Славные тени былого

Предисловие

Чем хороши путешествия — они позволяют вырваться из беличьего колеса повседневности и посмотреть на мир широко раскрытыми глазами. И если повезёт, то в некоторых особенных местах вы почувствуете незримое присутствие прошлого, едва заметные тени былого. Где-то для этого потребуется спуститься в подземелья, а где-то достаточно будет увидеть ящерку, бегущую по древней каменной плите, едва заметной среди травы и цветов. И впечатление от этого порой бывает таким сильным и мощным, что вы начинаете представлять себе людей, которые жили в этих местах, и пытаться понять, что их волновало, радовало, за что они боролись и чем дорожили. И эти люди занимают ваши мысли и заставляют писать о них…

Говорят, что половина культурных сокровищ человечества находится в Италии. Поэтому проще всего почувствовать живое дыхание истории там, среди древних развалин, в тишине музеев или под тысячелетними оливами. Иногда достаточно прикоснуться ладонью к мраморной колонне, нагретой жарким южным солнцем, или заглянуть в глаза кошке, прячущейся от шумных толп на площади Торре Арджентина. Поэтому первая часть сборника посвящена Италии. Каждый рассказ имеет под собой твёрдую историческую почву, подтверждённую письменными источниками, хотя некоторые герои — вымышленные или же являются легендарными личностями, о которых нет точных известий. Но каждый из них чем-то меня удивил, восхитил или заставил о себе думать.

Оставшиеся рассказы не имеют столь прочной фактологической основы для сюжета. В них автор дал больше воли своей фантазии…

Глава 1. На острие иглы

От автора

Доподлинно неизвестно, кто изобрёл сухой компас. Но в итальянском городе Амальфи считают, что это сделал местный уроженец. Его именем названа площадь, с которой открывается впечатляющий вид на залив. А в центре площади установлен памятник изобретателю…

Пролог

Заканчивался тринадцатый век. Крестоносцев изгнали из Палестины неверные, а в Малой Азии зарождалась новая сила, с которой вскоре пришлось считаться всем христианским владыкам. Португальцы освободили свою страну от мавров и договорились с кастильцами о границах. Шотландцы воевали с англичанами за независимость. Король Франции Филипп IV захватил Фландрию и попытался отнять у англичан Гиень. Затем он запретил вывоз из страны золота и серебра, чем вызвал к себе лютую ненависть со стороны папы римского.

Бонифаций VIII, чтобы поправить свое финансовое положение, решил отметить юбилейный год. Генуэзец Франческо Гримальди под покровом ночи захватил крепость на скале Монако, в то время как сама Генуэзская республика воевала с Республикой Святого Марка. В битве при Курцоле адмирал Дориа потопил шестьдесят пять венецианских кораблей и захватил семь тысяч вражеских моряков. В числе пленных оказался капитан боевой галеры Марко Поло, который в генуэзской тюрьме начал диктовать истории о своих путешествиях другому заключенному, пизанцу Рустикелло.

Сицилийский король Карл II Анжуйский безуспешно пытался вернуть себе Сицилию. Остров отпал от королевства после народного восстания, случившегося на Пасху в 1282 году, и отдался под власть арагонцев. При попытке отвоевать Сицилию в плен попал сын Карла Филипп, принц Таранто и князь Албании. По приказу короля на Амальфийском побережье заложили новые боевые галеры. Снаряжать их должен был местный Арсенал при поддержке гильдии купцов во главе с Доменико ди Амальфи. Сей почтенный негоциант прославился тем, что выписал из Неаполитанского университета глоссатора Орнаро, ученика самого Аккурсия, и тот зафиксировал на побережье сорок пять пунктов морских и портовых правил, завершив тем самым Амальфитанские таблицы...

Эпизод 1

— Флавио! Хватит уже пялиться на залив! Очнись, красавец! Хватайся за сеть, не то, клянусь мощами святого Андрея, я больше никогда не выйду с тобой в море!

— Эх, Сильвио! Посмотри, какой сегодня красивый рассвет! Сильвио, неужели тебе не нравится, как солнце подсвечивает эти облака, как веером разбегаются волшебные лучи? Смотри — небо наливается золотом, и гигантский яркий диск выплывает из-за горизонта...

— Предпочитаю, чтобы золотом наливался мой кошелек, и туда попало множество карлино с Девой Марией и архангелом Гавриилом. Но если ты и дальше будешь любоваться небесами, мы не получим сегодня ни единого пикколо.

Флавио тяжело вздохнул, но тут же взялся за сеть. Брат был прав, тысячу раз прав. Как говорил кто-то из великих, каждому делу — свое время. Рассвет, конечно же, прекрасен, но рыба ждать не станет.

Снасть поддавалась тяжело — видимо, с уловом в этот раз всё складывалось удачно. Вокруг лодки, беспокойно крича, летали чайки. Наглые птицы собирались поживиться свежей рыбкой. Наиболее смелые сидели на воде возле самой лодки и пялились на братьев черными блестящими глазами-бусинками. Подтянув сеть к планширу, братья поднатужились и вывалили улов между банками.

— Ого! Смотри, кто нам сегодня попался! — Сильвио показал на длинную веретенообразную рыбу с большой головой, темно-синей спиной и серебристым животом. — Это же голубой тунец! За него можно получить не меньше дюжины сольдо!

Бережно уложив трепещущегося тунца в самую большую корзину, братья рассортировали остальной улов. Крупных сардин закинули в одну плетенку, мелких — в другую. Затем прибрали лавраков, зубанов и луфарей.

— Ставим парус, Флавио! Идем в Амальфи.

Годы расцвета морской республики остались далеко позади, но вид на славный город с моря не мог никого оставить равнодушным. Горы, местами поросшие лесом, громоздились, как спины исполинских драконов, опустивших хвосты в лазурную воду. Между двумя горбатыми каменными тушами примостились белоснежные домики с черепичными крышами, лепящиеся друг к дружке и карабкающиеся на склоны, где только возможно. На верхушках горных отрогов, примыкающих к городу, высились сторожевые башни из тёмно-серого камня.

Внизу, у самого берега, тянулись склады и приземистые постройки амальфийского Арсенала. А перед ними стояли на рейде корабли. Тут были и высокобортные нефы с похожими на башни надстройками на носу и корме, и разнообразные галеры с поднятыми вверх длинными вёслами и невысокими мачтами, к которым крепились длинные наклонные рю. Нашелся даже массивный византийский дромон с развевающимся на топе красным вымпелом с жёлтым крестом.

Сильвио мастерски провел лодку между кораблями и причалил к рыбной пристани. Оставалось выгрузить корзины и поднести их к свободному прилавку. Затем братья в два голоса начали расхваливать свой товар. Можно выловить самую лучшую рыбу залива, но если не сообщить об этом во всеуслышание — покупателей не дождешься!

Вскоре к их прилавку подошла дородная женщина в высоко подпоясанном зелёном платье. Тёмные волосы покупательницы были прикрыты светлым платком в знак замужества. С важным видом заглянув в каждую корзину, женщина заявила:

— Возьму всё, если поможете мне донести до дома.

— А сколько заплатите, почтенная мона? — осведомился Сильвио.

— Не обижу, — коротко ответила она.

Братья переглянулись, и Флавио пожал плечами. Сильвио вздохнул и с сомнением в голосе спросил:

— А далеко идти?

— От собора вверх по улице три дюжины шагов. Таким молодцам, как вы — в два счета обернуться. А то смотрите — пойду к другим рыбакам, поищу кого-нибудь посговорчивее...

Угроза подействовала. Прицепив корзины к двум длинным жердям, братья взвалили ношу на плечи и направились за женщиной. Выйдя за линию портовых сооружений, они зашагали по утоптанной тысячами ног земле.

На Соборной площади уже кипела жизнь. Крестьяне, привёзшие в город свежие овощи и фрукты, раскладывали свой товар на прилавках. Страстно переругивались две женщины, не поделившие место на рынке. По главной улице одна за другой шли в порт повозки со строевым лесом, двуколки, груженные лимонами с плантаций за городом или коробками со знаменитой амальфитанской бумагой.

Обогнув недавно построенную колокольню собора, покупательница свернула направо и начала подниматься на пригорок. Сильвио и Флавио, пыхтя, последовали за ней. Вскоре они уже взбирались по ступенькам солидного трехэтажного дома.

— А теперь — вниз! — скомандовала женщина.

Все трое прошли по коридору, и попали в просторную кухню. Свет в неё проникал через маленькие окна под самым потолком. По утвари было видно, что хозяин дома не стеснён в средствах.

— Высыпайте рыбу в корзины на столе!

Потом женщина достала из рукава потрёпанный кошелек, отсчитала двадцать сольдо и вручила Сильвио.

— Маловато будет! — возмутился парень. — Клянусь мощами святого Андрея, я за одного тунца получил бы больше!

— Эти сказки будешь рассказывать своей бабушке, красавчик! — огрызнулась женщина, но добавила две серебряные монеты. — Могу ещё налить вам по стаканчику белого из монастыря святого Антония.

Вино было прохладным и прекрасно утоляло жажду. Когда Флавио допивал последние капли, на кухню вбежала девушка, стройная, как лань, и гибкая, как пантера. Лучик солнца из окна осветил очаровательное личико, от чего оно стало похожим на образ Мадонны с иконы.

— Джулия! А что ты сегодня приготовишь на обед?

Заметив парней, кареглазая прелестница вдруг засмущалась, зарделась и рванула обратно.

— Кто эта прекрасная синьорина? — выпалил Флавио.

— Анжела, дочь господина Доменико, — с нежностью ответила Джулия.

Потом строго посмотрела на братьев:

— Допили вино? Деньги получили? Большое вам спасибо, что помогли, а теперь будьте любезны, ступайте по своим делам. Мне ещё готовить на всё семейство, — и она выставила парней в коридор.

Отходя от дома синьора Доменико, Флавио оглянулся. Ему показалось, что в одном из окон он увидел очаровательную головку Анжелы, но брат уже тянул его за руку:

— Всё, хватит пялиться. Нам ещё до Конки доплыть.

Спускаясь с пригорка, они повернули не в ту сторону и в результате вышли не на главную улицу Амальфи, а в переулок за бумажной фабрикой Чимино. Там, в тихом тенистом уголке за аркадами, трое мужчин с самыми бандитскими физиономиями обступили почтенного седовласого господина, не давая ему выйти на улицу.

— Смотри, Сильвио! Похоже, они собираются ограбить этого синьора. Неправильно это, клянусь святым Януарием! Давай вмешаемся!

Отбросив корзины и перехватив жерди половчее, парни направились к аркадам. На ходу Флавио крикнул:

— А Бернардо сейчас будет здесь со стражниками!

Увидев братьев, уверенно держащих в руках длинные палки, бандиты моментально поняли, что ситуация изменилась, и если что — драться придется не с пожилым человеком трое на одного, а в гораздо менее выгодных условиях. Неприятные мужчины переглянулись и начали пятиться вдоль стен, а потом и вовсе разбежались.

— Почтенный синьор, вы не пострадали? — осведомился Сильвио.

— Нет, добрый юноша. Вы с другом появились вовремя, как будто вас направил сам апостол Андрей. Надо будет поставить свечку в соборе перед его образом и помолиться о моем чудесном спасении. Могу ли я узнать, как зовут вас, отважные молодые люди?

— Я Сильвио Джойя, рыбак и сын рыбака из Конки. А это мой брат Флавио.

— Очень рад нашему знакомству. Меня зовут Паоло Камуччи. Я механик, гравёр и ювелир милостью божьей. Сегодня утром меня вызвали на бумажную фабрику посмотреть привод с водного колеса на измельчители, который якобы сломался. Я пришел, но на фабрике никаких поломок не было, и фабричный старшина поклялся мощами святого Андрея, что никого за мной не посылал. А на обратном пути меня ждали эти трое...

— Наверное, это не просто бандиты.

— Думаю, что вы правы, проницательный юноша. Недавно я рассчитал своего помощника, потому что он стал подворовывать. Наверняка тут замешан этот ушлый малый. Видели бы вы, как он смотрел на меня, когда я выставил его из мастерской. Кстати, молодые люди, а вы не желаете пойти ко мне в ученики? Я вижу, что у вас обоих умные глаза и сильные руки. Думаю, что из вас могли бы получиться неплохие мастера.

— Благодарю покорно, синьор Паоло, но я привык уже к жизни рыбака, и мне тяжело будет от неё отказаться. А вот Флавио имеет склонность к размышлениям, любит и ценит красоту. Да и грамота далась ему лучше, чем мне. Если кому и пойти к вам в ученики, так только ему. Что скажешь, брат?

Флавио посмотрел на Сильвио, потом на ювелира. Ему и в самом деле не слишком нравилось ремесло рыбака. Конечно, оно кормило их семью, как и почти все другие семьи в Конке. Но почему бы не попробовать что-то другое?

— Любезный синьор! Я почту за великую честь сделаться вашим учеником. Но мы живем в Конке, и добираться в Амальфи каждый день мне будет затруднительно. Найдётся ли у вас уголок, в котором я мог бы ночевать?

— Конечно же! Вы сможете с удобством расположиться в комнате прежнего моего помощника. Она маленькая, но лежанка там поместилась, и даже окно есть.

Эпизод 2

Так Флавио сделался учеником ювелира. С рассвета до заката он помогал синьору Камуччи в его работе и постепенно знакомился с благородным ремеслом. А вечерами, когда глаза старого Паоло уставали после дневных трудов, механик и ювелир рассказывал своему новому помощнику какие-нибудь истории из своей долгой жизни.

Камуччи повидал немало: он объездил все Сицилийское королевство и земли Святого Престола, бывал и в имперских городах, и во Франции. В Пизе он даже попал в темницу, как подозрительный гвельф, но его спасла победа Флоренции и мирный договор с ней, согласно которому морская республика была вынуждена помиловать сторонников папы.

Однажды мастер Паоло попросил Флавио отнести готовый заказ в собор отцу Амвросию. Над тяжёлым серебряным потиром с восьмиугольной ножкой, украшенным прихотливой резьбой и зернью, богато инкрустированным драгоценными камнями, ювелир работал больше месяца. Когда юноша отдавал священный сосуд клирику, тот внимательно посмотрел на Флавио и спросил, умеет ли он читать. Услышав утвердительный ответ, отец Амвросий разразился пространными речами о славе господней, кознях дьявольских, спасении и о том, сколько ангелов может поместиться на кончике иглы. Под конец он предложил Флавио подумать о духовной карьере.

Смутившись, юноша ответил неопределённо и постарался как можно скорее покинуть церковь. Богословие никогда не интересовало его, но обидеть священника тоже не хотелось. Затем Флавио сбежал по ступенькам и помчался в порт, чтобы вдохнуть полной грудью морского воздуха. Юноша попытался представить себе ангельское воинство во главе с самим архангелом Михаилом на острие маленькой швейной иголки, и у него с непривычки закружилась голова.

Придя в себя, он вдруг увидел на главном причале Анжелу, дочь господина Доменико. Её длинное бежевое платье с узкой полосой золотого шитья по верхнему краю развевалось на ветру. Широкие висячие рукава не мешали любоваться нежными изящными руками. Тёмные волосы Анжелы были уложены в прихотливую прическу из сплетённых кос, удерживаемых гребнем слоновой кости.

У Флавио перехватило дыхание от избытка чувств. Он, не понимая, что делает, бросился к девушке со всех ног и, не добежав до нее несколько шагов, остановился, цепенея от внезапно нахлынувшей робости.

Анжела взглянула на юношу и насмешливо произнесла:

— Вы так бежали ко мне, юный синьор, как гончая по следу, но остановились, будто поражённый молнией. Неужели я вас так напугала, что вы забыли про лань, которую преследовали?

Уши Флавио покраснели, но в голове моментально сложился ответ:

— Что вы, прекрасная синьорина! Вы так обворожительны, что у меня от восхищения захватило дух! А ещё мне понадобилось прикрыть руками глаза, чтобы не потерять зрение от вашей ослепительной красоты!

Анжела притворно всплеснула руками:

— Да вы не охотник, а коварный искуситель, пытающийся смутить неопытную девушку льстивыми речами! Как вам не стыдно, молодой синьор!

— О, прелестная Анжела! Простите меня за дерзкие речи, я вовсе не хотел вас смутить, но от лицезрения ваших чудесных глаз я совсем потерял голову!

— Вы знаете, как меня зовут?

— Я видел вас в вашем доме, когда вместе с братом заносил кухарке рыбу.

Девушка произнесла чуть разочарованным голосом:

— Так это были вы? Значит, вы простой рыбак?

— Да, я сын рыбака. Но сейчас я ученик мастера Паоло Камуччи. Если мне достанет мудрости и старания, я смогу стать ювелиром.

— Ювелир звучит лучше, чем рыбак.

Тут над самым ухом Флавио раздался строгий голос:

— С кем это ты тут любезничаешь, Анжела?

Юноша оглянулся и увидел высокого мощного господина в бархатной шапочке. На плечи гиганта был наброшен тёмный плащ с широкими рукавами. Флавио подумал, что такой плащ больше похож на судейскую мантию. На шее пышущего здоровьем синьора висела массивная золотая цепь.

— Батюшка, это новый ученик мастера Паоло Камуччи. Он сражён моей красотой и готов стать моим верным поклонником.

Гигант смерил юношу тяжёлым взглядом и подозрительно спросил:

— Как тебя зовут, парень, и откуда ты родом?

— Флавио Джойя из Конка-дей-Марини.

— Из Конки? Наверняка, ты сын рыбака, который захотел пробиться в люди! Знай же, ученик ювелира, что я отдам руку своей дочери только человеку благородного звания, в кошельке у которого будет много золотых карлино. Анжела привыкла жить в достатке, и я никому не позволю ввергнуть её в нищету, клянусь мощами святого Андрея! Ты это понял, Флавио Джойя?

— Да, синьор Доменико.

— Я тебя больше не задерживаю.

Когда Флавио вернулся в мастерскую, ювелир выбранил его за долгое отсутствие. Пришлось юноше рассказать о встрече с отцом Амвросием и о странном разговоре с ним.

Камуччи выслушал своего ученика с интересом и тихо рассмеялся:

— Значит, этот старый казуист уже попытался переманить тебя? Что скажешь, Флавио? Прельстила тебя духовная карьера?

— Нет, мастер Паоло. Это не для меня. К тому же священникам нельзя жениться.

— Ну да, такому красавцу, как ты, наверняка уже приглянулась какая-нибудь девушка. Я прав?

Флавио чуть смутился, но потом собрался с духом и ответил:

— Мне кажется, что я влюбился в синьорину Анжелу, дочь синьора Доменико.

— Дочь синьора Доменико? Эк тебя угораздило, Флавио! Сомневаюсь, чтобы этот почтенный негоциант согласился выдать свою дочь за тебя.

— Он сказал мне, что отдаст руку Анжелы только богатому дворянину.

— Тебе можно только посочувствовать.

Ночью юноше приснилась Анжела. Девушка что-то шила золотыми нитками, а на кончике её иглы плясали серафимы и херувимы. Флавио сначала не мог понять, как они там помещаются, но потом разглядел, что ангелы раскачиваются на едва заметной доске, прикрепленной к острию иглы. Доска раскачивалась и крутилась, а Анжела загадочно улыбалась...

Эпизод 3

Однажды старый ювелир принес в мастерскую какой-то странный прибор. Плоский бронзовый диск, испещрённый множеством знаков, символов и линий, имел в верхней части ушко, ныне обломанное, и планку, вращающуюся вокруг стержня в центре. На концах планки были приделаны пластины с отверстиями.

— Что это? — спросил Флавио.

— Это астролябия. Прибор сей придумали нечестивые сарацинские мудрецы, дабы галеры неверных могли находить путь в открытом море на погибель христианам. Но наши моряки выпытали секрет астролябии у пленных сарацин, и теперь этот прибор служит во славу Иисуса Христа.

— А откуда она у вас?

— Капитан Джованни Ланца попросил её исправить. Вот мы с тобой сейчас этим и займемся. Готовь тигель. Нужно будет сделать новое ушко для астролябии, а потом припаять его. Знай же, что нам потребуется правильный припой. Для него необходимо взять одну часть меди и две части серебра...

Когда с починкой астролябии было покончено, мастер Паоло внимательно осмотрел место спайки и остался доволен результатом.

Утром Флавио понес отремонтированный прибор в порт и нашел на берегу таверну «Дельфин». Поднявшись по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, юноша постучал в дверь «капитанской» комнаты. Оттуда раздались ругательства, потом грубый голос предложил войти.

Худой загорелый мужчина в мятой камизе и широких брэ неопределенного цвета сидел, склонившись над столом, на котором стояли плошки с водой, лежали кусочки дерева и пробки, иголки, пара странных предметов из железа и чёрный камень размером с ладонь.

Не поднимая головы, мужчина гаркнул:

— Мария, ставь вино на стол и проваливай! Я занят!

— Вы капитан Джованни Ланца? — нерешительно осведомился Флавио.

Мужчина поднял голову и пронзил юношу колючим взглядом.

— А ты кто такой?

— Я от ювелира Паоло Камуччи, принес вам астролябию. Вот, можете посмотреть: мы припаяли к ней новое ушко. Теперь будет служить вам не хуже, чем раньше!

Тёмные глаза капитана чуть потеплели. Он взял в руки прибор, внимательно осмотрел его со всех сторон и положил перед собой.

— Ну что же, этот Камуччи действительно знает своё дело. Я не зря отдал ему целый карлино. На тебе сольдо за труды, юноша, — и Ланца снова склонился над столом, считая разговор оконченным.

Но Флавио уже заинтересовался теми предметами, что лежали перед капитаном, поэтому он набрался мужества и спросил:

— Простите, синьор Джованни, а что это за диковинные приборы вы изучаете?

Ланца приподнял голову, и по вспыхнувшим глазам можно было заключить, что он очень хочет выругаться. Но капитан, сделав видимое усилие, сдержался и произнес спокойным голосом:

— Это каламиты разного вида. Ты слыхал о них?

— Нет, синьор капитан.

— Но в море же ты бывал?

— Да, синьор Джованни. Я сын рыбака и сам ходил в море до тех пор, пока мастер Паоло не сделал меня своим помощником.

— Тогда представь себе, что твой корабль попал в густой туман, и нет никакой возможности увидеть солнце или звёзды. Как ты тогда определишь направление? Как сможешь не налететь на прибрежные скалы?

— Ну, не знаю. Нужно помолиться святому Николаю?

— Вот же бестолочь! Молиться он будет! Да святому Николаю других дел нет, кроме как водить тебя по морю! Для таких-то случаев и нужна каламита! — Ланца потер иголку о чёрный камень, воткнул ее в кусочек пробки и осторожно опустил в плошку с водой. — Смотри!

Иголка немножко покрутилась в воде, а потом остановилась. Капитан отклонял её пальцем, но через некоторое время упрямый предмет возвращался к своему первоначальному положению.

— Она указывает направление на Полярную звезду. Зная это, ты сможешь привести корабль в нужное место, даже если не видишь ни берега, ни солнца, ни звёзд.

Флавио, раскрыв рот, смотрел на иголку в плошке. Это было настоящим чудом!

Вернувшись в мастерскую, он рассказал об увиденном старому ювелиру. Тот покивал в ответ:

— Да, я слышал о каламитах. Иногда это иголка, которую нужно потереть о чёрный камень, воткнуть в пробку и опустить на воду. Можно даже использовать обычные портняжные ножницы, чтобы подготовить иглу. Но некоторые делают стрелку из особого железа из Магнезии или полую рыбку из этого редкого материала. Если такую рыбку опустить в воду, то она, успокоившись, всегда будет указывать на Полярную звезду. Всё это чудеса, дарованные нам господом Иисусом, но они хороши только на берегу. В море, когда корабль качает, особенно в шторм, от этих заморских игрушек мало толку...

Эпизод 4

Через пару дней ювелир отправил Флавио на рынок купить провизии и разных мелочей в мастерскую. Пройдя по рядам, юноша уже приметил, у кого что брать, но тут его внимание привлекла суматоха у соседнего прохода. Раздался грохот, прозвучало громкое ослиное ржание, а потом все люди вдруг бросились бежать в разные стороны. Проход между прилавками в один миг опустел, и взгляду юноши открылись упавший ребёнок и большой сардинский осёл, бесновавшийся от боли.

Флавио с ужасом заметил, как передние конечности животного взметнулись над головкой малыша и, не раздумывая ни мгновения, рванулся на помощь. Время как будто замерло. В отчаянном прыжке юноша успел выхватить дитя из-под копыт буквально за миг до рокового момента. Падая на спину, Флавио бережно прижимал к груди спасенного мальчонку. А рядом лягался и взбрыкивал хрипящий осёл, которому, наверное, что-то острое попало под хвост.

Потом, онечно же, животное успокоили и увели с рынка. Нашлась и мать ребенка. Рыдая, она приняла сына из рук Флавио и долго горячо благодарила юношу. Рыночный голова одобрительно похлопал парня по плечу и назвал героем. Его примеру последовали соседние торговцы.

Устав от многочисленных похвал, Флавио отошел в сторону, и тут заметил Анжелу. Девушка смотрела на него с восторгом и обожанием. В её карих глазах юноша увидел столько симпатии и доброжелательности, что даже немного смутился. Но когда он наконец решился подойти поближе, Анжела уже исчезла...

На следующий день, когда Флавио возвращался в мастерскую после встречи с очередным клиентом, его нагнала Джулия, дородная кухарка синьора Доменико, и вложила в ладонь сложенный вчетверо листок бумаги.

— Что это? — спросил юноша.

— Молчи, несчастный! — зашипела женщина. — Зайди в укромное место и раскрывай только там, где никто не сможет увидеть тебя.

Вернувшись в дом ювелира, Флавио забился в свою каморку, закрыл дверь и достал листок. От бумаги пахло розовым маслом. Развернув листок, юноша увидел строчки, аккуратно выведенные искусной рукой:

Кто ведать мог, что сердцу тихий стон

в себе несет мучение такое,

что слёзы из очей текут рекою

и гибель вожделенна, как блаженство?

Но не найти душе моей покоя

с тех пор, как я синьором пленена

и мне Амур шепнул: «Обречена.

Его необоримо совершенство»*.

* Стихотворение Гвидо Кавальканти в переводе Яны Токаревой (Прим. авт.)

Под стихотворением была начертана буква «А», украшенная затейливыми завитушками. Ещё ниже стояла приписка: «Подателю сего можно доверять так же, как и автору».

Сердце Флавио забилось с бешеной скоростью. Это письмо от Анжелы. Значит, он ей не безразличен. Неужели эта прекрасная девушка его любит? Неужели ему так повезло?

— Флавио, где ты? — Дверь открылась, и в каморку заглянул мастер Паоло. — Да ты, никак, любовное послание получил?

— Почему вы так решили, синьор Камуччи?

— Ты считаешь, что я неспособен заметить лист бумаги у тебя в руках и почувствовать запах розового масла? А письмо в стихах?

