оштрафованные.

Приезжаем, выгрузились, ничего не знаем, нашли своих - муз взвод, два дня прожили, та и думаем, в чём же дело, ни занятий, так тихо спокойно. А они тоже, про то, что государя нет, не вспоминают. Один и говорит: – «А вы что ничего не знаете? Та уже государя ж нет». – «Правда?». - «Та уже месяц как нет, в бараках одни бойцы, начальства нет. Как только сюда привезли, ночью все ушли, а куда мы не знаем»".

Каплимейстер - лейтенант, с Ростова, такой хороший мужик, и срадились, говорит:"Давайте приготовим и пригласим командира полка". Кто-то или с отпуска, или так что. Закуски немного, выпить есть. К адъютанту обратились, чтобы пригласил. Он заявляется, а тут уже наготовлено всё и настроено. Один с одной стороны двери, а другой с другой стороны. Только в двери, а тут скомандуют, и «Встречный марш» как грянут. А те чтобы подхватили, что у дверей. И: – «Ура!». Так он не ожидал и рад. И тут его угостили, а такой довольный был. Но он и хороший был музыкантам, чтобы они чистые были, переменялись (переодевались). Он очень хорош был, чтобы музыкант был музыкантом.

Штраф кончился, и его уже увольняют совсем, а он в Фольгевке, а мы тоже в посёлке, в саду одном стояли. С рапортом дежурный пошёл с утра:- «Вот так и так, всё в порядке!», а он приказал ему: – «Вот товарищ дежурный, я увольняюсь. Я желаю проведать, муз взвод увидеть. Постройвесь взвод, а я буду ехать в такое то время, чтобы уже построен был». Тут подготовились все, в две шеренги встали,стоим, ждём. Тут едет он, муз взвод трахнул «Встречный», он поднял, махнул рукой. Тут бросили играть. Он с лошади слез, лошадь отдал ординарцу, а сам: – «Ну, товарищи бойцы!». Уже не гражданами, как по старому, а товарищами стали называть.

– «Я уезжаю в увольнение, мне очень жаль бойцов, они мне как родные сыны были, я уважаю их, и мне не хочется и увольняться». А слёзы как горох, всё промокло тут, плачет и высказывается. Построил в одну шеренгу: – «В одну шеренгу стройсь!». Встали в одну шеренгу. Он всех вряд поцеловал, руку дал.

– «Ну, спасибо вам, не обижайтесь, пока до свидания». Сел и поехал. Командир полка хороший был для всех. А адъютант молоденький, в моих летах почти, стройный, красивый. Оба как едут на лошадях, любо посмотреть.

Один раз на похороны муз взвод ушёл, под первую линию или вторую линию хоронить, а молодёжь осталась.

Я за дневального, тут, тесак (нож) висит. А мы же, как нет старших, уйдут куда играть, или хоронить, или куда вызовут. А нас с двух годов музыкантов набрали, много нас, как счепимось бороться. А я дневальный, так сзади, землянка длинная. Тут кричат: – «Дневальный, давай сюда!». Я выскакиваю, адъютант стоит. Я растерялся и начал докладывать, а он: – «Хватит». Уже видит, что так. –«Без рапорта обойдёмся. Где муз взвод?». –«Ушли играть, хоронить на передовую!». А их два наших, да гуляли, пришли, а муз взвода нет. А оно с утра, так они, вот так на опашку (распашку) шинели накинули, та на опашку и на воротец (отворот). А он ехал и видит музыканты, он знает. А дежурный, как пошёл с рапортом, приказал: – «Чтобы те два старика и дневальный, чтобы завтра утром были здесь». Мы утром идём, и те чернявые и я чернявый, шуткуем и говорим: – «Всё одно помилуе. Он же чернявый». Пришли в коридор, а там двух этажный дом, встали.

Дежурный: –«Вы стойте, а я пойду с докладом». Он зашёл, доложился.

– «Ну, постройте, я сейчас выйду». Вышел, дежурный скомандовал, он поздоровался, мы ответили: – «Ну, товарищи». Товарищами уже звали.

– «Вы знаете, за что вас сюда потребовали?».

– «Так точно! Знаем».

– «Идите назад, ну только, чтобы больше этого не было, прощаю, только больше так не делайте». И всё. Это всё по начальству, и никто не ругал, ни адъютанта, ни командира полка. А того кляли - начальника дивизии. Кто куда попал тика. Соберутся до чего, везде полно бойцов. Кричат: – «Начальник дивизии! Начальник дивизии!». Так они, как, той туды, а той туды. Кишки рвут, смеются. Всё равно кого-нибудь застанет. А этот, что-нибудь расскажет, поблагодарит, за что там и пошёл. И все стараются тогда и для него.

В августе 1916 г. под влиянием успехов России в войну на стороне Антанты вступила ранее колебавшееся Румыния. Её армия незамедлительно разгромлена подошедшими германскими войсками. Оборону румынского фронта взяла на себя Россия, фронт её армии протянулся на тысячи километров - от Чёрного до Балтийского моря. Кризис власти возник в апреле 1917г. Потребовали отставки "министров-капиталистов". Военным министром стал эсер Александр Фёдорович Керенский. В июле-октябре 1917г. - министр-председатель Временного правительства, с августа Верховный главнокомандующий.

Царя нет, а тут заседания, избирают Керенского. Тогда нашу дивизию сняли и в Бессарабию. С Бессарабии через Румынию и в Боковину. Там река Сирет. Фронт там, передовая стоит. А там горы такие. А низ такой широкий, такой красивый. Там зелень такая и там река идёт, хорошая. А там гора, а за той ещё больше выглядывает, а за той ещё выше. Вот так по дистанциям. Ну, там немного побились, мало, а то стояли тихо.

Отпуск.

Осенью я приехал с Боковины уже в отпуск. Тут две свадьбы соседские. На одной я был, брат Наташи Ярошенко (по мужу) женился: – «Оставайся!».

– «Нет, выезжать надо». Потому-что поезда плохо ходили, тихо. Где на подъём, встаём и попыхаем (толкаем).Дровами топили. Так я восемь дней ехал до дому – «шутейное дело». А там не очень далеко, с Боковины. А на 21 сутки пущен. А я уже гостюю, одиннадцатые сутки пошли, а там что, а они ещё уговаривают остаться. А за опоздание судят, и я выехал. А тут посылок, с Бабичивки товарищи, с Копанца, Кукуричино, Кирино нанесли, а мне некуда их и класть. Тут вещевой мешок я набрал дома, мне наклали и опять, сумку такую сшили, и не помещается. Так надбирал и отдавали назад, некуда, и поднимать - под вагонами пролазить. Залезешь на крыльцо, не пролазят сумки. Помял на крыхты, мучение. И тогда приехал в Боковину, город Кишинёв, как раз на границе. Отец там у них служил, так он мне и рассказывал. Оттуда я праве взял и пересел на Румынский поезд. Доехал, и я встал ночью. Куда мне идти? Так эшелон пустой стоял, зашел, сам, один. Наверх залез, положил сумки и спать. Заснул, прокинулся, на месте. Вылез, а тогда направился через лес и на гору, и на гору. Я шёл, шёл и тяжело, мокрый. А соша, а камня, плохо идти. Тут едет на двуколке. Я говорю: – «Возьми». – «Садись». А он с другой дивизии, рядом с нами - справа они. Вот думаю, это мне как выехать по этой дороге на то шоссе, где мы переходили и там река. Мы реку ту переходили, там маленькая река проходит. Там как раз над рекою наши сапожники в обозе. Там обоз стоит и сапожники там, я знаю. А мне надо дойти туда, переночевать, а тогда уже в полк. Так я как начал идти на ту шоссе, чтобы мне зайти на неё, а там я уже с ориентируюсь, знаю уже куда идти, влево по этой шоссе, а там как раз попаду до сапожников. Я шёл, шёл, насилу дошёл, так далеко. Ну, дивизия, шутейное дело, полки раскинуты. Зашёл до них, а они меня знают. Я им гостинца дал, они меня чаем напоили. А они шевцуют, подчиняют там. «Здесь ложись, на нары в тёплом угле, ты нам не будешь мешать, и мы тебе не будем». Я поставил сумки в сторону, куда указали, сам как лёг и как заснул. Встаю утром, а Сетченко должен сюда за продуктами ездить верхом на лошадь. Я оставляю большую сумку, а меньшую беру с собой. Говорю: "Пожалуйста, тут Сетченко будет... , а они знают его, «за продуктами приедет, пожалуйста, чтобы всё впорядке было". "Ладно". Я иду, встретил его, он едет. Я ему сказал: – «У сапожников сумка моя, я там ночевал». Я пришёл, привозит он сумку опосля.

Перемирие. Возвращение Орловского полка.

Постепенный рост численности большевистской партии и её роли в революции начался с апреля 1917 г. с возвращением из эмиграции в Петроград лидеров РСДРП (б) (Российской социал-демократической партии большевиков) - В.И. Ленина, Г.Е. Зиновьева, Н.И. Бухарина, а также Л.Д. Троцкого. На Апрельской всероссийской конференции РСДРП(б) в 1917г. был определён политический курс партии, сформулированный В. И. Лениным.

Ленин (Ульянов) Владимир Ильич (1870 - 1924) - российский политический деятель. Сын директора народных училищ Симбирской губернии, получившего потомственное дворянство. В.И. Ленин учился в Казанском (исключён за участие в студенческих выступлениях) и Петербургском университетах, сдал экзамены экстерном. В.И. Ленин был известен, как выдающийся теоретик российской социал-демократии.

В городах России из рабочих стала формироваться Красная гвардия. Большевики выступили против "против революционного оборончества" эсеров и меньшевиков. Они заявили, в случае прихода к власти они немедленно предложат всем воюющим странам заключить мир на справедливых условиях. Солдаты и рабочие восприняли позицию партии большевиков как их обязательство немедленно заключить мирный договор. Под влиянием пропаганды большевиков дезертирство приняло массовый характер. Захватывая с собой оружие, солдаты уходили домой - делить помещичью землю. На отдельных участках фронта по решению солдатских комитетов заключались перемирия с германскими командирами, проводились братания с германскими солдатами. Участились расправы с офицерами, пытавшимися поддерживать дисциплину.

10 октября 1917г. Центральный комитет партии большевиков по настоянию В.И. Ленина принял решение о взятии власти путём вооружённого восстания. Непосредственно руководил восстанием и захватом власти в столице 24-25 октября 1917г. председатель Петроградского Совета Л.Д. Троцкий. 25 октября 1917г. второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов утвердил "Декрет о мире" и "Декрет о земле". 2 декабря 1917г. в Брест-Литовске между Германией, Австоро-Венгрией, Турцией, Болгарией и Россией было заключено перемирие.

А тут перемирие заключили. Ходят наши туда, они ничего - немцы и австрийцы, а к нам боятся. А наши не боятся, повозки через реку тянут. Потом запретили: "Не пущать!", а два поляка, там поляк в магазине, а дальше - в посёлке, не на первой линии, километров за десять. Так эти поляки ходили в магазин, пропускали их. Я заказал бритву, мне взяли. Дешёвка, а хорошие бритвы. Кто что и они оттуда несут. И тогда запретили совсем, - наши пакость стали делать, как пройдут. Я тут отдохнул, и три дня постояли, а тут мир и выход уже отсюда на Россию. По своим местам полки становят, где какие стояли в мирное время. А мы ещё в отпуск не ехали, двое в отпуск едут Каменьподольцы, тут близко их область, Бессарабия и их область. Они поехали, одному самогон целый бидон молочный дали и поручение. Хвастался «самогон как спирт». Ну, так и было. А другому - набрать сала и колбасы. Второй не приехал, а этот привёз. А тот так с деньгами и остался. А я как раз приехал под этот момент с отпуска. И тут наш полк собирается выходить пораньше утром. А каплимейстер уехал в отпуск, а на меня поручил. Там его ординарец за ним ухаживал, у него лошадь, тарантас. Там же ящики с нотами, с книгами, и надо же чтобы у лошади был корм на всякое время. И он меня прикрепил к нем за багажом, чтобы смотрел, лошадь кормил. Он меня уважал больше всех.

Так мы с Брянского полка двух гармонистов пригласили к себе на вечер и ординарца пригласили. Мы с ним в кладовую: –«Ну что закусить? Хлеб есть, рыбу получили». – «Давай селёдки побольше». Так он мне в новую телогрейку хлеба наложил, ещё добавил, и селёдки набрали. А стол, где мы размещались у одного хозяина, сделали длинный. Мы как засели: – «Ну, какой кружкой почвовать. А у одного не большая, а попробовали, крепкий. Так они маленькой кружкой. А мы же не пили. Так ты знаешь, что получилось. Я одну выпил, больше не стал. А те, кто надпил, да бросил. А кто выпил, все как грязь лежали. Кто где: тот в саду, тот в помещении, тот во дворе, - где кого прихватило. Я в помещении был. Проснулся, «ох туды его налево», сам себя не люблю, как начал рвать... Тут надо корму достать, никто не даст, а надо там урвать - в помещениях. Я как пошёл, там, где они стояли, как начал смыкать, а оно туго. Ну, надбавил, связал покрепче и сюда и туда. Принёс, отвязал, на тарантас, обтянул сверху ящики. На утро посыл прибегает: – «Муз взвод выходи», а никто с места не двигается. А командиру полка и его адъютанту понесли самогону, и колбасы и сало им на закуску. Командир полка новый, ещё в Белоруссии назначенный, хороший был. (Сомов Лев Николаевич, командир Орловского полка с 06.05.1917г.)

Они знают, что мы гуляли. Взвод стоит, уже вышел, а мы вышли в трёх, а они рвут (смеются). Выходят как мученики. Командир полка смеётся. Ничего не было. Построили, муз взвод вперёд, знамя за нами. А у нас кухня своя и бричка своя. В бричку поставили остатки самогона в баке. А я на тарантасе с ординарцем. Я еду, ну так не хорошо, соскочу, да снегу, а снег потаил, но не весь. И они со строя выскакивают. Командир полка смеётся. Оно тепло было, но дело к зиме шло.

Мы приезжаем к реке Прут, а тут город возле границы, застава и пулемёты. Ну, командир полка догадался, не так как другие полки, что там цель была такая, а наш не решился на это. Поразбирали (обезоружили) всех бойцов, даже некоторых в одном белье только пускали, вот что. Все офицера разбежались, и туда - в Боковину. И они обезоружили всех, и поснимали. Наш сосед был там в какой-то части, говорит: «Босой и в одном белье был», вот что делали офицеры, что бежали. А наш полк нет. Мы подъехали к реке, а у нас две пулемётные команды в полку. Командир полка перестроил нас, одну пулемётную команду на перёд, а тут и батарея и обоз и пехота, всё вместе, и пулемётная команда сзади. Вот как сделал. Мы подходим к реке, а там уже: – «Сдавайся! Сдавай и оружие.» А командир полка: – «Приказываю, в сторону, буду стрелять, буду драться». А пулемётная команда впереди, а батарея сзади - сила. Они отступили. Перешли границу, заезжаем в город, а там опять пулемёты: – «Сдавайтесь!». «А кто вам приказал?». Да я помню: – «Жуков», а не знаю, что этот (командующий в Отечественную войну) или другой был. Я хорошо помню - Жуков.

Жуков Георгий Константинович (1896 -1974) - Маршал Советского Союза. Родился в Калужской губернии, унтер-офицер в Первой мировой войне, был награждён двумя Георгиевскими крестами. В Гражданскую войну командовал эскадроном.

Г.К. Жуков был наиболее ярким полководцем Великой Отечественной войны. Не зря среди солдат бытовало: – «Где Жуков, там и победа».

Он туда в контору приходит: – «Отойдите в сторону, сейчас буду драться!». Так он с Жуковым разговаривал, а он сказал: –«Пусть пропустят». Толи и он пошёл на их сторону, тут я ничего не скажу. Всё равно отошли, всех пропустили и на станции погрузились, и переехали границу и тут расположились в Бессарабии, а я заболел. Так там когда шли по Боковине до границы Бессарабии, столько там осталось добра. Лошади все ходят беспризорно, никто за ними не смотрит. Всё брошено: хомуты лежат, кухни - в чём варили открытые стоят и багажи. Брички стоят и лошади ходят голодные, никто не кормит. Вот что. Все ушли, уехали, всё брошено. А лошади, глянешь какие, до чего обидно было. А наш полк целый пришёл. Приехали на станцию Рыбинскую и остановились, расположились на отдых - уже в Бессарабии, а я заболел. И я в околоток, где врачи перевязку делают, и мне дали бумагу, и комиссия санитарный билет дала в уезд свой.

А я тогда когда приехал, то заболел тифом, лежал. Так мне товарищи с Кирпиного, с Кукуричино пришли и рассказывали, как доехали. В Кременчугу дивизия наша стояла. И после перестревали и не дались. Батарею устроили на площадках, уже как ехали поездом. Дырки по пробивали в вагонах, и наготове, и тут пулемёты кругом. Да, и на станции опять: – «Сдавайся!». Так и они отступили, никому не подчинились, вот так было. В Кременчуг въехали, все вышли в казармы. И тут и обоз, все дошли. Ночью все офицеры ушли из полка. И командир полка и все. Один обозный офицер - капитан остался, не бежал, а то ни одного. Ночью пришли, комиссия: "Товарищи, чтобы вас и одного не было, утром уматывайте все отсюда с казармы, кто куда хочет". Так они тогда что, замки отбили от складов. Кто что хотел, понабирали мешки и привезли домой. Тянули всё, что попало: телогрейки, сапоги, ботинки. Никто не запрещал ничего, осталось всё. А Сетченко не далеко ехать, так он пару лошадей, та бричку подогнал, нагрузил полно, утяг покрывалом, взял винтовку, засунул и поехал. Кто его знает, доехал или нет. Вот что было. Ну, всё равно командир полка молодец, на место довёл. А дивизия подвела, те полки сдали там, всё оставили, лошади ходят, побросали всё, а с бойцов поснимали всё, - это офицеры, белогвардейцы, что за старую власть. Офицеры все почти бежали за границу. Ночью офицерская комиссия предлагала, уходите. А немец смотрит, что такое и хлеб выкачивал, вывозил с России и всё. Вон сколько хлеба вывез. Вот такое шло.

Возвращение с Империалистической войны.

Мне санитарный билет комиссия дала, в уезд свой Острогорский, Воронежской области, и я выехал. Вот попомёрз. Едут, а некуда влезть в скотский вагон. На площадках, а уже зима, снег. А я в сапогах и в шинели старой, на площадке ехал. Так меня батареец спас, ехал в полушубке. Полушубок у него хороший и в валенках. Так он видит , что я болен говорит:

– «Ты ложись на ту сторону, так я твои ноги закутаю в полушубок, а как поезд остановится, сядем в вагон. Я не сяду, а тебя посажу». Полные вагоны, набито и не пускают. Поезд встал, он подсадил меня в вагон. "Лезь", говорит. Влез и я. Дорогой всякое было. По ровному поезд идёт, с балки быстрее идёт, а на подъём толкаем. Поезда разбиты, дровами топили, угля не было. Я приехал в Бирючу, встал и пошёл до врачей. Меня направляют на Воронеж, а это свою станцию проезжать Алексеевку. А с Бирючей двадцать километров до Алексеевки. Я напешу (пешком) прямо в Алексеевку. А меня на постоялому в Алексеевке мой друг с Бабичивки встретил, да говорит: – «Андрей, ваши все лежат в тифу». А он ещё остаётся на базаре, и ночевать будет там. А два пожилых хотят идти. Один говорит: – «Вы знаете что, нельзя здесь оставаться. Восстание только там прошло, а тут ещё не было. А они везде действуют. А то, говорит, я слышал, что восстанут. Тут битва будет.» И мы ушли в ночь. А там отошли десять километров, тут постоялый есть, под шляхом. Мы зашли тут, переночевали, там нас накормили. Встали утром, а пылюга (метель), а снег такой, завалил. Они не хотят идти. Я подождал немного и говорю: – «Я пойду». Я в шинели, телогрейка на мне, была и шапка новая. Обмундирование на мне. Я воротник откатил, шапку одел, отвернул и пошёл. А я рисковал, сам та, в пылюгу, один. Те остались на постоялом, а я рискнул один, и опять двадцать километров. По видному, а тогда по тёмному. Тут посёлок прохожу Пережный, сестра отдана замуж в посёлок. Я не знаю, где она живёт, и я прямо пошёл. Пришёл, иду по улице, смотрю огонёк у нас. Я подошёл под окно, смотрю, кто-то сидит, а не видно. Я поцокал в двери, они вышли:

– «Кто там?». Говорю: – «Я, отворяйте». Они узнали, я же недавно был в отпуску.

