Слепая Правда

I

Ноябрьский ветер, пронизанный колким холодом и запахом сырой земли, завывал снаружи полуразрушенного барака. Внутри, у тусклого, чадящего костра, сидели двое семнадцатилетних парней, чьи юные лица уже были отмечены печатью недетской усталости и обветрены до красноты.

Родион Юликов, с волнистыми рыжими волосами до плеч и карими глазами, один из которых был навсегда слеп, помешивал кочергой догорающие угольки.

Рядом, сцепив худые колени, сидел Алексей Зарянов. Редкие всполохи костра освещали белокурые кудрявые волосы, серые глаза, тонкие черты лица с застарелым шрамом над бровью. Его руки были обмотаны бинтами, а на ногах виднелись дырявые, давно не греющие сапоги.

Они были частью отряда, строившего узкоколейку – тонкую нить жизни, протянутую сквозь суровые земли между двумя городами. Каждый день был борьбой с холодом, голодом и изнуряющим трудом.

—Знаешь, Родь… — Алексей нарушил тишину, его голос был едва слышен сквозь завывания ветра, словно искра, пытающаяся пробиться сквозь пелену. — Я вот думаю… Все эти войны, вся эта злоба… Мне кажется, она от того, что люди перестали различать своих и чужих.

Родион кивнул, его зрячий глаз прищурился, в то время как слепой, казалось, устремлялся куда-то в пустоту. Он знал, о чем говорит Алексей.

Каждый день, проведенный на стройке, каждый мерзлый паек, каждое дыхание в ледяном воздухе – все это учило ценить простые вещи и одновременно ставило под сомнение все громкие слова.

—Вот есть люди, которым просто говорят, что надо ненавидеть. И они ненавидят. Потому что так сказали. У них в голове «правильная» мысль, и они ей следуют. Как… как у тех, кто нас гонит. Им же тоже говорили, что мы – враги, что мы должны страдать, чтобы строить эту дорогу. А они верят. Потому что им так велели, — Алексей сглотнул, его пальцы нервно теребили края бинтов на запястьях. — Но ведь есть и те, кто сам решает. Кто смотрит на другого и видит не врага, а просто такого же, как он сам. У кого тоже руки мерзнут, кто тоже хочет есть.

Он сжал колени сильнее, словно пытаясь удержать тепло.

—И вот смотри, — Зарянов подался вперед, его серые глаза блестели в свете огня, словно делясь великой тайной, — мы, красные, вот мы Ленину поверили, хотим равенства, свободы людям. А белые… Вот наш комиссар говорит, что они враги. Что хотят вернуть царя, чтобы снова нас, рабочих, гнуть. А я вот думаю… А разве они хотят, чтобы стране было плохо? Разве они хотят, чтобы мы все страдали? Да никто этого не хочет! Они просто по-другому видят это благо. Они хотят сохранить царский строй, как привыкли их отцы, как привыкли люди веками. И они верят, что это и есть добро для России... Боятся они переворотов. Перевороты – это непросто, Родь. Падёт экономика, ослабнет страна, а враги кругом. Люди боятся. Понимаешь? Новое правительство, новые правила. Это всё непросто принять. Люди ведь разные. Мы готовы к переворотам, переменам, а другие? Они боятся... А мы их убиваем, считая предателями, врагами... А они... Не предатели и не враги.

Родион нахмурился, его взгляд стал жестче. Мысль Алексея, казалось, шла вразрез со всем, во что он верил, со всем, чему их учили.

—Если бы не были врагами, не убивали бы, — глухо произнес Юликов, его тонкие губы сжались в нитку. — Не жгли бы деревни, не грабили бы. Они идут на нас с оружием. Разве ты не понимаешь всей серьезности? Они не просто идут. Они с оружием идут. Они людей лишают жизней. Они убивают молодых, как мы, парней, бьют женщин. И тебе это надо объяснять? Тебе? Ты же сам ранения получаешь, страдаешь и таких вещей не понимаешь? Чушь несешь, как умалишенный дурак, Зарянов. Оправдываешь тех, кто убивает. Как это называется? М? – он выдохнул. – Всё-таки... Дурак ты, Лёшка. Такое дело серьезное, а ты... Тьфу на тебя. Тоже мне... Философ нашелся.

Алексей покачал головой, и в его глазах появилась неподдельная печаль.

—Вот в этом-то и вся беда, Родя. Вот мы все с промытыми головами, что нужно убивать друг друга. Они нас врагами считают, а мы – их. А почему? Потому что нам так сказали. Потому что у нас разные «блага» в голове. И никто не хочет остановиться и подумать, что, может, мы все просто хотим одного – чтобы страна жила хорошо, чтобы она процветала. Просто пути у нас разные. И за эти разные пути и взгляды мы друг друга грызем.