— Да, мастер Паоло.

— Значит, тебе тоже придется отвечать стихами, чтобы не разочаровать свою даму. Ты умеешь слагать сонеты и писать канцоны?

— Нет.

— Тогда пойдем в мой кабинет. У меня есть списки стихов Ринальдо д’Аквино, Якопо да Лентини и Пьетро делла Винья. Ты можешь выбрать из них те, которые понравятся, и использовать в своем ответном послании.

Написав вечером ответ Анжеле, юноша ещё до рассвета спрятался за углом возле дома синьора Доменико. С трудом дождавшись Джулии, идущей на рынок, он вручил ей сво` послание, а затем, набравшись смелости, спросил, как бы ему увидеться с любимой.

Кухарка насмешливо глянула на Флавио и быстро произнесла:

— Приходи в воскресенье в собор на мессу. Там увидишь и Анжелу, и е` отца.

Ждать оставалось целых три дня. За это время Флавио просто извелся. Он был невнимателен в работе, за что его не раз выбранил мастер Паоло, он натыкался на столы и верстаки и даже опрокинул на себя тигель с раскалённым содержимым. Видя такое состояние помощника, ювелир отправил юношу на денёк в Конку, проведать семью.

Очутившись в родном доме, Флавио обнял мать, поцеловал в макушки сестёр, а затем вышел в сад поговорить с братом.

— Сильвио, ты не представляешь! Она меня любит!

— Ну, может быть, и представляю. А кто она?

— Помнишь ту прелестную девушку, которую мы видели на кухне синьора Доменико?

— Его дочку Анжелу?

— Да. Она призналась мне в любви, и я без ума от неё!

Сильвио присвистнул:

— И как же ей это удалось? Клянусь мощами святого Андрея, я бы с удовольствием посмотрел на такое!

— Анжела отправила мне письмо с кухаркой.

— Как романтично! Вы с ней встречались?

— Да, в порту. Но её отец сказал мне, что отдаст свою дочь в жёны только богатому дворянину. Сильвио, что мне делать?

— А ты уверен, что письмо было от Анжелы?

— От бумаги пахло розовым маслом. И там были стихи, такие чудесные стихи!

Сильвио поглядел на брата с насмешкой:

— О да. Стихи. Это, несомненно, подтверждает то, что письмо было от неё! Флавио, не будь таким глупцом! Это всё попахивает тухлой рыбой! Ты уверен, что тебя не разыграли?

Флавио начал сердиться:

— Записка была подписана буквой «А». И передала мне её Джулия. И она сказала, что я смогу увидеть Анжелу в соборе на воскресной мессе. И тухлой рыбой пованивают твои шуточки!

— Ну ладно. Допустим, что записку действительно писала Анжела. И что с того? Ведь её отец ясно выразился, что не отдаст её тебе.

— Сильвио, скажи, что может сделать простой рыбак, чтобы стать нобилем и получить кучу денег?

— Принести папе Бонифацию на блюде голову французского короля Филиппа! Можешь посыпать тёртым сыром и шафраном, чтобы не так пахло мертвечиной.

— Сильвио, не шути так — не дай бог услышит кто! Ведь ты же знаешь, что наш король Карло приходится Филиппу двоюродным дядей.

— Да бог с ними, с королями. Мы о тебе толкуем. Ты можешь поступить на службу к королю Карло и завоевать ему Сицилию. За это он точно сделает тебя бароном и осыплет всяческими милостями, клянусь мощами святого Андрея!

— Сильвио, опять ты надо мною издеваешься!

— Ну а кто, кроме меня, вернет этого глупого мальчишку из мира грёз на грешную землю? С тех пор как наш батюшка пропал в море, я тебе заместо него.

— А расскажи, как пропал наш отец!

— Ты же это слышал много раз! Не надоело ещё? Ну ладно... Была зима. Вечером отец с дядей Марко ушли в залив ловить рыбу, а ночью на море опустился туман. Он был таким густым, что с мыса Конки не было видно даже развалин сарацинского форта. И наш отец вместе с дядей Марко пропали навсегда. Никто не знает, что с ними случилось — может быть, они напоролись на скалы, а может, их захватили сарацинские пираты.

— Знаешь, Сильвио, я тут узнал, что есть такая штука, называется каламита. Так вот, она помогает морякам найти путь даже в самый сильный туман. Каламита всегда указывает на Полярную звезду.

— Слыхал я про такое, рыбаки в трактире говорили. Только баловство это — нужна плошка с водой и спокойное место. А когда тебя качает на волнах и ветер рвет паруса, никакая каламита не поможет.

— А если сделать такую каламиту, чтобы работала всегда, даже в шторм? Как думаешь, за такое король Карло может сделать меня нобилем?

— Дались тебе эти нобили! Ну, может быть, и сделает. Король — он что угодно может сделать, если захочет и если у него настроение хорошее.

Братья ещё долго разговаривали, сидя у стены родного дома, примостившегося недалеко от обрыва. А внизу плескалось море, такое спокойное и прозрачное. Но Флавио прекрасно помнил, как оно преображалось во время штормов...

Эпизод 5

Рано утром в воскресенье юноша почистил башмаки и надел поверх самой чистой камизы свой самый лучший котт. Затем пригладил волосы пятерней и вышел из дома. К собору Флавио направился не по главной улице, а переулками. Вскоре он уже вошёл под сень колонн галереи на высоком крыльце храма. Сквозь ажурные стрельчатые арки виднелась главная площадь просыпающегося Амальфи. Тяжёлые бронзовые двери, отлитые в самом Константинополе, уже были распахнуты. Юноша стремительно прошел через нартекс и направился в левый неф. Там он укрылся между колоннами так, чтобы видеть передние скамейки, и принялся ждать.

Храм быстро наполнялся прихожанами, пришедшими на мессу. И вот наконец-то Флавио заметил Анжелу. Она следовала за своим отцом по центральному проходу между скамейками. Её синее блио с коротким шлейфом и вышитым бисером поясом благочестиво скрывало плавные изгибы девичьего тела. Волосы Анжелы покрывал тонкий голубой платок, ниспадающий на плечи. Рядом с высоченным суровым синьором Доменико девушка казалась изумительным небесным созданием, каким-то чудом оказавшимся на грешной земле.

«Как же она прекрасна! — подумал Флавио, пожирая глазами возлюбленную. — Она само совершенство! Клянусь святым Януарием, я сделаю всё, чтобы она стала моей женой!»

Как будто услышав юношу, Анжела подняла глаза и посмотрела в ту сторону, где стоял Флавио. На лице девушки появилась загадочная полуулыбка.

Глядя на любимую, Флавио не заметил, как началась месса. Опомнился юноша лишь в тот момент, когда хор пропел «Gloria in excelsis Deo», а отец Амвросий с чувством произнёс коллекту и приступил к чтению отрывка из Ветхого завета. Певучий голос клирика разносился по всему собору. Флавио вспомнил слова священника об ангелах на кончике иглы в тот день, когда он заносил отцу Амвросию потир. И тут юношу осенило: он понял, как усовершенствовать каламиту.

Незаметно выскользнув из собора, Флавио бросился в мастерскую.

— Синьор Паоло, а есть у вас железо из Магнезии? — крикнул юноша с порога.

— Где-то было. А зачем оно тебе?

— Я придумал, как сделать каламиту без плошки с водой, «сухую» каламиту! И я сделаю это, клянусь святым Януарием!

— Интересно будет посмотреть. Приступай. Тебе потребуется моя помощь?

— Да, обязательно!

Вместе они изготовили тончайшую стрелку-указатель, в один конец которой был вмонтирован кусочек железа из Магнезии. Центральная часть стрелки имела выемку. Затем, установив вертикально на подставке тонкую иглу, указатель надели выемкой на острие. Сразу стало ясно, что стрелку нужно тщательно уравновесить, чтобы она могла спокойно вращаться на кончике иглы. Без помощи старого ювелира Флавио никогда бы не справился с этим, но опыт мастера Паоло помог совладать с капризной деталью.

И вот наконец-то у них получилась стрелка, которая могла легко крутиться на кончике иглы. Затаив дыхание, синьор Камуччи и его ученик ждали, когда указатель остановится, но тот всё никак не желал замирать.

Первым догадался Флавио:

— Это сквозняк! Нам потребуется футляр, который закроет стрелку от любых движений воздуха.

Мастер Паоло подошел к комоду и выудил оттуда небольшую коробочку из полированного дерева. Подставка с иглой и стрелкой как раз поместилась в этот футляр.

Ювелир задумчиво произнес:

— А сверху потом можно будет прикрыть тонкой пластинкой прозрачной слюды.

Стрелка в футляре остановилась довольно скоро.

— Она указывает в сторону, противоположную берегу. Значит, это действительно направление на Полярную звезду. Но ведь как-то нужно различать разные концы стрелки. А давай-ка, Флавио, мы покрасим один конец указателя. Тогда сразу станет ясно, где находится Рим, а где — сарацинские земли Африки.

Они провозились над устройством до позднего вечера. Флавио не верил собственным глазам: с помощью ювелира он сделал то, что не удавалось ни сарацинским мудрецам, ни морским капитанам. Эта коробочка со стрелкой была значительно удобней, чем любые каламиты. Оставалось лишь домыслить разные мелочи.

Утром на свежую голову Флавио придумал, что нужно под стрелкой закрепить кусочек бумаги с нанесенной на него розой ветров, как на портоланах. А мастер Паоло предложил наклеить этот рисунок на тонкий слюдяной диск, чтобы бумага не сгибалась. Усовершенствованное таким образом устройство было удобно использовать совместно с картой.

— Отлично, Флавио! У тебя получилось! А ты придумал, как назов`шь свой прибор?

Юноша задумался, а потом предложил:

— Как вам название буссола*?

* Компас по-итальянски — la bussola. Это слово происходит от латинского buxula, что означает «ящик, коробка». (Прим. авт.)

— Буссола... Просто, но звучно. Ну что же, мне нравится. Пусть это будет буссола. А ты не задумывался, что будешь делать дальше с этим прибором?

— Ну, не знаю... Наверное, нужно показать его королю Карло.

— Верно мыслишь, юноша. Его величество сейчас пытается вернуть себе Сицилию, а то ему очень не нравится именоваться сицилийским королем и не владеть этим островом. Недавно в баталии при Фальконаре его армия была разбита арагонцами, а его сын Филипп попал в плен. Теперь король Карло готовит новую армию и строит новый флот, чтобы вернуть и сына, и Сицилию. Думаю, что буссола ему наверняка пригодится.

— А где сейчас наш король?

— Скорее всего, в Неаполе. Если ты надумал показать прибор королю Карло, то позволь мне сделать кое-что ещё.

И почтенный ювелир изобразил на бумаге, наклеенной поверх слюды, золотую лилию — так, чтобы она указывала главное направление, на Полярную звезду.

— Королевская лилия?

— Да, юноша. Ты знаешь, откуда у французских королей этот знак?

— Нет.

— Когда король франков Хлодвиг по настоянию жены своей Клотильды и молитвами святого Ремигия обратился в истинную веру христианскую, явился ему ангел господень и дал ему лилию золотую в знак очищения от грехов. И король Хлодвиг сделал золотую лилию своим знаком. Гуго Капет, предок всех французских королей, в память об этом носил корону с тремя золотыми лилиями. И с тех пор все его потомки почитают этот знак. Пусть же он и тебе принесёт удачу!

Эпизод 6

Быстроходная королевская галера скользила по водам Неаполитанского залива. Флавио стоял на палубе и смотрел по сторонам. По правому борту виднелась огромная двуглавая гора, у вершин которой собирались облака. Это Везувий, неугасимая гора, грозный вулкан. Сейчас он спал, но все знали, что в любой момент этот колосс может проснуться. У подножия вулкана раскинулся по берегу залива древний город, который был старше самого Рима, но по какой-то непонятной причине назывался Новым.

Когда галера достаточно приблизилась к берегу, юноша разглядел с левой стороны порта серую громаду замка на островке. Над башнями мрачной крепости развевались синие флаги с золотыми лилиями.

Флавио обратился с вопросом к стоящему рядом с ним члену команды:

— В этом замке пребывает его величество король Карло?

— Нет. Это замок-яйцо, его построили норманны. Здесь сейчас находятся королевский суд и казна. А его величество избрали своей резиденцией новый замок, вон там, — и моряк указал прямо по курсу галеры, где выше мачт разнообразных кораблей поднимались цилиндрические башни и крепкие стены на высоком каменном основании.

Благодаря протекции мастера Паоло, Флавио получил рекомендательное письмо от начальника амальфийского Арсенала. Это письмо позволило юноше подняться на борт королевской галеры, следующей в Неаполь. И вот теперь, менее чем сутки спустя, перед Флавио развернулась впечатляющая панорама столицы королевства.

Кораблей в порту стояло раз в десять больше, чем ему доводилось видеть в Амальфи. За лесом мачт громоздились бесконечные склады, занимавшие почти весь видимый берег. Правее раскинулись бесчисленные светлые домики под черепичными крышами, перемежающиеся шатрами колоколен и фронтонами дворцов и церквей. Слева поднимался зеленый холм с оливковыми рощицами и маленькой белой часовней на вершине.

Галера причалила, и Флавио, заранее собравший все свои нехитрые пожитки, тут же сошел на берег. Продираясь сквозь толпу купцов, моряков, грузчиков и просто уличных зевак, ученик ювелира зашагал к новому замку. Казалось, что тот совсем близко, но юноше пришлось изрядно протопать по муравейнику порта, чтобы достигнуть рва вокруг мощного каменного основания, а потом ещё и обойти почти половину периметра стен, чтобы очутиться у входа. Здесь через обширный канал был перекинут подъемный мостик. К счастью для Флавио, ворота замка оказались открыты. На входе юноша показал стражнику рекомендательное письмо. Ратник в стальном шлеме грамотой не владел, но печать королевского Арсенала произвела на него впечатление, и он позвал сержанта. Тот пробежал взглядом по бумаге и разрешил Флавио войти.

Юношу охватили трепет и волнение, когда он ступил под своды королевского замка. От того, в каком настроении будет король Карло, захочет ли он принять неизвестного просителя и захочет ли его слушать, зависела судьба Флавио. Сердце колотилось так, будто хотело навсегда вырваться из груди. Остановившись, юноша прислонился к стене, чтобы перевести дух, и увидел во внутреннем дворе серую каменную часовню с окном-розой. На негнущихся ногах Флавио зашел в святилище и заметил образ святого Януария на стене. Истово помолившись небесному покровителю Неаполя, юноша заодно попросил о помощи ещё и апостола Андрея. Это помогло хоть немного успокоиться и без дрожи добраться до помощника камерария. Тот записал его имя и вопрос, с которым Флавио собирался обратиться к его величеству.

Когда юноша попал в галерею для просителей, там уже собралось немало людей. Судя по одежде, это всё были лица благородного звания либо богатые негоцианты. Среди них ученик ювелира ощущал себя нищим и боялся даже поднять глаза.

Время шло, в малую приёмную одного за другим вызывали посетителей, а Флавио всё ждал в дальнем углу галереи. Наконец вышел слуга в ливрее и громко произнес:

— На сегодня приём окончен. Его величество устал. Следующая аудиенция состоится через неделю.

Открылись двери приёмной и оттуда выступили двое рослых стражников в мундирах с золотыми лилиями и с алебардами на изготовку. За ними, чуть прихрамывая, шёл король, окружённый ближайшими советниками. Увидев, что государь уходит, Флавио в отчаянии бросился в ноги Карлу и взмолился:

— Ваше величество, умоляю вас, выслушайте меня! Может быть, это окажется полезным вашему величеству...

Карл остановился и недоуменно глянул на распростершегося перед ним юношу.

— Кто ты, дерзкий юнец? Встань и держи ответ за свои слова! Что окажется мне полезным?

— Ваше величество, простите меня за дерзость! Меня зовут Флавио Джойя, я сын рыбака из Конка-дей-Марини и ученик ювелира из Амальфи. Я придумал, как сделать плавание по морям не таким опасным, — и юноша достал из-за пазухи коробочку из полированного дерева.

— Что это? — удивленно спросил король.

— Буссола — прибор, который показывает направление на Полярную звезду.

Карл взял коробочку в руки, откинул крышку и взглянул на стрелку. Его глаза потеплели, когда он увидел золотую лилию. Король перевёл взгляд на одного из своих спутников:

— Что скажешь, Захария?

Суровый мужчина со шрамами на лице подошёл поближе и принял коробочку у короля. Посмотрев на стрелку, он выглянул в окно, затем повернулся с прибором в руке.

— Юнец не солгал, ваше величество. Эта штука действительно указывает на Полярную звезду. Я таких ещё не видел, но, думаю, что это похоже на каламиту, только без воды.

— И как ты считаешь, Захария, этот прибор может быть полезен?

— Безусловно, ваше величество! Этой коробочкой пользоваться гораздо удобнее, чем каламитой. Думаю, что она должна быть на каждом корабле, а учитывая экспедицию, которую мы с вами планируем...

— Достаточно, Захария, я тебя услышал, — прервал его Карл и повернулся к Флавио. — Юноша, я прощаю тебе твою дерзость. Проси, что ты хочешь за свой чудесный прибор.

— Ваше величество! Я люблю Анжелу, дочь купца Доменико из Амальфи. Но синьор Доменико сказал, что отдаст свою дочь только за человека благородного звания. Ваше величество! Можете ли вы сделать меня нобилем?

Король улыбнулся и обратился к одному из своих приближенных:

— Бенедетто, подай мой меч! — Потом строго глянул на Флавио: — Ты свободный человек?

— Да, ваше величество.

— Становись передо мной на колени! Взяв в правую руку большой меч с навершием в форме плоского диска и изогнутой крестовиной, Карл поднял клинок и обратился к юноше: — Будь храбрым, будь честным, люби господа нашего Иисуса Христа. Говори правду всегда, даже если это приведет тебя к смерти. Защищай слабых и убогих и не твори зла. Будь верен своему королю и бейся за него со всей отвагой, на которую способно твоё сердце!

Король возложил клинок на правое плечо Флавио, затем поднял его над головой юноши и опустил на левое плечо. Проделав всё это, он отдал меч Бенедетто и произнёс:

— Встань, шевалье Флавио Джойя. Отныне ты нобиль Сицилийского королевства и нобилями будут твои дети и дети их детей. Не посрами своё благородное звание!

— Ваше величество, я обещаю служить вам до гробовой доски! — пылко произнес Флавио. — Я клянусь, что не посрамлю вашего доверия и никогда не запятнаю себя позором.

— Хорошо. Луиджи, проследи, чтобы в канцелярии юноше выдали консигнацию нобилитета и оформили нашу высочайшую привилегию на изготовление этих приборов для амальфийского Арсенала. Как ты их назвал, шевалье Джойя?

— Буссола.

— Пусть будет буссола. Берёшься обеспечить мой флот буссолами до весны?

— Да, ваше величество!

— За деньгами можешь обращаться к начальнику Арсенала. И да, Луиджи, пусть канцелярия выпишет наше высочайшее дозволение на брак шевалье Джойя и девицы Анжелы, дочери негоцианта Доменико ди Амальфи, — и Карл одарил Флавио улыбкой, сделавшей его носатое лицо почти красивым.

Когда король удалился вместе со свитой, к юноше подошел камерарий и окинул Флавио любопытным взглядом.

— Ты сегодня поймал удачу за хвост, юноша. Наш король порой бывает великодушным, как сегодня. Но знай, что он очень не любит, когда его распоряжения не выполняются. Пойдем в канцелярию, я прослежу, чтобы тебе выправили все необходимые бумаги, а потом устрою тебя на ночлег...

А через месяц в соборе святого Андрея венчались Флавио и Анжела. Невеста в красном атласном платье и белой накидке без рукавов, расшитой жемчугами, выглядела настоящей королевой. Её роскошные тёмные густые волосы, ниспадающие почти до талии, были украшены живыми цветами. Укрытая полупрозрачным покрывалом, Анжела напоминала лесную фею.

Флавио, над костюмом которого трудились лучшие портные Амальфи, был достоин своей невесты. Даже синьор Доменико смотрел на будущего зятя почти приязненно. Почтенного негоцианта немного огорчило королевское дозволение на брак его дочери — он строил другие планы, в которые Флавио Джойя не входил. Но воля короля — закон для подданных.

После того как отец Амвросий обручил молодых, новобрачные вместе с родственниками и всеми гостями направились в открытый сад возле мэрии. И там был устроен пир, надолго запомнившийся всем жителям Амальфи.

Флавио с помощью ювелира Паоло Камуччи изготовил около сотни буссол для флота Сицилийского королевства. И весной, когда победоносный Карл Валуа повёл совместную франко-неаполитанскую армию на завоевание Сицилии, на каждой галере имелся прибор, который помогал ориентироваться в открытом море. Благодаря буссолам союзники не потеряли ни одной галеры.

Но на этом удача Карла Второго Анжуйского закончилась. Ему не удалось вернуть власть над островом. Армию Карла Валуа поразила чума. Не в силах более противиться божьему промыслу, главнокомандующий заключил мир в Кальтабеллотте, по которому Сицилия осталась под властью арагонцев. Единственное, что смог сделать Валуа для Карла Второго — освободить его сына Филиппа из плена. Зато моряки всего мира получили благодаря Флавио Джойя простой, удобный и надежный прибор, который помогал им найти путь в открытом море — компас.

Глава 2. Зеркальце Геры

От автора

Недалеко от Амальфи расположен город Салерно. Его прославила врачебная школа, основанная ещё в IX веке. По легенде, её учредили грек, латинянин, еврей и сарацин, случайно познакомившиеся на постоялом дворе. Эти достойные представители разных народов увидели, что могут объединить свои медицинские знания, и решили передать их ученикам. От школы мало что осталось до наших времён, но ещё можно увидеть некоторые церкви и колоннаду собора, где проходили занятия, а также посетить сады Минервы, очаровательнейший уголок города, где энтузиасты восстановили средневековый ботанический сад, в котором студенты школы изучали целебные растения…

Пролог

Огненный диск солнца закатился за гребни прибрежных гор. Над заливом медленно сгущались сумерки. Группа молодых людей стояла у обрыва и любовалась тем, как меняются краски на великойнебесной палитре. Перед ними простирался тускнеющий берег моря, усыпанный множеством зданий, казавшихся с такого расстояния игрушечными. Обширную городскую застройку прорезали темные спины лесистых холмов, придававшие пейзажу трёхмерность. Граница между сушей и водой убегала в неведомую даль, притягивая взоры.

— Какая же тут красота! — воскликнула высокая стройная девушка с пышными, чуть вьющимися волосами. — Это место создали боги, чтобы напоминать нам о своём существовании!

— Антропный принцип участия: наблюдатели необходимы для обретения Вселенной бытия, — ехидно заметил плотно сбитый и коротко стриженый юноша.

— Да ну тебя, умник! Вечно ты влезешь со своей заумной философией!

Когда совсем стемнело, они расселись около костра. В нервных отблесках пламени видимый мир внизу сузился до небольшого освещённого круга из молодых людей. Зато сверху открывалось бездонное звёздное небо, от созерцания которого с непривычки могла закружиться голова. Раскоп за палатками совсем скрылся во мраке. Коротко стриженый юноша откупорил бутылку красного и торжественно произнёс:

— Предлагаю выпить за успешное окончание полевой практики по археологии! Профессор, присоединяйтесь к нам!

Пожилой жилистый мужчина возник из темноты, как материализовавшийся дух, подошёл к костру и взял предложенный стаканчик. Глотнув вина, профессор уселся между девушками, заботливо установившими ему складное кресло. Пышноволосая студентка вдруг попросила:

— Профессор! А расскажите нам что-нибудь интересное про это место. Ведь не просто так мы тут целых две недели копались в земле и перебирали обгоревшие деревяшки? Наверняка же здесь что-то происходило в былые времена!

Все дружно поддержали девушку. Пожилой мужчина помолчал немного, собираясь с мыслями, потом ответил:

— Ну, хорошо. Слушайте. Утром 26 июня 1544 года в Салерно стояла прекрасная погода…

Эпизод 1

Повторенье — мать ученья. Эту латинскую мудрость профессор Гризиньяно ценил больше других, поэтому занятие в открытой галерее перед входом в собор началось с чтения наизусть Regimen Sanitatis Salerni. Первый студент бодро оттарабанил на латыни пять начальных глав трактата, после чего профессор благосклонно кивнул ему и сделал знак замолчать. Карие глаза Гризиньяно уставились на следующую жертву, пухлого юношу в мешковатом потрепанном джуббоне. Толстячок тяжело вздохнул и начал неуверенно бормотать тоненьким голоском. На слове «желудок» в первой же строчке шестой главы юноша запнулся, сглотнул, замолк и затравленно посмотрел на профессора. Тот несильно стукнул нерадивого студента по макушке длинной тонкой палкой, которую использовал и как указку, и как розгу, затем строго произнёс на латыни:

— Ослу нужны пища, груз и кнут.

После этого Гризиньяно дружелюбно кивнул Франческо Альфано. Этот высокий молодой человек стоял у колонны, и, казалось, думал о чём-то своём. Но по знаку профессора Франческо тут же уверенно продекламировал главы трактата с шестой по двенадцатую и замолк лишь после того, как Гризиньяно захлопал в ладоши.

— Браво, юноша! Из вас получится хороший врач!

С тех пор, как принц Салерно пригласил Паоло Гризиньяно из Трамонти, почтенный профессор тратил всё своё время и все свои силы на то, чтобы вернуть врачебной школе былой блеск. Студентов заставляли заучивать наизусть самые известные медицинские трактаты, прежде чем допускать к занятиям по хирургии. Кроме того, Гризиньяно составил подробнейшие комментарии к афоризмам Гиппократа, чтобы приобщить своих учеников к мудрости великого врача.

Франческо был одним из лучших учеников Салернской школы. Ему легко давались и логика, и философия. А запомнить дословно трактат вроде Regimen Sanitatis Salerni молодой человек мог за пару вечеров. Наверное, сказывалось то, что род Альфано издавна занимался торговлей: сначала в Амальфитанской морской республике, потом в княжестве Салерно, а затем и во всём Неаполитанском королевстве. В этом благородном семействе знали, как важно уметь быстро читать, считать и помнить в деталях всё, что имеет отношение к коммерции. Поэтому и образованию детей всегда уделяли очень много внимания.

Занятие в открытой галерее перед собором закончилось после литургии третьего часа. Теперь студентам предстояло перебраться в ботанический сад, который когда-то основал почтенный Маттео Сильватико, автор трактата о целебных травах и минералах. Именно его книгой пользовался доктор Грилло, когда водил своих подопечных по террасам имения и показывал растения, которые смогут им пригодиться во врачебной практике. Сад, принадлежал роду Сильватико, но принц Салерно договорился с ними, чтобы студентов и профессоров пропускали туда для занятий.