Тиф.

Война Империалистическая закончилась, уже Советская власть, а тут тиф сколько погубил. Дома встретили - в тифу все. Матерь как на Новый год заболела, как легла и не подымалась, лежала. Отец и сестра выхаживаются, ну ещё болеют всё равно. Позвали невестку Ганну, чтобы приготовила. Она пришла, приготовила, покушал. Постелила мне, прямо к столу головой. Они по местам, а мать сама в кивнате. Так и спал. Кто обзовётся, я как часы, - кому что подать. Мать, так "не дай бог так", еле жива, одни кости. Мать только молоко и булочки белые, или бульоны. А у ней и руки не держат. Та ещё фельдшер взялся наш лечить. А у неё обляжни (пролежни) на спине. А там женщина была, такая крепкая, тоже в годах была. Той тоже оперировал и матери оперировал, вырезал подлец. Так она, как ей лежать, сколько пелёнок, порезали всё бильё . А я приехал с Германской войны, у меня пар несколько было нижнего, всё попереризовали. Так он же посоветовал мяса, хоть конины достать. Он поприкладал, позаросло.

Я перед масляной как раз приехал. Три свадьбы. И я ни на свадьбе нигде не был, ни на магарычах. Днём фельдшера привезу, а он старый был, здоровый. Отвезу, и дома за скотиной смотрю: лошадь, корова, бараны. Как ночь - за всеми смотрю, никуда не пошёл.

А потом на пост (семь недель поста), перед пасхой, и я первый день пошёл на улицу. В нашей улице собрались и говорят:

– «Давайте на другую улицу переберёмся». И через Петришен двирь, через сады и через дядькин - брата матери. А его брат приехал в гости, жена тут у него, они не разделены. Приходят и говорят:

– «Пелип приехал». А он меня так уважал, самый младший дядя мой, по матери и работал уже кондуктором на пассажирском поезде. Так я не пошёл дальше, зашёл, глянул, с Шестаком сидят за столом, выпивают. Я так зашёл: – «Дядько!», он меня так обхватил. Я с ними посидел, как пришёл с гулянки и заболел брюшным тифом, лежал.

Лежу, болею, и приснился мне сон. На половину я расколотый и я смотрю, вроде как одна половина лежит, а я другая половина отдельно. Прошла неделя и опять под пятницу снится. Опять эта половина, а я другая и я их соединяю. Правильно, это же обе половины и есть, значит, я выздоровею.

А за нами семья дядьки ухаживала, и одного и другого, что рядом с нами. У этого дядьки никто не заболел, а у другого переболели, и против дядьки никто не болел. Товарищ был, не далеко от нас жил, а я слышу, батюшка и чуть слышно певчие спивают. И как замкнуло горло, жалко его, такой хороший парень. Я по хате уже ходил, шубу одел, палку железную взял, на сенце вышел смотреть. Ну, на пасху уже больше стал выходить. Мать на вербную неделю умерла, а на следующую неделю пасха. Она как умерла, а мне так тяжко было, я не мог переносить. А отец: – «Надень шубу и иди до дядьки Грицько». Я палку взял, доковылял, поцокал в окно. «Кто там?» – «Это я», – «Ты Андрюха?», – «Я».

Они пустили , мне подушку положили на диван. Я лёг, они укрыли меня шубой. Я лежу и не знаю, как я уснул. А я сам ушёл, а отец кинулся, меня нет.

Он подошёл: – «Андрей у вас?»,

– «У нас», и он пошёл. На утро я не знал, как идти, думал у меня сердце лопнет, я слабый. Я не так, как за себя, как две сестры маленькие, да брат, только начал ходить. Тогда уже похоронили, а мы переболели, и кабана батька зарезал, кормили всех, всем давал, кто за нами ухаживал.

На пасху, целую неделю гуляют. Если какая работа, если сеять та не обсеялись, то три дня только празднуют. В рождество, богородицу и троицу работать нельзя, а в остальные дни уже бог разрешает сеять. А так гуляют все остальные и звонят все звоны, весь тыждень до воскресенья, а тогда уже всё. А в воскресенье, дарна неделя, дарник раздают. Как святят пасхи, то пасхи несут, дарят. На дарник будут резать по кускам и всем, всем будут раздовать. А если мало спекут, то церковь покупает в Алексеевке и на эту неделю дают дарник. А этот тыждень уже поминают на кладбищах - во вторник. На гробах поминают, несут кутью и готовят кто что, и там поминают. Так на этом тыждне, тогда уже обсеялись мы. Отец не сеял, он повёз меня в Бирючу на комиссию. А я и глухой, на мне тело как на рыбе луска (чешуя). Отходило всё, у меня и волос вылез. Я лысый. Волоса небыло и не бачел (не видел). Видеть видел, а далеко не узнаю. Я лежал, а двоюродная сестра замужем была, так она пришла в магазин, говорят, Андрей помер. Бросила всё - мы же вместе жили тогда, и прибежала: – «О братишко, теперь живой будешь». И меня комиссия на шесть месяцев освободила, дала документ. И тем я оправдывался тогда, что у меня освобождение.

Политика военного коммунизма.

"Люди и лошади - в одной упряжке и в войну, и в мирное время"

С мая 1918 года была введена всеобщая трудовая повинность. С июля 1918 года в деревнях создавались комитеты бедноты (комбеды). Направлялись вооруженные продовольственные отряды (продотряды), которые насильственно изымали хлеб у крестьян. В конце 1918 года были распущены, и была введена продовольственная развёрстка, спускался план поставок сельскохозяйственной продукции.

Образуют общее хозяйство –«Гигант». В «Гигант» приняли всех, сплошно. Всё объединяют, вся скотина идёт: овцы, свиньи, лошади, быки. Коров не отбирали, коровы на месте оставались, а скотину отбирали всю. Та угрожали, такие кто не хочет идти, та середняки, тех пораскулачивали, хлеб отобрали. А некоторые ещё есть кулаки, а они их не тревожат, и актив «ети его на лево», они живут ничего. Им от кулаков течёт и они их не трогают, а середняков режут. Налоги такие кладут - и деньги, и хлеб, и картошку. Всё что сеют, забирают больше чем у кулаков, потому что актив их поддерживает, не трогает. Люди зерно стали прятать, закапывать, чтобы хоть что-то на посев осталось и не еду, а если находят, всё забирают.

Недолго этот «Гигант» побыл, распался, не получается. «У Сталина головокружение получилось», - на такую тему говорили.

Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович (1878 - 1953). В социал-демократическом движении с 1898 г., большевик. Сын сапожника, учился в духовной семинарии. Возглавлял боевую организацию большевиков. Активный участник революции 1917 г., член Совнаркома. В годы гражданской войны - член РВС Республики. С апреля 1922 г. - Генеральный секретарь ЦК РКП(б).

«Гигант» распустили и опять стали единолично. Сват меня к себе пригласил в Бабичивку. Сват барышникует - скот покупает, лошадей и перепродаёт. А я вот зайду и сразу вижу, где и хлеб будет закопанный. Я куда не зайду уже вижу, не то чтобы с целью слежу, а сразу мне даёт знать. Так к нему пришли, а у него корова и кабан продаётся. Я только глянул где кабан, думаю - вот где хлеб. Гляну так в помещение, а я же вижу какое здание у него. А он его перегородил сзади, а там закром, какой. И я сразу сообразил. Думаю - дурак ты, тут же сразу видно.

А то, прямо стрихи в доме. Так вот стена, а стрихи так есть высоко, так там мешки можно класть, а как с досок, так прямо зерно сыпь кругом.

Мы тоже закопали в одном месте, ну не богато. А шаплык (южн. малорос. чан, либо кадка) у нас большущий и в коридоре стоит, а в хижине у нас мука, пшено, как зимою. А амбар на огороде, то ходить туда, а тут мешок, два, а муки хоть и три, поставишь лавку и тут на глазах. А после «Гиганта» они проверяют везде, сколько у тебя хлеба, шаплык перевернули и тут же заходишь, мимо него. А я думаю «грець его бери», догадаются так и ладно. Так я два уклунка, по полмешка муки, та перевернул, накрыл и они же не подумали. А то погреб, сарай один стоит. У нас ворота были досчатые - не под крышу и забор по-над улицей до ворот, а от ворот тоже сарай, рубленный, длинный. Там лошадь, хоть две ставь, а туда вниз и через погреб под крышей корова. Тут конюшня, а тут погреб, тут тоже стена - это рубленный идёт, а это не рубленный, добавочный, заплетённый кругом. Тут погреб, а так стена, а между погребом и стеной, тут не догадаются. Так мы туда, как раз двери прямо на погреб, открывается сюда и туда ляда. А тут мы вырыли и сбили с досок закрам, установили туда и мешков шесть или семь насыпали. То не богато, у людей разве по столько.

У нас в закроме есть, но они не считаются с тем, что сеять надо. Они берут, оставляют тебе, а ты, тогда как хочешь, вот что - как сердиты все.

Сколько с нас кожу драли. Он этот же самый, который у государя служил, такой высокий - моей матери сестра за его родным дядьком замужем. Их четыре брата и жили они крепко, разделились. А он оттуда как раз, откуда моя мать, двор напротив. Так он же до этого ещё единолично жил, а в Петербурге выслужился и там жил, женился и жинку забрал, привёз, а сам там. А жинка на машинке шьёт, а он оттуда мануфактуру и продавал тут, и она шьёт и продаёт. Он в парию записался, и как восстание было, так он же удрал оттуда сюда в Луценково и в актив записался и активом командовал и в волости всеми регулировал, в свои руки всех взял и кожи драл. И он с агентом хлеб проверял по таким как середняки, клаки. До бедноты они не идут и пришли к нам.

А у нас коморя на огороде за садом.

Я говорю: – "Пошли до амбара».

В амбаре там совсем мало чего было, а на потолке амбара ячмень у нас. Амбар, рубленный с дерева, а выше потолка сруб и мы насыпали, так чтобы и мыши не точили. Стрихи и полно.

А он: – «А на потолку».

А я говорю: – «Сейчас лестницу принесу, лести и смотрите». А не сказал, есть там или нет.

Я думал, может, скажет «та не надо», он же и сват, придёт в гости до отца да до матери, они же там соседи были с матерью, да ещё сестра за его дедом. Так он нас разве так уважал, а у отца деньги были. Как придёт, мать тут сало яешницу жарит, отец за водкой, водки принесёт. И он тут тётенька, дяденька, а тогда пришёл и сразу прирезался.

Они полезли, «а вот где спрятанный хлеб». А я говорю: – « А что это считается спрятанный - амбар и на амбаре». Это, говорю, не считается спрятанный, он на лицо, а не в земле. А он своё, он у кулака остановился: – «Придёшь до Мартыноча вечером, чтобы им по мешку». Тут отец идёт, а я со зла: «Вы знаете что, раз на то пошло, пусть заберут, но им не давайте, не поступайтесь». Отец и не поступился, так они забрали всё.

И деньги по налогу он сам называл, кричит, столько на того, столько на того. Он распределяет, а актив решает и по хлебу и по налогам.

Вот пережил я, два бычка было торишняка, мы спаровать хотели, думали пусть растут на продажу, забрали. Забрали и бычков и два барана на мясозаготовку - за лето.

И как собрание, и тут же налоги требуют. А он хитрый, всё на отца записано, у него и хлеб в земле закопанный, а он только на нас кричит. Это все, перед тем как Гражданская война началась

Гражданская война.

"Союзники войны - болезни, голод и холод"

Гражданская война стала результатом столкновения сил с различными интересами - сторонников и противников советской власти. С октября 1917г. по весну 1918г. происходил, как считают современные учёные, первый период Гражданской войны. Разделение общества началось с октября 1917г. - с "триумфального шествия советской власти". В ноябре 1917г. на Дону началось формирование Добровольческой армии, что положило начало белому движению. Во главе антибольшевистского движения встал войсковой атаман А.М. Коледин. Армию возглавил Л.Г. Корнилов, а после гибели в апреле 1918г. командующим стал А.И. Деникин. Бывшие союзники России начали военную интервенцию. На Украине и в Закавказье при поддержке немцев установился белый режим генерала Краснова. В Мурманске и Архангельске высадились английские, французские и американские войска. На Дальнем востоке японцы заняли Владивосток, появились американские, французские и английские контингенты. Согласно декрету СНК (Совета народных комиссаров) от15 января 1918 г., было провозглашено создание Красной Армии. 10 июля 1918г. была введена всеобщая воинская повинность для мужчин от 18 до 40 лет.

Мобилизацию объявили. Кто идёт, а кто прячется. Ничего не поймёшь. И тем я оправдывался тогда, что у меня освобождение.

Тут лето, а отруби побиты были. Батька уже два года вместе работает с дядькой и напополам делят. У него две десятины, а у нас восемнадцать. В яру у нас картоха, просо, буряков «греци шо». Корму было. А в яру по канавам косили сено, всё напополам. Брат мой меньший этим же летом помер, оспа задавила. Три года исполнилось, только хорошо говорить начал. Такой был бедовый, никто его не учил, а ругался. А откуда брал, у нас никто не ругался, а он ругался. Такой крепкий был, не такой как я.

В ноябре 1918 - марте 1919г. Добровольческая армия захватила Донбасс и начала и начала готовится к наступлению на Москву.

Гражданская война дошла и до наших сёл - Деникин с казаками. Гусейщик (или Гусев) кавалерией командовал у Деникина. Деникин и Гусев одногодки. Отец Гусева капиталист, и отец тоже командовал, а тогда он заступил.

В октябре 1919г. советский Южный фронт возглавил А.И. Егоров. Под командованием С.М. Будённого и К.Е. Ворошилова был сформирован Первый конный корпус.

В зиму в 1918г. меня, тоже забрали. А со мной было что. С дома нас захватили, как роты переходили через село. А вернее мы сами явились, по одному дню только прятались. И это не считалось за дезертирство, а нас всё равно забрала милиция.

А дураки вот такие и там были. С нас одежду сняли. С меня полушубок, костюм, сапоги и дома - с хаты, два полушубка. Три полушубка забрали. Тёплое белье забрали, я привёз ещё с той войны - с германской. С товарища, милиционер снял шинель и чёботы (сапоги), а с меня рота сняла сапоги и полушубок, и ушли. А милиционер нас охраняет. А я, как старшина показался я: –«Дяденька, вы перескажите кому-нибудь, чтобы мне сестра Настя вынесла, шинель - есть старая в клуне за сеном и ботинки с обмотками». Так он передал, а бойцы стояли у дядьки и у нас. Они сами из Россоши, там и один матрос. И они уважали семью, так мы кормили хорошо. Мы резали баранов, как для себя, так и для них. И они все хорошие для нас были. Она вынесла , а тут темно, а тут подводы стоят, с Бабичево один. А она вынесла и крутится. А Яшка, который у дядьки стоял, смотрит Настя стоит, а он:

– «Настя, ты что сюда?

– «До брата, вот это передать».

– «А где он?»

– «Та он в хате, он переодевается». А там набито.

– «А как же его узнать?».

А тот с подводы с Бабичева: –«Та ты на неё смотри и его узнаешь». Он зашёл, а я переодеваюсь, нагнулся и переобуваюсь. А он так подошёл: – «Яковенко!», а я глядь, а он молчит, а я обуваюсь, что выдано нам. А он опять: – «Яковенко, ну обувайсь, обувайсь». Я обулся. – «Ну, пошли домой теперь». Ну, мы пошли, вот так и так объяснил. «Ничего, говорит, идём вон в контору, если боишься, отпускную сделаю». И мы пошли и до нас и до того товарища гостица. И тогда на утро он вышел, а тут и те, и товарищ и я. А тут и милиционер, а товарищ:

– «Вот этот милиционер с меня стяг и чоботы и шинель».

– «А ну говорит, иди сюда». Он подходит.

– «Скидай, скидай сейчас, чтобы ты этим не занимался!» И он забрал, а свою одежду ему отдал. А нас ещё и побили там, когда мы сидели, начальник скаженный был. Его застрелили, там, в Вильховатке, тридцать километров от Россоши.

Мы, как-то остались, вдвоём с соседом. На квартиру пошли по-соседски и тут остались. А тех остальных, которые с Алексеевки, погнали на Копану. Фронт пошёл вперёд, а тех туда на Копану. Нас заставили на санях, сахаря мешок везти. Мы едем вдвоём, а те уже были в роте. В роту попали, мы следом. Спросим куда пошли: –«Туда пошли». Тёмно, поздно уже, а холод. Доезжаем до посёлка, попросились на ночлег, куда же мы поедем в ночь. Набрал чашку сахару, чтобы и хозяевам оставить. Ночевали, они хлеба дали. На утро везём, доехали до посёлка, стоят, тут и рота одна. Патронов ждут.

–«Что вы привезли?».

– «Сахарь».

– «Эх, тут патронов не , а они сахарь». В наступление идти, а патронов мало, а батареи нет. А у него и батарея. И вышли на гору, рассыпались. Он начал бить с батареи, ну перелёт. Пехоту с пулемётов бьёт, а чем же нам? Смотрим, человек сто кавалерия по ту сторону реки заезжает нас, а тут передают, что с другой стороны заезжают. А подводы тут стоят недалекоот нас. Тут команда: – «По подводам!» - команда по цепи. И мы на санки и тикать. Так мы выскочили, нас человек пять было, и удрали аж в наш посёлок. А та сотня на Вильховатку, на той яр и перерезали наших. Там на Вильховатки наши земляки как раз: с Луценково, с Копанчан, Копаны, с Бабичивки. Много наших попало в плен, как знущались. Карлов был командир кавалерии, та злой был. Пехоту нашу забрал в плен. Так их так били плётками, друг друга не узнавали, в кровь. В одном белье, поразували, а снегу, мороз, и гнали аж в Россошь. Там их уже где-то бросили. А там уже набили в колодцы, понакидали таких. Вот что было.

А мы на другой день, которые отступили в наш посёлок, та повернули на той след влево. Доезжаем, но до Вельховатки не дошли, а тут с плена бегут, и босые в одном билье, прорвались так. Хоть и снег, а они сумели некоторые, - ночью. Встречаем с Бабичивки, он с моего года в Империалистическую в одном полку были, а он идёт раненый, наших говорит, забрали в плен, а я остался.

А мы заступили в караул. Караул стал, как раз на шоссе, последний двор. А у нас пулемёт и лошадей пара, санки. Лошади около скирды стоят, кушают, а мы голодные. Но нам выдали муки. Ну что, куда её, мука, что мы с ней. Тут дома пустые и мы в пустом дом в крайнем. А оно как раз на развяных святках было. А я что: –«Вы знаете, я сейчас найду места, где спекут что». Я по квартирам пробежал, получилось несколько дворов. «Хоть перепичок (коржей), так у нас по хохляцки звали - на всю сковороду, какое ни будь, только спеките». Я муку разнёс с соседом. А сосед то молодой, на три года моложе, их только забрали, он от меня никуда. Пошли узнавать, готовое собрали, и слышу – «бах, бах», с ружей стреляют и тут с пулемёта, а он туда, а я ему: "Куда ты, а тут по-над дворами иди и присматривайся". А ночь. Вот так амбар на выгон, над дорогою. Мы идём прислухаемся и присматриваемось, и дошли не очень далеко. А они в цепи наши, пост бросили. А она разведка подъезжала. А наши лошади заржали и их, и обнаружились. Наши по их, а они с пулемёта пропустили (отстрелялись) с ручного, с лошади прямо и прислухаются. А наши взяли и отступили, и мы тут влились к ним. Стояли, стояли, ничего. Мы по местам разошлись, покушали, чай попили. Перепечки я собрал, накушались и ждём смены, а смены нет. Мы стоим тогда до самого утра. У нас тут и подводы, мы на подводах.