В этот момент дверь барака распахнулась, впуская новую порцию ледяного воздуха.

—Зарянов, Юликов! На разведку! Наш дозорный пропал. Может, белые крутятся где-то поблизости, — пробасил командир отряда, его лицо было суровым, а глаза – настороженными.

Парни поднялись, накинули протертые шинели, схватили винтовки.

Холод сразу пробрал до костей. За пределами барака ночь была чернильной, безлунной. Ветер выл в верхушках сосен, унося редкие, приглушенные звуки.

Они двинулись по краю замерзшей просеки, стараясь ступать бесшумно. Колючий мороз щипал нос и уши. Рыжие волосы Юликова покачивались при каждом шаге. Впереди сквозь тьму едва просматривались очертания недостроенной узкоколейки.

—Ты не понимаешь, Лешка, — прошептал Юликов, идя чуть позади, его голос был сухим и резким. — Это не просто конфликт, это война! Война! Понимаешь? Никакого оправдания тем, кто решился убивать ради своей цели, своих взглядов, нет. Это не то же самое, что «разные блага». Это кровь! Это убийства! Грустно мне от того, что я тебе это объяснять должен.

Алексей Зарянов присел у холодного, обледенелого рельса, что торчал из земли, словно сломанный хребет. Его пальцы, несмотря на бинты, скользнули по металлу. Он посмотрел на Родиона, его серые глаза были полны той же печальной мудрости.

—А я думаю, Родя, что это ты не понимаешь. Война – это не просто когда одни плохие, а другие хорошие. Война – это когда все верят в свою правду до такой степени, что готовы убивать за неё. И если рассуждать так, как я, — продолжил Зарянов, глядя на рельсы, словно они могли дать ответ, — тогда нет оправдания и коммунизму. Нет оправдания нашей партии, если она тоже приказывает убивать за свое «благо». Значит, мы ничем не лучше.

Родион лишь махнул рукой в его сторону и тихо фыркнул. Ему это казалось наивностью, опасной в их положении.

Алексей, не обращая внимания на жест друга, достал из-за пояса револьвер, подкинул его в воздух и ловко поймал, хихикнув, будто играл с самой смертью.

Внезапный шелест в кустах. Острый запах табака.

—Ложись! Засада! — крикнул Зарянов, его голос прозвучал на мгновение громче, чем завывание ветра. Он успел толкнуть Родиона, и тот рухнул в снег.

Почти одновременно раздался сухой треск выстрелов.

Одна из пуль со свистом пролетела над головой Юликова, другая… Крик боли из темноты, стон, глухой удар. Затрещали кусты, послышались топот ног, гортанные выкрики.

Со стороны леса, откуда доносился запах табака, в их сторону полетели ослепительные вспышки выстрелов.

Земля вокруг Родиона вздыбилась от пуль, снег брызнул в лицо. Он инстинктивно прижался к земле, крепко сжимая винтовку. В ушах звенел оглушительный хаос: треск винтовок, свист пуль, крики их собственных бойцов, грохот взрывов (кажется, это кинули гранату).

В ответ раздались выстрелы красногвардейцев. Из темноты появились другие бойцы их отряда, вызванные шумом боя. Завязалась ожесточенная перестрелка. Вспышки выстрелов выхватывали из мрака то заснеженные ветви, то мелькающие тени людей в белых маскхалатах – это были белогвардейцы.

Родион, лежавший в снегу, пытался разглядеть Зарянова.

Где он? Он же толкнул его, он должен быть где-то рядом! Но вокруг было слишком темно, слишком много дыма и снежной пыли, поднятой ногами и пулями. Его сердце колотилось в груди, отдаваясь глухим стуком в висках.

Он вел ответный огонь, стараясь прицелиться в мелькающие силуэты врагов. Каждый выстрел, каждый свист пули казались бесконечно долгими.

Рядом послышался стон.

Родион скосил взгляд – один из их бойцов, молодой парень с испуганным лицом, судорожно сжимал живот, кровь быстро растекалась по его шинели.

Его широко раскрытые глаза встретились с единственным зрячим глазом Юликова, полные невыразимого ужаса и мольбы.

Чуть дальше, у края просеки, лежал другой, недвижный, с неестественно вывернутой рукой. Паника сдавила грудь Родиона.

Сколько их? Что происходит? Он не мог сосредоточиться на бое, его мысли метались.

Где Алексей?

«Алексей! Алексей!» — беззвучно кричал он, пытаясь сквозь дым и огонь найти белокурые кудри, знакомый силуэт.

Он ползком двинулся вперед, игнорируя опасность, его взгляд рыскал по земле.