Когда доктор Грилло закончил свою лекцию, Франческо не пошёл домой, как другие, а затаился возле каменной ограды в тени лимонного дерева. Уже становилось жарко, но стена, сложенная из неровных обломков песчаника и вулканического туфа, хранила прохладу. Вот что-то прошуршало возле лица юноши — это пронеслась по камням шустрая зелёная ящерица с тёмными пятнами на спине. Некоторые авторитетные врачи рекомендовали использовать её для лечения четырёхдневной лихорадки. Другие говорили, что такие ящерицы помогают от падучей болезни.

Наконец, возле выхода из ботанического сада послышались звонкие девичьи голоса. Преподобная Абелла де Руджеро, одна из лучших женщин-медиков во всём Неаполитанском королевстве, закончила свою лекцию и теперь её студентки возвращались домой.

Франческо дождался, пока мимо него проследует группа девушек, увлечённых беседой, а потом вышел из своего укрытия. Навстречу юноше в сопровождении служанки степенно шла высокая женщина чуть постарше остальных студенток. Несмотря на тёмный вдовий наряд, любой мог отметить её грациозную походку и прелестное лицо.

— Здравствуйте, мона Лаура.

— Здравствуйте, сер Франческо.

— Вы позволите проводить вас до дома?

— Не вижу в этом необходимости. Вас, наверняка, ждут важные дела. Но если вам так хочется…

Разговор, как всегда, затух, не успев, как следует, завязаться. Лаура Гварини, вдова ювелира, понравилась Франческо с первого взгляда. Юноша когда-то увидел её в монастыре Святого Франциска из Паолы, куда студентов врачебной школы водили, чтобы показать монастырскую аптеку. Тогда случайно в одном помещении оказались и юноши, и девушки, и доктор Грилло обратился к моне Лауре, чтобы та отвела своих сокурсниц в больницу по соседству. Высокая женщина с большими печальными глазами сразу запомнилась юному Альфано, и с тех пор он искал каждого удобного случая, чтобы вновь узреть её. Вот и сейчас, шагая по дорожке, Франческо то и дело поворачивал голову, чтобы полюбоваться лицом очаровательной вдовы. Вот только из головы юноши загадочным образом улетучились все темы для разговоров, которые он заранее продумывал. Лишь дойдя до дворца Фруссионе и полуразрушившейся церкви Святого Петра, Франческо вдруг понял, что сейчас ему нужно будет повернуть направо, а женщине — налево, и поспешно проговорил срывающимся голосом:

— Мона Лаура! Если вдруг вам что-нибудь потребуется… я… я всегда буду рад вам помочь… Одним словом, можете на меня рассчитывать, если что…

Вдова печально посмотрела на юношу и попрощалась с ним лёгким кивком, затем так же степенно направилась к своему дому. А расстроенный Альфано корил себя за неумение общаться с женщинами и за то, что в очередной раз показал себя косноязычным болваном…

Эпизод 2

В середине ночи Франческо проснулся от низкого колокольного гула. Звонили не так, как обычно созывали народ в храмы на службу, и не так, как оповещали о церковных праздниках. Нет, звук был другим, низким и тревожным. Юноша вскочил с постели и вбежал в гостиную. Полуодетый отец уже подходил к окну.

— Что это, па?

— Набат. Так звонили, когда в залив входили пираты.

— И что мы будем делать?

— Сначала узнаем, что произошло. Одевайся и беги к капитану портовой стражи. Расспроси его, и сразу возвращайся!

Возле Морских ворот, где жил капитан, царила суматоха. От распахнутых дубовых створок, обитых кованым железом, в разные стороны разбегались юноши-гонцы и вооружённые стражники. Тут же суетились горожане. Капитан Орбелло уже успел облачиться в отполированную до блеска кирасу и водрузить на голову шлем-кабассет, поэтому выглядел на редкость грозно. Улучив момент, Франческо приблизился к вояке и очень вежливо осведомился, почему звонили в набат. Капитан зыркнул бешеными выцветшими глазами, но всё-таки сдержался и ответил без грубости:

— На башне Ла Баста зажгли сигнальный костёр.

Тут к капитану подбежал очередной гонец и что-то прошептал на ухо. Вояка посуровел, потом повернулся к гражданским и суровым голосом произнёс:

— Часовые из замка Ареки видят множество огней в заливе. Это может быть только флот Барбароссы.

Франческо похолодел. Он слышал о том, что огромная турецкая эскадра шла на юг от Тулона вдоль побережья Италии, но никак не ожидал, что она окажется у Салерно. Юноше казалось, что император Карл V сумеет позаботиться о землях, доставшихся ему от деда, Фердинанда Арагонского. И теперь известие о появлении флота магометан вызвало у Франческо приступ ужаса. Захотелось бежать, не разбирая дороги, неведомо куда. Он еле сдержался, чтобы не поддаться панике.

На негнущихся ногах юноша доковылял до дома и сообщил отцу всё, что узнал. Альфано-старший сохранял спокойствие и присутствие духа. Он созвал слуг и начал давать распоряжения. Потом он написал несколько писем, запечатал и вручил их Франческо.

— Ты знаешь, где живут Пьетро Гранита, Антонио Гаттола и Децио Лембо. Найди каждого и вручи им письма лично в руки. Я же повезу твою мать и сестёр в горы, в Фишано, к моему троюродному брату. Там и отсидимся. Думаю, что так далеко от берега турки не полезут. Побоятся. Как управишься с письмами, догоняй нас.

Хладнокровие отца оказало на Франческо благотворное влияние. Он успокоился и сразу же отправился выполнять поручение. Граниту и Гаттолу юноша застал дома: один готовил повозку, другой вооружал слуг. А вот все Лембо отсутствовали. Слуга-привратник долго не хотел говорить, куда делись господа, но, в конце концов, Франческо выпытал у него, что почтенное семейство направилось в собор. Пришлось бежать туда.

Уже на ступеньках, ведущих в галерею перед главным храмом города, юноша поразился тому, как много здесь собралось народа, несмотря на ранний час. Салернцы пришли сюда целыми семьями, матери держали на руках грудничков, а старшие дети опекали младших. В галерее Децио Лембо не обнаружилось, и Франческо заглянул в главный неф. Все скамьи церкви оказались заполнены встревоженными горожанами, а под высокими сводами стоял раскатистый гул множества голосов. Почтенный купец, партнёр отца, вместе с родными примостился на ряду возле амвона, украшенного мозаикой и опирающегося на двенадцать каменных колонн. Юноша отдал письмо и уже собрался уходить, как вдруг с возвышения к собравшимся обратился декан, преподобный Джироламо. Его зычный бас разнёсся по всему нефу:

— Покайтесь, дети мои! Покайтесь, ибо погрязли вы во грехе! Прельстились ересью иноземной, речами сладкими, что идут от Лукавого. И вот наслал Господь за грехи ваши орду магометанскую! Покайтесь, ибо без покаяния не будет вам спасения!

Франческо подумал, что отец Джироламо подразумевал Хуана де Вальдеса, умершего три года назад. Этот сочинитель, осмелившийся иметь собственное представление о благочестии, бежал из Испании в Неаполь, где нашёл благодарных слушателей среди самых знатных людей королевства. Последователи Вальдеса имелись даже в Салерно. И теперь декан выбрал самый удачный момент, чтобы обрушиться на всех тех, кто посмел усомниться в авторитете матери-церкви.

Вспомнив, что отец велел ему идти в Фишано, юноша начал пробираться к выходу из храма. А преподобный Джироламо, заклеймив позором еретиков, повелел всем дружно молиться Святому Матфею, чьи мощи хранились в крипте собора. Под разноголосые литании Франческо выскользнул за массивные бронзовые двери.

Эпизод 3

В животе предательски забурчало. Юноша вспомнил, что со вчерашнего вечера ничего не ел, поэтому перед тем, как отправляться в дальний путь, решил забежать домой и подкрепиться. И у самого порога кто-то его окликнул. Франческо обернулся: в предрассветных сумерках перед ним виднелась женская фигура, облачённая в тёмное. Знакомый голос произнёс:

— Вчера вы сказали, что если мне что-нибудь потребуется, то я могу рассчитывать на вас. Это так?

— Конечно, мона Лаура! Я будут рад оказать вам любую услугу!

— Готовы ли вы довериться мне так, как я доверилась вам?

— Да.

— Тогда нам нужно немедленно идти!

И Франческо, не раздумывая, забыв про голод, направился за вдовой. Они быстро шагали по узким улочкам, поднимающимся по склону горы Бонады. Когда показалась городская стена, юноша спросил:

— Мы идём в замок Ареки?

— Нет, дальше.

— А зачем?

— Чтобы спасти город.

Такой ответ распалил воображение Франческо. Он представлял себе тайные пещеры в горе, в которых заперты ангельские воинства, которые нужно выпустить на свободу, чтобы сразить турецкую эскадру. Затем ему придумалось, что на вершине Бонады может скрываться батарея огромных пушек, вроде тех, которыми турки повергли стены Константинополя, и они с Лаурой должны дать сигнал, чтобы чудесные орудия уничтожили магометанский флот.

Выйдя за пределы городских стен через ворота Ротезе, вдова быстро свернула на едва заметную тропинку среди сосен, ведущую в горы. Поднимались они долго. Франческо успел запыхаться, да и Лаура выбилась из сил. Приходилось делать привалы. Но всякий раз, отдохнув совсем чуть-чуть, женщина вскакивала первой, чтобы продолжить путь как можно скорее. Юноша не отставал. Уже совсем рассвело, когда путники достигли обрыва, с которого открывался вид на море. Франческо глянул и остолбенел: под голубым утренним небом весь залив на юге и юго-западе был усыпан галерами. Ощетинившиеся десятками вёсел, они походили на рой хищных многоножек, приплывших пожрать Салерно. Казалось, что им нет числа. На мачтах с косыми длинными реями развевались по ветру красные вымпелы. От вида огромного турецкого флота у юноши всё обмерло внутри. Лауру тоже напугало это зрелище, однако же вдова быстро пришла в себя и тихо произнесла:

— Идёмте, сер Франческо. Мы ещё можем успеть!

— Успеть что?

— Спасти людей!

И они зашагали дальше. Тропинка привела путников к небольшой оливковой роще. Деревья здесь росли очень старые, но ни одного засохшего юноша не приметил. У скалы высилась совсем уж чудовищная олива, чей комель, наверное, не смогли бы обхватить и десяток мужчин, взявшихся за руки. От огромного корня, сжимающего валуны, как серая многопалая ладонь, отходило с дюжину толстых искривлённых стволов. Юноша остановился, поражённый величием растительного Мафусаила. Таких олив ему ещё никогда не доводилось увидеть.

Эпизод 4

Лаура тем временем просунула руку в щель между ноздреватыми корнями и выудила оттуда небольшой свёрток, обмотанный дерюгой. Развернув грубую ткань, женщина извлекла на светмаленькую статуэтку Мадонны и поставила изваяние на плоский камень перед огромным деревом. Затем из свёртка появились потемневшие и позеленевшие бронзовые предметы. Подойдя поближе, Франческо рассмотрел старинное зеркало, плоскую чашу с ручкой и кинжал с треугольным лезвием и странной рукояткой. Зеркало Лаура вручила ему и попросила поймать отражение солнца на камне перед статуэткой. Приглядевшись, юноша заметил на задней поверхности вещицы полустёртый барельеф и три едва заметных греческих буквы. Поразмыслив, Франческо догадался, что здесь было написано «Гера». Вдова же достала откуда-то из складок своего платья флягу, откупорила и налила в чашу. Запахло вином.

— Что вы собираетесь делать?

— Молить Мадонну о заступничестве!

Сказав это, женщина упала на колени перед изваянием и начал быстро читать какую-то загадочную литанию, в которой ни словом не упоминались, ни Христос, ни Богоматерь. Зато Лаура всякий раз обращалась к Великой Богине и молила её спасти Салерно и всех его жителей. Франческо задумался. Ему тут же вспомнилась пламенная речь преподобного Джироламо, обращённая против еретиков. Юноша не сомневался, что то, что сейчас делала вдова, декан однозначно назвал бы колдовством и проклял бы Лауру. Но ведь женщина молилась о спасении всех добрых христиан, и, следовательно, не хотела совершить ничего дурного. Её поступки, при большом желании, можно было назвать еретическими, но её помыслы оставались чистыми и благородными.

А потом Лаура уколола себя кинжалом и капелька крови из нежной ладони угодила в бронзовую чашу. Франческо и сам не понял, как подбежал к женщине, опустился рядом на колени и сделал то же самое. Его алая кровь смешалась с тёмно-гранатовым вином и её кровью. Лаура отпила из чаши и передала сосуд юноше. Вино пахло орехом и можжевельником, а на вкус оказалось бархатистым, чуть терпким и бодрящим. Аромата крови Франческо совсем не почувствовал.

Женщина тоже взялась за чашу, их руки соединились, а дальше всё происходило, как во сне. Они выплеснули остатки вина на землю возле камня, потом бросили бронзовые предметы на траву и начали срывать с себя одежды. Лаура отдалась юноше прямо на полянке возле статуи Мадонны, и Франческо не видел в этом никакого срама, никакого греха. Её прекрасное тело казалось алтарём извечной Великой Богини, которую теперь именовали Мадонной, и от него требовалось сейчас ввериться древним инстинктам, чтобы провести нужный ритуал…

А когда Франческо, наконец, очнулся от сладкого дурмана страсти, в котором пребывал невесть сколько времени, он ощутил, что на их разгорячённые тела капает дождь. Небо из голубого сделалось синевато-серым, свинцовым, как галенит. Лаура вскочила на ноги, стремительная, как лань, и закружилась, воздев руки:

— Она услышала! Она услышала нас!

Франческо залюбовался прекрасной фигурой женщины, танцующей под дождём, но тут налетел жуткий порыв ветра. Пришлось немедленно натягивать на себя промокшую одежду, а потом искать, где укрыться от разбушевавшейся стихии. Юноша приметил расселину в скале и потянул к ней Лауру за руку. И только они забрались в эту трещину в камне, как тёмное небо полыхнуло, и столп ослепительного белого света поразил огромную оливу. От удара молнии один из стволов исполинского дерева вспыхнул, мгновенно лишился коры, а ветви с него попадали вниз, как будто их оборвала безжалостная невидимая рука. Женщина задрожала, и Франческо бережно привлёк её к себе.

Когда дождь немного утих, юноша предложил уйти из рощи и найти более надёжное укрытие. Лаура согласилась. Штормовой ветер немилосердно подгонял путников. Они быстро добежали по тропинке до края обрыва. Франческо глянул на залив и тут же обрадованно вскрикнул:

— Смотрите! Галеры уносит на юг!

Огромный турецкий флот отдалялся от салернского берега. Влекомые яростной стихией, хищные магометанские многоножки постепенно уменьшались в размерах. Лаура ликовала:

— Она вняла нашим мольбам!..

Колокольный перезвон был слышен за много шагов до городской стены. Так звонили, обычно, только в церковные праздники. Народ на улицах Салерно ликовал, не обращая внимания на дождь. На каждой площади выставили статуэтки или образы Святого Матфея, украшенные цветами. Так и не утихший штормовой ветер рвал лепестки и разносил их по городу вместе с мелкими каплями. Возле собора в открытой галерее готовилась торжественная процессия. Из крипты подняли мощи святого апостола в серебряной раке и установили их на носилки, обитые красным бархатом. Откуда-то донёсся зычный бас преподобного Джироламо:

— Святой Матфей в милости своей безбрежной снизошёл к нашим молитвам и явил чудо! Он наслал бурю на богомерзких магометан и отвёл своей дланью полчища Гога и Магога от Салерно!

Франческо и Лаура переглянулись. На губах женщины мелькнула лёгкая полуулыбка…

Эпилог

Профессор умолк. В ночной тишине слышалось лишь потрескивание костра. Первой не выдержала девушка с пышными, чуть вьющимися волосами:

— А что было дальше?

— Дальше? Буря отбросила турецкий флот далеко на юг. Собрав потрёпанные корабли у мыса Палинуро, Барбаросса повелел идти в Мессинский пролив. Там османский флотоводец разграбил несколько городов на Сицилии и в Калабрии, после чего вернулся в Истанбул.

В Салерно чудесное избавление от Барбароссы приписали заступничеству Святого Матфея, в Амальфи — вмешательству Святого Андрея.

Франческо Альфано тем же летом взял в жёны вдову ювелира Лауру Гварини. Отец жениха сначала возражал против этого брака, но, узнав, какое приданное его сын получит за невесту, возлюбил Лауру, как родную. Франческо с блеском окончил Салернскую врачебную школу и вскоре сам стал её профессором. Его приблизил к себе принц Салерно, Ферранте Сансеверино. У Франческо с Лаурой было трое детей.

Коротко стриженый юноша недоверчиво переспросил:

— Так что же, профессор, вы хотите сказать, что в Салерно в XVI веке поклонялись языческим богам?

— Нет, я такого не говорил. Но, знаете ли, древние греки считали, что этот берег Тирренского моря находится под покровительством Геры. В пятидесяти километрах к югу отсюда в устье реки Селы стояла священная роща со святилищем Великой богини. Греки верили, что Геру можно было там встретить. Рядом, в славном городе Пестуме, основанном сибарейцами, до сих пор видны два прекрасных храма-периптера, посвящённых Гере. А место, в котором вы две недели постигали основы полевой археологии? Тут тоже находилась священная роща.

— Но ведь это всё происходило ещё до рождества Христова!

— Совершенно верно! Но, знаете ли, в XV - XVI веках по всему Апеннинскому полуострову наблюдался подъём интереса к язычеству. Козимо Медичи купил за невероятные деньги Corpus Hermeticum, а потом потратил ещё столько же, чтобы этот свод греческих текстов срочно перевели на латынь. Именно такие герметические тексты легли в основу философии Джордано Бруно, а затем и привели его на костёр. А как вы думаете, для чего в 1547 году в Неаполитанском королевстве открылась конгрегация священной канцелярии, отделение испанской инквизиции?

Все смолкли. Посидев ещё немного у костра, профессор Альфано попрощался со своими студентами и отправился спать. Забравшись в палатку и застегнув входной клапан, мужчина включил электрический светильник, подвешенный сверху к дуге, и отпер замок на походном саквояже. Потом профессор достал из этой объёмистой сумки округлый предмет с погнутой прямоугольной ручкой. Гладкая когда-то поверхность ныне оказалась испещрена серо-коричневыми и зелёными пупырышками патины. С обратной стороны прощупывались большие неровности корродировавшего барельефа. Альфано поднёс предмет как можно ближе к светильнику и возле самой ручки разглядел следы бороздок, бывших когда-то буквами. Профессор достал из кармана небольшую щётку и аккуратно провёл ею поверх бороздок, затем снова всмотрелся и прочитал слово на греческом: «Гера». А потом подумал, что семейное предание, передававшееся из поколения в поколение, оказалось на редкость точным и информативным…

Глава 3. "Есть время пасть и ввысь подняться снова"

От автора

В центре древней и славной Болоньи, напротив незаконченного фасада собора Сан-Петронио, стоит средневековый дворец с арочными галереями и зубцами наверху. Когда-то это здание называли Palatium Novum, но очень скоро оно получило новое имя, дворец короля Энцо.

Энцо не правил Болоньей, а его королевский титул был лишь следствием юридической казуистики. Но болонцы до сих пор гордятся тем, что двадцать три года держали у себя в заключении короля и не променяли его ни на богатый выкуп от императора-отца, ни на возможные политические выгоды...

Пролог

В зал заседаний Городского совета вбежал взволнованный стражник без шлема и нагрудника. Не обращая внимания на почтенных советников, обсуждающих важные вопросы, он подскочил к подеста и задыхающимся голосом выпалил:

— Король Энцо умер!

В главном зале палаццо дель Подеста воцарилась тишина. Лучшие люди Болоньи собирались с мыслями, пытаясь понять, как им стоит отреагировать, и можно ли извлечь из этого известия прибыль. Наконец, престарелый Бонаккорсо из Сорезина первым догадался подняться из кресла и пробормотать надтреснутым старческим голосом:

— Да упокоится его душа с миром!

Вслед за автором знаменитого закона об отмене рабства встали и остальные советники, нестройным хором повторив ритуальную фразу. Затем дотошный Бонаккорсо осведомился у стражника:

— Он что-нибудь говорил перед смертью?

— Сказал, что ни о чём не жалеет. Потом порадовался, что успел закончить трактат об искусстве охоты с птицами. А ещё сказал, что ворожея всё верно угадала про него.

Эпизод 1

Из всех многочисленных детей императора Фридриха II Энцо Сардинский больше всего походил на отца. Высокий лоб, блестящие голубые глаза, длинные огненно-рыжие волосы. Энцо не был высоким, но постоянные тренировки сделали его тело выносливым и крепким. Как и отец, он любил соколиную охоту. Это древнее искусство требовало внимания, сосредоточенности, а также — единения между птицей и человеком.

Однажды, когда Фридрих охотился под Кремоной, взбрыкнувший конь унёс юного бастарда в сторону от императорской свиты. Чтобы успокоить ошалевшего скакуна, потребовалось немало времени. Затем Энцо перевёл дыхание и огляделся. Конь остановился на опушке леса возле неказистого домика из розоватого кремонского песчаника. Спешившись и войдя через покосившуюся дверь, юноша очутился в просторной, но довольно тёмной комнате с белеными стенами. С потолочных балок свисали пучки засушенных трав. У окна Энцо заметил женщину с такими же огненными волосами, как и у него. Незнакомка подняла голову, внимательно посмотрела на вошедшего, а затем произнесла приятным мелодичным голосом:

— Подойди поближе, славный юноша. В твоём лице я вижу отблеск величия. Если ты дашь мне свою правую руку, я расскажу, что приготовила тебе судьба.

Энцо помедлил одно мгновение, а потом протянул рыжеволосой руку. Женщина взяла его кисть своими длинными пальцами и развернула к себе внутренней стороной. Через мгновение её лицо помрачнело:

— А можно левую?

Изучив вторую ладонь, незнакомка отпустила руку Энцо и зажгла свечку на столе. Скатав шарик из каких-то трав, женщина бросила его в огонь, затем, уставившись на дым и пепел, изрекла:

— Ты рыцарь и поэт. Тебя будут страстно любить женщины, и ненавидеть священники. Ты будешь зваться королём, и водить армии в сражения. Ты будешь правой рукой своего отца, его боевым разящим копьём. Но отвага твоя тебя же и погубит. Не доскачешь до одних ворот и останешься за другими до самой смерти. И проведёшь ты в тюрьме почти полжизни.

Энцо молча развернулся и выбежал из домика. Он ещё услышал слова вещуньи:

— Бойся тёплой воды и рыцаря с золотыми львами на синем щите… И волосы, твои чудесные рыжие волосы…

Вскочив в седло, Энцо поскакал во весь опор наудачу и вскоре нагнал свиту императора. Отец как раз разыскивал своего любимого кречета, поэтому на отсутствие сына внимания не обратил. А юноша всю дорогу до Кремоны вспоминал слова вещуньи. Провести в тюрьме почти полжизни. Что может быть хуже? Но вдруг это всё лишь пустая болтовня? Откуда рыжая может знать, как сложится его судьба?

Эпизод 2

В феврале 1249 года в Кремоне пышно отпраздновали свадьбу Энцо с дочерью Эццелино да Романо, сеньора Вероны, Падуи и Виченцы. Ночью в покои новобрачных постучали:

— Откройте, Ваше величество!

— Что за наглость ломиться в мою спальню?

— Ваше величество, не гневайтесь! Бунт в замке Роло. Сеньор Фортепаччи переметнулся к гвельфам!

— Проклятый предатель! Трубите общий сбор! Любимая, прости что покидаю тебя, но долг — превыше всего.

В утреннем сумраке большой кавалерийский отряд вышел из Римских ворот Кремоны и форсированным маршем направился на юго-восток. На третьи сутки к вечеру Энцо со своими рыцарями уже подходил к небольшому замку на юго-западной окраине городка Роло.

— Разбиваем лагерь, дожидаемся нашу пехоту. И смотрите, чтобы даже мышь не могла выскользнуть из замка.

Через три дня подошли пять тысяч алебардистов из Кремоны. Замок Роло был обложен по всем правилам, затем имперские войска изготовились к штурму. Ночью ударный отряд пехоты проломил тараном главные ворота и рыцари Энцо ворвались в крепостной двор. Через полчаса всё было кончено — командир мятежников вместе со всем гарнизоном сдался на милость победителей. Но Энцо был безжалостен:

— Всех повесить!

К сыну императора подбежал местный священник:

— Опомнись, сын мой! Не бери на душу этот грех, побойся бога! Помилуй этих несчастных, как милует нас Отец наш небесный, и воздастся тебе за милосердие твоё! Но ежели ты отправишь их на смерть без покаяния, обречёшь ты душу свою на Геенну огненную!

— Святой отец! Меня дважды отлучали от церкви римские папы и проклинали многие епископы по всей Италии. Неужели ты думаешь, что меня устрашат твои слова?

Фортепаччи и вся его сотня ратников были повешены на стенах замка Роло.

Эпизод 3

В мае Энцо снова пришлось выступать из Кремоны. На этот раз требовалось срочно прийти на выручку союзникам из Модены, против которых направились болонское ополчение во главе с подеста Филиппо дельи Угони, папское войско под командованием легата кардинала Оттавиано Убальдини и отряд маркиза Феррары Аццо д'Эсте. После быстрого марш-броска имперский отряд приблизился к реке Панаро.

— Сеньор Энцо! Болонцы переправляются через Панаро! В лесу на западном берегу видели их дровосеков.

— Ко мне, мои швабы! Устроим охоту на гвельфов!

Закованная в железо рыцарская кавалерия накинулась на безоружных лесорубов и вынудила тех спасаться бегством. В азарте преследования Энцо не заметил, как перепутались боевые порядки его армии. Швабы соревновались между собой, кто больше проткнёт копьём болонцев, а имперские пехотинцы едва успевали отбегать в сторону от разгулявшихся рыцарей. В воцарившейся суматохе никто не увидел, как выше по течению Панаро переправился конный отряд маркиза д’Эсте, а чуть ниже Эмилиевой дороги уже спешили на выручку своим болонские всадники.

— Сеньор Энцо! Нас атаковали с севера!

— Сеньор Энцо! Вражеская кавалерия с юга. Наша пехота бежит.

Взревел рог, подаренный отцом после того, как он посвятил Энцо в рыцари.

— Ко мне, мои швабы! Стройся! Плотнее ряды! Не дадим проклятым гвельфам затоптать нашу пехоту!

Поначалу имперским рыцарям удалось хотя бы частично восстановить положение. Пока деморализованная толпа пехотинцев бежала по Эмилиевой дороге в сторону Модены, отряд во главе с Энцо медленно отступал, удерживая и болонцев и феррарцев. Но когда имперцы приблизились к Фоссальте, выяснилось, что Тьепидо вышла из берегов и заливает мост. Речушка, такая узкая в обычное время, вспучилась от дождей и затопила все окрестные поля. Тьепидо — по-местному означает «теплая». Энцо вдруг вспомнил о словах вещуньи «Бойся тёплой воды» и помрачнел.