Рота нам не звестила , что уходим из посёлка, а один наш Логинский Фидько отпросился, там у него родня недалеко, пошёл на ночь. Тётка родная отдана туда и он меня приглашал. Ты говорит, знаешь там у неё дочь красивая, а я был холостой, мы можем оженить тебя. Я говорю, не пойду под такой момент, вдруг будут отступать, в плен попадем. И счастливый, что не пошёл.

Прибегает командир роты, сам на лошади: – «Товарищи, давай скорей назад». А он с нашего брата, такой, что не понимает ничего. Он был или ефрейтором, так что командовать некому было. А тут как обступили его наша братва, да штыками. «Сами удрали, а нас бросили, ах вы туды вашу на лево, ты же начальник, почему нас не известил. Вы уже где-то, ты на лошади, а что собаки теперь догонять». Так он сомлел, а он: – «Так, да так», а штыки около груди. Ну, бросили его, он как ушёл, а мы на подводах, выехали с посёлка, едим. А наших и не видно, наша рота уже в другом посёлке.

А тот, что у тётки, он в пальто, а я уже был в шинели и документы. Мы отступили с того посёлка, а он тоже с того посёлка вышел, смотрит, казаки скачут к нему, а далеко. Он за документы, да прорвал подкладку, да туда засунул и идёт. – «Ты кто?», я говорит, у тётки был. – «А откуда ты?», вон с того посёлка, а тётка отдана туда. Я ходил проведать, переночевал, а теперь иду домой. «А она кто такая?», вот такая. А тут они только с посёлка идут, спросили, есть такая и отпустили.

Мы с посёлка выехали, уже далеко, а смотрим человек пятнадцать кавалерии сзади, с посёлка выехали и смотрят в бинокль. А мы тогда в цепь. А там мельница «ветряк», на возвышенности, недалеко от посёлка. Они выехали двое туда и оттуда посмотрели, а мы идём цепью и пулемёт у нас на санях. И мы уже до посёлка дошли, а тут сугробы понаносило. Тут сады и мы расположились за сугробами, по саду в крайнем дворе. Ну и пусть теперь едет, у нас и пулемёт. А они с бинокля смотрят, а мы не бежим. И так они смотрели, смотрели и не подъехали, вернулись, назад ушли. Тогда опять же тут переночевали, дальше пошли и мы уже там слышали, как сдевались с наших.

Когда в плен забирали, так некоторые отбивались, убегали. Так жители рассказывают: "Один бежал боец, а их четыре кавалериста бежит на него, так он с колена раз одного, и другого, и третьего. Сбил трёх, а тот бежать. И он спасся". Так и мы ночью в заставе стояли, так сами видели. Босые бежали, в наши руки прибегали, вот что делали. А тот, что так делал, начальник отряда, он скаженный был и национал (не русский). И он вскочил днём в церковь золото брать, а тут казаки окружили, и тут народ даже подсказал, там, среди казаков же не все одинаковые. Такой-то начальник в церкви. Так они обхватили кругом, а он выходит, а он в кольце. Он раз и застрелился. А потом и их забрали в плен и пехоту и кавалерию.

Вот так первый раз нас забрали, мы одеты плохо были. Полушубок у меня забрали, а остался только жакет кацапский из овечьего сукна под шинелью и шапка плохая, так я замерзал. Тут пленных забрали и идут с них полушубки или шинели новые снимать и меня потянули туда. «Ну, выбирай». Как же я буду выбирать, как же начать озываться, что, «скидай». Я так подошёл: – «Товарищ, снимай», а он: – «Товарищ, та я тоже ж такой, тоже буду мёрзнуть». Я плюнул, повернулся и пошёл, а они: –«Куды, куды». Я и не оглянулся. И пришёл же в том жакете, а они стягивали.

Так я и нигде особо голодный не был, куда не зайду, хлеба дадут или покормят. Как дома, всех встречал военных и без войны. Как постоялые у нас были, никогда не отказывали и кормили и ужин и завтрак. "Ты же встань пораньше, свари, а то люди будут». Вот такой у нас батьков характер был. Я думаю, так же и мне попадает, куда не зайду, кормят, нигде не откажут. Батька в Гражданскую войну не забирали, он уже старый был.

В Гражданскую войну нас много попало сначала. У меня денег немного было. Как встали на одной квартире, а нас человек двенадцать. Мы трое в связи, а остальные в обозе, а на одной квартире. Так те на санях или на бричках за сеном ездят посменно, а мы вместе, пока не тревожат. Давали хлеб, а потом нет. Ну что, пойка нет. У кого, что было променяли. Сначала у меня деньги были, и он же сосед и кум, и товарищ мой же, а потом за разом и женились. Я пошел, купил хлеба. На говорю, дели на всех. Один сибирец был между нами, всё равно, кто б там не был, в одном котле: – «Режь всем поровну». А он отрезал и начал кушать. А он ещё, как казённый хлеб получали, так сам по себе. Я говорю: – «Ты брось, все говорю, есть хотят». Он бросил, а тут же, как я купил, под этот случай, а я говорю: "Всем одинаково", и он бросил так делать. Я раза два пошел, купил, немного денег оставил при себе. Я видел, где мы шли, пустые дома были. Так он занавеску скинул, та на себя, на галстук. Там магазин был, на потолку такое разное, ненужное, а кофточка новая, как-то там осталась. Он взял: – «Это жене привезу». А потом ещё сибиряк был, у него чулки были длинные тёплые, а он носил, носил, никто не покупает. Он принёс и так шкаф стоит, а он «ну их», бросил, «они мне не нужны». Так он же полез, достал и в сумку. Думаю: – «Ах, ты ж ети на лево, так ты для жены гостинцы хочешь везти». Не понёс он продавать, ни чулок, ни кофты, до дому повёз. А таких людей я уже не люблю, ну молчал.

Наш взвод в Славородскому, стояли по квартирам. Копанец сюда три километра, а Славгордский тут три километра, а Луценково так. А один с Копаною, он богатый - Батлук по фамилии. Батлуки все почётные, богачи самые. А он такой, что у него немного – «не все дома». А такой сам собою высокий, толстый, развитый. Немного у него голова была замешана, его видно. Стали на квартире, а молодежь, он тоже молодой. Из хаты выйдет, та выстрелит. Хоть их и не наказывают за это, а я до чего не люблю таких. Зачем ты стреляешь, это дурость говорю ваша, и приказывал, кто со мною встанет на квартиру, говорю: – «Смотрите, не берите в руки винтовки, поставил, пусть стоит, не трясите». А они молодые, ещё не учёные.

Они в хате были, а винтовка была заряжена, курок взведённый, Батлук зацепил за курок, как бахнет, да в потолок. А там, на потолку масло, чугун был такой двухведерный спрятанный. Тогда же хаты обирали, так прятали. Он попал в дно, а масло и потекло с потолка. А у него-то хватит дома масла, он кулак и там свои заводы в посёлке. А на дворе мороз и пылюга. Так он же пошёл ночью аж на Копану, приносит в мешке, это шуточки, от нас 10 км., и по посёлку 2, - 12 км., и он пошёл. А там казаки стояли, так он так делал, чтоб никто не увидел его. Он с огорода спрятался и наблюдает, чтоб кто-то вышел из них, а постройка большая. И тут как раз жена вышла, а он дал знак. Она идёт, вот так и так. Накормила его тайно, чтоб никто не знал, налила масла в посуд такой же, и он в мешок и на простец шёл. И принёс ту ночь. Так все смеялись: – «Как же ты донёс его, и в руки казакам не дался и на прямую шёл».

Политика красного террора

С мая 1918 года была введена всеобщая трудовая повинность. С июля 1918 года в деревнях создавались комитеты бедноты (комбеды). Направлялись вооруженные продовольственные отряды (продотряды), которые насильственно изымали хлеб у крестьян. В конце 1918 года были распущены, и была введена продовольственная развёрстка, спускался план поставок с/х. (сельскохозяйственной) продукции.

Осенью 1918г. после покушения на Ленина и других большевистских лидеров репрессии против неблагонадёжных слоёв населения приобрели массовый характер. Была провозглашена политика красного террора. Так, по официальным данным ВЧК (Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией во главе с Ф.Э. Дзержинским), за вторую половину 1918г. было расстреляно 4.5 тыс. человек, в 1919-м - 3.5тыс. При этом около половины приговоров к высшей мере наказания выносились не за контрреволюционную деятельность, а за уголовные деяния, экономические преступления и злоупотребления властью самими членами партии большевиков. Условия революции, связанные с полной заменой руководящих работников всех уровней, позволили выдвинуться и случайным лицам, карьеристам, в том числе с уголовными и садистскими наклонностями, людям, стремящимся к личному обогащению.

Казаки Деникина отступили, и поселок, куда он ходил уже у наших. А тут отпуск дают, увольнительную повидаться, только переночевать и обратно, чтобы ты был на месте. Пошли двое в тот посёлок - Копану, и встретили по дороге с Волчков Андрея Обельчак (Абычах), а его брат председателем райисполкома был до Шередеки. А Андрей Обельчак, такой отчаянный, крепкий, в Империалистическую в кавалерии при батареи был и в эту войну в советской кавалерии. Так он же до этих Батлуков, они ж богатые были, заехал и сундук с вещами забрал, поставил на сани и везёт. А наша братва его знает, приходят и говорят, а Обельчак Андрей, вот так и так, сундук повёз на санях, сам верхом сидит и едет. А там же и Шередека был, тут с нами, он партийный и всё знает. А тогда этот Шередека в райисполкоме председателем стал. А от него всё выдано, Шередека дал показания, и его расстреляли.

При старом Шередека с женой у батюшки работал. И вот он и батюшку не тронул, а тут поступил как - вот правильный человек.

Станем по квартирам , а они по потолкам лазят, я не могу, нервы не выдерживают. На утро: – «Что ж вы растуды вашу на лево делаете, что вам нужно. Вас накормили, ну и спасибо, что вы добиваетесь. Та вы советскую власть, говорю, подрываете, ети вашу на лево». А их двое, один из кулаков - Шишаки, с другого посёлка и двоюродный брат с ним. Так я как возьмусь их ... .

А этот Яшка, что меня выручил, когда у дядки стоял, а у нас матрос и ещё один, по два человека. Те ничего, так хорошие. А этот Яшка, он так хороший, но и плохой с другой стороны. Он там же с их конторы (банды), у них организация человек несколько было. Ночью, верхом и в другой посёлок, магазины обирали. Я узнал это дело, а в ротах, тоже такие есть, следят за всем. Он записывает всё это, кто как проделывает, за порядком смотрит.

Мы в Славородскому стояли, а я приду проведать, сюда посмотреть, а вся контора знала меня и отца уже знают некоторые, увидят: "Андрей, а я твоего отца вчера видел, он на Алексеевку поехал", тогда дней через несколько и опять хвалятся, и опять поехал. Так гоняли дядьку и моего отца, беспрерывно. У нас лошади хорошие были. Кулаки сидят, а середняков мучают.

Один сосед через двирь (двор), так и картошку роет. Не боится ничего, мня нет. А у отца Натальиного (Ярошенко по мужу) с коморя и муку, и муку брал, и зерно брал, пока не впоймали. Я в то время не забран был и дежурным был по очереди. Выгонять подводы к сельсовету. Староста скажет, кого выгонять, вот ты идёшь и выгоняешь. Сам ты не гонишь, а заставляешь.

А Илько тогда был за старосту. А мы с ним встретились уже вечером, а брат двоюродный рядом с нами, тоже дома был, он старше меня. А Илько: – «Казаки едут, донцы!». Вышли на зады, жита посеяны, уже подросли и он. Мы слышим, что спивают на всю. Верхом едут, аж за Бабичивкой и слышно, что казаки, их язык. А Илько: – «Пусть едут, я знаю, кто в подводы не ездил», это на нас. Я раз прицыкнул, а он опять. Ох, я тогда и разорился, подскочил, как схватил его за грудки. – «Эх, говорю, туды твою... , ты кого мучаешь, я тебе туды твою на лево, всю голову раскрою. Кого ты мучаешь, я служу, а ты с отца сдеваешся, растуды твою...». А он: – «Брось, брось».

– «Ну, говорю, помни». Тогда стою, а он идёт мимо двора:

– «Здравствуй Петрович» – так не говорил никогда. К колодцу выйду, воды. Он подойдёт и здоров, не говорит. А тогда идёт:

– «Здоров Петрович». Я говорю:

– «Что, пособилось?».

Там в Россоши, колодцы закидали нашими братами, как допытываются кто партейный. «Говори, кто партейный!», а не признаются, а они их сечут. Не узнавали и всех их в спец лагерь забрали, там они переживали, некоторые померли, а некоторые остались живые, наши отбили. А были и партейные, вот никто не сказал. А Шередека с Копанца, - три километра от нас, он с моего года и в плену был. Он партейный, и никто не сказал. А там были и кулаки в этом взводе, и кулаки не сказали. Ни кто, и их побили как.

Так этот же Шередека, после Гражданской войны в районе за председателя был, и он спасал их. У одного магазин был большой, торговал. Он оженился уже, все померли мать и отец, а брат раньше умер, ему всё осталось. А он же в Гражданскую воевал за советскую власть и его раскулачили и из колхоза выгнали. Он не хотел идти к Шередеки с жалобой, а жена знала его и пошла рассказала. Шередека записку её написал, и их вернули в колхоз. Раскулачивали и забирали у них всё, а он их восстанавливал. Он и наших восстановил - тестя раскулачивали. Он пожаловался, а тесть был взят, как за сына мальчиком. Он у отчима жил, как работник. Оно отчасти так и было, одевались не важно. Дети не одеты были и дочь его - Фёкла (будущая жена деда Андрея), она уже девка, а у неё не было ничего. Если бы бабушка её была жива - так умерла, а дед ничего не помогал. Он хозяин, а тесть не хозяин. Тесть поехал, пожаловался и его восстановили.

Отступление Деникина

В октябре 1919г. советский Южный фронт возглавил А.И. Егоров. Под командованием С.М. Будённого и К.Е. Ворошилова был сформирован Первый конный корпус.

Во второй половине октября1919г. конница Будённого прорвала фронт белых под Воронежем и Касторной и вышла в тыл Деникинских войск. Распыление войск по широкой линии фронта и активные действия сил повстанцев-анархистов, которые возглавлял Н.И. Махно, в тылу Добровольческой армии не позволили командованию белых армий остановить красную конницу.

Батька Махно, тоже себе в отряд набирал. Тогда он за красных воевал против Деникина. Про него рассказывали. Они в обозе были у Деникина, и взял он их в плен, а бой не далеко был. Построил в одну шеренгу, прошел, посмотрел на каждого: – «Ты выйди, ты выйди, ты выйди... , за меня желаешь? А вы идите». Поснимал с них всё. – «Мне вас не надо, я человека и так вижу, что он за человек». И он прямо в фаэтон сел. Те на лошадях, а он как барин. У него там всё и раненые на телегах есть, подхвачивает, умотал и нэма. Был, и нету, а где скрылся? Ну, а всё равно, умолотили и его (Так, в 1921г. войска Фрунзе разбили действовавшую на Украине армию Н.И. Махно, насчитывающую десятки тысяч бойцов).

Мы дошли в Россош, расположились. Получили быка, зарезали нам, а те рабочие с Россоши по домам уже разошлись, а мы остались воевать.

А брат двоюродный как раз у казаков был в подводах и как раз аж туда забрали, не отпустили его. Так он и рассказывал: "Навалили, окружили, там такой бой был, а они не сдавались. Страшно смотреть и слышать". Там в Россоши, колодцы закидали нашими братами, как допытываются кто партейный. – «Говори, кто партейный». А не признаются, а они их сечут. Не узнавали и всех их в спецлагерь забрали, там они переживали, некоторые померли, а некоторые остались живые, наши отбили. А были и партейные, вот никто не сказал. А Шередека с Копанца, - три километра от нас, он с моего года и в плену был. Он партейный, и никто не сказал. А там были и кулаки в этом взводе, и кулаки не сказали. Ни кто, и их побили как. Вот это сколько посёлков, нет ни одного двора, чтобы на той балке под Лысками (Георгиу-Деж) не убитый был. Один, два со двора убитых там.

А так получилось, я на квартире стоял у Натальи Ивановны, а она с Гусевым (Гусейщиком) с самого малого соседкой была и она рассказывала: "Его отец Гусейщик, капиталистом был главным, а тогда и он стал, отец командовал, а тогда он заступил. А она вышла замуж на тот посёлок и его отец там убитый. И зятя его убили. У них дочка была, замуж вышла, пацан остался один. И зятя убили на той балке. Так он дал телеграмму Наталье Ивановне - "Приезжай, заберёшь", чтобы рядом с отцом похоронить. Она приехала, они там, в гроб его уже положили. Он проводил, и она дома его похоронила. А он как уже отступал, у неё на квартире стоял несколько дней. Он сказал: – « Ну, Наталья Ивановна, если я ворочусь, я которые там убитые, всех награжу, кто под Лисками (Георгиу-Деж) погиб, а тебя озолочу», а у неё муж погиб и зять погиб. Так его как прижали до моря, до Чёрного и всё.

Опасаясь окружения, белые войска начали отступать. После упорного, но безуспешного сопротивления под Харьковом фронт добровольческой армии рухнул. Основные её силы ушли за Дон.

Мы до Россоши дошли, они по своим местам, рабочими они были. Они остались работать по своим местам, а мы остались во взводе. Армия пошла вперёд - на Ростов, Хичевань, по Дону (Нахичевань - часть города Ростов-на-Дону на правом берегу р. Дон; бывший город, основанный в кон. 18 в. переселенцами-армянами), а наш взвод остался там, а тогда догоняли, сзади уже тяглись.

В гражданскую войну нас мобилизовали, и мы вместе воевали - Гузь и Бондарь Стефан. В Империалистическую они не попали, младшие на три года, а в Гражданскую их мобилизовали.

Нас человек до пятнадцати в одном помещении, бабка одна жила - зал большой, а она в кивнате. А мы человек пятнадцать, а пойка не получаем, чем жить. Получим хлеба, - сколько дадут, пустое, и всё. А посёлки друг от друга не далеко. Я взял сумку и пошёл. А время было тяжёлое, то тифом болеют, та умирают, кто на фронте погиб. Вдовы, они злые - те кормят , а те нет. Если человек разбирается, кормит и мужики ничего, а другие так и не смотрят. А тут, как раз на святках на ризвяных. А я захожу, так я не прошу, есть, сами предлагают: – «А может вы, покушаете?» Я говорю: – «Пожалуйста».Так я раз несколько кушал и сумку набрал. Пирожки, блины, а некоторые и кусок сала дадут. И так наелся, там самое ж и пирожки промов масле жареные. Жарят и блины печут, только чеши (ешь). Там живут хорошо, всем богатые, под Ростовом. А я принёс для всех. Ну, говорю братва, кушайте. А на другой день говорю:

– «Гузь пошли», а он рядом на постое.

–"Куда?". Вот так и так.

–«Та ты что».

– «Пошли».

– «Да ну тебя».

– «Да давай, ты спробуешь, так и сам будешь ходить».

Мы и пошли. Идём, приглашают, и кушать, набили сумки, вышли, а тут Бондарь Стефан идёт с сумкой, просит, и ничего у него нет. Ни кушал нигде, а он же такой какой-то. А как же вы просите, полные сумки, а у меня нет ничего. А Гузь говорит:

– «Пошли в эту хату и покормят, я уверен». Мы зашли все трое, а я спрашиваю:

– «Может у вас кусочек хлеба можно разжиться». А она:

– «Может вы, покушаете?».

Мы сели она борщу дала и до борщу пирожки. Вышли за двор, а Гузь и говорит: – «Ну, иди теперь куда хочешь, а мы вдвоём». Так он ничего и не принёс, а у нас сумки. Мы принесли: – «Ну, братва, кушай». Я где не ходил, да и думаю, наверно мне получается, как я принимал людей, так и мне попадает. Мы никогда никому не отказывали. И военные, хоть те, хоть другие, мы всех кормим. И батько баранов осенью режет, мясом кормит всех.