Внезапно, между редкими соснами, он увидел его…

Белокурые волосы, серые глаза…

Мгновение – и красный след расцвёл на его лбу, прямо между глаз. Голова резко дернулась, и Алексей, с немым удивлением на лице, рухнул вперед, словно подкошенный, прямо в снег. Револьвер, который он подкидывал секунду назад, вылетел из его руки и исчез в сугробе.

—Зарянов! — крикнул Родион, его голос сорвался на хрип, заглушая звуки боя.

Он рванулся к другу, игнорируя свист пуль, что продолжали пронзать воздух. Упал на колени рядом с ним, отчаянно пытаясь дотянуться.

Лицо Алексея было бледным, белокурые кудри разметались по снегу, сливаясь с белизной. Кровь из раны на лбу уже начала растекаться, окрашивая белое полотно в темный, зловещий оттенок.

Родион подхватил Зарянова под руки, пытаясь поднять его.

—Алексей! Ты ранен! Держись! — Он отчаянно тряс его, но тело было безвольным и холодным, как промерзлая земля.

Серые глаза Зарянова были распахнуты и смотрели в никуда, а на лице застыло выражение, которое можно было бы принять за глубокую задумчивость, если бы не смертельная рана...

II

Снег на узкоколейке превратился в липкое месиво из мазута, пороховой гари и человеческой плоти. Ветер, пронзительный и злой, свистел, словно оплакивал тех, кто остался лежать в кювете.

Родион Юликов шел, пошатываясь, чувствуя, как с каждым шагом его сапоги всё глубже увязают в талом крошеве. На его плечах, безвольно свесив голову, лежал Алексей Зарянов. Рыжие, волнистые до плеч волосы Родиона слиплись от пота, а единственный зрячий карий глаз лихорадочно выхватывал из сумерек очертания барака. Второй глаз, затянутый мертвенно-белой пеленой, казалось, смотрел куда-то в иное измерение, где не было ни войны, ни красных, ни белых.

Алексей был пугающе легким, почти невесомым. Его белокурые кудри, обычно напоминавшие весенние облака, теперь запеклись от крови, превратившись в жесткую корку. Тонкие, почти девичьи черты лица застыли в гримасе покоя, и только старый шрам над бровью белел на фоне смертельной бледности, как напоминание о жизни, которая стремительно покидала это тело. Его руки, вечно замотанные бинтами — символ какой-то личной, скрытой боли — теперь безжизненно болтались в такт шагам Родиона.

Ввалившись в промерзший барак, Юликов осторожно, словно хрустальную вазу, опустил друга на нары. Зарянов едва дышал. Родион трясущимися руками схватил ковш с ледяной водой и чистую тряпицу. Он обмывал рану, и каждый стон, вырывающийся из груди Алексея, эхом отзывался в его собственном сердце.

—Живи, Лешка... слышишь? Не смей умирать, — шептал он, накладывая повязку.

Родион снял свое тяжелое, пропитанное запахом махорки и пороха пальто и бережно укутал им Зарянова. Сам остался в одной гимнастерке, не замечая пробирающего до костей холода. Он сел рядом на земляной пол, обхватив колени, и уставился в одну точку. В голове, словно заезженная пластинка, зазвучали слова Алексея, сказанные им у костра.

«Мы, красные, вот мы Ленину присягу давали, хотим равенства, свободы людям. А белые… Вот наш комиссар говорит, что они враги. Что хотят вернуть царя, чтобы снова нас, рабочих, гнуть. А я вот думаю… А разве они хотят, чтобы стране было плохо? Разве они хотят, чтобы мы все страдали? Да никто этого не хочет! Они просто по-другому видят это благо. Они хотят сохранить царский строй, как привыкли их отцы, как привыкли люди веками. И они верят, что это и есть добро для России... Боятся они переворотов. Перевороты – это непросто, Родь. Падёт экономика, ослабнет страна, а враги кругом. Люди боятся. Понимаешь? Новое правительство, новые правила. Это всё непросто принять. Люди ведь разные. Мы готовы к переворотам, переменам, а другие? Они боятся... А мы их убиваем, считая предателями, врагами... А они... Не предатели и не враги».

«Вот в этом-то и вся беда, Родя. Вот мы все с промытыми головами, что нужно убивать друг друга. Они нас врагами считают, а мы – их. А почему? Потому что нам так сказали. Потому что у нас разные «блага» в голове. И никто не хочет остановиться и подумать, что, может, мы все просто хотим одного – чтобы страна жила хорошо, чтобы она процветала. Просто пути у нас разные. И за эти разные пути и взгляды мы друг друга грызем».