Возле разлившейся реки строй имперских рыцарей и разорвался. Организованный отход превратился в беспорядочное бегство. На всём протяжении Эмилиевой дороги от Тьепидо до самых городских ворот Модены завязались беспорядочные стычки отдельных воинов. Энцо сражался, как лев. Он отбивался от наседающих болонцев до самого Сан-Ладзаро, предместья Модены. А когда уже можно было различить вдалеке городские ворота, рыцарь с золотыми львами на синем щите выбил Энцо из седла. Вместе с командиром в плен попали четыре сотни конных и более тысячи пеших.

Любимого бастарда императора сначала заточили в замке Кастельфранко, затем перевели в башню напротив приходской церкви в Анцоле. А в конце августа самых важных пленников во главе с Энцо в золотых цепях провели по улицам Болоньи, а потом заточили в новом дворце, что был недавно пристроен за палаццо дель Подеста.

На следующий день после того, как сын Фридриха II оказался в Болонье, подеста Филиппо дельи Угони созвал Городской совет. Магистраты совещались весь день и постановили: важного пленника никогда не освобождать, а держать его в плену за счёт муниципалитета до самой смерти.

Император сначала угрожал болонцам, обещая сровнять их город с землёй и предать всех жителей лютой смерти, если они не отпустят Энцо. Потом Фридрих пытался выкупить любимого сына и предлагал Болонье серебряную цепь, равную по длине городским стенам. Но всё было напрасно. Болонцы так гордились своим пленником, и так боялись, что, отпустив его, только раззадорят своего смертельного врага, что на все предложения императора отвечали неизменным отказом. Не сумев вызволить Энцо, Фридрих вскоре занедужил и отошёл от дел. В следующем году он скончался.

Эпизод 4

Однажды Энцо, который томился в неволе уже второй десяток лет, заметил из окна своей темницы симпатичную девушку. Юная стройная крестьянка с волосами цвета спелой пшеницы спешила на рынок, сжимая в руке корзинку. От её летящей походки у Энцо перехватило дыхание.

На следующий день, когда узника навестил Пьетро Азинелли, знатный болонец, прекрасная незнакомка вновь показалась на улице.

— Друг Пьетро! Спасай моё сердце, пронзённое стрелой Амура! Разузнай, кто эта крестьянка!

Лючия Виадагола, услышав, кто проявил к ней интерес, сразу же затрепетала от волнения. Король Энцо! Пусть даже заключённый в темницу, он всё равно оставался королём, сыном самого императора! Ну как бы она не проявила к нему снисходительности! Да на её месте почти любая знатная дама сделала бы то же самое! Даже побледневший и погрузневший после долгого заключения Энцо оставался кумиром местных жительниц.

По иронии судьбы потомки императорского бастарда и простой крестьянки через сто с лишним лет стали властителями Болоньи и правили городом с небольшими перерывами на протяжении всего XV века.

Эпизод 5

На верхушке огромной каменной башни, поднимающейся над всей Болоньей, стояли два человека. Они хмуро смотрели на запад, туда, где виднелась деревянная колокольня над палаццо дель Подеста.

— Как думаешь, Пьетро? У нас получится?

— План верный, Рааверио. Я всё продумал до мелочей. Бочки из-под вина забирают из нового дворца по понедельникам. Королю нужно будет ночью забраться в бочку и прикрыться дерюгой. Утром носильщики отволокут всю пустую тару на склад. Оттуда мой человек отведёт Энцо к воротам Сан-Феличе, где его будут дожидаться свежие лошади и двое верховых.

— А если что-то пойдёт не так?

— Ну что тебе на это сказать, Рааверио? Остаётся только уповать на милость Господа нашего! — и Пьетро Азинелли истово перекрестился в сторону базилики Сан-Петронио. Рааверио де Гонфалоньеро кинул взгляд в том же направлении, но осенять себя крёстным знамением не стал.

— Мне привезли бочонок красного из Монтепульчано. Пропустим по стаканчику за успех предприятия?

И два благородных болонца начали спускаться по лестнице, идущей по периметру каменных стен гигантской башни, принадлежавшей роду Азинелли уже полтора века.

Эпизод 6

Джованна Мальвецци проснулась рано утром и сразу принялась за дело. Нужно было приготовить еду на всё многочисленное семейство. Когда в доме напротив лязгнули ворота, а потом что-то громыхнуло, Джованна сразу догадалась, что это из нового дворца выносят бочки из-под вина. Но на всякий случай женщина выглянула в распахнутое окно.

Да, действительно, два больших дубовых бочонка стояли за оградой дворца. Но одна деталь привлекла внимание Джованны и помешала ей вернуться к хлопотам по кухне. Из-под дерюги, прикрывавшей левую бочку, выглядывала копна длинных огненно-рыжих волос. Присмотревшись, женщина заорала так, как обычно кричала на рынке, если кто-то пытался вырвать у неё из рук корзинку:

— Караул! На помощь! Там, в бочке… Это король Энцо!

Действительно, у кого ещё в Болонье могли быть такие приметные волосы?

Захлопали окна в домах по соседству, на шум выглянул стражник из нового дворца. Мгновение — и возле бочки уже собралась толпа. Люди тыкали пальцами в рыжие локоны. Наконец, подошедшие к бочке сержант и три ратника подняли дерюгу. И весь народ засмеялся, увидев короля Энцо, согнувшегося в неудобной позе.

— Вставайте, Ваше величество! Извольте проследовать в ваши покои! — отчеканил сержант.

Энцо поднялся. В его голубых глазах на мгновение промелькнула смертельная тоска, но затем высокородный узник принял горделивый вид и самостоятельно выбрался из бочки.

Эпизод 7

После неудачного побега охрану короля Энцо удвоили, а условия содержания ужесточили. Даже златовласую Лючию стали пускать в новый дворец лишь по праздникам. Однажды, войдя в помещение, где содержался узник, женщина заметила, что Энцо водит пером по пергаменту.

— Ваше величество сочиняет стихи?

— Сонет. Хочешь послушать?

— Конечно!

Энцо положил пергамент на стол и подошёл к окну. Затем обернулся к Лючии и начал вдохновенно декламировать по памяти, шагая по своей темнице:

Есть время пасть и ввысь подняться снова,

И время разговора и немоты,

И время слушать тех, чье мудро слово,

И время накопленья и заботы;

Есть время мстить обидчику сурово,

И время смелым быть, коль видишь зло ты,

И время уступить нападкам злого,

И время скрыть, коль ты увидел что-то.

Поэтому, считать я мудрым буду

Того, кто умно действует и чинно,

Со временем всегда в согласье прочном,

Чье обхождение по нраву люду,

И никогда не сыщется причина,

Чтоб действие его сочли порочным.[1]

Затем Энцо остановился и посмотрел на Лючию:

— Тебе понравилось?

— Да! Вы ещё никогда мне не читали сонеты! — потом она задумалась и тихо спросила:

— А вы считаете меня порочной?

— Глупая! Я тебя люблю! Ты — моя последняя отрада в этой жизни. Ты и мои стихи — вот две вещи, которые остались мне милостью божьей. И когда я предстану перед Спасителем, мне не о чем будет жалеть. Я всегда поступал так, как велели мне честь и долг перед отцом.

Энцо помолчал немного, а потом продолжил:

— Но так хотелось бы хоть раз ещё поохотиться с соколом или с кречетом. Кстати, Лючия, раздобудь мне пергамента в палаццо дель Подеста. Скажи им, что я хочу восстановить по памяти отцовский трактат об искусстве охоты с птицами. Это будет хорошим приобретением для городского скриптория.

— Неужели соколиная охота была так важна для вашего батюшки-императора?

— Да. Он был самым лучшим знатоком ловчих птиц во всём христианском мире. Он увлекался охотой с детства, а потом, когда мой отец освободил от неверных Град Господень, он призвал к себе сарацин-сокольничих, и от них узнал многие басурманские секреты. А потом он написал трактат об этом благородном искусстве. Его книга — это кладезь охотничьей мудрости, дань его благорождной страсти. Знаешь ли ты, Лючия, что из-за этой страсти мой отец был разбит под Пармой?

— Нет, ваше величество. Вы никогда мне об этом не рассказывали.

— Мы стояли под изменнической Пармой, предавшей империю. Отец повелел построить укреплённый лагерь для наших войск и обложить изменников со всех сторон. Мы осаждали Парму восемь месяцев, и победа наша была близка. Но подлые гвельфы пронюхали, что император собирается на охоту, и в тот день, когда мы с батюшкой отправились в долину Таро испытать наших птиц, пармцы, сделали вылазку. Одновременно с ними на лагерь наш напали и папские войска. И пока мы занимались соколиной охотой, наши враги уничтожили лагерь, взяли множество пленных, захватили казну и даже имперскую корону! После этого нам ничего не оставалось, как отступить.

Эпилог

В начале 1272 года самый важный узник Болоньи тяжело заболел. Его мучили слабость и лихорадка. Ни один городской врач не смог помочь Энцо. Подеста даже вызвал из Сиены известного эскулапа Елисея, имевшего диплом Салернской врачебной школы. Но и дипломированный лекарь не помог королю, лишь напрасно заплатили Елисею из городской казны сто серебряных лир.

14 марта Энцо умер на руках Лючии, проведя в плену почти двадцать три года. Городской совет Болоньи проявил невиданную доселе щедрость: узника похоронили в базилике Сан-Доменико с королевскими почестями: забальзамированное тело облачили в пурпур, мёртвое чело увенчали золотой диадемой, а в руки вложили меч и скипетр. Еретик, дважды отлучённый римскими папами от церкви, нашёл своё последнее пристанище там же, где за полвека до того упокоился святой, основатель доминиканского ордена, Доминго де Гусман Гарсес.

[1] Автор перевода на русский язык сонета Энцо Сардинского «Tempo vene che sale a chi discende» — Шломо Крол.

Глава 4. Ведро

От автора

Расстояние между Моденой и Болоньей — менее сорока километров. Неудивительно, что между этими городами постоянно велось соперничество, временами превращавшееся в открытую вражду. Открылся в Болонье университет (кстати, старейший в Европе) в 1088 году — моденцы напрягли все силы и тоже основали у себя университет в 1175 году (четвёртый университет Европы по времени открытия). Построили в Болонье новую колокольню собора — в Модене тут же надстроили звонницу, чтобы она оказалась выше, чем у болонцев. Ну и в политике интересы двух городов расходились кардинально: в Болонье было больше сторонников папы, гвельфов, в то время, как в Модене преобладали гибеллины.

И вот однажды с этим соперничеством оказалось связано простое деревянное ведро. И таким высоким был градус вражды между городами, что этот прозаический предмет приобрёл-таки политическое значение! А несколько веков спустя про это ведро даже сочинил поэму Алессандро Тассони, писатель, поэт и дипломат!

17 ноября 1325 года, военный лагерь возле Модены

Грубое, разукрашенное шрамами лицо кондотьера Корельи не обещало лёгкого разговора кавалеристам, вернувшимся в лагерь. Взглянув на солдат, как на грязь под ногами, старый вояка гаркнул своим каркающим сорванным голосом:

— Какой у вас был приказ?

— Преследовать гвельфов от Дзапполино до самых стен Болоньи. Попытаться ворваться в городские ворота на плечах отступающих и удерживать башню до подхода подкреплений.

— И что?

— Не получилось. Болонцы успели запереть ворота.

— А это что такое?

— Ведро.

— Какое ещё ведро?

— Болонское.

— Я приказывал привезти болонское ведро?

— Нет.

— Ну так какого дьявола вы его сюда приволокли?

— Так получилось.

— Как получилось? — заорал Корельи. Лука вжал голову в плечи и попытался сделаться незаметным, но с его ростом в три локтя и одну пядь это получалось не слишком хорошо.

— Ми наступать, болонцы трусливо драпать. Ми взять в плен капитан Сакколо. Но кони нужно пить. Ми стать у южный ворота поить кони из колодец. Болонцы нас увидеть и напасть. Ми уехать быстро, а ведро из колодца остаться у нас, — попытался вступиться за однополчанина Конрад Дитинген, тощий баварец.

Выслушав этот незамысловатый рассказ, кондотьер разозлился ещё больше. Шрамы на его обветренном красном лице побелели, а выцветшие глаза выпучились, как у рака, брошенного в кипяток.

— Идиоты! Что я теперь скажу Ринальдо?

На шум подошёл сам Ринальдо Бонакольси, избранный народом сеньор Модены и командир моденского ополчения. Он посмотрел на беснующегося Корельи, съёжившегося Луку, невозмутимого Конрада, а также на толстяка Браччо, державшего в могучих руках нелепое деревянное ведро из колодца возле южных ворот Болоньи. А затем Бонакольси рассмеялся. Этот маленький человек хохотал так громко и заразительно, что вскоре к нему присоединились все командиры армии, одержавшей позавчера блистательную победу под Дзапполино. Успокоившись, мантуанец примирительно произнёс:

— У нас всё равно не хватило бы сил, чтобы взять Болонью. Мы превосходим их только в кавалерии, да и то, незначительно. А пехотинцев они могут выставить в шесть раз больше, чем удалось нам набрать даже со всеми союзниками. Так что будем считать, что приказа взять Болонью не было. А эти отважные воины сумели пробраться в стан врага и выкрали ведро. Корельи! Выдайте героям по серебряному флорину. Это не просто ведро — это символ того, что Модена, наконец, после стольких лет бесчестья берёт верх над своим исконным соперником. Это ведро — месть за короля Энцо, месть за Баццано и Савиньяно. Послезавтра мы устроим триумфальный вход в Модену и ваш трофей займёт особое место в этом действии!

19 ноября 1325 года, Модена

У ворот Сан-Ладзаро с раннего утра собирался народ. Всем хотелось увидеть победоносное ополчение, поквитавшееся со старинным врагом. Старожилы вспоминали, как в 1175 году в городе открыли университет, чтобы не отставать от болонцев, и судачили о том, что пора бы уж надстроить Гирландину, дабы колокольня собора стала выше, чем у ненавистных соседей.

И вот в полдень, когда неяркое зимнее солнце поднялось на максимальную высоту, затрубили трубачи у ворот Модены. Эхом донёсся ответ из лагеря ополчения. Вскоре на дороге показались отряды пехотинцев в коричневых панцирях из варёной кожи. Солнечные зайчики скакали по их блестящим шлемам, отражались от начищенных лезвий алебард.

Когда прошагали все пешие, по дороге загарцевали всадники в парадной одежде. Самые блестящие из них сопровождали Ринальдо Бонакольси и его командиров. А в середине колонны здоровяк Лука вёз на кончике пики разукрашенное ленточками ведро. То самое, которое он с товарищами захватил в Болонье.

Народ рукоплескал. Некоторые выкрикивали "Hie Welf, Hie Waibling!" Женщины украсили свои наряды и причёски белыми и жёлтыми бантами, символизировавшими розы и лилии, символы гибеллинов.

Когда Лука проехал через Болонские ворота, он опустил свой трофей на дорогу перед епископом Гвидо. Тот осенил ведро крёстным знамением, побрызгал святой водой и воздал хвалу небесам за столь чудесную победу моденского оружия. Затем пара дюжих служек водрузила ведро на носилки и понесла к собору. Трубили трубачи, барабанщики выстукивали непрерывную дробь. Во всех церквях Модены звонили в колокола.

Бонакольси ехал с видом триумфатора. Он одаривал самыми приветливыми улыбками граждан свободного города, а те восторженно махали ему руками. Несмотря на маленький рост, вид Ринальдо имел горделивый и величавый. Он ехал без доспехов, только любимый блестящий шлем с острым клювом был приторочен к седлу. Яркая красная котта правителя и сюрко из тиснёного бархата свидетельствовали о прекрасном вкусе и тяге к роскоши.

Ведро поставили в соборе Модены, чтобы каждый житель города мог полюбоваться трофеем. А вечером в здании Городского совета устроили банкет в честь ополчения и союзников. Кондотьер Корельи, раскрасневшийся от выпитого вина, рассказывал лучшим людям Модены о том, как спланировал операцию по захвату ведра по всем законам военной науки, как отправил на выполнение этой важной задачи своих лучших солдат. В дальнем конце стола медленно напивались за счёт муниципалитета великан Лука, тощий Конрад и толстяк Браччо. Поглощённые трапезой, они не обращали ни малейшего внимания на болтовню своего командира.

— Бонакольси! Для чего вы устроили этот цирк с ведром? — спросил у Ринальдо Гвидо Бегарелли, почтенный зерноторговец и городской советник.

— Надо же чем-то развеселить граждан Модены. Насколько я помню, на камень позора на главной площади уже давно никто не садился голым задом, — попытался отшутиться мантуанец.

— И у вас не нашлось ничего более значительного, чем этот несчастный дубовый ушат? — не унимался Бегарелли.

— А вы вспомните, что все войны, которые Модена вела с Болоньей в прошлом, были проиграны. Вспомните, что ещё весной их солдаты захватывали моденские владения на границе. Болонья богаче и сильнее, и нам ещё придётся вернуть ей все крепости, взятые осенью, поскольку наши союзники ненадёжны. Но сегодня мы можем праздновать, и это тот самый праздник, которого моденцы ждали столько лет. А цирк с ведром — пусть будет хотя бы ведро, отнятое у старинного врага. Этого достаточно, чтобы народ торжествовал.

Эпилог

Зимой моденцы узнали, что Бонакольси подписал мир с Болоньей и даже отдал исконным соперникам все замки и крепости, взятые в 1325 году. Их возмущению не было предела. Злые языки утверждали, что Ринальдо присвоил себе деньги, заплаченные болонцами за возвращение крепостей. Мантуанца прогнали из города вместе со всем семейством. Его счастливая звезда заканчивала свой бег по небосводу. Через два года Бонакольси погиб в родной Мантуе, сражённый мечом Альберто Савиоллы, цепного пса Луиджи Гонзага.

Но ведро осталось в Модене. И когда на переговорах о перемирии с соседями-врагами был поднят вопрос о возвращении дубового ушата в Болонью, моденцы отказались даже обсуждать эту тему. И война продлилась ещё целую дюжину лет, неся невзгоды и страдания жителям обоих городов.

Достопамятное ведро можно увидеть и по сей день, если зайти в здание Городского совета Модены. Реликвия XIV века хранится в стеклянной витрине в небольшой комнате рядом с залом заседаний.

Глава 5. Мумия и Гонзага

От автора

Если уж зашла речь о Ринальдо Бонакольси, народном капитане Мантуи и талантливом военачальнике, то стоит вспомнить и про предательство Луиджи Гонзага, бывшего правой рукой Ринальдо. В средние века такое случалось с завидным постоянством...

16 августа 1328 года, Мантуя

Туман, пришедший с берегов Мантуанских озёр, накрыл засыпающий город белым пушистым покрывалом. В этой дымке улицы Мантуи казались загадочными и зловещими. Редкие прохожие старались поскорее убраться под крышу. В южной части площади Святого Петра густая мгла помогала группе горожан оставаться незамеченными. Из всех собравшихся в нише гильдии суконщиков более всего выделялся представительный мужчина с белой окладистой бородой, чуть раздваивавшейся в нижней части. Бородач беспрестанно отдавал своим спутникам распоряжения.

— Где веронцы?

— Подходят к площади.

— Передайте Кастельбарко, чтобы он атаковал дворец Бонакольси только по моей команде. Ринальдо во дворце?

— Да, отец. Мы подкупили прислугу, и теперь знаем даже какого цвета сорочка у сеньоры Аньезе.

— Филиппо на месте?

— Да, отец.

— А где Савиола и его люди?

— Там, где и договаривались. Они ждут твоего сигнала.

— Ну, с богом. Начинаем.

Бородач-подеста проводил взглядом людей в тёмных плащах. Один за другим они исчезали в тумане. А ему оставалось лишь молиться, чтобы всё прошло, как запланировали. Вскоре вернувшиеся вестовые доложили, что Савиола бесшумно разоружил часовых на площади Святого Петра. В это же время отряд под командованием старшего сына подеста Гвидо заблокировал в казармах всех ломбардцев, верных Ринальдо. Бонакольси остался в своём дворце лишь с горсткой телохранителей. И в тот момент, когда налетевший с севера ветер начал разгонять белую пелену, на площадь вступила конная сотня из Вероны под командованием кондотьера Кастельбарко. Подеста Луиджи Гонзага шумно выдохнул. Дело осталось за малым — во что бы то ни стало захватить городского капитана, Ринальдо Бонакольси. Живым или мёртвым. И второе — предпочтительнее.

В суматохе Бонакольси попытался сбежать. Когда Ринальдо, без оружия и полуодетый, хотел выскользнуть из дворца на своём гнедом, капитана нагнал Альберто Савиола. Два беспощадно точных удара мечом — и вот уже Бонакольси, истекая кровью, скачет обратно. Каким-то чудом Ринальдо удалось удержаться в седле, но других чудес этой ночью для городского капитана больше не оставалось. Луиджи дал знак, чтобы поверженного врага не преследовали.

Утром, когда всё уже закончилось, сторонники Гонзага нашли в дворцовой конюшне холодный труп Бонакольси. Подеста задумался: может, стоило похоронить Ринальдо с почестями? Ведь он, как-никак, был городским капитаном славной Мантуи. Или же выставить тело на поругание, чтобы чернь выместила на нём всю свою злость и зависть к лучшим людям?

Тут Луиджи кто-то тронул за плечо. Сын Гвидо указывал на безумную Леонору, пришедшую к дворцу. Женщина с распущенными светлыми волосами, облачённая в рубище неопределённого цвета, сидела над телом Бонакольси и что-то бормотала. Подеста прислушался и понял, что Леонора нараспев читает сто восьмой Псалом:

— Да воспомянется беззаконие отцов его пред Господом, и грех матери его да не изгладится; да будут пред Господом всегда, и да истребится с земли память о них за то, что не подумал он оказать милость и преследовал человека бедного, и нищего, и сокрушённого сердцем, чтобы умертвить его. И возлюбил он проклятие, и оно придёт к нему, и не восхотел благословения, и оно удалится от него.

Затем Леонора резко поднялась на ноги и уставилась на Луиджи. От безумного взгляда разноцветных глаз у подеста на мгновение закружилась голова. А блаженная изрекла громким визгливым голосом:

— Гонзага воцарятся в Мантуе и будут править ей во славу Господа до тех пор, пока среди них останется хотя бы один Бонакольси!

После этого женщина рассмеялась безумным смехом, а Луиджи аж передёрнуло от её слов. Он посмотрел снова на тело городского капитана, потом надолго погрузился в размышления. Как сделать так, чтобы Бонакольси был среди Гонзага? После сегодняшнего переворота это совершенно невозможно! Он, Луиджи, теперь обязан убить всех потомков своего врага, чтобы обезопасить своих сыновей. И иначе нельзя. Взгляд подеста упал на потемневший фасад собора. В крипте хранятся мощи святого Ансельма, покровителя Мантуи. А что помешает ему хранить в капитанском дворце мощи Бонакольси?

— Гвидо! Приведи ко мне магистра Фанчелли.

Когда старший сын подеста подвёл к отцу заспанного городского медика, тот сначала не поверил собственным ушам. Забальзамировать Бонакольси? А потом усадить мумию в зале заседаний малого совета? Но Луиджи Гонзага повторил своё распоряжение и потребовал, чтобы оно было выполнено неукоснительно.

16 августа 1705 года, Мантуя

Когда тебе девятнадцать лет, и ты герцогиня — жизнь превращается в вечный праздник. И не беда, что муж, Карл Фердинанд Гонзага, старше тебя на тридцать четыре года. У него — своя жизнь, свои друзья, свои враги. А ты, впервые приехав в Италию из Парижа, каждый день открываешь что-нибудь диковинное и невероятно интересное. И не беда, что на севере идёт война. В Мантуе безопасно — тут расквартирован французский гарнизон.

Прибыв в город, герцогиня Сюзанна Генриетта отводила душу на балах, устроенных в её честь местной знатью. Но праздники быстро закончились и начались скучные будни. После блестящего Версаля столица герцогства казалась маленькой и провинциальной. К тому же, город так и не оправился после жуткого разграбления, которое устроили летом 1630 года имперские войска. Как возмущённо рассказывала Сюзанне Генриетте её камеристка, мантуанка Паула, ландскнехты тогда вывезли четыре сотни фургонов с драгоценностями, статуями, картинами, церковной утварью и всем, что они только смогли украсть в Мантуе. Потом герцогу Карлу, вернувшемуся в свою столицу, пришлось просить соседей помочь, кто чем сможет. Сюзерен Тосканский прислал ему мебель на две комнаты, правитель Пармский — столовое серебро, а властелин Моденский выделил волов и сотню работников, чтобы высокородный сосед не помер с голоду.

Однажды, гуляя со свитой по лабиринту зданий герцогской резиденции, Сюзанна Генриетта случайно зашла в тёмный покой, стены которого были завешены потемневшими гобеленами. В этом заброшенном зале пахло плесенью, сыростью и чем-то ещё, странным и неприятным. Юная герцогиня уже собиралась выйти из жутковатого помещения, как вдруг заметила что-то в тёмном углу.

Когда слуги с факелами осветили зал, поражённая Сюзанна увидела страшное высохшее чёрное тело, по чьей-то прихоти усаженное в кресло с подлокотниками. Колеблющееся пламя отразилось от мраморных шариков, вложенных в пустые глазницы, от чего всем показалось, что мумия наблюдает за людьми.

— Что это? — в ужасе вскрикнула Сюзанна.

— Это мумия Ринальдо Бонакольси.

— Зачем она здесь? — взвизгнула юная герцогиня.

— Никто уже точно не помнит, — ответила Паула, — Но, говорят, что она хранится здесь уже более трёх веков.

— Дикость какая! Уберите её отсюда немедленно! Выкиньте в озеро, чтобы я больше никогда не видела это во дворце!

16 августа 1707 года, Венеция

В четырёхэтажном дворце, выходящем окнами на Большой канал Венеции прямо напротив рыбного рынка, поселился важный вельможа. Вышколенные слуги именовали его «Вашей светлостью». Это был Карл Фердинанд Гонзага, герцог Мантаунский и Монферратский, суверен Арша.

В середине дня к парадному входу дворца причалила гондола с господином, закутанным не по погоде в чёрный плащ. Привратник на галерее сначала недоуменно стрельнул глазами:

— Как прикажете доложить?

— Господин Джованни.

— Вам назначено?

— У меня срочная депеша к Его светлости. Приказано передать из рук в руки.

Господин в чёрном плаще держался так уверенно и властно, что слуга без всяких проволочек помчался к герцогу. Когда нежданного визитёра проводили в кабинет, гость попросил оставить его с хозяином наедине.