Ехали, та на Доне сбились с дороги, буран. Тут гора, а тут по ровному, по низу ехали, ветряга, а Дон блестит, как стекло, ветер снег срывает. А мы через Дон, а лошади не кованные есть, сельсовет выгоняет, а лошади как вскочили на дыбы, та как бахнут, та на сани. Мы схватились, держим сани, лошадей. И тут на подъём выезжать с Дона, круто. На санях еле выехали на гору. Дон перешли, а там низ такой широкий, а сюда Ольгинка (Ольгинская, 12км от Ростова-на-Дону) - посёлок, на ту сторону под бугор. В улицу заехали, остановились. А мы замёрзли, в хату попросились, зашли: "Хозяин, покушать можно у вас". "Пожалуйста". Борща горячего как насыпал, хлеб горячий вытащили. Так мы уже начесались, обогрелись. Выехали опять. Тут затишно, а выехали на бугор, а там метёт. Не видно, вот так крутит.

Командир полка был матрос, бедовый. Мы были все по квартирам, а он ночью нас вывел и приказал: – «Ждите тревогу, пораньше будем выходить». А у нас есть нечего, мы голодные. Так я с вечера пробежал, рабочие тут. Двор такой и рабочие. Смотрю светиться: – «Хозяйка, дайте, пожалуйста, кусочек хлеба». Все давали, хоть сухарь, хоть хлеба даст. И я пришёл, а нас трое своих, с одного посёлка. А те не пойдут, а я такой был, так не смелый, а на счет этого не посовещусь, спросить. А я не возьму, если нет никого. Я повернусь, и пошёл, я ничего не трону. И мне так попадало, какой сам, так и было. Я приношу: – «Ну, товарищи кушайте, попросил, добрые люди дали». Тут они спят, а мне не спится. Я и заснул, но быстро встал. Тут думаю надо действовать. Вышел, светится, я в другой двор, светится. Опять напросил. Ну, подымайтесь, а то скоро тревога, а ещё рано до зари. Хозяйка нагрела чаю, мы чаю попили с хлебом, с сухарями. Подкрепились, а я сам не буду, есть, всем поровну, и так мне было.

И тогда как раз получилось, мы при бригаде были в связи по линии, а Гузь попал связным к командиру батальона и возле телефона сидел. И тут отступать, смотрим по-над берегом, кавалерия заезжает. А тут паника, тика пехота. Другой полк стоял, а наш в посёлке. А батарея стояла под бугор другого полка нашей дивизии и уже заняли ту батарею. А наш полк сразу как выскочит, смотрят, что кавалерия наступает. А командир батальона, как скомандовал. Это ж Гузь рассказывал, он же при батальонному: «Сразу за посёлок рассыпались и как начали драть и отбили ту батарею. А у нас паника, одна сотня Будённого сдрейфила и кинулась в панику».

Тут и получилось, мы бежим в панике. Бричка наша с команды связи, а тут сугробы, а соша высоко и бричка наша остановилась, не берёт. Мы оставили бричку и по соши, а там раз в раз мосты, никак нельзя, кроме как на мост. А я смотрю санитарная бричка, раненых везут, а я сразу перескочил в зад лёг и лежу. Тут надо смекалку везде иметь, а не будешь иметь... . Я в каких местах не отступлю, а как смотрю, что тут ничего не получается, тогда смотри в оба. Так и проскочил. А тут заместитель Будённого, на лошади, да на мосту встал и всю кавалерию, и пехоту назад.

Многих тогда побило и некому на передовой быть, мало осталось и нас из связи в полк направили. Пошли в наступление в цепи идём, а по нас с батареи. А цепь идёт, по цепи передают, того то ранило, а кого убило. И меня ранило в левую руку. Я передаю по цепи: – «Яковенко, ранило», и цепь пошла в наступление, а меня в госпиталь направили. А мест нет. Я переночевал одну ночь, а раненых негде девать, бои. Меня выписывают, будешь ходить на перевязку. Я вышел, иду, а Гузь тоже в том бою ранило, и его везут на санях. Он и руки поморозил, забинтованные, рукавицы надеты, а аркан на шее, а он ещё в башлыку. И на санях везут их в госпиталь. А я иду, смотрю - он. Так мы нахилилися (кивнули) друг-другу, его в госпиталь, а я с госпиталя. Я тут нашёл своих и Бондарь Стефан тут. Получили мы паёк на три дня полностью: мясо, хлеб. Так мы на бричку положили сумки и они уже на передовую и в бой пошли. А мне на перевязку ходить. Так я не один же там освобождённый. Таких легко раненых много. Командир полка присылает рассыльного: – «Все освобождённые, пусть выходят на железную дорогу, рассыпаютсяв цепь и лежат». Ни винтовки, ничего, вот как. Я не пошёл, тут нахожусь. А он бьёт, уже по между нашими домами снаряды рвутся. Смотрю одна батарея, другая, третья - бегут в сторону Хичевани.

Вышел, тут народу. Глянешь туда на гору, и туда, толпою идут. Те по дороге, а те без дороги, ширина такая. О, у меня волос дыбом встал. Раненые, с госпиталей, кто может идти, сказали уходить. И я пошёл. А те, кто остался в госпитале, так он же той день отбил, горючим облил и запалил. Вот что он делал. Вот как бил (наступал). Мы днём и ночью шли, прошли много, топко, снегу много, мороз такой, а я одетый плохо. Буханка хлеба в снегу попалась мёрзлая, я взял. Уже больше двенадцати часов ночи, мы долго шли, и посёлок не встретился. Дошли куда не знаю. Зайдёшь, все помещения набиты стоя. Я так зашёл, влез немного: – «Знаете, положите на плитку, там горит, пусть оттает». А тогда думаю, что ж я буду так мучиться, а тогда опять куда, ни спать, я вытомлюсь. Бросил и буханку, вышел и иду по улице. Кончилась улица, посёлок пошёл в поперёк, а там выгон, площадь. Я так прошёл, дывлюсь, огонёк чуть светится в одном доме. Под железо дом. Я так зашёл, а чуть обозначает, поцокал, хозяйка выходит. Говорю: – «Пустите переночевать, пожалуйста». Я зашёл, нет никого, пусто, а там кто-то есть в зале. – «То ваши враги». Так я один, она дала там мне в головы, так я прямо лёг, как заснул, встал, поблагодарил, пошёл на прямую. Спросил куда на Черкассы, а были в новом городе, а этот не занятый мы его переезжали. Так я шёл и простудился, как заболел, та на быках ночью отвезли в санчасть. Я тогда попал аж домой. Меня опять перебросили на лошадях дальше, но утром проверяет врач. История болезни в головах лежит, а мы все вряд на соломе лежим, в школе. Я лежал возле стены, а тут двери, кивната называется, там печь русская , готовят, там стол и все там. Я так подумал, как бы, чтоб вырваться. И встал, и зашёл к ним, там табуретка. – «Садись, садись». Я сел возле стола на табуретку и спрашиваю:

– «А как врач и дальше отправляет или нет?».

– « Та дальше не отправляет, а если кто близко, томожет и отправит».

– «Не может быть». Они меня накормили, молочная каша была. Я накушался, вышел, лёг и лежу. Врач пришёл, проверяет всех. Подходит ко мне, проверяет мою болезнь. – «Да, больной». А я тогда: – «Товарищ врач, вы признали больной, я тут недалеко отсюда». – «А как не далеко?» Так вот Россошь и Миллерово, от Миллерово там недалеко. Можно?» А он подумал: – « Можно». А тут с боку меня лежат и те также больные. Один с Россоши, а один рядом, километров пять. Он и тех отпускает. А мне до Вильховатки восемнадцать километров, тогда ещё тридцать до Луценково. Ехать поездом на Лыски (Георгиу-Деж), а тогда пересадка и кругом на Алексеевку. В Россоши я ночевал, мы военные и нас по квартирам ставили. Я вышел и до коменданта и как бы хлебом разжиться, выписать. Спрашиваю, кто-то указал, стоит тут такой-то, вроде как начальник. Кибитка и двор не важный, неужели тут. Я туда захожу, а тут в коридоре три бойца сидит и они знакомые мне. Те, что с Яшкой были, рабочие Россошане, что в роту вливались, а я их знаю. Один сержант, а другой командир взвода, и они меня знают. Говорю:

– «А, Яшка, Екишка или Ленишка (по фамилии)».

А он говорит:

– «У следователя».

– «А в чём дело?»

– «Та его на допрос". О, дурно ли грабили. Я сразу и догадался тогда. Они ночью магазин и обобрали. Рабочие - Россошане в нашем посёлке стояли, а в Кукуричино ездили, хохлили там с девчатами. Там магазин был, так они и ограбили ночью, их человек несколько, компания. Тогда слышу - расстреляли их.

Зимою меня ранило, а я как раз пришёл домой на заговены постные в марте месяце. Пришёл как раз в обед, а они обедают. Сел и я обедать, пообедали, а батько, ну иди сынок посмотри какая у нас кабыла сейчас. А я так вошёл, отчинил двери, смотрю, а не вижу, та, где ж она есть. А с входа ясли высокие, Лошади у нас были крупные, а оно стоит, в угол вроде темновато, а я и не замечаю, где оно есть. Смотрю, а оно стоит гречане в уголку. – «Ах, туды твою на лево, как же теперь быть? Это же не лошадь».

А получилось как. На ярмарку поехал отец продать коня необъезженного, а чтобы купить хужего, но объезженного. А я, то тиф, то на фронте был, а отец старый некому было с ним заниматься. Он выехал на рынок, да стал как раз на бугорку, видно кругом его. Конь такой, как глянешь любо посмотреть, сытый такой. С Бабичивки с кулаков подходит и сватом зовёт:

– «Сват, променяй на матку».

– «А где твоя матка?».

– «Та вон стоит».

– «Поменяю, пошли, посмотрим». А у него разделённые - матка хорошая, карая и лоша такое. А он хочет, чтобы без лоша был размен, а за лоша просит додачи.

– «Ну, как?»

А батько: – «Додачи не будет, если "так на так", поменяю, а додачи не дам, потому что матка хорошая, а лошак какой. И он бился, бился и отдал "так на так"».

Так год подержали, это уже торишняка (третьего года), и какой большой лошак стал. Мать хорошая и лошага, аж любо посмотреть большой, ножища под ним длинные. В Алексеевке шорник, ему все заказывали, а хомуты очень хорошие шил - грудей не бьёт, как-то они прилегают, что не сбивают грудей. Хомуты были, а его учить надо. Он большой, а меня дома нет, а отец уже старый, не схотел с ним тягаться - учить. Кобыла зимой заболела и пропала. Тут сеять, а на чём.

Так в Бабичивке родак был, а бедный. У него лошадь бала, молодая, уже работает, но такое прямо, как жженок - гречанэ, худая. И он отдал "так на так".

А у нас овёс был, как раз не забрали, та свекла была. Так я сено кладу полову потрушу, чтобы пыли небыло, та разного такого плохого, вытрусилось. Солому сбераю геть (в строну), а мелкое, мягкое, помочу, потрушу. Тогда ещё чем было (отруби), но понемногу. Овса понемногу стал давать, ещё и свеклы брошу. А оно как поправилось, гречку согнало, яблукове-просире, такое красивое, как жеребец стоит, голову держит, такое жестокое. Я её запряжу, как зануздаю, а не уздечка. Она как понесёт. И я так на ней ездил и пахал. В соху запряжу и ещё как пахал. Выехали картошку садить на Резнекив яр с сестрою Пашей - самой младшей. А тут же тесть Гузь, две пары быков и матка. У свата Семёна, тоже две пары быков и матка. И Савчуки, эти тоже так. Марченко, Бахарь, - у всех по две пары. А я на этом, то хоть матка и конь был такой, а то на лошадке. А попеределяли, то отруба были, а тогда поодбирали и попало, сам пырей везде. У нас везде земля чистая была, а тут позапускали. А я запряг этого лоша и пашу, а оно ж пырей крепкое. Наточил получше, да и помогаю. Распахал, тогда переборонил, растянул - весь пырей повытягивал, а пахал не мелко, а подходяще. Так я взял соху, под соху и борону картошки положили два или три мешка и поехали с сестрой, и мне так совестно, все кругом богачи. А те же по паре быков, и в плугах и садят картошку.

Та, что получилось, на одном пидмёте (участке) мы посадили конопли, а тут картошку, и рядом сват Семён, и они картошку там посадили. На трёх пидмётах у нас картошка. А сестра пришла в гости в воскресенье: – «Брат, ты картошку на Резниковому яру копал?». – «Нет, а вы?». – «А мы выкопали». Ты знаешь, какие у вас там картошки. Мы свои копаем, а они такие мелки. А мать, а ну ж спробую, какие же у свата. Так ты хоть верь, хоть нет, вот такие длиной, как поросята. А я не верю, а мы их два раза пололи, а тогда окучили, подгорнили, а ещё дождь как пройдёт, а оно мякоть, та наверно завод такой попался. А у тех у всех мелочь. Поехали, а тёща пришла помогать. Стали копать, а она взялась копать: – «Ой, господи, оце картоха, а у нас сама мелочь». А оно три, четыре картошки в ведро, а тогда мелочью - с одного куста. Так тут четыре сажня шириной, восемьдесят сажень длина. Шестьдесят мешков накопали. И в другом месте также. Так тёща крупных себе наотбирала. Я, говорит, возьму домой. «Берите сколько хотите».

В 1920 г. я оженился с Гузь Фёклой.

Фото 1930 г.

На железной дороге - в слабосильной команде.

"Наварили бы вареников, кабы сыр был, да муки нет"

За 1918 - 1920гг. только в Красной Армии из-за болезней выбыло из строя 2253 тыс. человек, из них 283 тыс. умерло.

В 1920 - 1921гг. советская власть была установлена и в Закавказье. В Азербайджане, Армении и Грузии после капитуляции Центральных держав и ухода турецких войск к власти пришли буржуазно- националистические партии, опиравшиеся на поддержку Антанты. С выходом Красной Армии на рубежи Главного Кавказского хребта местные большевики начали вооружённую борьбу в Закавказских республиках, провозгласив там создание советских правительств. Они обратились за помощью к РСФСР, и Красная Армия перешла границы Закавказья.

1921-1922гг. небывалая засуха привела к бедности большинства сельского населения и к голоду.

Ну, меня тут забрали, я опять же и тогда в зиму забрали и опять. Я дома был лето и опять на зиму пошёл. А я после ранения и болезни. Нас в Воронеже, человек восемь - девять, направили из части в слабосильную команду. А в слабосильной команде дают двести граммов хлеба, да один бульон, та картошка одна, та чечевица, та постное масло уже горькое. Вот чем кормили. А после болезни, тут дай есть, а что тут есть, как 200гр. хлеба. И вот нас как отправили из Воронежа и прямо на Чёрное море восстанавливать железную дорогу. Ни продуктов, ничего с самого Воронежа. Одеты, кто в чём. Обмундирование не выдают, не хватало. Одевают которых на фронт, а тут ходят кто в чём. Жакет был у меня праздниковый, я за три вареника отдал на станции. Да фуфайка была. Фуфайка осталась, а жакет отдал. Так благодаря, что в Воронеже меня назначили сторожить. Обмундирование выдают по ротам, а они переодеваются, старое приносят до кладовой, а я там сторожую. А они навалили, так я две шапки выбрал хорошие, так и дорогою менял. Поезд остановился, плохо идёт, а посёлок близко. Мороз, снег, а я после хворобы (болезни), голодный, ноги не берут, а я так в телогрейке. Выменял ведро картох, та в пазуху, а они холодные. Подтянулся поясом получше, та тогда выпросил три луковицы и соли дали. Так в котелке в вагоне варили. Так я успел дойти назад, с себя вышел, без паров остался - спешил. Насилу влез в вагон. В грузовых вагонах ехали, и доехали аж до Туапсе, переехали гору тунелью и выехали на чисто и в Туапсе приехали. Там стояли, и видел трубу, когда белые отступали, и там корабль потонул недалеко, погрузились, и потонул, или подбили или как, не успели спастись, а трубу видно.

Я там по Туапсе ходил хлеба просил. Пшеницу выдали нам, варят, а когда её уваришь. А хлеба нет, все голодные, болеют.

Так я совестился просить. Я зайду, если хозяев нет, ничего не возьму и плохого не скажу, а хлеба дадут. И зашёл далеко, сегодня я тут, а завтра дальше. Туапсе оно на берегу, тут вроде ровно, площадь ничего, тогда гора и гора. Перевалился через гору, а там балки, лес, та круто и постройки. Я до одной зашёл, а он военный сидит. Один зал только, одно помещение. Я поздоровался, смотрю военный, и винтовка висит, а он одетый, телефон у него. А я:

– «Товарищ, нельзя куска хлеба разжиться». – «А вы кто?». Я ему рассказал. – «Эх, подлецы!» - на начальство. Две буханки было, пол буханки он дал, я взял: – «Спасибо», и пошёл. А что за начальство - не знаю, ну ничего против не сказал, я ему правду всю рассказал.

А тогда на станцию Лазоревку нас ночью везли, мы суток двое там стояли. Пошли на базар, а у одного из наших в вагоне, кровь как ударила с носа, он упал, лежит, а оно прямо бьёт. Так я не знаю, а товарищи рассказывали, его забрали, а неизвестно живой останется или нет. Так мы его и не видели больше.

Меня повели к железнодорожной кассе дежурить на пост. А оно холодно, снег да мороз. А у меня не было ничего, только жакетка - та, что с дома, обмундирование не дали, а простой два часа. Так я так стою, кассирша пошла домой, сказала, я приду ещё. Она поужинала, она в шубе, а я стою, трушусь. Приходит, а она сама с себя выходит, что я уже перемёрз. Приходит смена, сменился я, там мне оставили и ужин, приготовили. Я как лёг, не ужинал ничего и заболел, простудился. На утро проснулся, глянул всё на полу, как я уже поворачивался, ничего не помню. Меня в госпиталь отправляют, положили в двуколку. А дорога если бы ровная, а то гравий, трусит, а мне нельзя лежать, колит везде. Я говорю: – «Вы знаете что, я буду держаться и как-нибудь идти». И так я пришёл в госпиталь, и там тогда положили, лечили и пустили на два месяца домой.

Приехал на вокзал в Алексеевку, а тут развиднелось, а тут торговля на маслину. А тут пресные пирожки с картошкою продают, сметану продают, молоко. Взял стопку пирожков, да сметаны взял: – «Я принесу посуду». Зашёл в вокзал покушал и как раз начал идти, Шередека с Копанца. А мы же с ним, как прошлый год вместе на фронте были. А этот год их в плен забрали, а я остался. Мы как разбились, те туда пошли, а мы туда. На каком фланге мы были, так нас не захватила кавалерия, а их отрезали. Так он же мне ту историю про плен и рассказал.

Из Алексеевки домой, напешу (пешком), а тут метель поднялась, я по пути к Ганне, сестре двоюродной зашёл, она сюда отдана. А она: – «Братику!». А он (муж) не вышел, слышит, что братиком назвала, сидит в хате дожидается. Я захожу, поздоровался, руку даю. – «Да это брат Кондрат», а она говорит:

–«Нет, это брат Андрей, дядьки Петра сын». А она меня тогда раздела, повыбивала снег. В пазуху - везде набило, а был пидперезан (подвязан) и тут же застегнулся, а везде был снег. Вот как в пылюгу ходить. А я всё равно пойду не выдержу, если мне куда нужно, всё равно пойду.

А у моего товарища брат старший, их четыре брата было, та все крепкие. Старший так нагрузит телегу, и покатил сам, зарабатывал, а они бедные были, самогон гнали, пили. Пошёл в храм на престольный праздник, та напился, та шёл оттуда, а выпил крепко. А дождь как полил, та холодно, грязь, а он упал и лежит, заснул. Так его и примулило. Застудился и помер.