Тогда Родион только злился. Он называл Алексея «философом», «умалишенным дураком» и кричал, что враг должен быть уничтожен. А теперь, глядя на это разбитое лицо, он чувствовал, как внутри него начинает разрастаться холодная, липкая пустота.

Вечером Юликов вышел в караул. Мороз крепчал, и узкоколейка казалась скелетом гигантского зверя, брошенным посреди пустоши. Вдруг в паре метров от себя он услышал хрип. Юликов вскинул винтовку, палец привычно лег на спуск. В неверном свете луны он увидел человека в офицерской шинели. Белый. Он лежал, и его живот был превращен в кровавое месиво.

Родион стиснул зубы так, что послышался хруст.

«Добить», — шептал голос разума.

«Помоги», — просил голос Алексея в его голове.

Юликов, преодолевая тошноту, подошел к раненому. Он не стал стрелять. Он опустился на колени и приподнял голову врага. Офицер был совсем мальчишкой — может, на год или два старше его самого. Белый посмотрел на Родиона с такой невыносимой человеческой тоской, что у Юликова перехватило дыхание.

—Пить... — прошелестел офицер.

Родион поднес к его губам флягу. Белый сделал глоток, судорожно дернулся и обмяк. Он умер прямо на руках Юликова, и его кровь – такая же горячая и красная – впиталась в гимнастерку Родиона.

Всю ночь Юликов провел в штабном вагоне у Главного. Тот чистил оружие, изредка бросая на парня подозрительные взгляды.

—Почему не спишь, Юликов? – наконец спросил он басом. – Скоро рассвет, нужно быть в форме.

Родион поднял на него свой единственный карий глаз. В нем больше не было огня революции, только бездонная, выматывающая усталость.

—Не могу, товарищ командир, – выдохнул он. – Белого того... из головы выкинуть не могу... Которого в карауле нашел.

Главный нахмурился, откладывая ветошь.

—И что с ним?

—Умер он. На руках у меня. И я сидел, смотрел на него... и понимал: он ведь такой же человек, как я. Нос, глаза, руки... Просто идеология другая. Просто книжки другие читал. И за это мы его — в расход?

Главный посмотрел на Родиона тяжело и сурово, в его взгляде не было сочувствия.

—Ты, Юликов, в опасные дебри лезешь. Никакой жалости к тем, кто решился убивать ради своей цели, своих взглядов, быть не может. Это война. Они с оружием на нас идут. Лезть в философию в такое время вредно. Если жалеть их начнешь, они тебя в землю закопают. Нет тут места и времени для жалости.

Родион открыл было рот, чтобы возразить, но вдруг замер. Он понял, что именно эти слова — почти слово в слово — он кричал Алексею. Это было его собственное эхо, вернувшееся к нему в виде приговора.

Прошло долгое время. Война катилась дальше, перемалывая тысячи жизней.

Алексей Зарянов умер через три дня, так и не придя в сознание.

Родион остался один. С каждым днем на душе становилось всё тяжелее. Он видел сожженные деревни, видел матерей белых офицеров, которые выли над телами сыновей точно так же, как выли матери красных бойцов.

«Ради чего такие страдания? — думал он, глядя в костер. — Стоят ли наши идеалы этой крови? Если цена нового мира — миллионы растерзанных мальчишек и разрушенных семей, то нужен ли этот мир?»

Слова Алексея проросли в нем, как сорняки, разрушая веру в правоту своего дела. Он больше не мог нажимать на спуск, видя в прицеле человека. Он не нашел истины ни в речах командиров, ни в криках умирающих.

Последний вечер был туманным и тихим. Родион зашел за старый барак, где когда-то лежал Лешка. Он сел на прогнившее бревно, достал револьвер. Его рука дрожала так сильно, что дуло выписывало в воздухе нелепые круги.

—Не могу... — прошептал он.

Он начал слегка постукивать затылком о дощатую стену барака.

«Тук... тук... тук...» — глухой звук разносился в тишине.

Родион хотел выбить эти мысли, вытряхнуть из головы голоса Лешки, Главного, хрип умирающего белого офицера. Он хотел тишины, но мысли только путались сильнее.

— Зачем всё это было? Лешка... зачем? — он зажмурил единственный глаз.

Он приставил ствол к виску. Холодный металл обжег кожу. Палец на крючке онемел. Он пытался решиться, но перед глазами всплывало лицо матери, лицо Зарянова, шрам над его бровью. Рука снова задрожала, револьвер соскользнул.

Родион снова начал стучать головой о стену, на этот раз сильнее, до боли, надеясь, что физическая боль заглушит душевную.

—Пожалуйста... пусть всё закончится...

Раздался выстрел. Птицы вспорхнули с крыши барака, а рыжие волосы Родиона Юликова медленно опустились на грязный снег.