— Ваше сиятельство! Позвольте представиться, рейхсграф Джованни Батиста Кастельбарко.

— Очень приятно, Ваша светлость. Позвольте полюбопытствовать, чем обусловлен ваш столь неожиданный визит?

— Я здесь инкогнито, по личной инициативе. Поэтому называйте меня просто господин Джованни.

— Как вам будет угодно.

— Император Иосиф назначил меня губернатором Мантуи. Прежде, чем начать исполнять эти почётные обязанности, я хотел бы, в память о дружбе наших далёких предков, осведомиться, не могу ли я что-либо сделать для вас в частном порядке перед тем, как Надворный совет обвинит вас в государственной измене?

— Это уже решено?

— Да. Ваш союз с французами очень огорчил императора, и он, взвесив все за и против, решил отозвать вашу инвеституру с соблюдением всех необходимых формальностей.

— Печально. Очень печально, — проговорил герцог и уставился в окно, чтобы гость не увидел выражения его лица. По Большому каналу проплывало множество гондол и лодок, груженных различными товарами. Не смотря на упадок Серениссимы, движение на главной водной артерии города не затихало даже ночью. Проследив взглядом за самым большим судном на канале, Карл Фердинанд сделал глубокий вдох, потом вернулся к бесед:

— А что вы сказали о давней дружбе наших предков?

— Разве вы не знаете? Мой далёкий предок Гильельмо Аззоне Кастельбарко помог вашему предку стать правителем Мантуи. Именно Гильельмо привёл солдат из Вероны.

— Это всё было так давно… Я никогда не интересовался семейными преданиями.

— Может, вы и про мумию не знаете?

— Какую мумию?

— Мумию Бонакольси. Вам разве не рассказывал ваш отец?

— Он скончался неожиданно, когда мне было тринадцать лет. Если он и собирался поведать мне какую либо семейную тайну, то не успел это сделать.

— Сочувствую вам, Ваше сиятельство.

— Благодарю вас, господин Джованни. Так что вы говорили о том, чтобы сделать для меня что-нибудь в частном порядке?..

Когда рейхсграф-инкогнито покинул дворец, герцог вызвал к себе престарелого камердинера.

— Никколо, тебе известны семейные предания рода Гонзага?

— Да, Ваша светлость.

— А знаешь ли ты историю про некую мумию?

— Да, Ваша светлость.

— Ну так поведай мне.

— Ваша светлость, не гневайтесь, но это всё больше похоже на сказки, которые детям рассказывают перед сном.

— Ну так расскажи мне эти сказки, Никколо. Обещаю, что не буду сердиться на тебя.

— Ну, вы сами попросили, Ваша светлость. Если что — я не виноват. Это так разные пустобрехи из черни болтают. А говорят они, извините Ваша светлость, что ваш предок, господин Луиджи, основатель вашего рода, продал душу дьяволу, чтобы стать сеньором Мантуи. Но нечистому этого показалось мало, и он потребовал, чтобы в герцогском дворце всегда стояла мумия прежнего правителя города. И покуда эта мумия оставалась на месте — Гонзага оставались властителями Мантуи.

— И что же произошло с этой мумией?

— А вы разве не знаете, Ваша светлость?

— Конечно же, не знаю, Никколо. Если бы я знал, я разве стал бы у тебя это спрашивать?

— Ваша супруга, герцогиня Сюзанне Генриетта…

— И что же моя супруга?

— Она потребовала, чтобы эту мумию выкинули из дворца и утопили в озере.

— И её действительно выкинули?

— Да, Ваша светлость.

— Остолопы! А почему не спросили у меня?

— Но, Ваша светлость, вы же никогда не интересовались семейными преданиями. К тому же, вы очень строго указывали не беспокоить вас, когда Её светлость занимается перестановками во дворце.

— И когда это произошло?

— Ну, наверное, позапрошлым летом.

— Два года назад… А после этого Евгений Савойский разбил французов под Турином и мне пришлось бежать из Мантуи… Проклятая лотарингская шлюха! Она даже не смогла родить мне законного наследника! Проклятые французы! Их было в два раза больше, но они отсиживались в лагере, дожидаясь, пока Савойский превратит их в фарш, а потом бежали, как последние трусы! Проклятая мумия! Проклятый Кастельбарко! Представляю, с какой радостью он приехал сюда, чтобы сообщить мне о решении императора!

Эпилог

С тех пор герцог Карл Фердинанд Гонзага стал совершенно непохожим на себя. Он забыл про великосветские манеры, часто бранился и впадал в неистовство. Он написал письмо супруге в Париж, в котором в очень резкой форме выказал своё нежелание видеть её хоть когда-либо. Эта резкость, а так же общий депрессивный настрой герцога привели к тому, что вскоре Гонзага покинули даже самые верные сторонники. В начале следующего лета Карл Фердинанд направился в Миру, где намеревался в тиши загородных вилл договориться о помощи с членами венецианского Совета десяти, но неудачно упал, сходя с лодки. Герцога, жалующегося на сильные боли в груди, перевезли в Падую, где 5 июля 1708 года он и скончался, через пять дней после того, как Надворный совет постановил лишить Карла Фердинанда всех владений и конфисковать всё его имущество в казну Священной Римской империи. Так бесславно пресеклась главная ветвь рода Гонзага.

Глава 6. История одной сиенской реликвии

От автора

После увлекательной двухчасовой экскурсии по Сиене я обратился к нашему гиду:

— Елена! Вы замечательно нам показали старый город и рассказали много интересного. В связи с этим у меня возник один вопрос. Вот если я думаю о флорентийцах, то, чаще всего, мне хочется называть их коварными. А вот каким словом вы бы охарактеризовали сиенцев?

Елена подумала и ответила:

— Гордые. Я бы назвала сиенцев гордыми…

Вступление

В дом Саллюстио Чеккарелли пришло горе. Молодая жена почтенного купца Фелиция, которую он так любил и баловал, умерла родами. Безутешный вдовец целую неделю заливал своё горе вином во всех тавернах контрады Жирафа. А потом к синьору Чеккарелли подошёл капитан контрады, вывел на улицу и сказал несколько крепких слов. Саллюстио тут же прекратил пить, отправился в базилику Сан-Доменико и долго молился перед мощами Святой Катерины.

На следующий день к дому купца в Провенцано прибыла бригада гильдии мастеров по камню и дереву. Ремесленники старались: контрада Жирафа оплатила всё по высшему разряду. Вскоре на углу дома Чеккарелли появился красивый табернакль с Мадонной, оплакивавшей мёртвого Христа. По просьбе вдовца умельцы придали Деве Марии черты лица Фелиции.

Когда Саллюстио умер, всё его имущество по завещанию перешло к больнице Санта-Мария-делла-Скала. Синьор Чеккарелли не помышлял о чём-то масштабном, вселенском, но знал, что его пожертвование поможет Оспедале воспитать и поставить на ноги дюжину-другую детишек, потерявших родителей…

Фрагмент 1

Прошло сто лет. Летом 1552 года аркебузир Рамиро Саравия и трое других солдат из роты лейтенанта Франсиско патрулировали терцию Камолья.

В Сиене было неспокойно. Жители республики, возмущенные тем, что губернатор Диего де Мендоса начал строить цитадель западнее базилики Сан-Доменико, жаловались самому императору, но Карл, занятый борьбой с лютеранами, даже отказался принять сиенскую делегацию. По слухам, изгнанники из города вступили в сношения с французами и готовили своё возвращение, поэтому дон Диего приказал удвоить караулы.

Рамиро с однополчанами мерили шагами узкие, надоевшие до тошноты улицы районаокруга Провенцано. На город спустились вечерние сумерки. Всем добропорядочным сиенцам уже полагалось сидеть по домам, но лейтенант повелел искать смутьянов. Аркебуза порядком отдавила плечо Рамиро. Он вздохнул и огляделся. Вот бы сейчас оказаться в трактире с квартой доброго вина и сыграть в кости с друзьями. Или ещё лучше, залечь в постели с податливой девицей…

Тут из-за угла метнулась едва заметная тень. Сержант Педро Онья скомандовал остановиться и поднял фонарь. Тень оказалась женщиной, кутавшейся в тёмный плащ. Педро отчеканил громовым голосом:

— Кто такая? Покажи лицо!

Женщина откинула капюшон, и Рамиро заметил, что она очень даже недурна собой. Аркебузир выкрикнул:

— Ребята! Это, наверное, французская шпионка! Давайте заберём её с собой и в казарме выясним, зачем её сюда прислали!

Его слова были встречены одобрительными возгласами однополчан. Сержант потянул руку к женщине, но та изо-всех сил ударила его по ладони.

— Нападение на имперских солдат! Хватайте её, ребята!

Незнакомка пятилась от патруля до тех пор, пока не прижалась к стене. Педро попытался сдёрнуть с женщины плащ, но из окна напротив высунулась чья-то голова, и противный скрипучий голос завопил по-тоскански. Вскоре сзади послышались шаги и громкие голоса. Рамиро обернулся: на улице стало светло от факелов. К ним приближалась ватага местных мужчин.

Аркебузир замер с открытым ртом, но сержант быстро нашёлся:

— Караул! Кругом! Аркебузу наизготовку!

Многолетняя выучка дала результаты: Рамиро пришёл в себя и начал устанавливать оружие на сошку. Затем вложил свинцовую пулю, насыпал на полку порох, запалил от фонаря фитиль и продел его в ушко замка. Справившись с зарядкой, навёл аркебузу на сиенцев, окружавших караул.

Сержант проревел:

— Именем императора требую разойтись!

Поскольку никто и не думал исполнять его приказ, Педро выкрикнул:

— Пли!

В тот самый момент, когда Рамиро раздул фитиль, открыл полку и собирался нажать на спуск, женщина в плаще, до того времени прижимавшаяся к стене дома, вдруг рванулась и толкнула аркебузира в плечо. Оружие дёрнулось на сошке, и пуля полетела не в сторону сиенских мужчин, а в угол соседнего дома, попав в табернакль с керамической Мадонной, оплакивающей Спасителя. Терракота разбилась и с треском разлетелась. Местные изошлись криком и бросились на испанцев.

Сержант снова оказался самым сообразительным, протолкнулся через горожан и припустил во все лопатки по узкой улочке в сторону цитадели. Двое других солдат тут же последовали его примеру. А Рамиро замешкался, не зная, что делать с оружием. За утрату аркебузы лейтенант Франсиско мог вздёрнуть его на виселице. Несколько мгновений раздумий оказались роковыми. Аркебузира тут же повалили на мостовую и забили до смерти. Окровавленный труп вместе с аркебузой бросили под изуродованным табернаклем. В суматохе никто не заметил, как темноволосая женщина в длинном плаще подошла к стене дома и что-то подобрала с мостовой.

Наутро по всей Сиене рассказывали историю о том, как пьяный испанский аркебузир стрелял на спор в изваяние Богоматери в Провенцано, но Пресвятая Дева отвела пулю так, что поразила самого кощунника. С каждым пересказом повествование обрастало новыми живописными деталями. Началось массовое паломничество к месту происшествия, где все желающие могли увидеть чудом сохранившийся образ Мадонны с отбитыми руками, и пятна крови внизу.

Ангельская головка Марии вызывала слёзы у всех женщин, которые приходили посмотреть на табернакль. А брат-доминиканец Лучано задумчиво сказал, что, наверное, это изваяние когда-то благословила сама Святая Катерина. Затем прелат обмолвился о божьих знамениях и чудесах. Губернатора в тот момент в Сиене не оказалось, он отъехал в Перуджу. Лейтенант Франсиско попытался отогнать людей от места инцидента, но даже у него не хватило духа использовать силу и пролить кровь женщин и детей. Имперским солдатам пришлось отступить.

Через три дня к Новым воротам подошёл отряд сиенских изгнанников и французских солдат под командованием Энеа Сильвио Пикколомини. Лейтенант Франсиско послал за помощью во Флоренцию, к Козимо Медичи, но уже ночью жители города разоружили испанский караул и открыли ворота. Имперских солдат загнали в цитадель. Через день к Сиене подошли четыре конных сотни из Флоренции на помощь испанцам, но хитрый лис Козимо не пожелал ввязываться в войну при неблагоприятном соотношении сил. При его посредничестве имперским солдатам разрешили беспрепятственно уйти из города во владения Медичи.

Фрагмент 2

Энеа Пикколомини пировал с друзьями в трактире "Волчица" у ворот Камолио. Вывеску этого заведения украшала выкованная из чёрного металла здоровенная зверюга, к набухшим сосцам которой припали два карапуза. Все знали, что это Сиенская волчица, выкормившая Сения и Аския, детей Рема, основателей Сиены. Об этом ещё сто лет назад поведал Агостино Патрици, епископ Пьенцы. Жителей республики очень радовало известие о том, что их город древнее, чем извечная соперница Флоренция, основанная гораздо позже Юлием Цезарем.

Собравшиеся в трактире были горды и счастливы. Звучали громкие здравицы:

— Выпьем за свободу!

— Выпьем за республику!

— Выпьем за наше славное прошлое и за перемены к лучшему!

— Долой императора! Да здравствуют наши друзья-французы!

Потом вспомнили папу Пия II, уроженца Сиенской республики, самого блистательного из Пикколомини, в честь которого Энеа получил своё имя. Выпили за упокой души Пия III, отравленного тираном Пандольфо Петруччи. После этого Энеа предложил всем друзьям отправиться в контраду Жирафа и посмотреть на то место, где началось восстание против ненавистных испанцев.

Возле разбитого табернакля, украшенного цветами и уставленного зажжёнными свечами, Пикколомини обратился к сиенцам. Он напомнил о лучших днях республики, упомянул хартию вольностей, которую даровал городу ещё император Фридрих, и великую победу при Монтаперти. Затем Энеа призвал забыть все сиенские усобицы, многовековую вражду между партиями и родами, и объединиться против общего врага, Флоренции. А потом он в ярких красках расписал, как хорошо будет жить в республике после победы.

Вдохновив людей, Пикколомини распрощался с друзьями и отправился в симпатичный домик в трёх кварталах от чудесного образа Богоматери. Там его уже ждали.

— Любимый! Ты так красиво говорил, что великий Содома, если бы был жив, мог писать твоими словами, как красками, куртизанок в Монте-Олива.

— Бьянка! Если бы не ты, я бы до сих пор оставался на чужбине. Твоё письмо о том, что дон Диего уехал в Перуджу, пришло как раз вовремя. Мы успели собраться и выступить до того, как Мендоса вернулся с подкреплением. Ты — моя отважная Минерва! Сбрось одежды и дай мне насладиться твоим персями.

— О мой отважный Марс! Знал бы ты, как мне было страшно той ночью! Я отдала письмо надёжному человеку и возвращалась домой. И тут караул! Мои перси, мои уста, верхние и нижние, чуть не стали отрадой для целого испанского взвода. И кто знает, где бы нашли поутру моё прекрасное тело, так жаждущее твоей ласки, если бы не отважные юноши, прибежавшие на шум.

— О, Бьянка! Я не могу слушать такие слова. Я бы не вынес, если бы с тобой что-нибудь случилось! Я весь горю от нетерпения! Иди ко мне! Я сделаю тебе сына, маленького Энео...

А потом, когда Пикколомини собирался уходить домой, Бьянка остановила его на пороге:

— О мой отважный Марс! Возьми это в знак моей любви и всегда носи с собой. Я подобрала эти два обломка керамики в Провенцано, возле того самого табернакля. Они были частью целого, но раскололись. Сестра Розалия из Оспедале сказала, что если носить кусочек святыни возле сердца, то Мадонна защитит. Держи один в своей одежде, я же буду хранить другой у себя: это обережёт нас от зла и не даст забыть, что мы две части одного целого. И пусть наша любовь никогда не умрёт, никогда не расколется, как этот кусок терракоты!..

Фрагмент 3

Через две недели ровно в полдень латунная фигура Обжоры на верхушке Торре-дель-Манджа ударила в бронзовый колокол. Это возвестило первое за много лет заседание народного собрания Сиены. В лоджии на втором этаже Палаццо Пубблико собрались выборные от всех округов республики. Их приветствовал посол Франции в Риме, сеньор де Лансак. Он заявил, что Генрих II принимает Сиену под своё покровительство и выделил республике двадцать тысяч экю серебром на первое время. Потом избрали тех, кто отправится во Францию. В посольство вошли Энеа Пикколомини, епископ Клаудио Толомеи, Джулио Вьери и Никколо Боргезе.

В день отъезда Энеа попрощался с женой и сыном, потом улучил момент и тайком пробрался к Бьянке. Его возлюбленная грустила. Ей ужасно не хотелось нового расставания, и Энеа приложил все силы, чтобы развеселить её всеми известными ему способами. А потом, после бурных ласк, они просто лежали рядом, прижавшись друг к другу. И так приятно было ощущать единение двух сердец…

25 ноября 1552 года посольство Сиенской республики прибыло в Париж. Генрих, недавно оккупировавший Три епископства (Верден, Мец и Туль), находился с двором в Компьене. 18 декабря он принял послов в замке, примыкающем к заповедному лесу. Король ответил гостям на тосканском наречии, осыпал сиенцев милостями, а 23-го декабря подписал манифест, в котором соглашался стать "покровителем, защитником и благодетелем" республики.

Ободрённые послы вернулись на родину и узнали, что только заступничество Мадонны спасло город от захвата врагами. Император не простил сиенцам восстания, и как только Карл заключил перемирие с германскими князьями, он тут же стал собирать войска в Неаполе. В январе армия Педро Альвареса де Толедо осадила Монтальчино и разграбила земли южнее Сиены. Казалось, что ещё немного — и республика падёт. Но Богоматерь не оставила сиенцев в эту трудную минуту. Крупный турецкий флот прошёл между Сицилией и Калабрией и направился к Неаполю. Имперская армия была вынуждена сняться из-под Сиены и возвращаться на юг. Республика выстояла, её жители благодарили Мадонну за покровительство. Но вскоре пришла новая беда, пришла оттуда, откуда её никто не ждал.

Генрих II назначил своим представителем в Сиене Пьеро Строцци. Этот знатный флорентиец на французской службе был двоюродным братом Екатерины Медичи. Но ещё он являлся смертельным врагом герцога Козимо, поскольку так же претендовал на власть во Флоренции. Это решило судьбу маленькой республики. Козимо был готов лавировать между Францией и Испанией, чтобы не допустить чрезмерного влияния ни той, ни другой. Но, когда он увидел непосредственную угрозу своей личной власти во Флоренции, он сразу стал на сторону императора. Герцог договорился, что эту войну он будет вести самостоятельно. Карл обязался лишь оплатить услуги наёмников со всей империи.

Не успел Пьеро Строцци обосноваться в Сиене, как знаменитый кондотьер Джан Джакомо Медичи, по прозвищу Медегино ("маленький Медичи"), предпринял стремительный кавалерийский рейд и внезапно оказался под стенами города. Лишь слепое везение или заступничество высших сил спасло республику от неминуемого поражения. В тот момент, когда головорезы Медегино скрытно достигли холма Каприола, с которого уже видны стены Сиены, вдруг сами собой зазвонили колокола церкви Святого Бернардина на вершине холма. На шум сбежались горожане и заметили вражеский отряд. Ещё оставалось время, чтобы закрыть все ворота и созвать ополчение на стены. За эту счастливую случайность сиенцы тоже благодарили Мадонну.

Фрагмент 4

Энеа Пикколомини, вернувшийся из Франции, тут же вступил в городское ополчение и стал командовать эскадроном конных аркебузиров. Его отряд беспокоил подходивших флорентийцев, но из-за подавляющего численного превосходства врага в этом было мало толку для республики. Главнокомандующий сиенскими войсками Строцци тщательно спланировал засаду в крепости Кьюзи и смог полностью уничтожить одну из трёх вражеских колонн. После "Кьюзийской кровавой пасхи" моральный дух в городе поднялся, но это не изменило общей картины войны. Испанцы и флорентийцы наступали, методично окружая Сиену, отсекая её от морского побережья. Тогда Строцци разработал дерзкий план нападения на Флоренцию. Но для этого требовалось соединиться со всеми подкреплениями, которые направлял сиенцам Генрих II.

В начале лета 1554 года армия республики выступила через ворота Камолио и двинулась на север. Под Луккой Строцци смог соединиться с большим французским отрядом, после чего ему даже удалось захватить Монтекатини, где находились купальни Медичи на термальных источниках. Энеа, шедший со своим эскадроном в авангарде, уже считал деньки до того момента, когда они увидят перед собой стены и башни Флоренции. Но тут командующий получил известие, что его любимый младший брат Леон погиб, а деньги, отправленные Генрихом II и предназначавшиеся для выплаты жалованья наёмникам, перехвачены врагом. Строцци впал в уныние, три дня не выходил из палатки и не желал никого видеть. Время было упущено, рейд на Флоренцию провалился.

Но ещё прибывали подкрепления, и оставался шанс улучшить положение Сиены. Армия Строцци приблизилась к стенам города, занимая по ходу движения небольшие городки на востоке. Джан Джакомо Медичи снял осаду Сиены и двинулся навстречу врагу. В генеральном сражении, развернувшемся на берегу ручья Сканагалло, армия республики оказалась наголову разбита. Всё решило превосходство флорентийцев в артиллерии и предательство отряда итальянской конницы, бросившегося в бегство сразу же после начала атаки имперской кавалерии. В этой битве Энеа Пикколомини сражался, как лев. Почти весь его эскадрон остался лежать на склоне холма у ручья. Но Энеа не получил ни единой царапины. Когда пала его лошадь, он стал в строй под чёрно-белым знаменем с девизом "Я ищу свободу, ибо она дорога мне", где вместе с земляками и французами ещё три часа отбивался от атак испанцев и флорентийцев. Затем они всю ночь отступали под непрерывными набегами имперской кавалерии. Войдя в пределы городских стен, Энеа рухнул без сил у первого же дома…

Фрагмент 5

Джан Джакомо Медичи решил больше не тратить свои силы на штурм укреплений Сиены, а покорить защитников голодом. Для этого Медегино обложил весь город непрерывными кордонами, а тех, кто пытался под покровом ночи доставить сиенцам продовольствие, вешали на месте. В бессильной ярости смотрел Энеа Пикколомини со стены на деревья, растущие на берегах реки Трессы. Толстые ветви сгибались под тяжестью тел казнённых крестьян. Остряки говорили о "фруктовом саде императора", а у Энеа наворачивались слёзы на глазах. Карл также приказал казнить любого, кто попытается покинуть осаждённый город до того, как Сиена полностью капитулирует. Осенью, когда женщины решили вывести за пределы стен две с половиной сотни детишек, воспитывавшихся в приюте Оспедале, имперские ландскнехты подкараулили колонну в миле от города и начали беспощадное избиение. Часть беглецов была убита на месте, оставшиеся бросились обратно, но не смогли вернуться и вскоре погибли от голода и от ран.

В Сиене сначала съели всех лошадей и ослов, потом дошло дело до собак и кошек. Зимою же считалось большой удачей поймать крысу или мышь, и сделать некое подобие рагу из грызуна и травы, росшей на крепостных валах. На складах республики ещё оставалось немного зерна, но хлебный паёк урезали до восьми унций в день на человека.

Жена Энеа Катерина держалась лучше всех. Она примирилась с тем, что у мужа есть любовница, и даже приняла Бьянку в свою тысячу женского ополчения. Благородные сиенки и простые горожанки вместе носили в корзинах землю, чтобы укрепить городские валы, учились биться пиками и орудовать крючьями, чтобы сбрасывать неприятельские лестницы со стен. Тысяча Катерины была облачена в красное, чтобы не видеть своей крови в бою. А самого Пикколомини невыносимо мучила совесть. Ведь это он обрёк сограждан на страдания. Именно он призывал сиенцев выступить против флорентийцев. И теперь все, кого он знал, все, кто был ему дорог, расплачивались за то, что откликнулись на его призывы.

В день Благовещения несчастные горожане устроили торжественную процессию, пройдя от табернакля в Провенцано, где они отчаянно молили Мадонну о заступничестве, до базилики Сан-Доменико, где о помощи взывали к Святой Катерине. Закончилось шествие в соборе у капеллы, где хранилась великая реликвия, правая рука Иоанна Крестителя. Архиепископ сиенский лично достал ларец с мощами и сам обратился к Предтече. Молитва прелата была страстной и скорбной, он просил Святого Иоанна замолвить словечко за горожан самому Господу.

Увы! Ничего не помогло. Небесные громы не поразили армию Медегино. Помощь из Франции, которую так обещал Строцци, тоже не подошла. Энеа в расстроенных чувствах выбросил керамический обломок от табернакля с городской стены. На следующий день к нему пришла Бьянка и сквозь слёзы заявила, что она уходит в монастырь, поскольку больше не может стоять между ним и такой великой женщиной, как Катерина. Энеа умолял её изменить решение, но любимая была непреклонна...

Вскоре Сиена капитулировала. Город отдался на милость императора, который обещал восстановить независимость республики. Французам разрешили уйти с оружием и поднятыми знамёнами. Вместе с ними Сиену покинули несколько сотен знатнейших семейств города. Они направлялись в Монтальчино, где ещё четыре года отбивались от испанцев и флорентийцев. Энеа Пикколомини уходил вместе с женой Катериной и сыном Сильвио. Он благополучно преодолел нелёгкую дорогу до Монтальчино, но погиб в первой же стычке с имперскими наёмниками под стенами аббатства Сант-Антимо, которое когда-то ликвидировал папа Пий II, самый блистательный из рода Пикколомини…

Фрагмент 6

Прошло сорок лет. Сиенская республика сделалась частью Великого герцогства Тосканского и теперь управлялась губернатором, которого назначал сначала самолично Козимо Медичи, а затем его наследники. Великодушные победители оставили славному городу видимость самоуправления, но за порядком бдительно следил флорентийский гарнизон, занимавший расширенную и укреплённую цитадель. И вот однажды лейтенант-губернатор Гвидо Бускаретто почтил своим визитом архиепископа сиенского Асканио Пикколомини.

— Ваше Высокопреосвященство, да пребудет с вами божья благодать! Не уделите ли вы мне немного вашего драгоценного времени, заполненного неустанными пастырскими трудами?

— Да благословит вас Господь, Ваше Превосходительство! Я рад буду побеседовать со столь благочестивым кавалером!

— Благодарю вас, Ваше Высокопреосвященство! До меня дошли слухи, что в Провенцано зреет смута.

— Очень прискорбно, Ваше Превосходительство, но мне казалось, что смуты в городе, это ваша забота. Или я не прав?

— Совершенно верно, Ваше Высокопреосвященство! Но здесь иной случай. Сиенцы ставят свечи возле терракотового изваяния Мадонны с отбитыми руками. Того самого, возле которого они когда-то растерзали испанского солдата. Мне доложили, что при этом часто возносят хулу Великому герцогу и Флоренции, а также требуют перемен, призывают к возвращению республики.