А другой брат пошёл к тестю в гости. Халат надел, в халате, а оно снег в это время был уже. Ну, он допоздна не был, раньше вышел оттуда. Там соша, как раз в Луценкво идет, а он в Бабичево был. Два выгона всего пройти, а пылюга поднялась. Так он шёл, шёл и в сторону пошёл, наоборот. А тут Копанец, там же пустое от копанца. Так он мимо Копанца и мимо Славгородского пошёл, закружило, а тут пасека Копанчанская, сад и он туда попал. Упал и всё, заснул и замёрз. Одна рука была видна. А пасечник на другой день поехал к пасеке - видит рука, отковырял, мужик. Он известил в сельсовет и дальше. Его забрали и похоронили.

А я рисковал, сам та в пылюгу, те оставались на постоялом, а я шёл один.

Ну, лезь, говорит, на печь. Только нажарила, тепло в хате. Я как залез на печь, заснул хорошо. Она на печи и портянки просушила.

Заезжает дядько Никифор, батьки брат, а он барышникует и выменял коня и повёз сына на станцию, а я его встретил, когда шёл. Заезжает, братику: "На веди его такой и такой, не поженэшь его, говорит. Пхнешь его, а он на одном месте, идет, перебирает себе и всё, разве это лошадь". Так он его отвёл, тот принял, а другого привёл. Так мы тогда пообедали там и приехали вместе домой.

Через два месяца я вернулся, и работали на железной дороге. Там работы хватало. Там стены висят, стоят обрывом, так, где ничего, а где прямо стены срезали. И дорога не ровная, а под наклон поезд идёт, так колёса скрипят, тормозит, тихо идёт. А раз ночью перевозили нас, так, где так наклоняется, мы лежим, думаем, - вот как соскочит с пути. Вот часто и соскакивают. А нас тогда тревожат: – «Поднимайся!». Пусть хоть ночь, полночь, хоть какой дождь, снег - всё равно поднимают. А там же лес, прямо с деревом обваливается и на путь, а ну поработай. Камень такой отвалит, а ну кирками да молотами. Там его не отвернёшь, разбиваешь и скидываешь. Обмокнешь, а у нас одежда плохая, оборванцами были там. А когда пассажирский соскочит, а они везут в летнее время разные фрукты в Туапсе и ждут, пока мы поставим на путь. Шпалы кладём новые, и рельсы кладём по уровню, костылями прибиваем. Там мы напрактиковались на железной дороге, вот трудов.

На железной дороге мы работали, это тогда как Грузия восставала. А в Грузию ехал с Копанца, - от нашего посёлка 3км, и мы с ним с одного года, вместе демобилизовались в Империалистическую. А мы идём на работу по-над морем, и путь тут же, и он идёт.

– «Яковенко, а ты что здесь?».

– «А ты что ж?».

– «А мы в Грузию едем, Грузия восстала. А мы и не знали. Так мы работаем, а он чудак боец, мы то шпалы возили, то рейки на площадках, а он рядом с нами, что-нибудь представляет и рассказывает. Как Будённый в Средней Азии громил, я говорит, был у него».

Будённый Семен Михайлович (1883-1973) - Маршал Советского Союза (1935), трижды Герой Советского Союза (1958, 1963, 1968). В Гражданскую войну командующий 1-й Конной армией (1919-23). В 1939-41 заместитель наркома обороны СССР. В Великую Отечественную войну (в 1941-42) главнокомандующий войсками Юго-Западного и Северо-Кавказского направлений, командующий Резервным и Северо-Кавказским фронтами. Один из организаторов массовых репрессий среди военных в 1930-40-х гг./

Будённый, тот вот молодец. Сталин послал его, там были бандиты, басмачи из богатых. Ну, там есть и такие на нашу сторону, хоть и не богатые. Так он пошлёт человек пять в разведку, не возвращаются. Пошлёт двадцать, не возвращаются. А у них там везде землянки, да в балках замаскированные и у всех ружья. Раз, раз, перестреляют и ничего не получается. Так он как пустил сразу всю кавалерию, не считались ни с кем, всех убирали. А Сталин передаёт, прекратить. А он гонит. Он опять передаёт прекратить, а он не признаёт, гонит. Сталин в третий раз , прекратить. Тогда прекратил, а Сталин награду одну снял за это. Так он эту политику всю рассказывал, как рубили. И он кончил тогда главаря басмачей.

Так мы работаем, а денег не платят. Дадут немного, а остальные в кассе. А мы работали между Туапсе и Сочи. Поедут в Сочи, денег нет. А мы там тысячи заработали, все остались там. Домой распускают, что ж ты останешься. Поедут, денег нет в кассе, а они с целью, что ж ты будешь сидеть. И подлецы, сколько наших денег забрали. Так в слабосильной команде, на железной дороге закончилась для меня Гражданская война.

Шередека и у меня был, я уже оженился. Он с Гражданской приехал домой, а жена умерла, с нашего посёлка была. Приехал, зашёл ко мне, а у меня тут бахша за огородом. Пошли на бахшу, я его накормил, взял помидоры, баба яешню (яичницу), сало сжарила. Он говорит: – «Ты знаешь что, приезжай». Он адрес дал.

– «Телеграмму дай, я тебя встречу». А его брат там, как над всеми рабочими старший - начальник, воду возят по квартирам и шлангами поливают. – «Я с братом устрою». Ну, я собирался, так и не поехал.

Коллективизация.

"Люди и лошади - в одной "упряжке", и в войну, и в мирное время"

В апреле 1929г. Шестнадцатая партийная конференция приняла первый пятилетний план развития народного хозяйства. Предполагалось объединение наделов крестьян-единоличников в коллективные хозяйства (колхозы). Добровольно в колхозы вступали лишь беднейшие крестьяне. Кулаки и те середняки, которые не желали идти в колхоз, раскулачивались: их земли и имущество передавались колхозам, их самих и членов их семей высылали в отдалённые районы страны - на Урал, в Казахстан, Сибирь и на Крайний Север. Число пострадавших от этой политики, по некоторым данным составило не менее 5 млн. человек.

Образуют общее хозяйство -"Гигант". В "Гигант" приняли всех, сплошно. Всё объединяют, вся скотина идёт: овцы, свиньи, лошади, быки. Коров не отбирали, коровы на месте оставались, а скотину отбирали всю. Та угрожали, такие кто не хочет идти, та середняки, тех пораскулачивали, хлеб отобрали. А некоторые ещё есть кулаки, а они их не тревожат, и актив "ети его на лево", они живут ничего. Им от кулаков течёт и они их не трогают, а середняков режут. Налоги такие кладут - и деньги, и хлеб, и картошку. Всё что сеют, забирают больше чем у кулаков, потому что актив их поддерживает, не трогает. Люди зерно стали прятать, закапывать, чтобы хоть что-то на посев осталось и на еду, а если захотят всё забирают.

А я вот зайду и сразу вижу, где и хлеб будет закопанный. Я куда не зайду уже вижу, не то чтобы с целью слежу, а сразу мне даёт знать. Так к нему пришли, а у него корова и кабан продаётся. Я только глянул где кабан, думаю - вот где хлеб. Гляну так в помещение, а я же вижу какое здание у него. А он его перегородил сзади, а там закром, какой? И я сразу сообразил. Думаю - дурак ты, тут же сразу видно. А то, прямо стрихи в доме. Так вот стена, а стрихи так есть высоко, так там мешки можно класть, а как с досок, так прямо зерно сыпь кругом.

Мы тоже закопали в одном месте, ну не богато. А шаплык (южн. малорос. чан, либо кадка) у нас большущий и в коридоре стоит, а в хижине у нас мука, пшено, как зимою. А амбар на огороде, то ходить туда, а тут мешок, два, а муки хоть и три, поставишь лавку и тут на глазах. А после "Гиганта" они проверяют везде, сколько у тебя хлеба, шаплык перевернули и тут же заходишь, мимо него. А я думаю "грець его бери", догадаются так и ладно. Так я два уклунка, по полмешка муки, та перевернул, накрыл и они же не подумали. А то погреб, сарай один стоит. У нас ворота были досчатые - не под крышу и забор по-над улицей до ворот, а от ворот тоже сарай, рубленный, длинный. Там лошадь, хоть две ставь, а туда вниз и через погреб подкрышей корова. Тут конюшня, а тут погреб, тут тоже стена - это рубленный идёт, а это не рубленный, добавочный, заплетённый кругом. Тут погреб, а так стена, а между погребом и стеной, тут не догадаются. Так мы туда, как раз двери прямо на погреб, открывается сюда и туда ляда. А тут мы вырыли и сбили с досок закрам, установили туда и мешков шесть или семь насыпали. То не богато, у людей разве по столько.

У нас в закроме есть, но они не считаются с тем, что сеять надо. Они берут, оставляют тебе, а ты, тогда как хочешь, вот что - как сердиты все.

Сколько с нас кожу драли. Он этот же самый, который у государя служил, такой высокий - моей матери сестра за него родным дядьком замужем. Их четыре брата и жили они крепко, разделились. А он оттуда как раз, откуда моя мать, двор напротив. Так он же до этого ещё единолично жил, а в Петербурге выслужился и там жил, женился и жинку забрал, привёз, а сам там. А жинка на машинке шьёт, а он оттуда мануфактуру и продавал тут, и она шьёт и продаёт. Он в партию записался, и как восстание было, так он же удрал оттуда сюда в Луценково и в актив записался и активом командовал и в волости всеми регулировал, в свои руки всех взял и кожи драл. И он с агентом хлеб проверял по таким как середняки, клаки. До бедноты они не идут и пришли к нам.

А у нас коморя на огороде за садом. Я говорю: "Пошли до амбара". В амбаре там совсем мало чего было, а на потолке амбара ячмень у нас. Амбар, рубленный с дерева, а выше потолка сруб и мы насыпали, так чтобы и мыши не точили. Стрихи и полно.

А он: – «А на потолку».

А я говорю: – «Сейчас лестницу принесу, лезьте и смотрите». А не сказал, есть там или нет.

Я думал, может, скажет "та не надо", он же и сват, придёт в гости до отца да до матери, они же там соседи были с матерью, да ещё сестра за его дедом. Так он нас разве так уважал, а у отца деньги были. Как придёт, мать тут сало яешницу жарит, отец за водкой, водки принесёт. И он тут тётенька, дяденька, а тогда пришёл и сразу прирезался.

Они полезли, "а вот где спрятанный хлеб". А я говорю: – «А что это считается спрятанный - амбар и на амбаре». Это, говорю, не считается спрятанный, он на лицо, а не в земле. А он своё, он у кулака остановился: – «Придёшь до Мартыноча вечером, чтобы им по мешку». Тут отец идёт, а я со зла: – «Вы знаете что, раз на то пошло, пусть заберут, но им не давайте, не поступайтесь». Отец и не поступился, так они забрали всё.

А деньги по налогу он сам называл, кричит, столько на того, столько на того. Он распределяет, а актив решает и по хлебу и по налогам.

Вот пережил я, два бычка было торишняка, мы спаровать хотели, думали пусть растут на продажу, забрали. Забрали и бычков и два барана на мясозаготовку - за лето.

И как собрание, и тут же налоги требуют. А он хитрый, всё на отца записано, у него и хлеб в земле закопанный, а он только на нас кричит.

Не долго этот "Гигант" побыл, распался, не получается. «У Сталина головокружение получилось», - на такую тему говорили. "Гигант" распустили и опять стали единолично.

Сват меня к себе пригласил в Бабичивку. Сват барышникует - скот покупает, лошадей и перепродаёт. И я выменял у Василия Фёдоровича коня, а он конь хороший крупный, да только за ним никто не ухаживал. Я стал его кормить, кормлю хорошо, а он совсем спал. Я тогда овсом стал подкармливать. А когда овсом годуешь, они не раздаются и не будут толстые. Пузо подбирает, а так поправляются. И он стал такой красивый, как запряжу. А он же его не зануздывал, а я его зануздаю, как жеребец голову держит и ногами перебирает. А я как выменял долго не ездил, а люди его знали, когда он был у Василия Фёдоровича, он же на глазах. А я как выменял, долго не ездил. Я выезжаю уже на санях, а никто его не узнаёт.

– «А где ты взял?»

– «Да что, ты не угадываешь?»

– «Да откуда ж, у тебя такого не было. И никто не угадал».

– «Та это же, говорю, Василия Фёдоровича».

– «Да не может быть! Разве он такой был?»

Вот умный был, как запряжёшь, как пуля летит, ты им и не управляешь. Держи за вожжи, догнал, обгоняет сам, и пошёл. 25 км. Я с Алексеевки за час домой доезжал, вот лошадь была!

А тогда уже пошли индивидуально и колхозы (коллективные хозяйства) начали. Вначале актив организовывали с бедняков, а тогда начали приневоливать таких, где середняки.

К нам сват, а у моего свата сестра Наташа замужем была, а брат мужа в активе, он бедняком считается, такой крепкий. Приходит сват и говорит мне: "Сват, что ж ты ждёшь? Ты знаешь над тобою туча". Это он и правду говорил, на меня многие бедняки по улице злились, что я ничем не нуждаюсь. Я их, соседей всех, поддерживал всем, и всё равно, хоть ты им давай, хоть не давай. Ну, я не то, чтобы лизался, а у нас характер такой. И раньше бедняки жили бедно, та на - и картошку и пшена.

Я не шёл в колхоз, а тогда смотрю ещё актив, выехали сеять на пасху, а это ж пасха, а мы богомольны. Та ещё что, начинают святить пасху, всенощную в церкви служат, а они с гармоней перед церковью играют, танцуют, спивают. Вот что делали, а люди: – «Эх вы...», к чему же это. Вот что было, народ не доволен. А они на пасху запрягают, сеялки поотбирали, косилки у кого были. У нас сеялка была, забрали, сеют. А у на сосед, Ярошнчихи Натальи брат, а они рядом. Они нас зазывают, мы же за сеялками можем, а они ничего не знают. Они как насеяли через огрех, где завертаются не посеяно, пока включат. Сами огрехи, как повсходило, «ох дуды вашу...». Что было... . И мы поховались в сад, под кручу постановились и не пошли, ну как на пасху идти.

Не дай бог, что было - высылали, забирали все, в чём остались. Мёрзните, и в зиму. Знущение было, не дай бог. Но у нас никого не выслали, все кулаки удрали на Донбасс.

А один богатый самый, славился. Мы вместе в школу ходили, он на год меньший. Он хорошо учился. Так он школу кончил, в армию ушёл. Мой брат двоюродный пришел, и он пришёл с армии, выслужился, такой крепкий, как и отец. Отец его с дедом жил - батюшкой. Батюшка был старый такой, гордый. Отец с ним жил, а матери небыло. Так он с армии пришёл и удрал то батюшки, не хотел с ними жить и на квартире стоял у моей тётки родной, материной сестры. Так он хоть и сын, а на капиталистов не доволен и ушёл от отца и батюшки.

Вот переворот, какой был трудный, всё погибло, а немец хлеба сколько выкачал. Богачи зерно закапывают и так пропадает. Их выслали, где найдут, а где так в земле остаётся.

А в 1930г., тогда уже и мы в колхоз пошли, когда смотрим что не получается ничего, растянут и вышлют. Я пошел, и конь так в колхоз попал.

Так в колхозе его мучили. Его спаривали с другим конём, там приблудный конь был. Как "Гигант" был, да отбирали, с посёлка на посёлок меняли, и откуда взялся, не знали. Он такой, как и мой, только толще от моего и рот такой..., и парный такой. Их спаровали. Сколько не навали, хоть сто пудов - везут. К мельнице их как подведут, зерна мешки навалят - сто пудов. А Василий Фёдорович же кладовщик, весит, и до Марфича в мельницу на Бахаривку.

Так как откуда начальник, какой приедет, и отвозить его на Алексеевку, – «Одокименкого коня запрягайте!». Так измучили его, одни кости оставались и всё равно его. Жалко было смотреть, что ж вы "сукины сыны" издеваетесь. Сколько лошадей и все гладкие, а вы его и его. И их пару как впрягли в косилки. Все по две пары, а он оду пару, чтобы удобней было разворачиваться, а пара лошадей стоит.

Как свадьба: – «Одыкименкого коня запрягайте в одноколку!». – «Ну что это? И так бежит, а дождь прошёл, да грязь. Он один впереди , а сзади пара. А он со звоником, дуга и звоник. И как раз против моего двора свадьба и Бахрыш - брат двоюродный бояриновал, он управлял им. Аж с Бахоривки и не спеняв гонит его, он в мыле. А насели же, грязь, а ну потяни. А тут во двор скат, а он и не припеняет. Я вышел, смотрю, а он весь в мыле. Думаю - эх вы "туды вашу...", и никто ничего не говорит, что ты так гонишь. Вот что, такая лошадь, и что делают».

Как в колхоз заступил, так первый год на этой паре лошадей работал. Плуг и сеялки за мной прикреплены. Я за сеялкой хожу, а сын сестры двоюродный, парубок, но уже женатый был, он впереди в погонычах.И снопа возить у меня пара лошадей. Так я и смотрю за ними, и плуг наточу и направлю как нужно, и не гоню их так.

А на второй год дали самых худших. Одного пузатого, такой как у меня было лоша, а одно худое, такое тонкое - самых последних. И кто назначил? - кум стал бригадиром, и тут он, и вся публика. А я не был, как назначали, а вышел на бригаду.

– «О, тебе тоже назначили».

– «Каких?»

– «Вон тех».

– «Эх, "ети вашу на лево"! Ну, думаю ладно»...

А на них вши были. Я за ними стал смотреть, выходить пораньше. Конюха были, и напувают, и кормят, и вычищают. А я сам выходил и ухаживал. Все лошади во вшах, усыпано, нельзя прикоснуться, сразу ползли. Ну, я думаю, раз назначили, надо что-нибудь робыть (делать). Табак у меня, самосад в огороде, каждый год. Так я его не продавал, а раздавал. Ты, говорю, знаешь что баба (жена), делай золу - табаку, чесноку и золу вскипяти. Я приведу их в свою конюшню. Лантух был большой, так я перерезал надвое, да пришил подвязки, чтобы накрыть и связать. И под хвостом чтобы связать, так чтобы закутать и не сползло. Так я их привёл в конюшню, вычистил хорошо, а уже снег был. Обмыл тёплым приготовленным, и тогда накрыл и притянул. Утром перед конюшней снег расчистил, веником обмёл - чистое и белое. Гребенец взял густой, что голову чешут, как чесанул, а они уже чёрные, погорели, все пропали. Так я как вычесал, понакрывал, а они уже высохли, и повел, поставил. А думаю, а тут же опять будут налезать. А конюх: "А что ты им делал?" Говорю: "Посмотри".

- А чем же ты?

- Вот так и так ... .

- А как? Табаку нет.

- У меня есть.

Всем дал, не дай, так опять тоже будет. Так всех вшей вывели.

Буряки у нас в первой и во второй бригаде, а уже у нас, то три было бригады, а тогда шесть стало. У этих сзади конюшни погреб, а у нас дальше, там клуня и за клуней. Сторожа ночные, которые кормят ночью, назначены по два человека. Они отдельно под одной крышей помещение. Там олейница (маслобойня растительного масла) была, там и котёл есть - варят свеклу. И кадка там, горячую воду сливают туда, а тогда по порциям носят всем лошадям. А я прихожу по раньше - они ещё не начинали. Беру и говорю: "Кладите", и своим принесу, положу, и они едет. И так каждую ночь смотрю, есть ли у них, что в яслях.

И со мной назначили моего кума, а у него пара лошадей жирных, да такие жестокие. Ну, средние лошади, не крупные ну хорошие, сытые. А у меня как калеки. А считается звено, по два плуга в упряжке. Мы выехали пахать на панскую, а ещё сыровато. У него погонщица девка и у меня. А гоны длинные, а он пошёл - у него заправа такая, это же он в активе. А бригадир сменился, другой, партийный, а с бедного состава. Он ничего в этом не понимает. У них этого не было, ну бедняк и всё. Ну что он, до чего способный? Он в поле не знает ничего, как обратится ... . Так он же: – «Работайте, работайте». Так этот же кум пошёл, так он уже в том краю, а я только до половины, мои не берут. А погонщица Гаша волнуется. А я говорю: – «Не волнуйся, ты посмотришь, что получится с него. Ты тихо, стали, пусть отдохнут немного, а он пусть гонит, не волнуйся. Ты посмотришь, что с него через день получится». Два дня здесь попахали, на этом загоне, а тогда до Волчанской межи. На этой площади такие гоны, что два гона надо пройти. Ну и что, он до половину догнал среди дня, плуг выбросил и воротился назад, не берут. Он же гонит, в мыле, а у нас сухие. Так он поставил их. Одна лошадь хоть понемногу ест, а другая не может, мышцы не работают, запалил. А тут же врач ходит, он подошёл: – «О, у него уже зябра не работают» - вроде как заболел. А я молчу, мне нельзя, он же кум и в активе, и там вся братва за одно. Мне нельзя говорить. Ночью лошадь пропала, дали ему другую, тоже хорошая лошадь, под пару. На другой день и другая пропала.

Вот так они гнали, да ещё молодёжь. Я вот гляну и мне нельзя предупредить, потому что "Работай" - подгоняет бригадир, а он партийный, а там комсомольцы и племянники комсомольцы.

А ещё один, который рядом с нами жил, он не доволен на меня. Эти все со мной, а он с активом держит дружбу. А он и сам позагонял лошадей. Гляжу, как они боронят, а он гонит и гонит, в мыле. Думаю, сказать, предупредить, он всё равно не послушается, да ещё донесёт. Пусть как хочет. И подохло сколько лошадей.

Многие крестьяне, не желая отдавать своё имущество в колхозы (сдаче подлежали все лошади и коровы, 80 % свиней, 60 % овец и т.д.) уничтожали инвентарь и забивали скот. Поголовье коров и лошадей в стране сократилось за 1930г. на треть, свиней - в 2 раза, овец - в 2,5 раза. Общая урожайность упала на 10 %. Во многих районах вспыхнули волнения, подавленные войсками. В городах пришлось вводить карточную систему распределения продовольствия.

Мякота из Копанца, он уже в годах, оженился на одной девке, а сам старый уже, а она молодше меня, бригадиром его поставили. Вот он молодец на 100%, он не слушал ни начальства, ни партии. Шахтёром на заводе работал, никому не починялся, а знал как , по всему. Его назначили бригадиром. Мы две бригады работаем, а он не выезжает. Смотрим, он едет, у него лошади, и начал работать. У него ни одна лошади не пропала. А наши две бригады, загнали "в доску", половину лошадей пропало, и говорят болезнь, болезнь. Вот это тебе и болезнь.

Ещё мне, как там кончили, переехали за хутор, а оно холодно сделалось и мы ночевали в поле. А оно как вроде дождик прошёл, а бригадир идёт, а мы ещё не начинали, потому что мокро и холод. "Что вы спите... ," и начал кричать, а тут комиссия выехала из района областная, колхозы проверяет. А на кладбище, огорожу - доски поотбивали - открыто, через кладбище дорогу наложили и там две лошади подохлые лежат. И они шли и ничего не говорили. И кричит: "Вон комиссия шла, да лошади лежали, и она ничего не имеет. Надо работать, чтобы скорей обсеяться". Дурак думаю, "ети твою на лево". И тут мы сеяли пшеницу за огородами, над посёлком до выгона, там пахано было, и сеяли, а я боронил, у меня же лошади плохие. А дождь пошёл, а я так остановился, лошади кушают сено, а я один тут. Сеялками, там дальше работают, а я за огородами, а они до выгона сеют. А я смотрю, ну что же вы сеети "ети вашу на лево". Вон как налипает, да ещё бурьян там попадается, оно сунет, сошники забились грязью, зерно в рукавах, оно ж не сеет. А тут может засохнуть полопаться и всё. А он подошёл ко мне, бригадир этот, партеец:

– «Ну, надо работать».

– Я говорю: – «Да работать оно ж мокровато, оно же маже».

– Надо работать, чтобы скорее засеять.

– Я, говорю, буду работать, ну что получится? Вон сеют, посмотришь, что там получится.

– Ты работай, нечего указывать.

Земля засохла, полопалась, а сколько огрехов? Пусто, нет всходов. Вот как они делали.

Тогда как мы посеяли, перво - как выехали на панской, там кончили, тогда переехали на Бахаривку, там кончили, а тогда чёрный пар поднимать. Переехали на чёрный пар, и тут дождь пошёл. А мы лошадей повыпрягали, пустили пастись, а сами под возами. А председателя поменяли, другой стал, он с бедного класса.

Ну, этот умней, хоть и с бедного класса, но всё-таки разбирался, зря ни на кого ничего не скажет, и он меня уважал и отца. Отец же премированный был от сельсовета и колхоз премировал. Он на слёте в области был и там, на сцене высказывался и там премировали. Сторожем он был возле молодняка и рассыльным. Куда загадывать скажут, куда в поле выезжать. Жеребцов кормил. На курсы полеводов ездил и ему припоручили смотреть днём, так он ходил в поле проверял людей, где кто как работает.

Так вот дождь перестал, а председатель: – «Ну, теперь братва оставляйте кого одного, пусть караулит, а вы все домой, а завтра, как година выйдите, будите работать». Все пошли, а мы с ним сзади идём, а он стал рассуждать, как работали, сколько лошадей пропало. Он на меня: – «Ну, Андрей Петрович, тебе спасибо. У тебя, говорит, лошади последние и ты самое больше всех выработал от всех, и лошади целые». И благодарени получил, а от бригадира выговор. Ну, я молчал про кума, как он их загнал, не сказал никому.

Кум он хороший так мужик, но жестокий, как ехать – «Пошёл, да пошёл». Своего личного, ты же так не гнал бы, а как колхозное, тут хочет выгнать побольше. А я не гнал, я по-хозяйски делал, как лучше.

А был ещё один, Олейник. Мы пахали, так что он, у него лошади хорошие, а у меня первые были и у него хорошие. А он сам высокий, хвастливый и такой ехидный.

Я иду, загоняю первый вал, за мной штук пятнадцать плугов, один за другим, а он за мной. А я смотрю, что ж ты подлец делаешь? Хай, бог простит. Он убитый на фронте. На мёртвого и грех так говорить. Через огрех берёт, что ж ты делаешь, что ж ты здесь хочешь получить. Это ты на зло делаешь, а будишь сам получать, дайте мне всё, я заработал. Так я своему погонщику говорю: «Посмотри», - в случае чего, чтобы он как свидетель был. Думаю, в случае я не утерплю, да председатель, так чтобы свидетель был. Мой плуг выше откидывает, а он идёт и огрех. У него так получается, как я на живое кладу. Так и у него, чуть засыплет, а нового не тревожит. А остальные все хорошо идут. А там можно показать, вот мой плуг первый, сколько наших плугов всего, а это его. Вот так работают, а его перво председатель за писаря - учётчиком, а потом сюда. Так ему хорошо, а я за звеньевого хоть пахать, хоть сеять, меня назначает бригадир. Так я бригадиру принесу готовое, кто что сделал и сам работаю. Всем вымерю, так всем одинаково высчитаю, и они все знали, кто что заработал. Хоть полоть, все девки, женки - все знают. Идёт домой и записывает дома в своей тетради.

Культурная революция.

Ещё в 1919г. правительство РСФСР приняло декрет "О ликвидации неграмотности среди населения России", согласно которому все граждане в возрасте от 8 до 50 лет были обязаны научиться читать и писать на родном или русском языке. В городах и сёлах создавались пункты ликвидации безграмотности - ликбезы. Однако условия Гражданской войны и разрухи помешали решению поставленной задачи. В средине 1920-х гг. лишь около половины населения СССР в возрасте старше 9 лет владели грамотой.

В 1930 г. повсеместно было введено обязательное четырёхлетнее образование.

В 1921 г. в марте месяце, после ранения в руку, я оженился. Потом опять забрали на железную дорогу, потом в колхоз поступил в 1930 г. А в колхозе направили учиться, в четвёртый класс. Я хотел учиться, дроби выучить. Пошёл на занятия "вечерние". Учитель рассказывает, а я сижу и все думке о детях, как накормить, одеть, а у меня уже их трое малых, а ещё болеют. Ничего не получается, сижу, ничего не понимаю, ничего в голову не идёт, так я и бросил.

Божий Иосип.

Батьки ещё вместе жили, а сестра двоюродная приходит, она замужем за братом Иосипа и рассказывает про них. Их четыре брата, да все крепкие, Кукуричанские, а Иосип очень крепкий. Я и слежу, как она рассказывает про них - про хлопцев. У них вербы порубаны, и они хотят дом новый, поперерезывали их, они просохли, а тогда выносить, а они не распущены (не распилены на доски), толстые. Я эти вербы знал. Она и говорит: – «Стали носить, так эти берут за тонкий край, а Иосип сам за толстый. Так животом пожаловался, стал желудок болеть».

В Империалистическую он матросом был, кочегарил на пароходе, а в Гражданскую войну, про него мой товарищ с ним служил и рассказывал: "Приехали в Хичевань, там, рядом Ростов, и мы попали человек двенадцать - все свои: с Бабичивки, Северинрвки и Луценково, а Иосиф попал в другое место, при штабе дивизии, извозчиками были и возили сено со скирд. А там как раз с посёлка, от нас километров восемнадцать посёлок Татары, такой большой посёлок и богатый. Там жили татары и в основном кацапы в другой стороне, они отделяются. С этого посёлка человек 50 попали к нам в дивизион, в одном дворе. Они ж местные, все вместе. А нас человек двадцать, а кухня общая. Иосип едет за сеном и ещё некоторые, а мы остаёмся. Выйдем до кухни получать завтрак, обед, а они и начинают, а тоже крепкие били и много их, а матрос там за старшего, крепкий. И не дают нашим, в очередь и не становись. Ну, куда они, всё заберут, а нам что останется. Приезжает Иосип, а Федот Резников:

– «Иосип, братко, ты знаешь, что нас татары, эти кацапы замучили».

– «Как?»

– «Да вот так и так... , до кухни хоть и не подходи, пока все они не заберут».

– «А вы знаете что, вы хоть чуть подможите?»

– «Мы подможем»,

– «Идите, получайте, а я буду смотреть». А тот матрос стоит, все в затылок и наши подходят, а он стоит, наблюдает. Они подходят, а они их начали. Эх, Иосип как подскочил: – «Вы что делаете?». А тот матрос против: – «Ну что будим биться или бороться?». Ну, говорит Иосиф, начинай. Так он его как врезал, так он полетел, а те бежать и больше не трогали. И сказал: "Если тронете, мы вас всех разобьём». И никто, ни пальцем.

А после Гражданской, я с ним работал. Вызвали нас на курятник, почистить надо. Там новый курятник построили, большой, курей много - несколько тысяч. Я пришел, он уже там, раздетый, а зимой. Я как глянул, так не только в печах мускулы, а и в руках. А грудь у него, вот матрос был!

Сильнее его, только его двоюродный брат был. Никто его не брал. Он в ногу ранен был. Нога его мучает, течёт и течёт. Так он, было, берёт мешок, а мельница аж за селом на выгоне. Берёт мешок и не бросит, а там ступеньки в мельнице, а там лестница аж на гору. Не бросит, и туда аж до ковша.

Фельдшер Зеленцов.

Мне много пришлось работать, недоедал, так желудок мучил. Чем только не лечился, что только не употреблял.

В Алексеевке не врач, а фельдшер Зеленцов был. Но он лучше врачей знал, вот парень был, он такой безотказный, ночь - полночь, все его зовут. В Алексеевке кто заболел, и он не отказывает, идёт пешком, и все его хвалили.

У нашего одного экзема была и никак, никто не может вылечить. Делают мазь врачи и ничего не помогает. Был бухгалтер зерносклада, зерно принимал в государство, так он услышал и говорит ему: – «Та ты знаешь, я даже из-за границы выписывал мази, и не помогало, а в Алексеевке Зеленцов спас, а то 10 год мучился».

Он ему адрес дал и он поехал. – «Ты знаешь что, я сделаю тебе мазь, только как кончится, приезжай ещё, я сделаю». А у него по всему лицу экзема была, страшно смотреть, я же видел его.

– «Ну, до своего фельдшера не иди, как кончится, а являйся до меня, ничего не поможет». А у него кончилась, он до своего, а он сделал, мазь не та, - чёрная какая то, а эта белая была. Он мазал, мазал, ничего не помогает. Он опять до Зеленцова.

– «Я же тебе говорил никуда, до меня являйся, никто не поможет». Ещё раз сделал, и всё прошло. Так он ему гуся привёз жареного, не взял. Два рубля за вход и всё, больше он не берёт.

– «С меня, говорит, хватит» - и не взял.

Так он и мне адрес дал, а я с желудком. Я до него поехал трояк и два рубля - пять рублей ему дал. Он меня принял, послушал, у меня и ноги крутило и поясницу. А я являлся раньше в больницу, Попов самый главный был врач, он славился, оперировал, делал операции и Зеленков участвовал. Я его видел там, он ходит по коридору, руки моет, и я его узнал, это тот же самый Зеленков.

Он меня спрашивает: – «А как ваш фельдшер», он его знает. Говорю, ничего. Он говорит: – «Вроде ничего, толь выпивает, у него это есть». Положил он меня на диван, он мне банки поставил, а сам ходит меня расспрашивает. Я говорю, вас запомнил. – «Как?» А я лежал на операции, а тогда удрал. – «А как же вы удрали?» Говорю, товарищ Попов меня принял, но я ему сказал: – «Если оперировать не будите, так лягу. А если оперировать, я не желаю». А он: – «Ничего, ничего». Дал направление мне. Нас двое - один старик кацап - костистый, сухой. Мы пришли, нас приняли, положили, и он на другой день сделал этому кацапу операцию, и у него также как и у меня. Я посмотрел, его на коляске везут в другую палату. А как оперируют, та кричат, там, в палате слышно, у меня всё холоднэ. А трое детей уже было. Думаю: – «Туды твою на лево, дома никто не знает, что мне операция, и в случае умру». Как расходилось сердце, я вот так взялся, меня оперированные уговаривают: – «Что ты боишься, нам же вот сделали, ничего все». Я разволновался, вот так сжался и по коридору хожу, хожу. Думаю, чтобы сделать, думаю, что я не выдержу, что же завтра будет, мне операция назначена уже до обеда. Тогда пришёл, лег, укрылся, нет, всё. Думаю, как придёт после обеда, он проверяет все палаты, скажу, выписывайте и всё, на одном настою. Он заявляется:

– «Товарищ, в чём дело?», он шутковытый, говорит: – «Бог небесный, а я земной бог, до смерти не допущу».

Я говорю: – «Выписывайте меня, я не желаю».

– «Ты знаешь что, второй раз придёшь, не приму, как хочешь». – «Выписывайте». Он: – «Принесете ему одежду, пусть уматует». Я переоделся, вышел на площадь, как на свет народился, всё у меня отпало. Захожу на постоялый двор, тут Ярошенчихи отец - сосед, с бричкой домой будет ехать. Я говорю вот так и так, поедем сейчас. И приехал домой. А тот яр де водой залило, и на загороде у одного пивень спивает, глас заходит. "Кукареку" - как оперируют, ну у меня всё так сердце и заходит. Отец сестра и жена идут, а я дома.

Зеленков банки снял, говорит: "Вот это потребляйте, если не поможет, являйтесь до меня, сразу трудно попасть, а всё равно попадём, на своё попадём. Я начал пить, а оно как напротив идёт. Не хорошеется в желудке. Я явился до него, рассказал. "Вот это пейте". Я пью, так ты знаешь, как наче здоровье придаётся. Так весело мне, стал и кушать.

Лекарство кончилось, а тут колхоз образуют - "Гигант", лошадей забирают, да неначем ехать и я до него больше не поехал. А он сказал: – «Если понравится, приезжай опять, вылечу». А он мне такой хороший, а я не поехал.

Ну, цыганка опять попалась. Приезжали цыгане, та богатые - лошади у них такие, а он молодой парень и жена молоденькая, у нас стояли. Его жена прямо в золоте, а он молоденький, моложе меня, а такие красивые и оба нарядные. А мать его от нас далеко по улице стала. Ну, сели ужинать и их посадили. А цыган: – «Я вижу хозяин больной?». – « Да так и есть, кушать не могу ничего. У меня мать, говорит, ворожка, но она далеко отсюда стала, я ей утром пораньше пойду, скажу».

Тут завтракать, а его нет, я не знал, что он пошёл. Ну, мы ждём, ждём, дождались, сели завтракать, а он: – «Вот мать скоро придёт». Мы завтракаем, а она заходит. Мы её приглашаем, а она: – «Нет, нет, спасибо, я позавтракала хорошо». А она как кухта (куржевина, иней на деревьях), такая наряженная, обвёрнута, капшук (мешочек) весит. В капшуке трава - сорокацвет, и взялась за меня.

- « Я много, говорит, не возьму, мисочку пшенца и хватит».

Я встал, она взялась шепотать надо мной. И берет, вытаскивает листья, они помяты немного.

- « Вот, это знаешь что хозяин? Найди вино с чёрного винограда - "Кагор". В бутылку вина насыпь пучёк и больше не надо. А это в запас держи. И у вас печка русская, жару выгребете на припечек, ржи всыпьте в чашу с водой, ставьте на жар и на рожь бутылку поставьте и не закупоривайте, чтобы воздух проходил, а то лопнет. Бутылку чуть обвяжите, и прямо в жито поставьте и пусть оно парится долго. А тогда в столовую ложку налейте и пейте перед едой, пока кончится. А тогда опять сделайте так».

Я сделал, ну не знаю как, он вроде ничего. А тогда искал, искал вина, и негде, так не достанешь, и так оставил.

А ещё было рекомендуют, а тогда фунты были ещё не килограммы: фунт масла сливочного, фунт мёда, фунт жора свиного. И тогда яичек разбить и туда, только желток, а белок не надо. Тогда какао пачку туда и всё в чугун, размешать и в печку, пусть на жару кипит, и помешивать подольше. Остыло это, и тогда с хлебом житным ешь - хоть с чаем, хоть с молоком и запивай.

И это не помогло, всё равно болит желудок, - пока алой не начал кушать молотый, и спирта немного, настой делал в тёмном месте. И этим я спасался, у меня раны слышны были. Так я так отломлю, очищу алоэ и жую, хоть и горько, и помогло. Сколько я болезней перенёс.

Средняя Азия.

В 1932г. была введена паспортная система, но селянам паспорта не выдавали без особого разрешения властей. Фактически они оказались прикреплены к колхозам. После проведения коллективизации в 1932-1933гг. голод охватил обширные хлеборобные районы Украины, Кубани, Поволжья и др. Количество жертв не поддаётся точному учёту. По разным оценкам, оно составило от 3 до 15млн. человек. За счёт коллективизации из деревни были выкачаны огромные средства. На мировом рынке продавались советские зерно, масло, сахар, которых не хватало в стране. На вырученные средства закупались станки для возводившихся гигантов индустрии. Деревенская жизнь становилась полуголодной.

Фото 1933 г. Андрей Петрович с семьёй и сестрой Прасковьей.

Дети - дочь Нина, сыновья - Николай, Иван и Василий.

Голод был, засуха. Из села стали выезжать, кто куда - в дальние районы СССР. Молодёжь уезжала на стройки и в города. Всех пускали, а меня нет. Меня то туда назначают, то туда, и под Луганском в совхозе помогали сено косить и себе заскирдовали для скота. И там выделили помещения, вывезли строй материал и лошадей лишних. А меня за старшего посылают на зимовку, а я не захотел. Я, говорю, всё равно уеду.

– А мы не пустим.

– А я вас и спрашивать не буду.

Вызвали на совещание, посадили меня за стол, так тут весь актив.

– Поедешь за старшего?

– Я, говорю, хочу выехать с семьёй.

– А мы не пустим и документов не дадим.

– Я у вас и спрашивать не буду - так и говорил.

– Вот как ты! - как начнут высказываться, как начнут.

– Ну, как, поедешь?

– Та я вам сказал, не поеду.

Тот прекращает, другой встаёт, по очереди.

– Я, говорю, сказал. Я своему слову хозяин, сказал и всё.

Они плюнули... .