— А что мешает вам арестовать смутьянов и убрать этот злосчастный бюст, Ваше Превосходительство?

— Ваше Высокопреосвященство, Провенцано — самый гнусный район Сиены. Там живут лишь подлые людишки, жулики и воры. Если я начну там хватать всех, кто ставит свечку в табернакле, мне не хватит солдат для караулов. А если я уберу бюст Мадонны, в городе начнётся бунт. Чернь считает это изваяние чудотворным, но есть и те, кто помнит, как сиенцы прогнали испанский гарнизон. Если мы подожжём фитиль у этой бочки с порохом, кто знает, какой последует взрыв. В любом случае, Великий герцог будет очень недоволен.

— Так что же вы предлагаете, Ваше Превосходительство?

— Ваше Высокопреосвященство, силой мы эту смуту не искореним. Но мне казалось, что Святой Престол хорошо знает, как поступать в подобных случаях.

— Хорошо, Ваше Превосходительство. Я посовещаюсь с канониками.

Перед самым праздником посещения Мадонны Праведной Елизаветой по Сиене пронёсся слух: терракотовое изваяние Богородицы сотворило новое чудо. Уличная девка Лукреция Сальвини из Провенцано, заразившаяся французской болезнью от флорентийского наёмника, всю ночь молилась Мадонне об излечении. А на утро от дурной болезни не осталось и следа. Это подтвердили благочестивые сёстры из больницы Санта-Мария-делла-Скала.

К чудотворному бюсту Мадонны потянулись нескончаемые потоки хворых. Для того, чтобы люди не затоптали друг друга, лейтенант-губернатор выставил у табернакля постоянный пост, где дежурили трое солдат, а духовные власти направили им в помощь двух братьев-августинцев из монастыря Святой Марты. В день праздничной литургии в честь дня визитации архиепископ Сиены объявил, что отправит посольство в Рим, дабы папа Климент дал своё дозволение построить в городе новый храм, достойный чудотворного бюста Мадонны. И народ встретил его слова восторженными криками.

В следующем году в Провенцано заложили церковь. За её строительством следил сам Джованни Медичи, незаконнорожденный сын Козимо. Так в древней Сиене появилась постройка с флорентийским куполом, совсем не такая, как другие церкви города. И когда через шестнадцать лет храм был окончен, в него торжественно перенесли небольшое терракотовое изваяние Мадонны, покрытое серебряной фольгой.

Сиена больше никогда не смогла стать независимой республикой. Те мечты, которым предавались у разбитого табернакля Энеа Пикколомини и его друзья, никогда не сделались реальностью. Но вольный дух сиенцев сохранился и под флорентийской уздой, хотя и трансформировался в пылкое соперничество между контрадами. И высшим его проявлением стало Сиенское палио, скачки, которые два раз в год приходят на главной площади города. Первое палио года посвящено Мадонне Провенцано...

Глава 7. Дочь Святого Марка

От автора

Если во Флоренции чуть отойти от громады Палаццо Питти к колонне, поставленной Козимо Медичи в честь победы над сиенцами и французами при Марчиано (Сканагалло) в 1554 году, то можно заметить улицу, застроенную преимущественно дворцами. Это Via Maggio, бывшая в XVI самой аристократической улицей города. Здесь жила знать, цвет патрициев Тосканы: Велутти, Корсини, Бильотти, Микелоцци, Питти, Каппони, Ридольфи.

Среди множества дворцов Via Maggio обращает на себя внимание один, чей фасад расписан гротесками, созданными Бернардино Почетти. Это дворец Бьянки Капелло, женщины, чья жизнь и смерть вдохновляли многих писателей за последние четыре с половиной века. Женщины, которую в Венеции наградили титулом дочери Святого Марка…

1. Венеция, 1563 год.

Вечером на город опустилась серая промозглая дымка. Она окутывала лагуну и острова полупрозрачной пеленой, в которой трудно было различить хоть что-либо с полудюжины шагов. Лодки ходили по каналам бледными тенями, а пение кормчих в этом мареве превращалось в жуткие потусторонние голоса. С рассветом туман начал подниматься, а ближе к полудню яркое сентябрьское солнце прорвало, наконец, облачные заслоны и одарило своим благословенным светом великий город.

После воскресной мессы по Большому каналу нескончаемой вереницей потянулись гондолы с разодетыми в тёмный бархат патрициями. Не все собирались участвовать в регате, большинство лишь хотело понаблюдать за гонкой и сделать ставки на её исход. Большой совет запрещал азартные игры, но те, чьи фамилии были вписаны в «Золотую книгу», не слишком тяготились подобными запретами. В этот раз не наблюдалось привычного многоцветья лодок. Прошлой осенью Большой совет постановил, что гондолы должны краситься только чёрной краской в семь слоёв. Так власти хотели остановить бесконечное состязание тщеславных патрициев, пытавшихся перещеголять друг друга в роскоши.

С балкона трёхэтажного дворца за лодками наблюдали десятилетний мальчик и очаровательная девушка с озорными глазами.

— Смотри, Бьянка! Вон Джакомо Контарини с Кипра. Какие у него чулки смешные!

— Просто он вступил в «Товарищество Вечных». У них у всех такие чулки, Вито. Помнишь, батюшка рассказывал, как «Вечные» пошли на свадьбу к кому-то из Морозини, и там им показалось, что хозяева не хотят как следует кормить гостей?

— Да, помню. Они тогда стащили у хозяев серебряную посуду, тут же продали её в Риальто, а все деньги прокутили в остерии Кампаны. Весёлые ребята! Глянь, Бьянка, там кардинал Морозини! Он тоже решил посмотреть на регату?

— А кто ему помешает? Ой, Витторино, погляди! Альвизе Мочениго! Его лодка в прошлом году выиграла регату.

— Папа говорил, что он нанял самых лучших гребцов, а потом заставлял их тренироваться в лагуне всё лето по жаре. Но за победу ничего им не заплатил. Так что вряд ли он победит в этот раз.

Тут сзади раздался строгий женский голос:

— Бьянка! Витторио! Вы забыли, как подобает вести себя юным патрициям? Идите в свои комнаты!

Мальчик шепнул сестре:

— Какая же она противная! Ненавижу её! Зря батюшка женился на этой Лукреции Гримани!

— Тихо, Вито! Она ещё не ушла из большого салона…

Вернувшись с регаты, отец сообщил, что вечером к нему придёт важный гость и попросил Бьянку надеть перед ужином самоё лучшее платье и жемчужное ожерелье, которое оставила ей покойница мать. Ещё он дал понять, что очень надеется на то, что она не посрамит его, Бартоломео Капелло, перед визитёром. Девушка удивилась, но не стала ничего выспрашивать. Когда служанка Томазина одела Бьянку, а потом расчесала её роскошные, цвета яркой меди волосы, она всплеснула руками:

— Деточка! Ты такая красивая и так похожа на свою мать! Госпожа Пеллегрина смотрит сейчас на тебя с небес и радуется.

И старая Томазина всплакнула. А Бьянка заглянула в большое зеркало в бронзовой раме и удовлетворённо хмыкнула. Действительно, как же хороша собой! Ей пятнадцать лет, и она одна из самых завидных невест Венеции. Бьянка мечтала о любви. Той самой любви, которую воспевали в своих сонетах Данте и Петрарка, Гвиницелли и Кавальканти. Часто, глядя через окна отцовского дворца на Большой канал, она повторяла про себя строки первого Гвидо: «Любовь притягивается к благородному сердцу, как железо к магниту» и смотрела, к кому же потянет её. Но сердце молчало.

Когда Бьянка вошла в большой зал, там уже сидели за столом отец, мачеха и какой-то патриций. Бартоломео Капелло тут же вскочил с места, взял девушку за руку и подвёл к гостю:

— Господин Лодовико, позвольте представить вам мою дочь Бьянку.

Облачённый в темное патриций на вид был ровесником отца. Его лицо с большим носом, окаймлённое бородой, начинавшей уже седеть, показалось Бьянке знакомым. Она стала перебирать в памяти, где могла видеть этого человека, но тут господин Капелло обратился к дочери:

— Бьянка, это Лодовико Приули, сын дожа. Ты выйдешь за него замуж зимой, когда он вернётся из Сирии.

Сын дожа являлся хорошей партией. К тому же Приули сильно разбогатели на торговле с маврами. Но Бьянке господин Лодовико совершенно не понравился. Он был некрасивым, выглядел значительно старше своего возраста. Когда младший Приули заговорил, девушке захотелось заплакать: таким неприятным оказался его голос. А ещё у него дёргался левый глаз. Бьянка с трудом дождалась того момента, когда отец разрешит ей уйти, вбежала в свою комнату, рухнула на кровать и расплакалась. В Венеции столько красивых знатных юношей, а её выдадут замуж за какого-то старого урода!

— Не плачь, деточка! — добрая Томазина погладила Бьянку по роскошным волосам. — Стерпится — слюбится.

От этого девушка зарыдала в полный голос…

Господин Лодовико больше не появлялся во дворце Бартоломео Капелло. Но после того памятного воскресного вечера мачеха стала чаще усаживать Бьянку за рукоделие, а сама при этом зачитывала ей главы из трактата Франческо Барбаро «Чрезвычайно мудрые и серьезные советы о том, как выбирать супругу». От нудного голоса Лукреции девушке хотелось сбежать куда-нибудь далеко, к маврам, к туркам или даже в Новый Свет.

В один из дней Бьянка сказалась больной и не выходила из своей комнаты, сама же с томиком Кавальканти валялась на кровати и перечитывала любимые строки.

Коль жизнь моя от смерти производна

И радость — от мученья,

Как, в этом удрученьи,

Мне дух любви велит любить бесплодно?

Зачем велит любить мне сердце, коли

Его печали гложат,

И стонов вкруг него, увы, осада,

Уж не взывает к милости, от боли

Почти дышать не может,

Всю доблесть злая выгнала досада?

Мой смех, веселье, благо, песнь, услада —

Тоска и стон великий,

В моем все видят лике,

Что Смерть уже явилась безысходна[1].

Бьянка вытерла слёзы рукавом и подошла к окну. Из её комнаты не был виден Большой канал. Прямо напротив располагался торговый дом Сальвиати. Это флорентийское семейство имело конторы по всей христианской Европе и даже породнилось с Медичи. В их венецианском отделении всегда толпились посетители. Клерки обменивали монеты разных стран, выдавали или гасили векселя, страховали грузы и принимали товары в залог. Отец Бьянки как-то сказал, что Сальвиати заведовали финансами самого Папы Римского.

Иногда в окнах торгового дома можно было увидеть, чем занимаются клерки. Раз Бьянка с Витторио смеялись до колик, наблюдая за молодым человеком, который, вместо того, чтобы вносить записи в конторскую книгу, ловил мух на стекле. В другой раз им посчастливилось увидеть расправу над уснувшим писарем. Управляющий неслышно подкрался и влепил лентяю такой подзатыльник, что писарь слетел со своей скамьи и растянулся на полу. А рассвирепевший начальник принялся охаживать нерадивого подчинённого попавшейся под руку деревянной линейкой.

В этот день в торговом доме не происходило ничего любопытного. За столом у распахнутого окна симпатичный юноша что-то писал в конторской книге. Вдруг он поднял голову и заметил, что через лунное стекло за ним наблюдают. Юноша улыбнулся и изобразил на лице забавную гримасу. Бьянка фыркнула, а симпатичный клерк двумя указательными пальцами нарисовал в воздухе перед собой символ сердца. Потом он показал, что стреляет из лука, ткнул себя в грудь правой рукой и изобразил, что падает вниз, пронзённый стрелой Амура. Девушка прыснула со смеха. Настроение её сразу улучшилось.

Несколько дней они обменивались с молодым человеком знаками и гримасами через окна. А в воскресенье, когда Бьянка вошла в церковь и направилась к чаше со святой водой, кто-то успел подкрасться сзади и прошептать ей на ухо:

Причина сердцу нового блаженства —

Та донна, что милее всех на свете,

Красы и благородства совершенство,

Пред ней душа склоняется в привете[2].

Девушка оглянулась и увидела рядом с собой того самого юношу из торгового дома Сальвиати. Вблизи он оказался ещё симпатичнее, чем через лунные стёкла. Бьянка ахнула, а молодой человек знаками показал ей, что лучше хранить молчание и затерялся в толпе. Всю мессу девушка оглядывалась, чтобы разглядеть клерка-красавца, но тот как в воду канул. Лукреция, покраснев от злости, шипела и дёргала свою падчерицу за рукав. Придя домой, она устроила маленький скандал, но Бьянка её почти не слушала, поглощённая мыслями о симпатичном юноше.

А на следующий день, когда Томазина вернулась с рынка, она втолкнула Бьянку в её комнату, закрыла дверь, прижала палец к губам и заговорщицким шёпотом произнесла:

— Деточка! Тебя молодой господин спрашивал. Красавец такой, как с картинки! Сказывал, что он от Сальвиати. Просил тебя завтра зайти в нашу церковь за пять часов до Марии.

— Так Лукреция меня не отпустит!

— А ты скажи ей, что хочешь помолиться и поставить свечку за упокой души твоей матушки.

Старая служанка оказалась права. Какой бы придирой ни была мачеха, в церковь она Бьянку отпустила. Правда, под присмотром Томазины. В храме девушка зажгла тонкую восковую свечу и поставила на канон с распятием. До вечерней литургии ещё оставалось слишком много времени, поэтому в высоком главном нефе церкви было тихо и пустынно. Бьянка подошла к раскрашенной статуе Богородицы и опустилась на колени. Затем девушка истово помолилась за упокой души своей матушки.

Пеллегрина умерла пять лет назад от водянки. Бьянка вспомнила, как плохо было маме в последние недели жизни, как её постоянно тошнило, как болезненно опухло очаровательное круглое лицо, а с щёк пропал обычный румянец. Отец вызывал из Падуи самого Габриэле Фаллоппио, но даже этот знаменитый анатом и хирург не смог помочь. Пеллегрина тихо угасла, как лучина на влажном ветру из лагуны.

Похоронили маму в церкви Святой Елены, на тихом острове, где братья оливетанцы хранили святые мощи и содержали в порядке усыпальницы благородных фамилий. Бартоломео Капелло сделал щедрое пожертвование монастырю, но на остров ездил редко и Бьянку одну туда не отпускал.

Кто-то преклонил колени рядом с девушкой. Она повернула голову и увидела того самого юношу из торгового дома Сальвиати. От него приятно пахло гвоздикой. Его тёмные сияющие глаза глядели на Бьянку с обожанием. Он чуть склонился к ушку девушки и произнёс с большим чувством:

Младая госпожа, чье имя славно,

Заслуженных похвал повсюду хор

О вас звучит, ведь не рождалось равно

Прекрасной безупречно до сих пор.

Живет всегда в вас, это видно явно,

Великий бог, возвышенный Амор;

Прекрасна вы, изящна, благонравна —

Всех совершенств украсил вас убор.

Ваш лик сияет столь великим светом,

Что нет другой, кто б вам была под стать,

Все словно тень в сияньи дивном этом,

Красы столь утонченной не сыскать;

Вы всяким расцвели прекрасным цветом,

Свою явивши миру благодать[3].

Бьянка сразу же узнала сонет Гвиницелли и зарделась от смущения. А юноша тем временем прочитал наизусть ещё один:

Ваш нежный взор и ласковый привет,

Меня, при встрече с вами, убивают:

Амор теснит и мне уж дела нет,

Вершит он грех иль милость призывает.

Мне целит прямо в сердце арбалет,

Стрелой на части сердце разрывает;

Меня лишает речи пламень бед:

Так с тем, кто видит смерть свою, бывает.

Он входит в сердце через зренье глаз,

Как молнии в окно влетает сполох,

Что расщепляет все и все мертвит.

Я словно медный истукан сейчас,

У коего нет жизни в недрах полых,

И человек он только лишь на вид[4].

— Как вас зовут? — тихонько спросила девушка.

— Я Пьетро Бонавентури из Флоренции.

— А кто ваш батюшка?

— Мой отец купец, компаньон Сальвиати. Но его собственная контора во Флоренции. Здесь батюшку представляет мой дядя, Джанбаттиста, а я ему помогаю с бумагами и заодно вхожу в курс семейных дел.

Тут в главном нефе послышались шаги аколита, надзиравшего за порядком в этой церкви. Бьянка поднялась с колен и направилась к выходу. Пьетро устремился за ней, спрашивая громким шёпотом:

— Когда мы снова увидимся, прелестная Бьянка?

Девушка остановилась и обернулась. Лучи послеполуденного солнца прошли через витраж и так подсветили юношу, что он стал похож на ангела. Бьянка залюбовалась прекрасным лицом Пьетро, его статной и сильной фигурой и сладострастно представила, как хорошо, наверное, очутиться в его крепких объятиях. Девушке стало стыдно собственных греховных мыслей, но она ничего не могла поделать с собой и бросилась к деревянным дверям, чтобы скрыть смущение. Но Пьетро нагнал её в тёмном гулком нартексе и поймал за руку. Бьянка трепетала от волнения и хотела одновременно, чтобы юноша отпустил её и дал убежать, и чтобы обнял её и поцеловал. Юный же Бонавентури стал на одно колено и припал губами к девичьей кисти.

Неизвестно, как долго бы это продолжалось, но тут в нартекс вошла Томазина и молодые люди отскочили друг от друга, как от огня.

— Деточка моя! Пойдём домой, а то мачеха твоя будет ругаться.

Следующий день Бьянка провела за рукоделием и за выслушиванием очередных нотаций и нравоучений Лукреции. Девушка делала вид, что слушает, и даже вовремя кивала в ответ на очередную сентенцию мачехи, но все помыслы Бьянки были обращены к Пьетро. Какой он симпатичный! А как он умён! Как хорошо разбирается в поэзии! И облик его так и светится благородством! Бьянка вспомнила носатое лицо своего жениха, Лодовико Приули, и поневоле скривилась. Никакого сравнения! Лукреция же восприняла гримасу девушки на свой счёт и громко отчитала падчерицу.

Вечером дверь в комнату Бьянки тихонько отворилась и туда проскользнула Томазина.

— Деточка моя! Скажи мне, ты любишь того молодого господина?

— Да!

— И ты хочешь быть с ним?

— Да, Томазина! Очень хочу!

— Знаешь ли ты, что твой батюшка не даст вам быть вместе?

— Но Пьетро из хорошей семьи! Он благородный человек, его отец — компаньон Сальвиати.

— Твой батюшка уже решил с твоим браком, и менять своё мнение не станет. Ты знаешь, какими упрямыми становятся Капелло, если что-то втемяшат себе в голову.

— Но как мне быть, Томазина? Подчиниться папеньке и забыть про того, единственного, к которому меня тянет, как магнитом? Жить со старым болваном и умереть от тоски?

— Деточка моя! Зачем же сразу умирать? Ты родилась в Венеции, а здесь каждая вторая патрицианка находит свой магнит вне супружеского ложа. Ты можешь подчиниться батюшке только для вида, и тогда твоё сердечко не будет страдать.

— Томазина! Ты так добра ко мне! Но как же мне видеться с Пьетро, если Лукреция не спускает с меня глаз целыми днями?

— Твой молодой красавец что-нибудь придумает…

А следующим вечером, когда все обитатели дворца уже легли спать, младший Бонавентури на цыпочках проскользнул в спальню Бьянки и запер за собою дверь. Он подкупил привратника и сделал себе собственный ключ. Так дочь почтенного господина Капелло познала прелести плотской любви. В жарких объятиях Пьетро ночь пролетела незаметно. Если бы не верная Томазина, юные любовники и не заметили бы, как ночь сменилась рассветом…

Прошло две месяца. Тёплая осень постепенно покидала великий город. Всё чаще шли дожди, а туманы по утрам сделались стылыми и промозглыми. В светлое время суток Бьянка изо всех сил старалась казаться благонравной послушной дочерью и добродетельной невестой, дожидающейся своего жениха. Она безропотно сидела за рукоделием, она выслушивала все нравоучения мачехи и отца, она прилежно молилась, как подобало дочери патриция. А по ночам в спальню Бьянки приходил Пьетро, и она дарила ему всю свою страсть. К исходу второго месяца стало ясно, что плоды любви упали на тучные почвы и семена жизни начали прорастать. О том, чтобы сообщить об этом господину Капелло, не могло быть и речи. Он бы сразу же отправил свою опозоренную дочь в монастырь. И тогда Пьетро предложил бежать во Флоренцию.

Удобный момент представился в воскресенье, 28 ноября, когда семейство Капелло пригласил в гости Джованни Гримани, старший брат Лукреции. Батюшка с мачехой вернулись после мессы, шумно и суетливо собирались, а потом отбыли в сопровождении слуг. Детей на такие вечеринки обычно не брали.

Пьетро выжидал за углом соседнего дома. Убедившись, что чета Капелло действительно покинула свой дворец и направилась, куда надо, юноша вбежал в комнату любимой.

— Всё! Их не будет до вечера. Ты собралась?

— Почти.

Сунув Пьетро узел со своими вещами, которые собрала верная Томазина, Бьянка уверенно засеменила в покои Лукреции.

— Что ты собираешься делать?

— Увидишь!

Бартоломео Капелло никогда не пытался сэкономить на своей второй жене. Напротив, он полагал, что венецианский патриций просто обязан осыпать супругу драгоценностями, чтобы показать на людях своё богатство и престиж. Что-то Лукреция надела на себя, но в шкатулках, что стояли в её туалетной комнате, оставалось ещё очень много перстней, ожерелий и прочих украшений. Всё это Бьянка, не церемонясь, ссыпала в два холстяных мешочка, сшитых Томазиной.

Потом заглянула в покои отца. Окованный сундук, где почтенный проведитор по делам Венеции держал серебряные лиры и золотые цехины, оказался заперт. Но, порывшись в вещах родителя, Бьянка отыскала небольшой кошелёк с багатино и марчелло. Этого, конечно, мало, но на дорогу должно хватить.

В ближайшем канале их уже поджидала неприметная каорлина с четырьмя гребцами. Забросив в неё пожитки, Пьетро усадил на среднюю банку Бьянку, укутал её потеплее своим плащом и пристроился рядом. Они направились к Фузине, откуда через Бренту и канал Пиовего можно было добраться до Падуи…

2. Флоренция, 1564 год.

Маленькая Пеллегрина снова заплакала. Бьянка, хлопотавшая возле очага, метнулась к люльке и уронила на бегу деревянную скамью.

Из маленькой спальни на антресолях раздался недовольный громогласный голос свекрови:

— Что случилось?

Бьянка поморщилась. Мама Пьетро уже два года не могла подняться с кровати и никакие медики не могли улучшить её состояния. Это сильно сказывалось на характере немолодой женщины.

— Всё в порядке, мона Джованна. Не волнуйтесь!

— У тебя дочка плачет! Покорми её! И потом подай мне горшок!

Джованна Бонавентури, не смотря на свою болезнь, продолжала командовать всеми в этом убогом доме. Когда Пьетро привёз молодую жену, с которой обвенчался по пути в маленькой деревушке возле Болоньи, к родителям во Флоренцию, Джованна уволила единственную служанку, резонно заметив, что теперь она им не по карману. После этого вся домашняя работа свалилась на Бьянку.

Она тяготилась жизнью во дворце, отвергла Лодовико Приули, сын дожа. И что она получила взамен? Жуткую хибару на площади Сан-Марко, постоянно ревущего ребёнка и вечно орущую, вечно недовольную свекровь. Даже в церковь на другом конце той же площади получалось сходить не каждую неделю.

Бегство Бьянки из родительского дома вызвало настоящую бурю среди патрициев Венеции. Бартоломео Каппелло назначил награду в тысячу дукатов за поимку совратителя своей дочери. Томазину и Джанбаттисту Бонавентури, заподозренных в помощи беглецам, заточили в тюрьме возле Понте-делла-Палья. А когда вернулся из Тридента Джованни Гримани, старший брат Лукреции, мачехи Бьянки, он устроил жуткий скандал в Большом Совете. Досталось и Бартоломео Каппелло, и торговому дому Сальвиати, и флорентийским банкирам в Венеции вообще. Почтенный прелат ругал молодёжь, порицал падение нравов и взывал к немедленным действиям.

Чтобы успокоить разбушевавшегося Гримани, Совет десяти принял декрет, в котором Пьетро и Бьянку на веки вечные объявили изгнанниками из Светлейшей Республики. Если же коварный соблазнитель окажется на берегах лагуны или в Терраферме, ему следовало принародно отрубить голову. Бьянку объявили воровкой и лишили наследства, которое завещала ей мать и которое оценивалось в тридцать шесть тысяч лир.

Когда эти вести дошли до Флоренции, Пьетро и его отца выставили вон из дворца Сальвиати на улице Гибеллинов, сказав, что такие компаньоны почтенному торговому дому без надобности. Чтобы как-то выжить, пришлось продавать драгоценности, украденные Бьянкой из отчего дома.

Ещё говорили, что Джованни Гримани нанял агентов, которые должны были выследить Бьянку, схватить и вернуть в Венецию. Из-за этого-то и отсиживалась она дома, боясь лишний раз показаться на улице. Юная женщина похудела, побледнела и стала похожа на одну из святых с фресок фра Анджелико в церкви напротив. Вот только помолиться в этом храме получалось крайне редко.

Однажды, когда Пьетро и его отца не было дома, в дверь постучали. Открыв дверь, Бьянка увидела на пороге незнакомую даму, чьи богатые одежды скрывал просторный коричневый плащ. Откинув капюшон, дама улыбнулась и сказала:

— Здравствуй, милочка. А не здесь ли обитает моя подруга Джованна?

Поприветствовав гостью лёгким поклоном, Бьянка провела её на антресоли. Свекровь была рада, что кто-то про неё вспомнил, но из громогласных реплик Джованны было понятно, что она совсем не знакома с этой дамой. Но, тем не менее, женщины проговорили целый час.

Незнакомку звали мона Катарина. Она снова пришла к ним в гости через пару дней, а перед уходом побеседовала с Бьянкой и пригласила её к себе. Джованна не возражала и даже сама настояла на том, чтобы невестка приняла приглашение.

Мона Катарина жила во дворце недалеко от базилики Санта-Мария-Новелла. Её муж, маркиз Мондрагоне Флавио ди Арразола, снимал его у барона Рикасоли. Палаццо Рикасоли напомнило Бьянке родной дом: такой же вестибюль внизу, из которого можно было попасть на парадную лестницу с мраморными ступенями и перилами, а также фресками на стенах. Гостиная здесь была даже чуточку больше, но из неё не открывался вид на канал.

При мыслях об этом Бьянке вдруг стало так грустно, что ей пришлось изо всех сил ущипнуть себя за палец, чтобы не расплакаться. Заявиться в гости к маркизе с красными мокрыми глазами — это было бы верхом неприличия! Лукреция её бы за такое обругала, как последнюю прачку, испортившую симару.