– Ну, как хочешь, а мы тебя не пустим.

Паспорта 3х годичные мы в районе забрали раньше, а справок с колхоза не дали. В 1936 году мы выехали. Нас несколько семей было. С нами выехали с семьями - Бахарь, Ярошенко, Куц и Олейник. Решили ехать в Среднюю Азию, и попали в Туркестанскую область Сары-Агачский район в колхоз имени Ильича Захского сельсовета, в село Чичерино, названое в честь революционера и дипломата, позже совхоз имени "Карла-Маркса", отделение имени "Ильича", в том же селе Чичерино.

/Чичерин Георгия Васильевич (1872-1936). В революционном движении и РСДРП с 1905г., с 1918г. - большевик. Русский аристократ, окончил Петербургский университет. С 1918 по 1930г. - народный комиссар по иностранным делам РСФСР, затем СССР до 1928г. Высокообразованный эрудит и профессионал, владел многими иностранными языками, был прекрасным музыкантом (пианистом), знатоком творчества Моцарта./

Здесь хлеб был, продавали, но нужно было идти 18 километров пешком в город Ташкент, где продавали по очереди несколько узбекских лепёшек в руки. Нас приезжих из села Луценково, всех в колхоз приняли. Жильё дали в помещениях возле конюшни - выше канала Рамадан. Работали за трудодни. Через год Олейник и Куц с семьями, вернулись в Луценково.

Отец Пётр с нами приехал, его только иногда приглашали в бухгалтерию на инвентаризацию имущества или учёт трудодней. Был грамотный, а часов у нас никогда небыло - по солнцу ориентировались. А тут купили ходики маятниковые, на стену повесили. А отец: " Та, зачем они нужны?", а после заинтересовался, тои дело смотрел: "А ну сколько уже?". Особо отец Пётр на здоровье не жаловался, зубы до последнего свои были, яблоки ещё зеленоватые ел и оскомины небыло. Умер в 1946 г. А у меня рано попортились, хоть и корни крепкие были. Любил всё горячее есть, а потом холодную воду, вот и попортились. Рано без зубов остался, и желудок болел, язва была, гастрит.

Мы в колхозе работали, за трудодни, позже деньги стали давать за работу. Потом нас с женой Фёклой приняли в профсоюз "Рабочих и служащих сельского хозяйства и заготовок". Работы всякие выполняли, какие придется и куда направят. Меня на строительство каналов направляли. Оросительные каналы в основном копали в ручную - лом, лопата и тачка, вот и весь инвентарь. Тачки одноколёсные, а с ними ещё надо уметь обращаться, и снизу на самый верх по доскам нужно землю выкатить. А как с досок съехал, так и тачка летит, и ты можешь упасть, не удержишь. И всё руками делалось, десятки километров. Каналы разные и глубокие и разводные, всё вручную, техники мало было. А людей с разных колхозов привлекали, много было. Воду потом с горных рек брали и по каналам распределяли, по полям.

Перед войной хату купили в две комнаты, сараи, подвал хороший, корову купили и хозяйство развели. Участок земли ниже канала, земля поливная, всё растёт. Дети в школу ходили шестилетку. А старший Василий в техникум поступил.

Вторая мировая война.

Первого сентября 1939 г. германские войска вторглись в Польшу. Великобритания и Франция объявили Германии войну. Началась Вторая мировая война. После разгрома немцами основных сил польской армии в восточные районы Польши вступили советские войска. Это случилось 17 сентября 1939 г. Они встретили лишь незначительное сопротивление. При этом СССР формально не объявлял войны Польше. Её раздел былзакреплён договором о дружбе и границе между СССР и Германией от 28 сентября 1939 г.

В сентябре - октябре 1939 г. советская дипломатия вынудила правительства Латвии, Литвы и Эстонии подписать договоры о взаимопомощи с СССР. На их территории создавались военные базы для советских войск и Прибалтийского флота. В июне 1940 г. страны Прибалтики вошли в состав Советского Союза. Тогда же по требованию советского правительства Румыния отказалась в пользу СССР от Бессарабии и Буковины, они были присоединены к Советскому Союзу.

Серьёзное сопротивление СССР встретил лишь при попытке распространить своё влияние на Финляндию. Первоначально её правительству под предлогом обеспечения безопасности Ленинграда было предложено отодвинуть границу от этого города. Советский Союз претендовал на Карельский перешеек и хорошо освоенный район Выборга, предлагая в обмен вдвое большую, но покрытую лесами и болотами территорию в районе Костомукши. Это требование финская сторона отклонила. Тогда под предлогом, того, что советская территория подверглась обстрелу со стороны Финляндии, СССР в ноябре 1939 г. начала с ней войну.

Сослуживец рассказывал: – «Наших под Финляндией много побило. Финны тогда ещё не воевали, а их государств несколько объединились и готовились на нас на Россию и там за Ленинградом сделали крепости (укрепления) все. Прямо канаву вырыли, и крепость там сделали. Так для каждого и койка, и для шинели, и для винтовки, всё блестит и всё поднимается.

Наша батарея бьёт раз, другой и никак, сила. Сколько не пустят в атаку, всех с пулемёта выбьют. Так нашу молодёжь - комсомольцев раз взяли, в другой раз взяли. Все погибли, ни один не вернулся. И офицер один перебежал на нашу сторону и рассказал об укреплениях. Так наши подтянули орудие, 28 пудов снаряд, под прицел взяли. Так они сразу попали, смесили всё. Кровь выступает оттуда, привалило всё, все погибли там. И тогда наши и пошли, а он замерил. И финны там были и поляки и другие, много их там было».

Лишь в феврале 1940 г. Красная Армия, понеся большие потери (130 тыс.человек против 23 тыс.), смогла прорвать финские приграничные укрепления (линию Маннергейма).

А тогда при поддержке других государств подошли к границе и наши выступили на границу. Они и наши как залегли, так волос дыбом встаёт. Говорит: "Вот так поднимешься, сколько глазами смотришь - все залегли, кругом войско. И у нас так. А они смерились, что не будут нападать. Ну, стали брататься, меняться разными вещами. Те там, а мы здесь - лежали, лежали, уморились. Приходит комиссия их и наша. Нашим и им команда – «Встать!», как поднялись - вся степь забита вояками и у него, и у нас. Разошлись и всё - опять замерили.

Сын Василий.

Выехали, у меня четверо детей, отец Пётр с нами. Самый старший - сын Василий родился в 1921г.

Учился хорошо, после учёбы - семилетки, поступил в Острогожское училище. Думали здесь дед и баба, будет ездить, мы и денег оставим. Не схотел оставаться: "Куда вы, туда и я". А у него паспорта нет, а справку с колхоза дали, он год отработал в колхозе.

В школе в Луценково учился, а учитель по мастерству во втором классе задаёт топорище сделать. А я тому учителю заказал улей рамочный сделать и он мне сделал. Так он мне рассказывал, говорит, задал топорище делать, так все сбежались смотреть, как он его обточил. Как он сумел? А в другой раз ящик в пыжа (в пазы), как слит. Так я сам удивлялся, какой малый пацан, а как делал.

А в третьем классе учился, ещё совсем маленький был, а мне говорят: "Ваш Василь на турнике и на брусьях работает. Я говорю: – «Что вы». Потому, что я не думал, он совсем малый. А тогда я иду через площадь, смотрю, на турнике Василь и нет никого, а он сам на турнике работает. Крутился, крутился, а тогда сел на турнике - ноги скрестил, тогда как крутнётся, и сразу на земле встал и стоит. "Ети твою налево", такой пацан, а аж откуда летит. Тот год как переехали, а рядом учхоз Капланбек и техникум. А в техникум тот год он не пошёл, а на следующий год и сын Иван меньший и он пошел. Так там он и на брусьях и на петлях и по лестнице, всё он знал. Он сам учился, там военные учились и всё есть. Вот он и научился. По всем отраслям первый шёл, что не зададут: и на перегонки, и по плаванию, и в футбола, и с противогазом.

Где карачаи (карачаевцы, высланные из Кавказа) жили, а там конюшня была, и я там работал. Иду туда, там утром собирались рабочие, распределяли кого куда. А уже после обеда смотрю, бегут с противогазами и он бежит. Кто, за какое время пробежит из учхоза Капланбек в посёлок Садвинтрест, а там 15 км.

Как в школе, так и в техникуме, первым идёт. Кто плохо занимается, всем он подсказывал, все его полюбили. С техникума его ещё нет, а друзей полная хата и он всем подсказывал, помогал.

Я на канале работаю, копали оросительные каналы -командировали с колхоза. Огород копать, я на канале, а он с техникума со своими друзьями огород вскопал. А бахча хорошая у нас, так он ночью со своими друзьями приходит и кормит их. А я говорю: "Корми, кто тебя уважает, всех корми". И он так и делал.

Так и мой дядя Володя по матери, вспоминал всё, как у деда Андрея на бахче были.

Он всех друзей приводил и местных и студентов с Капланбека. Иду по задам, там кучи корок, ну я уже знаю. Спрошу, та это я, говорит с друзьями. Говорю: – «Ладно, ничего я не имею против».

Его все преподаватели уважали, за старшину (старостой в группе) назначили, с библиотеки книги раздавал. Как на какие мероприятия, в командировку преподаватель едет в Ташкент и его берёт, кто не едет и его берут. А то группой выезжают. Его нет одну ночь и другую, так я на лошадь верхом и в техникум. А тут ученики являются с Ташкента, они все выезжали. Я спрашиваю. «А он там сзади идёт с преподавателем». Я жду, жду - нет его. Ну, говорю, скажите, пусть домой явится. А его опять нет. Я опять с утра, а он с преподавателем опять выехал в Ташкент.

Он был первым, его все уважали, он не лизался не до кого, не подсевал ничего, вот за что его все ученики и преподаватели уважали.

Он хотел в лётчики, а в Ташкент поехал, комиссию проходить, а у него переносица понижена. Он как в первый класс начал ходить, а там окна выбиты были. Много болело и у него на переносице как разнесло. Так мать, так плачет, а фельдшер: "Мамаша, вы не беспокойтесь, это всё пройдёт". Так осело немного. Они говорят:

– «Давай мы тебе операцию сделаем, и пойдёшь в лётчики». А он не схотел и пошёл в пехотное училище.

В Тамбове учился, а я спрашиваю: – «Как у тебя дела в училище?». А он говорит: – «Как были, так и остались».

А тут вскоре и война началась Отечественная.

Советское руководство неизменно подчёркивало существование внешней опасности для СССР. Начавшееся в 1936 г. война в Испании показала, что советская техника, самолёты и танки уступают германской технике. По инициативе М.Н. Тухачевского были созданы механизированные корпуса и массовые воздушно-десантные силы. Трения между М.Н. Тухачевским и К.Е. Ворошиловым, дало И.В. Сталину повод обрушить в 1937 - 1938гг. репрессии на военную элиту страны. Срочно созданные военные академии и училища не исправляли положения, тем более что с увеличением численности Красной Армии росла и потребность в руководящих кадрах.

В 1940 г. 70% командиров и начальников штабов имели только общее среднее образование и не прошли никакой базовой военной подготовки. Окончив лишь краткосрочные военные курсы. У 74% из них отсутствовал боевой опыт./

Этим молодым курсантам пришлось принять первые удары фашистов на себя и достойно выстоять в трудный период Великой Отечественной войны, отдав свои жизни за Родину.

Великая Отечественная война.

22 июня 1941 г. войска Германии и её союзников (Венгрии, Румынии, Финляндии) вторглись на территорию Советского Союза, и перешли в наступление на фронте, протянувшемся от Северного Ледовитого океана до Чёрного моря.

И это всё было известно, я говорил: – «Всё равно выступит, всё равно война на носу. Я не верю этому, раз он так взялся, так он опять на Россию пойдёт». Собралось 12 государств и на Россию.

Так рассказывал, опять же со мной попался, такой, что действительную служил и рассказывал: – «Под воскресенье в 12 часов ночи приказ пришёл. Всё оружие разобрать, батареи, пулемёты и винтовки почистить, смазать и не складывать. Это что? Так и сделали. Кто будет увольнительную просить куда, давать. Вот такая политика. А мы положились спать - в одном белье лежим, так он, как налетел самолётом, как дал очередь, прямо крышу срывает. Мы выскакиваем, а он с дверей не пускает. Вот что было. А мы с одним не знаю, как мы спаслись. Босые и в одном белье. А тут сады, а потом жито, так мы рачки грецы куды лезли, а они на мотоциклах и пулемёты. Едет и стреляет, а тут самолёты. А мы вдвоём как спаслись, не знаю. Так мы явились в штаб, нам суд был, допрос. Как-то я спасся, а мы вместе были и всё, а того расстреляли. А я и сам не знаю, как я спасся. Не должны отступать и всё. Как же ты не будешь отступать. Ну, пусть и меня убьёт - вот такой приказ».

В 1941 г. 11 сентября меня мобилизовали в Красную Армию. Мне уже 45 лет было. Мы с начало как со Средней Азии ехали на передовую, а он был один - командир взвода, чисто мой Василий. Такой ростом он и по фигуре такой. А у меня мысль, вот и мой Василий также командует, он уже на передовой, ему всего 20 лет, а он уже командир.

Приехали мы в Термез, а там крепость и казармы. Там склады продовольственные. Привозят всё: картошку, лук, свеклу, тыкву, арбузы. Всё везут в заготовку, и зерно, и муку, много чего. Так лук, ты знаешь какой? Ты не поверишь, как гарбузы (тыквы). Так то горький, но крупный. А вот такой - длинный, белый, тот сладкий. Нам разрешали брать в казармы. А мы там работаем. – «Вы лишнего не возьмёте, вы не голодные». Нам всё даёт: и мёд даёт, и масло, и сахар, – «Что вам угодно». Мы стоим рядом, нас приглашают, чтобы помогли и мы не такие голодные. А другие роты голодные, замученные. Им хоть и дают, а они всё равно тянут говорит: – «Хоть ты убей, а они всё равно своё». Так поэтому нас приглашают. Там же крепость. Тут рядом граница с Афганистаном, в случае будет наступать. А они собирались, немец перебросил 28 тыс. солдат что ли. Им и танки уже приготовлены. А один офицер перебежал на нашу сторону, а сумел как-то, так нас выгнали окопы копать над Амударьей. Но не вышел.

Вот в крепость всегда загоняют запас. Там в крепости полк разместится, сможет. Выход глубокий. Тут стена, по ней батареи возят, такая толщина. В стене прорези есть для пулемёт и для винтовок. И место скрытное для бойцов, чтобы встал, в случае, откуда, чтобы не попал - ты скрытый, а отбиваться можешь. Там устройство крепкое и кругом по углам только проход и ворота. Но ворота одни. А там запас загоняют, всё кругом, вот как сделано. Там крепость крепкая, а посреди города, там тоже крепость. Мы были, то малая. А тут всё и вода тут, баки такие стоят. Два заполнены, хлорируют. И баня там такая - дождиком (душевая).

Выходим на учёбу в степь, а там гробки и гробки. И сколько не иди и сколько глазами не кинь - гробки. А я говорю: – «В чем дело, что это за гробки?». А мне и говорят: – «Так это же Будённый проходил, так тут зарыты все, хоронили. Тогда я вспомнил, как мне про него рассказывали, как он с басмачами воевал. Но его в Средней Азии не любили, хоть рядом, куда переехали в село Чичерино. Чичерино - это территория Казахстана, а на границе с Узбекистаном, через речку под названием Келес. За речкой туда дорога в город Ташкент и проезжаешь через совхоз имени Будённого. Его потом переименовали, узбеки не хотели, чтобы с его именем совхоз был. И село Чичерино - позже переименовали.

С Термеза вскоре после учёбы, нас направили на фронт . Мы как со Средней Азии ехали на передовую, а был один - командир взвода, чисто мой Василий. Такой ростом он и по фигуре такой. А у меня мысль, вот и мой Василий также командует, он уже на передовой, ему всего 20 лет, а он уже командир.

А со мной много молодёжи родом из Средней Азии: казахи, узбеки, таджики, киргизы и другие. Так они бояться все ко мне, рядом быть хотят. Тут как бомбить начали, а они все в кучи посбивались. Мы в лесу были, жутко становится, щепки летят. Я их расталкиваю, а ну как попадёт, всех сразу накроет. Того туда, а того туда порасталкивал. Меня слушают, я по возраст их всех старше.

Тяжело с ними было. Как в разведку кого посылают, – «А я с Яковенко». Так ты же с автоматом, солдат, а у меня винтовка. – «Я без Яковенко не пойду», отказывается, и меня посылают.

Так послали нас четверых, мы прошли, слышим там гул, соша, техника немецкая проходит, танки. Пригнулись, балкой прошли, поближе посмотреть, а наверху немцы с пулемётом. Мы прошли, я впереди, они нас пропустили, а потом по нам очередь с пулемёта. Мы залегли, хорошо трава высокая, а того, что сзади ранило, он кричит. Я говорю: – «Давай назад!», а они лежат. А немец бьёт поверх, но мы ниже, не достаёт. Так я пролез, одного протолкнул, другого, раненого протянули и так вернулись. Остальные все целы.

Соединения противника стремительно продвигались к Москве. Срочно созданный Калининский фронт во главе с И.С. Коневым пытался сковать наступление вермахта. Немцы захватили Калугу и Малоярославец, подошли к Серпухову, но в боях за Малоярославец, у села Бородина и под Можайском в конце октября 1941 г. были остановлены 16-й армией К.К. Рокоссовского. Ценой своих жизней отбили танковую атаку на Ленинградском шоссе у разъезда Дубосеково 28 бойцов-панфиловцев (из 316-й стрелковой дивизии И.В. Панфилова) во главе с младшим политруком В.Г. Клочковым. Танковая бригада М.Е. Катукова, преобразованная в 1-ю гвардейскую, преградила путь продвижению противника на тульском направлении. Обойти Москву, с востока фашистским войскам не удалось. План "Тайфун" был сорван.

В конце октябре 1941 г. меня ранило в правую грудную клетку, ребро перебило осколком и лёгкое. Лежал в госпитале в городе Мичурине (Мичуринск Тамбовской области). Письма с дому получал и от сына Василия получил. – «Папа если что нужно, я денег вышлю», он жалование получал. Я ему ответил: – «Себя береги, мне ничего не нужно».

А я не был голодный. Нас в тыл отправляли, а с нами офицер, он контуженный, не руки не ноги не действовали, и раны, забинтованный весь, и голова забинтована. Он с нами, а тут все на покат. Дают завтрак или обед, а он: – «Братва, вы наелись, а ну рабочий народ, все сюда. Кормите, пока накушаются. Хлеба хватит тебе, нет? Давай хлеб». И вряд лежит. Я, говорит, с ними воевал, и с ними буду лежать, не так, как другие - в других палатах. И распоряжается, кормит.

Мне там сон приснился - на правой ноге голенища кусок оторвался и висит у меня. Я проснулся, ну думаю, ну всё, - это его легко ранило. А письмо от него пришло, он ничего не пишет, и домой не писал. Потом письма прекратились, и не пишет, ни домой и ни мне. Я тогда и стал всякое думать. Думаю сон не зря, это его ранило, он не выдержал, крови в детстве боялся, и помер. Или по дороге раненого везли, та снарядом. Или там же бандиты в шоферах есть - везёт, обобрал его, придушил, выкинул и всё. Вот какие мысли, и думаю - вот и всё.

Меня выписывают, а военврач говорит: – «У тебя осколок возле сердца остался, но оперировать нельзя, там везде сосуды. Он так обрастёт, а оперировать, если будут предлагать, не соглашайся».

В феврале 1943 г. продвижение советских войск было остановлено. Армии вермахта, овладев инициативой, вновь захватили Донбасс, Харьков и Белгород. На центральном участке советско-германского фронта к апрелю 1943 г. образовалась так называемая Курская дуга - орловская и белгородская группировки противника грозила прорвать фронт советских войск.

То окопы, то ячейки, приходилось копать часто, готовились к танковому наступлению. Я после ранения, а тут распределяет, кому, где копать противотанковые ячейки и в цепь, а ячейку почти в рост копать надо, кругло. Мне прямо на дороге указывает:

– «Копай здесь», а как там копать, земля утрамбована.