В гостиной Бьянку поджидала мона Катарина и ещё несколько благородных дам. Хозяйка держалась так приветливо и дружелюбно, проявляла столько участия, что вскоре венецианская изгнанница уже рассказывала о своих злоключениях. И все слушали её, затаив дыхание.

Когда Бьянка, наконец, закончила, мона Катарина заверила молодую женщину, что во Флоренции она найдёт защиту у регента. Потом она с упоением рассказывала, как справедлив и благороден принц Франческо, ставший волею отца правителем государства.

Внесли напитки. Вскоре после этого хозяйка с приятельницами удалились, сказав, что им нужно посмотреть и обсудить фасон нового платья. И не успели их шаги затихнуть, как открылась неприметная дверь, и в гостиную вошёл стройный молодой мужчина невысокого роста. В движениях его, не лишённых изящества, чувствовалась властность. На вытянутом лице выделялись большие грустные глаза. Треугольный подбородок окаймляла короткая бородка по испанской моде. Тёмно-коричневый бархатный хубон подчёркивал стройность и благородство осанки мужчины.

Бьянка сразу поняла, что это принц Франческо, регент Флоренции, и сразу же низко и почтительно поклонилась. А потом, не поднимая головы, заговорила самым жалобным голосом:

— Ваше Высочество! Умоляю вас о милосердии! Примите нашу семью под своё покровительство! Не выдавайте нас Венеции!

Франческо взял её за руку и молвил:

— Поднимайтесь, мона Бьянка. Не волнуйтесь! Здесь вам ничто не угрожает.

Затем, отойдя на пару шагов, он глянул с доброжелательным вниманием и сказал:

— Я наслышан о ваших несчастьях и хочу вам помочь. Не грустите! Наслаждайтесь гостеприимством моны Катарины.

После чего скрылся через ту же самую неприметную дверь.

Когда в гостиную вернулись хозяйка с дамами, мона Катарина спросила, не напугал ли Бьянку принц, и пояснила, что, поскольку маркиз Мондрагоне является камергером Франческо, то регент Флоренции имеет ключ от дворца Рикасоли и заходит сюда, без лишних церемоний, когда ему угодно. Неудивительно, что далее разговор шёл большей частью о принце.

Хозяйка рассказала, что четыре года назад, когда герцог Козимо, наконец, отправил свою дочь Лукрецию в Феррару к мужу, герцогу Альфонсо, Францеско сопровождал сестру. А справившись с этим поручением, принц направился в Венецию.

— И он был в восторге! Говорил, что город поистине чудесен. Но особенно принцу понравились благородные венецианки!

И мона Катарина одарила Бьянку многозначительным взглядом…

Вскоре Пьетро приняли в свиту принца и осыпали милостями. Франческо даже поручал ему инспекции в Пизе и в Ливорно. В один из дней, когда муж был в отлучке, Бьянку пригласили в палаццо Рикасоли, но провели не в гостиную, а в небольшой салон на втором этаже. И там молодая женщина получила возможность отблагодарить принца так, как может отблагодарить мужчину только женщина…

3. Флоренция, 1569 год.

Бьянка вбежала в туалетную комнату мужа и выпалила с порога:

— Пьетро! К Его Высочеству снова приходили Рицци.

— И что?

— Они жаловались на тебя. Говорили, что не пристало камергеру принца бесчестить их родственницу.

Пьетро стоял у венецианского зеркала в позолоченной бронзовой раме и наблюдал, как слуга поправляет ему кружевной воротник. Бьянка отметила, что костюм её мужа почти безупречен. Поверх тёмного шёлкового хубона и коротких, набитых ватой и конским волосом пышных штанов франтоватый Бонавентури накинул плащ с меховой подбивкой. Белые чулки, чёрные бархатные туфли и высокая чёрная шляпа ток завершали ансамбль.

Оглядев себя в зеркале, Пьетро остался доволен и чуть заметно кивнул слуге. Тот удалился. Повернувшись к жене, разряженный камергер сказал:

— Его Высочество недавно вызывал меня к себе. Мы говорили про Рицци. Я сказал ему, что они завидуют тем милостям, которыми Его Высочество меня осыпал, и что все их слова — лишь злобная клевета. И ещё я сказал, что безмерно благодарен Его Высочеству и буду его самым верным слугой до самой моей смерти. Но ты сама понимаешь, что если Его Высочество одарён благосклонностью одной прекрасной дамы, то её муж вынужден искать благосклонности у другой, дабы не становиться на пути своего благодетеля.

— Пьетро! Я всё понимаю и ни за что тебя не виню. Но, пожалуйста, будь осторожен! Рицци могут нанять убийц, а от их кинжалов Его Высочество тебя спасти не сможет.

— Об этом не беспокойся!

Спустившись в вестибюль, Пьетро щёлкнул пальцами. Вышколенный слуга подал ему стилет, который Бонавентури спрятал за пазухой, потом прикрепил справа к поясу кинжал, а слева, на портупею — шпагу в ножнах. Из-за пышных штанов та легла почти горизонтально. Взяв из рук слуги заряженный пистолет, Пьетро вышел на улицу.

Дворец на улице Маджоре тоже был подарком принца. Бонавентури льстило, что он теперь живёт рядом с Корсини, Бильотти, Микелоцци, Питти, Каппони, Ридольфи и другими знатными флорентийцами, которым раньше он не был ровней. К тому же отсюда до Палаццо Питти, где обитал принц, было рукой подать — и пары сотен браччо не наберётся. Пьетро не знал, что именно там Франческо и Бьянка дали клятву перед образом Богоматери милосердной, что обязательно обвенчаются, как только оба будут свободны. Принц не любил свою жену, болезненную и некрасивую Иоанну Австрийскую. Этот брак был лишь данью политической необходимости: Медичи очень хотели породниться с Габсбургами, чтобы повысить свой престиж и заручиться помощью империи. За четыре года замужества Иоанна родила трёх девочек, что злило Франческо. Поэтому он почти не навещал свою меланхоличную и слишком благочестивую супругу. Ему больше нравилось общество жизнерадостной медноволосой венецианки.

Выглянув в окно, Бьянка заметила, что, напротив, у дворца Ридольфи, беседуют три патриция. В одном из них она признала Роберто Рицци. Пьетро, который шёл в сторону реки, поравнялся с ними, но, вместо того, чтобы поприветствовать их согласно правилам придворного этикета, бросился к Рицци и наставил на него пистолет. О чём он кричал, через стекло услышать было невозможно, но Бьянка заметила, как злобная гримаса исказила лицо мужа.

А ведь Франческо предупреждал! Он даже предлагал отправить Пьетро во Францию помощником посланника при французском дворе. Но Бьянка сама не захотела разлуки с мужем. Хоть она и влюбилась в принца без памяти, но оставаться большую часть времени наедине со слугами в этом большом дворце не хотела. С мужем всё-таки спокойней и привычнее. А ведь когда-то Пьетро был таким милым. И как замечательно он читал ей стихи Кавальканти и Гвиницелли! К сожалению, сейчас он услаждает этими сонетами слух Кассандры Бонджиане.

Бьянка вздохнула. Принца поэзия не слишком интересовала. Он покровительствовал людям искусства, коллекционировал картины, скульптуры, монеты, медали, фарфор и драгоценные камни, но подлинной страстью Франческо была алхимия. В Палаццо Веккио он оборудовал кабинет без окон, где держал свою коллекцию. Там же он проводил всё свободное время среди реторт, перегонных кубов и прочего оборудования. Нанятые им люди плавили горный хрусталь, пытались найти рецепт китайского фарфора, а также создавали универсальное противоядие, которое, нанесённое на кожу, должно было спасти от болезней и попыток отравления Франческо. Ещё они готовили фейерверки, которыми обычно заканчивались придворные празднества.

Чтобы проводить с принцем больше времени, Бьянка тоже делала вид, что увлечена алхимией. И Франческо даже позволял ей иногда заходить в свой кабинет. Но это оказалось не самой лучшей идеей: среди флорентийских патрициев начала распространяться молва о том, что она колдунья.

Вот если бы Пьетро остался верен только ей, и в то же самое время Его Высочество не оставил её своими милостями… Это было бы даром небесным! Но всем известно, что чем больше кошку гладишь, тем выше она хвост поднимает. Чем больше имеешь, тем больше желаешь.

На следующий день, когда принц зашёл к ней в покои в обычное время, он был очень печален. Поцеловав Бьянке руку, Франческо задумчиво сказал:

— Рад тебя видеть, любимая. И мне грустно, что снова приходится говорить не о нас, не о нашей любви, а о твоём муже.

— Почему, Ваше Высочество?

— Он опять оскорбил Рицци. На этот раз — при свидетелях. Моему терпению пришёл конец. Если Пьетро не может держать себя в руках, то пусть пеняет на себя! Я — не нянька своему камергеру! Он сам выбрал свою судьбу!

Бьянка заплакала. Ей было очень жалко несчастного Пьетро, но она прекрасно понимала, что тот переступил невидимую черту. Нельзя быть таким заносчивым! Принц утешил её словами любви, а потом и более приятным способом…

Вечером Пьетро Бонавентури не вернулся, что случалось нередко, а когда наутро Бьянка встала с постели, то ей сообщили, что её мужа нашли мёртвым в дюжине браччо от дома. Исколотое шпагами и кинжалами тело несчастного камергера лежало в луже крови. Его плащ и хубон насквозь пропитались ею и засохли, как накрахмаленные. На лицо Бонавентури невозможно было глядеть без слёз: один глаз заплыл жутким фиолетовым сгустком, лоб, губы и щёки изуродовали глубокие порезы.

Служанка рассказала рыдающей Бьянке, что её приятельница видела ночной бой. Больше дюжины бандитов поджидали Пьетро на мосту, но Бонавентури не растерялся, застрелил первого из пистолета, второго скинул в воду. Наёмники не могли нападать на камергера одновременно, а он, в ярости сражаясь, как безумный, стоил четверых. Израненный Пьетро пробился через мост, оставив после себя несколько трупов, но на берегу караулил другой отряд убийц. Пришлось камергеру бежать к дворцу, отбиваясь на ходу. Но силы уже оставляли его…

Мёртвого Бонавентури Бьянка велела занести в вестибюль. Сама же спешно привела себя в порядок и бросилась в Палаццо Питти.

Увы! Принца там не было. По словам дворян, дежуривших в приёмной, Франческо уехал из Флоренции ещё вчера днём и направился в Пратолино, чтобы посмотреть, как идут работы на его новой загородной вилле. Вернулся он только через два дня.

Навестив Бьянку, принц утешал безутешную вдову, как мог. Он пообещал ей, что убийцы Пьетро обязательно будут найдены и наказаны по всей строгости закона. И эта встреча, как обычно, закончилась на ложе любви, ведь жизнь должна торжествовать над смертью…

4. Флоренция, 1579 год.

В Палаццо Питти царила суета. Слуги и придворные готовились к торжественному событию: бракосочетанию великого герцога. И не важно, что его избранница именовалась лишь гувернанткой принцессы Марии. Все знали, кем она была на самом деле. К тому же по большому секрету всем сообщили, что Венецианская республика пожаловала невесте титул дочери Святого Марка.

Когда Франческо впервые сообщил о такой возможности Бьянке, она рассмеялась, звонко и заливисто, как бронзовый колокольчик из Малина. Из всех знакомых великого герцога так умела смеяться только она.

— Вот бы Святой Марк удивился! А они не забыли отменить декрет Совета десяти? Или я буду первой дочерью республики изгнанницей и воровкой? Крылатые львы по всей Серениссиме ещё не рыдают от горя?

Потом, успокоившись, спросила уже серьёзно:

— Сколько же это тебе будет стоить?

Услышав сумму, она театрально рухнула на мраморную скамью напротив фонтана Нептуна в садах при дворце.

— Так много? Не лучше ли было потратить эти деньги на украшение Флоренции? Ведь меня здесь не слишком любят.

Женщина вспомнила, как во время похорон Иоанны Австрийской она чуть сильнее, чем допускали приличия, высунулась из окна, разглядывая траурную процессию, а Франческо, заметив её, отсалютовал любимой. Этот небольшой эпизод воспламенил в народе тихо тлевшую до того момента ненависть к Бьянке. Завидев её на улице, некоторые плевались и крестились, кто-то переходил на другую сторону. Славные флорентийцы теперь именовали её колдуньей и за чашей вина с удовольствием рассказывали жуткие истории о том, как венецианская чародейка сжила со света несчастную герцогиню. А ведь при жизни Иоанны её в Тоскане не жаловали, считали высокомерной чужеземной лицемеркой и вышучивали её длинный нос. Но стоило младшей дочери императора Фердинанда умереть, как она сделалась чуть ли не святой!

Бьянка ничего не могла с этим поделать, но ей хватало любви Франческо. А теперь он сделал всё, чтобы их тайный брак, заключенный через три месяца после смерти Иоанны, больше не нужно было скрывать. Завтра он объявит её полноправной великой герцогиней Тосканы перед всеми своими приближёнными и патрициями Флоренции. И пусть они только попробуют роптать!

К счастью, переговоры с Венецианской республикой обошлись великому герцогу гораздо дешевле, чем он ожидал. Удалось задействовать невидимые рычаги высокой политики. Серениссима, опасавшаяся испанского влияния в Италии, была готова на многое, чтобы подружиться с Тосканским герцогством. Благодаря этому удалось даже договориться, чтобы отца и брата Бьянки сделали рыцарями Ордена Золотого палантина.

На следующий день Бьянка торжественно проехала по улицам Флоренции до базилики Санта-Мария-Новелла в колеснице, запряженной львами и усыпанной целым ворохом красных лилий. Львов и дрессировщиков где-то раздобыл Бернардо Буонталенти, главный инженер каналов Тосканы. Колесницу окружали две серебряные платформы, тоже украшенные лилиями и наполненные водой, по поверхности которой плавали белые лебеди. Этих гордых, но своенравных птиц Бьянка сделала личным символом.

У входа её поджидал Франческо в парадных одеяниях. Великий герцог помог ей сойти с колесницы, потом ввёл под руку через главный портал. Певчие затянули торжественный псалом. В базилике уже собрались лучшие люди Флоренции, а также иностранные послы. Проходя под высокими сводами главного нефа, Бьянка с удовольствием ловила взгляды людей. Кто-то восхищённо пожирал её глазами, кто-то смирился и был готов принять решение великого герцога, но многие патриции Тосканы выглядели недовольными. Тем хуже для них!

В группе гостей из Венеции Бьянка с удовольствием приметила брата. Витторио Капелло вырос и возмужал, а орденская накидка из золотой парчи, перекинутая через правое плечо, великолепно дополняла его пышный костюм. Надо будет попросить Франческо, чтобы он позволил брату остаться во Флоренции. Всегда приятно, когда рядом родной человек, на которого можно положиться.

Джованни Гримани, старший брат Лукреции, бывший когда-то патриархом Аквилеи, прочитал молитву «Бог непогрешимый, создатель мира» и отслужил торжественную мессу. Потом он громогласно произнёс литанию «Бог, имеющий бессмертие» и подвёл Бьянку и Франческо к алтарю. Туда же подошли Микеле и Антонио Тьеполо, официальные представители Венецианской республики. Им было поручено зачитать декрет Большого Совета о том, что Бьянка пожалована титулом дочери Святого Марка. Джованни Гримани благословил её, а Микеле Тьеполо возложил герцогскую корону.

Отныне Бьянка — великая герцогиня, полновластная соправительница Тосканы! Она торжествовала. Пусть теперь хоть кто-нибудь попробует плеваться, завидев её!

Певчие затянули новый псалом, ещё красивее и торжественнее. Их голоса, отражаясь под потолком громадного нефа, заставляли вспомнить о силе Господней и о божественном замысле. Ведь не случайно венецианка сделалась великой герцогиней. Значит, на то была воля Господа!

Под пение хора они с Франческо, взявшись за руки, вышли из базилики.

Дальнейшие торжества проходили в Палаццо Питти. Бернардо Буонталенти превзошёл себя, это зрелище запомнилось во Флоренции надолго! Прямоугольный внутренний двор дворца превратили в зрительный зал, над которым натянули тент. Под навесом висели светильники и летающие купидоны. Зрители располагались в аркадах дворца и над гротом Моисея. Для представления с турниром и триумфами были созданы декорации: пещеры, горы Этна и Парнас, а также морской пейзаж и вид Венеции. Спектакль, прославляющий Любовь и Красоту, длился более часа, после чего всех гостей пригласили в большой зал на первом этаже, где уже были накрыты роскошные столы. На десерт подавали «флорентийский крем», недавно изобретённый Буонталенти. Это замороженное кушанье приятно охлаждало разгорячённых гостей.

А когда стемнело, в садах за дворцом зажглись фейерверки. Продолжая тему спектакля, горели мчащиеся огненные колесницы, изрыгала фонтаны разноцветного пламени бутафорская Этна. Больше всего поразил публику огромный дракон, паривший над деревьями и плюющийся синим огнём.

Такой счастливой, как в этот прекрасный и волнующий день, Бьянка больше никогда себя не ощущала. Ей казалось, что за плечами выросли крылья и теперь ей под силу любое доброе дело.

5. Поджо-а-Кайано, 1587 год.

Эту виллу для Лоренцо Великолепного построил Джулиано да Сангалло, его любимый архитектор. На вершине холма, стерегущего дорогу из Флоренции в Пистойю, в окружении регулярного парка выросло двухэтажное здание, приподнятое на широком одноэтажном основании, окаймлённом галереей. Здесь, вдали от шумной Флоренции, иногда отдыхали властители Тосканы.

Именно сюда приехали великий герцог и его приближённые после торжественного обеда в честь примирения с братом, кардиналом Фердинандом. Бьянка больше всех старалась восстановить согласие между Медичи, и теперь ей хотелось спокойствия. Последние два года у неё начались проблемы со здоровьем, вызванные неудачными попытками родить мужу законного наследника. Одиннадцатилетний Антонио считался бастардом, хотя Франческо купил ему маркизат Капестрано в Абруццо и даже уговорил короля Филиппа II сделать это владение княжеством. Но никто из семьи Медичи не хотел, чтобы Антонио унаследовал герцогскую корону.

Мужчины ускакали на охоту, а Бьянка осталась на вилле, чтобы проследить за подготовкой покоев, пиршества и развлечений для великого герцога и кардинала.

Фердинанд всегда её недолюбливал. Получив в четырнадцать лет кардинальскую шапку, он проводил больше времени в Риме, чем где-либо ещё. Но когда этот юный Медичи увидел, что австрийская жена брата рожает только девочек, он быстро понял, что ему стоит быть в курсе всех тосканских новостей.

Бьянка всегда старалась помочь Фердинанду, видя, что Франческо прислушивается к его мнению. Когда юный кардинал слишком потратился на свою римскую виллу рядом с церковью Пресвятой Троицы на холме Пинчо, а брат наотрез отказал в деньгах, именно Бьянка долго и упорно уговаривала Франческо изменить своё мнение. И уговорила! Приехав в Рим, Фердинанд был приятно удивлён тем, что ему открыли кредит на сто сорок тысяч лир в Банко Веккьо.

Но хитрый кардинал услугами Бьянки пользовался, а о своих планах не забывал. Он больше всех отговаривал Франческо от женитьбы на любовнице, он не явился на её коронацию, хотя и был приглашён великим герцогом лично. И позже Бьянка снова мирила упрямых Медичи, используя всё своё влияние на супруга.

В прошлом году братья опять разругались, устраивая свадьбу одной из принцесс, и вот теперь долгожданное примирение закончило эту распрю. С охоты они вернулись поздно, усталыми, но довольными: сокол великого герцога добыл двух зайцев, а птица кардинала поймала утку и куропатку. На длительное пиршеству уже ни у кого не оставалось сил, и после ужина все разбрелись по опочивальням.

А наутро Франческо встал нездоровым. Его лихорадило, после завтрака вырвало, а острый приступ головной боли вынудил великого герцога прилечь. И больше он уже не вставал. Упрямый Франческо не давал врачам себя осмотреть и отказывался от любых лекарств, твердя, что поправится сам. Но приступы лихорадки становились всё сильнее и длительнее. Вскоре у герцога начались судороги. Верная Бьянка неотлучно дежурила у его постели, видя, как угасает её муж. Осознание собственной беспомощности ранило пуще любого кинжала. А через два дня и сама она почувствовала себя худо. Лёжа без сил в своих покоях, она прислушивалась к панической беготне прислуги. Неужели всё так плохо?

В один из дней к ней зашёл кардинал и заверил, что Франческо пошёл на поправку. Но Бьянка ему не поверила. Она сразу почувствовала обман. Из последних сил она просила Фердинанда позаботиться о её детях…

Когда врачи, пытавшиеся лечить Франческо и Бьнку на вилле Поджо-а-Кайано, осведомились у кардинала, как им назвать недуг, от которого скончались супруги, тот задумался, а потом изрёк:

— Помнится, моя матушка заболела в Розиньяно малярией и умерла в Пизе. Вы не находите, что здешний климат такой же нездоровый?

19 октября 1587 года граждане Флоренции присягали новому правителю. Одним из первых распоряжений Фердинанда был приказ удалить по всему городу эмблемы Бьянки и заменить их гербами Иоанны Австрийской. В официальных документах вторую жену брата отныне следовало именовать «la pessima Bianca» (сквернейшая Бьянка).

Подготовкой к похоронам руководил Бернардо Буонталенти. Будучи достаточно проницательным человеком, поднаторевшим в придворных интригах, он спросил у Фердинанда, где можно похоронить Бьянку.

На это новый правитель Тосканы ответил:

— Хороните, где хотите! Главное — чтобы она не лежала среди нас. И ещё: на гробу не должно быть герцогской короны! Она и так слишком долго её носила!

Великий герцог Франческо обрёл последнее пристанище в склепе базилики Сан-Лоренцо, в фамильной усыпальнице, рядом с Иоанной Австрийской. Где похоронена Бьянка Капелло — неизвестно до сих пор.

[1] Автор перевода стихов Гвидо Кавальканти — Шломо Крол.

[2] Автор перевода стихов Гвидо Кавальканти — Шломо Крол.

[3] Автор перевода стихов Гвидо Гвиницелли — Шломо Крол.

[4] Автор перевода стихов Гвидо Гвиницелли — Шломо Крол.

Глава 8. Деяния милосердия

От автора

Если доведётся вам побывать в Неаполе — прогуляйтесь по Via dei Tribunali! Не пожалеете! Это чудесная старинная улочка, которая просто переполнена разными историями. Завидев обелиск святого Януария, зайдите в лоджию с пятью высокими арками напротив него. А когда вы попадёте в помещение под высоким куполом, через который льётся свет, вы увидите творение убийцы и развратника, которым он пытался вымолить прощение у господа. Творение, которое набожные и благочестивые молодые дворяне, лучшие люди тогдашнего Неаполя, не соглашались отдать ни за какие деньги…

Эпизод 1

Последнее воскресенье мая 1606 года выдалось в Риме жарким. Солнце палило, как в середине лета. Улицы, мощенные кирпичом и булыжником, заставляли каждого, кто очутился на них во второй половине дня, почувствовать себя грешником в чистилище. Но многочисленных зевак Вечного города такое не пугало.

Народ, привычный к зною и духоте, торжествовал. В первой половине дня им довелось поглазеть на молебен и торжественное шествие из Латерана в Ватикан папы Павла, отмечающего годовщину своего понтификата. Потом разомлевшие на солнце римляне утоляли жажду в тавернах и готовились к новому зрелищу. Павел V, желая угодить толпе, а заодно и пригрозить строптивой Венеции, приказал инсценировать на Тибре морское сражение. Три одномачтовых галеры с красными папскими вымпелами окружали два венецианских галиота, брали их на абордаж и заставляли сдаться, после чего из замка Святого Ангела холостыми палили пушки.

К вечеру разгорячённые вином и навмахией горожане шумными компаниями шли подебоширить. Отовсюду слышались выкрики «Плюс Ультра» и «Монжуа». Это соревновались в силе лёгких сторонники испанцев и французов. В центральных кварталах дежурили вооружённые стражники городского префекта, но что может остановить римлянина, если он захотел подраться?

В окрестностях Марсова поля бузили самые отчаянные. На одной из площадок для игры в струнный мяч разгоралась ссора. Молодой дворянин с изящным лицом, чуть подпорченным пороками, одетый по испанской моде, наседал на взлохмаченного бородатого ремесленника средних лет, чей костюм знавал лучшие времена.

— Эта партия наша! Гоните десять скудо!

— Да ты ослеп, Рануччо? Мяч в поле! Играем дальше!

— Играй с такими же ослами, как ты сам, деревенщина! Мы победили! А если ты этого не заметил, то лучше сотри навоз со своей крестьянской физиономии!

— Что ты сказал, сутенёр? А ну, повтори!

— Ребята! Наш великий художник обиделся! Уймись, мазилка, и гони монеты! Вы проиграли! Это тебе не тыквы с арбузами рисовать, здесь думать надо!

— Ах ты, …!

И на площадке началась драка. Рануччо с братом Франческо накинулись на Меризи и Лонги. С обеих сторон к схватке присоединялись зрители. И вот уже вырвались на волю лезвия шпаг. Франческо, бывший солдат, легко расправился с Патронио Стоппой, повергнув того на землю ударом плашмя по голове, затем атаковал Онорио Лонги. А Рануччо в это время издевался над Микеланджело Меризи, парируя его неуклюжие удары и изящно уклоняясь, не уставая при этом дразнить художника:

— Давай! Ещё! И это всё, на что ты способен? Ты и постели такой же вялый? Филлида мне всё про тебя рассказывала!

Меризи, тяжело дыша, бросался на обидчика. Его руки больше привыкли рисовать, а не фехтовать, но оскорбление требовало отмщения. А Рануччо всё не унимался:

— Не можешь достать меня шпагой? Так забодай! Теми самыми рогами, которые тебе наставила Лена! Не жмут? А то я тебе их сейчас с радостью пообломаю!

И Рануччо ранил Меризи в голову. Художник взвыл от ярости и попытался разорвать дистанцию, отпрыгнув вбок. Но тут его противник зацепился каблуком за ногу Патронио Стоппы, распростёртого на площадке для игры. Самоуверенный дворянин не стал обращать снимание на неожиданное препятствие и попытался снова настичь Меризи, но не удержал равновесия и завалился на спину. На изящном лице Рануччо отразилось недоумение, а художник воспользовался представившимся шансом. Он вонзил свою шпагу именно туда, куда следовало, чтобы отомстить за полученное оскорбление…

Эпизод 2

В просторном кабинете, стены которого украшали многочисленные картины, сидел за большим столом молодой мужчина с гладким холёным лицом. Он был облачён как священнослужитель высокого ранга, но костюм его возмутил бы любого аскета. Воротничок украшал венецианский гипюр тончайшей работы, алая бархатная накидка на плечи застёгивалась коралловыми пуговицами, а рокетто из тончайшего полотна был окантован брабантскими кружевами. На пальцах мужчины мягко сияли толстые золотые перстни с большими рубинами.