Я говорю, – «Вот рядом выкопаю, возле дороги, а здесь как копать?».

– «Нет, копай здесь!» и всё. Я начал, а лопата не берёт, что делать. Я тогда плюнул, начал копать рядом. Только закончил и команда: – «Встать, стройся!» и пошли дальше. Вот как было, сил нет.

А в другой раз, траншею выкопали, а снайпер немецкий, вдоль траншеи - с боку бьёт. Оного ранил, другого. Нас двоих послали убрать его. Мы примерно направление приметили и с двух сторон осторожно подползаем, так чтобы не убил, позиции меняем и выследили его. Получилось так, что одновременно в него выстрелили, и я не знаю, кто уж из нас попал. Я тоже метко стрелял, а я попал или он, но видели, как пришли немцы за ним и забрали.

Второй раз ранили под Белгородом в Курской дуге в 1943 году. Ранили в левую ногу, сапог сняли, полно крови. Отправили в госпиталь, а госпиталь аж под Воронежем - "Собачья Усмань". Пока ехали, нога сильно распухла, болела, места себе не находил. В госпитале стали разбинтовывать, а там черви завелись. Когда обработали, сразу легче стало, но "слава Богу", отымать ногу не стали. Ну, там, в госпитале, как всегда шуткуют: – «Яковенко, расскажи что-нибудь». Ну, я вмешаюсь, а лежал аж под той стеною, а тут двери напротив дверей, которые ведут во двор. А один лежит тут, возле дверей, меня приметил, услышал, как кричат Яковенко. Я иду на костылях, а он:

– Яковенко!

– В чём дело.

– У тебя брат есть?

– Я говорю, у меня не брат, а сын есть. А брата нет, а сын на фронте.

– А скажи, как его зовут?

– А я говорю, ты скажи.

– А он, я говорит, позабыл. С двух имён - только с двух, Василий или Иван.

– Я говорю, правильно, Василий.

– У него говорит, вот тут ямочка на подбородке. Он так сам собою ничего, плотный и полный, а тут ямочка на бороде.

А я и без внимания, а когда домой приехал, на фото глянул, точно.

– А я говорит, Сары-Агач знаю.

А он как за фельдшера при штбдивизии.

– Я на него наскок и ещё на одного. Бой ушёл дальше, а мы следом раненых подбираем. Достал его документы и говорю ему: "Мы ещё и земляки".

Он из-под Ташкента на одну сторону, а мы из Сары-Агача - по другую сторону города. Ну, говорит, я его, как перевязал, а он в руку ранятый с пулемёта, не одной пулей. Ну, разнесло крепко, он растерялся. Я на машину положил их, и увезли, а в книгу я записал его адрес и ранение, всё. А меня контузило, и я без памяти был и не знаю где и книга, а то бы точно сказал.

Я позже знакомого сына встретил, они вместе на отдыхе стояли перед наступлением. Сын Василий писал, что нахожусь на отдыхе, его дивизия 441-я гвардейская. А его знакомый сказал, что нас две дивизии и как-то, что обе дивизии, комсостав сходились на какое то совещание или занятие. И они там познакомились. Сын при штабе дивизии был после лёгкого ранения. А мне он не признавался и домой не писал, хотя это я так понял. Мне же сон такой предсказывал.

А потом опять, как они познакомились, а Василий был при штабдивизии за командира взвода по связи - после лёгкого ранения, а потом его в полк назначили, как наступать. Тут его ранило опять, а он то выздоровел, но не пишет. И его опять в ту же дивизию в полк - уже за взводного автоматчиков. Их перебрасывают, где трудно. Потом их перебросили с Орловского направления в Ростовскую область. Вот он мне прислал письмо, полк уже другой: – «Я в полк другой переведён и выходим на передовую, я с новыми бойцами за командира взвода». Это его последнее письмо было.

Истощив силы противника упорным сопротивлением, советские войска начали в ноябре 1942 г. операцию "Уран" по уничтожению группировок немецко-фашистских войск на Сталинградском направлении.

Юго-Западный (командующий Н.Ф. Ватутин) и Донской (командующий К.К. Рокоссовский) фронты нанесли удар на левом фланге 6-й германской армии, а Сталинградский фронт (командующий А.И. Ерёменко) - на её правом фланге. Сломив сопротивление врага, советские войска устремились на запад и окружили германскую группировку численностью около 330 тыс. человек.

Попытка немецких войск прорвать окружение окончилась неудачей. Сталинградская победа ознаменовала начало коренного перелома в ходе Великой Отечественной и Второй мировой войн.

В этой операции, по спискам безвозвратных потерь начальствующего состава в частях 3-й гвардейской армии с 15 декабря по 1 января 1943 г., участвовал и сын Яковенко Василий Андреевич - командир взвода автоматчиков 1-го гвардейского механизированного корпуса. Убит 21.12.42 г., похоронен хутор Кружилинский Базковского района Ростовской области.

Жители посёлка рассказывали, что нашим войскам в их районе приходилось удерживать наступление германской армии с двух сторон. Велись ожесточённые бои с попыткой немцев вырваться из окружения, чего им так и не удалось. После боя местные жители помогали убитых стягивать и хоронить в воронках. Зима была, земля мёрзлая и поэтому их хоронили в воронках от разорвавшихся снарядов. Бойцы были уже без документов. В суровых зимних условиях так и хоронили - в воронках после бомбёжки. После войны перезахоронили в братскую могилу, ну об этом Андрей Петрович и родственники узнали спустя 45 лет, потому что Яковенко Василий Андреевич считался – «без вести пропавшим».

В 21-м году ты родился

Был любимым, был счастлив, учился,

Жил по совести, в дружбе ты верный.

И в учёбе, и в спорте ты первый -

Парень бравый и смелый...

Но пришёл 41-й суровый.

В 41-м ты был ещё молод.

Если в детстве ты млел с вида крови,

То в бою лишь сурово свёл брови -

Ты не струсил, шёл в бой…

21-й твой год был нелёгок

Без веселий, в кругу похоронок.

Постоянно ты в грязных окопах.

Молодой лейтенант из пехоты

С пополнением шёл в бой.

Разве думал в то утро сырое,

Что безвестным ты станешь так скоро.

Командир автоматчиков взвода,

Ты погиб, как герой, но не знали,

Где могила твоя.

Но не мог ты остаться безвестным.

45-лет спустя след нашёлся.

Молодым ты вернулся, к нам снова

Мы с победой тебя поздравляем

У могилы твоей.

Сколько слёз материнских рекою

Пролилось, размывая ваш след.

Безызвестный, так стань же известным -

Пусть проходят года, мы вас помним!

Яковенко Василий Андреевич 07.01.1921 г. рождения

выпускник Тамбовского пехотного училища - ТПКУ 1941 г.

в звании лейтенант - взвода Коннова С.А.

В Отечественную были и другие "бойцы", как один рассказывал:

– « Шли мы одиннадцать человек раненые в тыл. Зашли в хороший посёлок - на ровному. Зашли в сельский совет, а у нас обувь рваная. А в посёлке есть "Сбир чобит" (Сбор обуви, там же и ремонт). Он дал нам записку, чтобы они починили нам обувь. Мы зашли, а там одни женщины сидят, а мужчина за старшего. Они нам подчинили и рассказывают: "Эх, несчастная пехота. Вы вот какие оборванные, несчастные, погибаете, а что тут начальство делает. Вы знаете, вон какой посёлок и нет того двора, где два, три командира - капитана, лейтенанта и не без майора. Гуляют день и ночь, водку пьют. Откуда берут? Бочками».

Так они же бочки идут на передовую, а их тут перехватывают - тыловое начальство. А тогда вылазят, что и воевали. Он только туда поступит, запишется и в тыл, вот так они и делают. И бойцы есть некоторые такие. Один сам рассказывал. Я говорит, вот так же остался сзади, а в части в полку я числюсь, а тогда нет, надо, а то попадусь, там тоже допросят. А я прячусь, меня ховают, а тогда опять.

После госпиталя ехали железной дорогой к передовой, наши войска уже перешли в наступление по всему фронту, так сколько убытку. Немцы свиней позабирали, порезали и на площадках понаклали горой, мёрзлые туши лежат. А я так прохожу по платформе – «туды твою...», сколько они тут добра выкачали, а наши все, что они на станции приготовили, все эшелоны отбили. Отступают, так коров и быков стреляют, лишь бы побить, не успевают вывезти. Всё разрушают и убегают. Вот паразиты что делали. Сколько убытку - едешь в эшелоне, вагоны и туда лежат и туда лежат, лошади лежат, самолёты летят и разбивают. За Киевом станция Ударница, так месяц убирали, роты направляли из частей для уборки. Понаваливали, некуда уже отвертать, куда его? Так это же не на одной станции, а везде по пути так было.

6 ноября 1943 г. взяли Киев, потерю которого А. Гитлер расценил как утрату всей Украины.

Доехали в Прилуки, а в Прилуках - в Украине, была перекомиссия, много больных. После второго ранения мою военную книгу забрали и меня перевели в трудовой батальон.

В рабочем батальоне, один уже давно там и рассказывал. Он также, после ранения, в рабочий батальон попал и рассказывал, как было:эшелоны грузили с завода для отправки в тыл, он же гнал наших и в ту сторону - туда, где я на железной дороге работал в Гражданскую - над чёрным морем. А там некуда выпустить, путь проведен, а тоннели нет. Так они там замаскировали, а немец не тронул. Так он с целью не тронул - тут же богатство. А матросы напешу (в пехоте) воевали, как рассказывают, как бились - не отступали. А Сталин приказал, в таком то месте - в Грузии, пробить дорогу и выпустить эшелоны, те, что загружены и замаскированы. За 21 сутки, чтобы пробили гору. Так они за 18-ть дней, что ли пробили. И они со своим обозом там работали, он на бричке работал, что нужно подвозил. В три смены работали, день и ночь. Хоть пусть бомбит, хоть снег, хоть дождь - не отступай, работай.

В Грузии говорит, всё копеечное, по-старому. Как при старому было, так и цена одна - яйцо копейка и всё есть, а одна власть. Так Сталин и Берий оттуда же.

Наш трудовой батальон, сразу после освобождения Киева, направили под Киев рубить и пилить лес для укрепления траншей. Копали и укрепляли траншеи. У меня рана открылась на ноге, а где мы стояли, у жителей столетник (комнатное растение с лечебными свойствами). Мне люди говорят - быстро заживает. А я обмыл листок, ножом обстриг, разрезал и обмотал. И сразу, как и не было.

После направили в Харьков на завод - делать уборку после бомбёжки.

К осени 1944 г. почти вся территория СССР была освобождена от гитлеровских оккупантов. Теперь основная задача государства заключаласьв восстановлении народного хозяйства и обеспечении нормальных условий жизни для населения.

Потом меня забрали в охрану, в НКВД (Народный комиссариат внутренних дел) под руководством Л.П. Берии. В Харькове была организована детская колония имени А.М. Горького. Куда помещали беспризорных детей и молодёжь склонную к воровству. Колония была закрытого типа, за колючей проволокой и под вооружённой охраной. Где пришлось продолжить службу стрелком военизированной охраны и только в 1946 году меня демобилизовали.

Охрана размещалась на вышках, под козырьком, где приходилось стоять в любую погоду - на ветру и в дождь, и в снег.

В детколонии содержались и переростки - до 21года. Несмотря на хорошее содержание по тем временам - кормили, одевали, обували, учили. Учили и столярному, и слесарному делу. Были побеги и бунты, организованные старшими по возрасту. Учителя и специальная команда усмиряли их. Зачинщиков переводили в другие колонии. Детей, отбывших назначенный им срок, отправляли домой в сопровождении. И меня было ставили сопровождающим, должен доставить домой и чтобы по дороге не сбежал. У других убегали, у меня нет. Если что, я и не засну, и если сплю, то чутко.

Мир

Акт о капитуляции был подписан в ночь с 8 на 9 мая 1945 г. в предместье Берлина маршалом Г.К. Жуковым (СССР), генералом К. Спаатсом (США), маршалом А.У Теддером (Великобритания), генералом Ж.М. де Латром де Тассиньи (Франция). Германию представлял фельдмаршал В. Кейтель. Великая Отечественная война окончилась.

Фото 1946 г.

Война закончилась, все домой возвращаются, а меня не пускают и через год только мобилизовали - в 1946 году.

После демобилизации в совхозе работал объездчиком, помощником пчеловода, на сенозаготовке был. Жена Фёкла работала в поле и на птичнике. Сыновья Иван и Николай так же, как и старший Василий учились в Капланбекском зооветеринарном техникуме и работали по специальности. Дочь Нина во время войны работала в колхозе, на лошади согребала граблями сено, а в основном работала в поле. А потом с подругой работала официанткой в ресторане, за что чуть их не посадили. Вызвали на публичный суд - за то, что ушли из колхоза. Стол с заседателями и людей собрали возле конторы на улице, а во время суда пыльная буря поднялась, все бумаги разлетелись, люди разошлись, и это их спасло от заключения суда. Больше их не вызывали.

После медицинской комиссии дали вторую группу инвалидности, и на пенсию ушел со второй группой.

Дома хозяйство было: корова, бараны, свиньи, куры. Огород был, сад, виноградник.

С внучкой Ириной.

Делал вино для себя и на продажу, домой приходили. Вино у деда Андрея было хорошее. Ещё в школу не ходил, а меня погостить у деда оставили. А за обедом дед себе вино наливает и мне молодого сладкого виноградного сока. Забрали меня родители, сели обедать, а я сижу не ем. Мать спрашивает: – «А что не ешь?» Ответ был: – «А вина?».

Так к деду часто знакомые наведывались, всех угощал. На рынок возил вишню, сливу, яйца куриные, сметану и масло. Свой сепаратор ручной был. Пенсия колхозная была не большая, и с хозяйства был хороший прибавок. Потом бабушка Фёкла заболела сахарным диабетом. От хозяйства пришлось освободиться, а пенсию добавили. На огороде и в саду всё росло, и хватало. Дед Андрей целый день на своём участке, бабушка с трудом его от дел на обед вызволяла. Постоянно в работе, чем-либо занят. И меня научил и сено косить, и дрова рубить, и с винтовкой учил обращаться, с Гражданской войны осталась. Как держать, как штыком колоть, прикладом бить. Замечание делал житейские, родителей уважать велел. Во всём у него был порядок. Внуков всех любил.

С внучкой Татьяной. Равнение на деда по стойке "Смирно!"

По его армейской выправке и о характере можно судить. Если что не так - было, с матерью пререкался, высказал, на всю жизнь запомнил. А русского мата от него никогда не слышал, кроме как выше изложенные – «ети его на лево». Гордился моим успехам, а я старался его не подводить. Для меня дед Андрей жизненный пример во всём: стойкости духа, отношение к людям, к семье и Родине. Он настоящий солдат России, как и многие с его поколения, они достойны уважения - на кого можно ровняться.

Дедушка Андрей с женой Виктора - Любой, с внуками Виктором и Татьяной, с правнуками Андреем, Екатериной и Алексеем, с Дочерью Ниной и матерью Любы - Ляпкиной Екатериной (справа). Фото 1986 г.

Проходя такие тяжёлые в жизни испытания, дед Андрей не терял чувство юмора и в послевоенные годы. Рассказы всегда были эмоциональны и где-то с юмором: – «Помню, ты в школу ходил тогда, а я болел. И так заболел - лежу как пласт, в зале». И думаю:

– «Что получится, не знаю». Я уже лежу около месяца. Приснился мне сон, и всё под пятницу. На половину я расколоный, и я смотрю со стороны на себя. Дна половина лежит и другая рядом.

С моего году соседка была казашка Мурзада, жила рядом с нами. А она до нас часто приходила: – «Фёкла, я у тебя как приду, хоть борща наемся, такой борщ варишь». А у них же борщ не варят, и она её покормит. И я заболел, а она пила крепко, а мы вином торговали, и она зашла, и не знала, что я болею. Я слышу они с бабою на кухне.

А она: – «Андрий где?».

– «Там лежит, больной».

Вот думаю «грець принёс», зараз подойдёт. Я лежу, глаза закрыл, чтобы она скорей вышла. А она подошла, как начала меня целовать и руки, и лицо. Я уже хотел в морду плюнуть, как бы не бросила. А тогда вышла: – «Умрёт, умрёт, так крепко болеет».

Через неделю опять такой же сон под пятницу. Я беру и соединяю две половины. Ну, значит, выдюжу, и так и выдюжил. Вот как сны мне предвещают.

Моя любимая бабушка Фёкла заболела сахарным диабетом и умерла в 1976 г. в возрасти 74 года. Несмотря на все перипетии жизни, она была очень жизнерадостной.

Фото с фотоаппарата "Смена - 4" - сделанная автоматом, как сегодня назвали бы - "Сэлфи 1967 года". Я с бабушкой Фёклой.

Нам с сестрёнкой очень повезло, нас в основном воспитывали две бабушки и дедушка - Андрей Петрович. Родители наши больше на работе, а в выходные домашними делами заняты. А бабушки блинами и оладушками накормят, пирогов и ватрушек в русской печке напекут. Детство у нас было счастливое.

Всю оставшуюся жизнь дедушка Андрей прожил с дочкой Ниной. Уже в преклонном возрасте дедушке Андрею сделали серьёзную операцию на мочевом пузыре. Операцию делали в Ташкенте. Врач сказал, что благодаря хорошему уходу матери операция была успешной. Дедушка в своей жизни перенёс несколько операций и как он говорил: – «Три вида тифа - сыпной, брюшной и головной».

Мои родители под старости лет разошлись, разделили имущество. Я жил в Ставропольском крае и перевёз деда Андрея, мать и сестру Татьяну в Ставропольский край. Дедушка переживал, как будет лететь впервые самолётом, но впечатления остались очень хорошие. Он даже не ожидал, что так будет хорошо, и в окошко смотрел, всё видел сверху, очень понравилось.

Мать с дедом Андреем и моей сестрой жили отдельно. Дедушке Андрею, как фронтовику-инвалиду дали однокомнатную квартиру на первом этаже, и в день Победы Кочубеевская администрация подарила холодильник, дед очень был доволен, что его трудовые и воинские заслуги так отметила Советская власть. Очень удивился, когда я ему рассказал новость о перевороте власти, что коммунисты потеряли полноправное управление государством, и что СССР распалось как единое государство.

Как признал М.С. Горбачёв, после путча он вернулся в «совсем другую страну». Указом Б.Н. Ельцина на территории России была приостановлена деятельность Коммунистической партии Российской Федерации.

Новая власть разрешила иметь частную собственность. Я решил заняться частным предпринимательством, открыл ЧП со строительной деятельностью, купил в автотранспортном предприятии старенький автомобиль - грузовой фургон, ещё производства ГДР (из Демократической республики Германии) – «Робур». Отремонтировал двигатель и приехал к деду похвастаться. Дед очень заинтересовался, вышли посмотреть, попросил будку фургона открыть. Я открыл, он внимательно осмотрел, одобрил. А я же догадался, это он смотрел, удобно ли будет гроб перевозить. Тогда ведь похоронных услуг не было. Везли на кладбище на грузовых машинах. Так и получилось, я его отвёз на кладбище на этом Робуре.

Каждую неделю я приезжал деда навестить. Приехал в очередной раз, а мать говорит: – «Сейчас дед с тобой прощаться будет, видно плохо себя чувствует, с Татьяной уже попрощался». Стал прощаться со мной, я выслушал. Приезжаю на следующую неделю, а он сидит, меня увидел, улыбается и плечами пожимает, вот, мол, виноват - обязательство не выполнил. Я его поддерживал, как мог, до 100 лет дожить предлагал. «Устал»- говорит. Через месяц деда парализовало, одна сторона отказала. Вызвали врача, врач женщина, осмотрела его и говорит: "Сердце у деда бьётся как у молодого, но нужно готовиться к худшему". Мать пыталась кормить с маленькой ложечки, а дед ещё действующей рукой, убирает. Так ещё пролежал три дня и умер, предчувствие его было верным.

Яковенко Андрей Петрович (1896 - 1994) - солдат России!