Священнослужитель, улыбаясь, рассматривал план, разложенный на столе. Шипионе Боргезе, кардинал-племянник папы Павла V, задумал построить виллу и разбить огромный парк на месте виноградников холма Пинчо, приобретённых его дедом ещё в прошлом веке. В здании нужно обязательно предусмотреть место для его растущей коллекции предметов искусства. Часть статуй пойдёт на украшение парка.

Стук в дверь отвлёк мужчину от приятного занятия. Он поднял голову и уставился на появившегося в кабинете камердинера:

— Его Превосходительство граф Мальвазия.

— Пусть войдёт.

Шипионе поморщился. Неожиданный визит префекта Рима не предвещал ничего хорошего. Кардинал-племянник скатал план виноградников и убрал его в ящик стола, после чего принял холодный и отстранённый вид важного сановника.

Инноченцо Мальвазия вошёл в кабинет, по-военному чеканя шаг. Его чёрный хубон и пышный белоснежный накрахмаленный воротничок подчёркивали аристократическую бледность лица. Широкий открытый лоб прорезали многочисленные морщины. Тёмные глаза графа глядели грустно.

— Ваше Высокопреосвященство!

Мальвазия склонился в положенном этикетом поклоне, но целовать кардинальский перстень не стал, давая тем самым понять, что пришёл к Шипионе неофициально. Боргезе указал посетителю на удобное кресло возле стола. Граф тут же воспользовался предложением.

— С чем пожаловали, Ваше Превосходительство?

— Я пришёл к вам как друг. Как вы знаете, в воскресенье ваш дядя праздновал годовщину своей интронизации. К вечеру чернь позволила себе чуть больше, чем следовало, и кое-где в городе случились беспорядки. Вы понимаете, что мы не всесильны, и иногда проще давать этому сброду выпустить пар, чем хватать всех, кого ни попадя.

Шипионе кивнул в ответ. Он вспомнил, как в мае простолюдины остановили на пьяцца Навона карету с Великим Инквизитором Роберто Беллармином, осыпали престарелого кардинала ругательствами и поколотили его сопровождающих. Павел V пришёл в бешенство, узнав об этом случае, но ничего предпринять не смог. А префект Рима тем временем продолжал:

— На Марсовом поле случилось неприятное происшествие. Там закололи насмерть дворянина, Рануччо Томассони. Ваш дядя приказал тщательно расследовать все подобные преступления и наказывать виновных по закону. Мои дознаватели допросили очевидцев и установили личность убийцы.

— Право, Ваше Превосходительство, я нисколько не сомневаюсь в вашей способности совладать с чернью и заставить их чтить закон. Но какое отношение это имеет ко мне?

— Всё дело в том, Ваше Высокопреосвященство, что убийцей оказался Микеланджело Меризи, известный так же как Караваджо. Две дюжины человек подтвердили, что именно он убил Рануччо Томассони. Теперь, согласно закону, я обязан задержать Меризи до суда.

— Я понял, Ваше Превосходительство. Благодарю, что вы сразу же пришли ко мне как друг! А что говорит закон в данном случае?

— Убийце должны отрубить голову на Пьяцца ди Понте, потом надлежит выставить его тело на мосту Святого Ангела для поругания.

— А нет ли законных способов избежать казни?

— Есть, Ваше Высокопреосвященство. Если вы уговорите вмешаться вашего дядю, то он может помиловать Меризи, как верховный правитель Рима.

— Других вариантов нет?

— Увы, Ваше Высокопреосвященство!..

Эпизод 3

По пути от берега Тибра на Квиринальский холм Шипионе размышлял о том, как можно убедить дядю подписать помилование Меризи. В прошлом году кардинал-племянник несколько раз приводил художника в папский дворец, чтобы тот нарисовал портрет Павла V. Но дяде творение Караваджо не понравилось, и злополучный портрет убрали подальше от глаз. Затем приключилась история, когда Меризи в образе Мадонны с младенцем нарисовал куртизанку Лену Антоньетти. Картина предназначалась для собора Святого Петра, но комиссия из кардиналов, осмотрев скандальный холст, признала его неподобающим для великой базилики. Шипионе тогда воспользовался случаем и недорого купил творение Караваджо для своей коллекции. Ему определённо нравилась манера этого эпатажного художника. Теперь следовало придумать, как спасти его от неминуемой смерти на плахе.

Дядя встретил Шипионе приветливо. Он как раз получил известия от испанского посла о том, что в Милане собирается армия под командованием графа Фуэнтеса для нападения на Венецию. Павел V с удовольствием поделился этой новостью с племянником. Но едва великий понтифик узнал о цели визита Шипионе, он сразу же разозлился.

— Нет! Я не буду подписывать помилование!

— Почему, дядя?

— Ты видел это?

Павел швырнул племяннику лист in quarto самой дешёвой бумаги, исписанный убористым почерком. Шипионе всмотрелся и увидел, что перед ним номер «Городских уведомлений» от 30 мая. Молодой кардинал ещё не читал этот листок. Он пробежал глазами строчки и увидел заметку о том, что на Кампо Марцио после игры в мяч художник Караваджо тяжело ранил Рануччо Томассони, сына бывшего полковника гарнизона замка Святого Ангела. Далее сообщалось, что раненый скончался той же ночью.

Шипионе поднял глаза и увидел покрасневшее от гнева одутловатое лицо дяди.

— Ты знаешь, в честь кого был назван этот убитый Томассони? В честь своего крёстного, герцога Пармского! Мне ещё не хватало поссориться с Фарнезе! Как ты думаешь, король Филипп останется доволен, если я помилую врага его самых преданных сторонников в Риме? И это в тот самый момент, когда мне нужны испанские солдаты! Да, племянничек, не такой службы я от тебя ожидал!

Шипионе молча пережидал вспышку гнева своего дяди. Он знал, что перечить бесполезно. Павел же никак не мог остановиться:

— И ладно бы ты просил за кого-то полезного. А то ведь этот Меризи — настоящее отребье! Знаешь ты или нет, но говорят, что он появился в Риме, бежав из Милана, где убил испанского шулера за карточным столом. А что у нас? Уже через год попадает в тюрьму за драку! А дальше? Поколотил дубинкой дворянина из Монтепульчано! Оклеветал другого художника, поносил городских стражников, пытался разрубить голову нотариуса топором, избил трактирщика! И вот теперь убийство в стенах Рима. При множестве свидетелей! Достойная карьера художника! Кстати, говорят, что Меризи пытался кастрировать этого Рануччо, но не успел.

На лице Павла мелькнула лёгкая полуулыбка. Шипионе с надеждой посмотрел на дядю. Тот уже выговорился и почти не сердился.

— И зачем он тебе сдался, этот Меризи?

— Дядя! Он — гений! Его картины неподражаемы!

— Мне так не показалось. Но если ты хочешь проявить своё христианское милосердие… Можешь передать графу Мальвазии, чтобы расследование этого убийства было тщательным, чтобы дознаватели не торопились и выяснили все обстоятельства дела в подробностях. А подозреваемого пусть не задерживают, ведь он не собирается сегодня же покинуть пределы Рима?..

Выходя от папы, Шипионе написал короткую записку и тут же отправил вестового с нею к Онорио Лонги…

Эпизод 4

Они собирались каждую пятницу уже более пяти лет. Семь отпрысков благороднейших семейств, цвет неаполитанского дворянства. Познакомившись на лекциях в университете, эти юноши решили помогать людям согласно заповедям Христа. Сначала они добывали пропитание для неимущих пациентов госпиталя Инкурабили, затем открыли в городе приюты для бездомных и харчевни для голодающих. Их деятельность одобрил король Филипп III, а устав благотворительного общества, которое они организовали, подтвердил сам папа Павел V.

И вот в октябре 1606 года на одном из пятничных собраний Чезаре Серсале обратился к своим единомышленникам:

— Братья! Знаете ли вы, кого я видел в субботу на приёме у вице-короля?

— Иеронима Фабриция?

— Джулио Кассерио?

— Нет, братья, не угадали. Мне встретился представитель другой гильдии.

— Какой? Чезаре! Не томи! Рассказывай!

— Ну, слушайте! Иду я по дворцу вице-короля, и вдруг вижу, что рядом с принцем Палиано и герцогом Андрия стоит какой-то простолюдин с лохматой бородкой и диковатым взглядом. Меня заинтриговало, чем может такой плебей привлечь блистательных грандов, и вскоре я услышал, что разговаривают они о живописи. Оказалось, что сей странный тип — это скандально известный художник Караваджо!

— Постой, Чезаре, а его разве не казнили в Риме за убийство?

— Нет, Джироламо. Его осудили на смерть заочно, и папа объявил его вне закона, но Караваджо успел бежать из города. И вот теперь этот художник в Неаполе.

— Ты не узнал, он берёт заказы?

— Берёт. Как раз сейчас он работает для какого-то купца из Бари. Но в следующем месяце должен освободиться.

— Было бы замечательно, если бы именно он создал тот самый алтарный образ, о котором мы недавно рассуждали!

— Вы уверены, братья? Должно ли нам заказывать картину, которая украсит эту церковь и будет символом наших благочестивых трудов, у убийцы и развратника? Не сочтёт ли Господь это дерзостью? Не повредит ли это нашей репутации?

— Вот что я тебе скажу, брат Асторджио. Как мы назвали наше общество? Благочестивая вершина милосердия. А Господь милостив и к падшим. И если этот Караваджо так же талантлив, как говорят, то богоугодная картина даст ему шанс на искупление своих грехов. Будь милосерден, брат! А нашу репутацию создают наши дела, угодные Господу!

Эпизод 5

Семь недель Меризи, не отрываясь, работал над большим алтарным образом для благотворительного общества. Все семь деяний милосердия, упомянутых в Священном Писании, он изобразил на одном холсте. Лица, будто выхваченные из мрака светом факела, выпукло и выразительно представали перед зрителем. Вот молодая женщина, кормящая грудью седого узника тюрьмы. Меризи вспомнил сюжет из древнеримской истории, рассказанный Валерием Максимом. А рисуя лицо женщины, думал о прекрасной Филлиде. Стала бы она так же спасать от голодной смерти его?

Могильщики выносят вперёд ногами чей-то труп. В свете факела, который держит высокий печальный священник, можно разглядеть, что мужчина, держащий умершего за ноги, лицом очень похож на художника. Иллюстрируя деяние «похоронить мёртвого», Меризи продолжал думать о том, что стал убийцей. Недаром фигура этого могильщика заняла центральное место на картине. Он убил человека! Пусть дурного, пусть гадкого сутенёра, но он убил его и тем самым преступил заповедь Господа. И теперь лишь работа поможет ему смыть Каинову печать.

Остальные четыре деяния Меризи уместил в левой части картины. Юный щёголь, возвращающийся с пирушки, разрезает свой плащ надвое, чтобы укрыть им нищих, один из которых — больной с костылём. Хозяин гостиницы предлагает путнику ночлег, а чуть выше бородатый старик с измождённым лицом утоляет жажду.

За всем этим сверху наблюдают Богоматерь с младенцем Иисусом, которых держат в воздухе два крылатых ангела. Рисуя Мадонну, Меризи сделал её похожей на Лену, только чуть заострил лицо и убрал со щёк румянец, так красивший любимую. С кем она сейчас, Лена Антоньетти? Кому продаёт своё прекрасное тело? Вспоминает ли она о том, кто был готов ради неё на любые безумства?

Лена-Маддалена. Меризи вспомнил, как носился с топором по площади Навона за нотариусом Мариано Паскуалоне, когда тот оскорбил Лену. И где он только нашёл этот топор? Излишняя вспыльчивость всегда была слабым местом Меризи.

Закончив картину, художник почувствовал, как тяжкий груз вины, не отпускавший его с того злополучного майского воскресенья, начал понемногу ослабевать. Возможно, именно в том и состоял промысел Господа, чтобы напомнить Меризи о своём бесконечном милосердии…

Эта работа очень понравилась заказчикам. Учредители благотворительного общества поклялись никогда не продавать картину, не снимать её с алтаря церкви, а также не разрешать её копировать. На художника посыпались новые заказы…

Эпизод 6

В трактир на задворках францисканского монастыря Санта-Мария-ла-Нова Меризи впервые забрёл ещё в первый свой приезд в Неаполь. Заведение, располагавшееся под сенью стен святой обители, но совсем недалеко от порта, пользовалось популярностью, как у местных дворян, так и у простого народа. Здесь можно было недорого, но вкусно пообедать, узнать свежие городские сплетни, перекинуться в карты или найти доступную женщину.

Меризи, недавно приплывший с Сицилии, снял неподалёку комнатушку на верхнем этаже. Уже год художник находился в бегах. Став в июле 1608 года «рыцарем повиновения» Мальтийского ордена, он хотел искупить все свои прежние грехи добродетельным служением, но судьба не была к нему благосклонна. Меризи рисовал великому магистру картину за картиной, а в это же самое время среди рыцарей-дворян зрело недовольство выскочкой неофитом. В итоге художник пал жертвой зависти и клеветы. А может быть, во всём был виноват его несносный взрывной характер?

Заключённый в орденскую тюрьму до окончания расследования, Меризи бежал, не надеясь на справедливое разбирательство. Спешно покинув Мальту, он прибыл в Сиракузы. Оттуда, опасаясь за свою жизнь, художник перебрался в Мессину, затем в Палермо. Он спал одетым, а рядом с собой клал кинжал, с которым никогда не расставался.

И вот здесь, в трактире Черрильо, Меризи, наконец, почувствовал себя чуточку лучше. Ему казалось, что в огромном Неаполе он сможет, наконец, успокоиться, скрыться от наёмных убийц, которые, как он верил, преследовали его по пятам.

Утолив голод, художник неторопливо возвращался в своё скромное жильё. У стены возле каменной арки, выходящей в переулок, он заметил высокую фигуру, закутанную в тёмный плащ. Незнакомец двинулся навстречу:

— Господин Меризи?

Художник кивнул. Человек в тёмном плаще переспросил:

— Микеланджело Меризи, живописец?

Караваджо ответил утвердительно и тут же получил болезненный удар по лицу. Затем кто-то произнёс ему прямо в ухо спокойным монотонным голосом:

— Вам передавал привет Франческо Томассони.

Потом на художника со всех сторон посыпались новые удары. Четыре тёмных фигуры избивали его руками и ногами. Когда Меризи закричал от боли, взывая к милосердию, тот же голос внятно и размеренно проговорил:

— За милосердие нам не платили. Зато просили сделать ваше лицо похожим на отбивную и сломать вам руку. А ещё господин Томассони просил передать, что мы встретимся с вами снова, чтобы поведать вам той о боли, которую испытали мать, жена и брат несчастного Рануччо…

Зверски избитого художника потом нашли прохожие. Лицо Меризи оказалось изуродовано, а рука долго не срасталась…

Эпизод 7

Шипионе Боргезе выходил из Квиринальского дворца в приподнятом настроении. Ещё бы! Ему удалось уговорить дядю подписать, наконец, помилование для Караваджо. Опальный художник, по слухам, должен был находиться на пути в Рим.

Но как приятно проявлять милосердие к падшим! Шипионе чувствовал, что его переполняет благодать. А ещё он знал, что хлопотал не зря: Меризи обязался привезти ему три картины, которые пополнят коллекцию кардинала-племянника. Он представил себе будущую «виллу наслаждений» посреди великолепных садов и мурашки пробежали вдоль спины. На солнечной стороне возводят большой крытый портик. Свет будет литься из огромных окон, освещая шедевры, и каждый, кто удостоится чести посетить эту галерею, поймёт всё величие Шипионе Боргезе. Строительными работами на холме Пинчо руководил архитектор Фламинио Понцио. Кардинал-племянник рассчитывал, что уже через пару лет сможет начать перевозить свою коллекцию на новое место.

Тут на глаза Шипионе попался простолюдин, который продавал «Городские уведомления» на площади возле дворца. Кардинал сделал знак своему слуге и через минуту уже просматривал свежий листок от 31 июля 1610 года. Глаза быстро пробегали рукописные строчки и вдруг остановились на коротком сообщении. В нём извещалось, что живописец Микеланджело Меризи, известный так же под именем Караваджо, умер 18 июля по дороге в Рим от лихорадки в Порто-Эрколе.

Боргезе в ярости скомкал листок и швырнул на землю. Столько трудов, и всё напрасно!

Глава 9. Casino degli Spiriti, или Шутка мертвеца

От автора

Венеция с первого раза мне не понравилась: толпы туристов на узеньких улочках, облезшая штукатурка или умирающий кирпич на первых этажах большинства зданий, неприятный запах из каналов. Никакой романтики в этом умирающем городе я тогда не заметил. Но позже, покормив голубей на Пьяцце, отыскав несколько "падающих" колоколен, посетив большие скуолы с великолепными парадными залами, пожив в настоящем средневековом дворце и погуляв по улицам, заливаемым очередным наводнением, я изменил мнение. Венеция действительно потрясающее место! А сколько с ней связано историй! Одну из них, про Бьянку Капелло, я уже рассказал. Теперь предлагаю вашему вниманию ещё одну, про Джорджоне и Лоренцо Луццо.

***

На самом дальнем конце района Каннареджо, там, где бухта Милосердия глубоко вдаётся в городские кварталы, и по сей день стоит двухэтажный кирпичный домик под черепичной крышей. Когда-то с двух сторон его окружал огромный сад. По тенистым аллеям степенно прогуливался первый владелец, кардинал Гаспаро Контарини. Почтенный прелат, бывший также и послом Светлейшей Республики Венеции, напряжённо обдумывал, как помирить императора Карла с лютеранскими князьями Саксонии и Гессена и как убедить престарелого папу Павла реформировать католичество. Но даже его пытливый разум не справился с этой сложнейшей задачей.

Прошло более полувека. В саду вокруг летнего павильона веселилась иная публика, менее благочестивая, зато более молодая и приятная для глаз.

Под благородным лавром на деревянной скамье с резной спинкой восседал высокий мужчина с правильными чертами лица, гладкой кожей и пышной каштановой шевелюрой. Облачён он был в тёмно-зелёный джуббоне с открытым квадратным воротом, из-под которого выглядывала рубашка из тончайшего полотна, украшенная вышивкой. В руках этот гигант держал лютню и играл на ней с таким удивительным искусством, что остальные гости сада внимали музыке с благоговением.

У кипариса стоял юноша с острым взглядом, аристократической осанкой и внешностью патриция. Чёрный фарсетто с шоссами того же цвета подчёркивали стройность его фигуры. Юноша вслушивался в канцону, внимательно глядя на длинные тонкие пальцы лютниста. Время от времени он переводил взгляд и осматривал свои кисти, придавая им различные положения.

Рядом присел на траву ещё один молодой человек с простым широким лицом. Откинув назад свой коричневый джуббоне и обняв руками колени, он любовался собравшимися в саду дамами. А те и в самом деле заслуживали пристального внимания. Белокожие, с пшеничного цвета волосами, собранными в прихотливые причёски, женщины слишком откровенно выставляли напоказ свои прелести. Яркие легкомысленные одеяния этих нимф не оставляли никакого простора для фантазии.

Самая прекрасная из дам, аппетитная пышнотелая Чечилия, облачённая в полупрозрачное голубое платье, с обожанием взирала на лютниста. Её карие глаза блестели, а на чувственных губах витала тень сладострастной улыбки. Когда музыка смолкла, именно Чечилия захлопала в ладоши первой:

— Браво, Джорджо! Ты играешь так же хорошо, как и рисуешь!

А гигант окинул приветливым взором всех собравшихся в саду и снова взялся за инструмент. На этот раз Джорджо запел приятным низким голосом сонет, аккомпанируя себе на лютне.

Чуть в стороне от молодых людей стоял под чахлой пинией бледный мужчина среднего роста с заострёнными чертами лица. В его костюме господствовал чёрный цвет. Но, в отличие от юноши с аристократической осанкой, это не украшало его фигуру, а, напротив, подчёркивало её недостатки. Сразу становились видны слишком длинные руки и слишком короткие ноги. Бледный мужчина, не отрываясь, следил за Чечилией. Каждый раз, когда миловидная женщина улыбалась лютнисту, коротконогий морщился так, будто у него болели зубы.

Тем временем день клонился к закату. Нисходящее солнце коснулось своим огненным краем колокольни аббатства Милосердия, потом скрылось за крышами окрестных домов. На Венецию спускались сумерки. Слуги уже зажгли свечи в кирпичном павильоне, накрыли стол в большом зале и пригласили честную компанию к ужину.

Джорджо с помощником Лоренцо и учениками, Тицианом и Себастьяно, праздновали окончание росписи Немецкого подворья. Этот дворец с квадратным внутренним двориком, бывший штаб-квартирой немецких купцов в Венеции, три года назад сгорел при пожаре. Власти республики не пожалели денег и выстроили заново здание возле моста Риальто. Но члены Большого Совета постановили, что ради экономии государственных средств на стенах дворца не будет ни мраморных барельефов, ни какой-либо резьбы по камню. А фасады со стороны Большого канала, Риальто и Мерчерии повелели украсить фресками. Работу доверили Джорджо с учениками, а приехавший в Венецию Лоренцо Луццо, искусный в гротесках, занимался разделяющими отдельные фрески орнаментами.

И вот теперь Немецкое подворье было готово принять купцов. Посмотреть на воссозданное здание приходили со всей Венеции. Зеваки охали и ахали, глядя на огромные фигуры людей, изображённых на фасаде с великим мастерством. Проведитор-казначей признал, что Джорджо с помощниками исполнили свои обязательства перед республикой и разрешил выплатить им весь положенный гонорар.

Разумеется, на пиршество позвали друзей и прекрасных дам. Вино лилось рекой, стол ломился от яств. Здравицы следовали одна за другой. Вскоре уже на коленях Тициана пристроилась миниатюрная Виола. Теперь ученик и верный помощник Джорджо выглядел ещё более похожим на патриция. А широколицый Себастьяно страстно целовался с полноватой красоткой у дверей в маленькую спальню.

Улучив момент, когда Чечилия отошла к окну полюбоваться ночной лагуной, над которой виднелись слабые огоньки Мурано, бледный мужчина с заострёнными чертами лица приблизился к пышнотелой прелестнице.

— Чечилия!

— Ах, Лоренцо! Я почти испугалась. Ты подошёл так бесшумно, как может явиться только призрак. Тебя поэтому прозвали мертвецом из Фельтре?

— Жестокая! Ты смеёшься надо мною?

— Право, Лоренцо! Не будь таким серьёзным! Я просто пошутила.

— Чечилия! Я люблю тебя безумно, люблю так, как никого ещё в жизни не любил!

— Ах, сер Луццо! Я прошу тебя больше не рассказывать о своих чувствах, ведь ты знаешь, что я люблю другого. И лишь ему я дарю свои ласки!

— Сжалься надо мной, прекрасная! Ведь ты можешь любить нас обоих!

— Лоренцо! Отпусти мою руку! А не то я закричу!

— Чечилия! Ты заставляешь меня страдать, страдать безмерно! Я больше не могу так жить, не могу выносить этих мук! Я брошусь в море, чтобы холодная пучина излечила меня от несчастной любви!

— Как скажешь, Лоренцо! Лагуна перед тобой!

В глазах мужчины полыхнуло безумие. Он расхохотался:

— Я так и сделаю! Сию же минуту! Но знай, что я буду являться тебе и с того света!

С этими словами Лоренцо протянул свои очень длинные руки, распахнул дверцы оконных ставней и выпрыгнул наружу. Раздался громкий всплеск, затем всё стихло. Чечилия долго вглядывалась в черноту лагуны возле павильона, потом разрыдалась. К ней подошёл Джорджо:

— Что случилось, милая Чечилия?

— Лоренцо!

— Что с ним?

— Он бросился в море.

— Зачем?

— Он жаждал моей любви, а я отказала ему.

Высокий мужчина немедленно вызвал слуг. Веселье тут же оборвалось. Гости светили фонарями в окна, тогда как лакеи на лодках осматривали бухту Милосердия и проверяли шестами дно. Но всё оказалось напрасным. Тела Лоренцо Луццо найти не удалось.

Когда поиски прекратили, Джорджо окинул Чечилию грустным взглядом, потом поцеловал в прекрасный лоб.

— Ты не виновата. Мы не вольны в своих чувствах. И странно, что такой зрелый муж, как Лоренцо, вёл себя, как безумный юнец.

Чечилия снова разрыдалась…

Через несколько дней вся компания опять собралась вечером в летнем павильоне у бухты Милосердия. Лоренцо Луццо с того памятного вечера больше никто не видел. Он не приходил к Джорджо, не появлялся ни на квартире, которую снимал, ни в Немецком подворье, где ещё оставались его инструменты и некоторые вещи.

Прекрасная Чечилия ходила по большому залу, сжимая в правой руке платочек из тончайшего полотна. Карие глаза прелестницы чуть покраснели и блестели сильнее, чем обычно. На лице женщины, облачённой ныне в тёмное платье, застыло печальное выражение.

Это застолье проходило невесело. Глядя на Чечилию, другие дамы оставались скованными и не развлекали художников своими обычными проделками. Джорджо не захотел петь. Тициан уже несколько раз получил по рукам от Виолы и сидел с таким хмурым видом, что его можно было принять за римского цензора, случайно посетившего оргию.

Когда совсем стемнело, Джорджо, чтобы развеселить собравшихся, предложил погадать на свечном воске. Все возбуждённо зашумели, предвкушая запретное действо. Гигант налил воды в прозрачную вазу из муранского стекла, и поставил сосуд так, чтобы его видели все. Затем художник прочитал «Отче наш» у канделябра, снял с подставки одну свечу и поднёс её к вазе.

— Хочу знать, что ждёт меня через два года!

Джорджо наклонил свечу и капнул расплавленным воском в воду. Капельки растекались по поверхности, медленно застывая. Потом художник вынул из воды плоскую восковую отливку и показал друзьям:

— На что похоже?

Все молчали, морща лбы, затем Чечилия тихо произнесла:

— На саван.

После этого вдруг с шумом распахнулись ставни на одном из окон, выходящих на лагуну. В проёме показались темные очертания, похожие на человеческую фигуру, закутанную в плащ. От лица фигуры исходило бледно-зелёное сияние.

Женщины завопили:

— Призрак!

Чечилия вскрикнула:

— Это мертвец из Фельтре! — после чего рухнула без чувств на пол.

Дамы визжали, мужчины схватились за шпаги и кинжалы. Один лишь Джорджо сохранил присутствие духа и медленно двинулся к окну. Но не успел художник дойти до проёма, как раздался дьявольский смех, и фигура вспыхнула белым пламенем. В залу вполз густой и противный удушливый дым. Джорджо закашлялся, согнувшись пополам. Себастьяно воскликнул:

— Надо заколотить окно!

Когда ученики Джорджо нашли инструмент и подбежали к закопчённому проёму, в нём уже было пусто. Лишь пахло гарью и чесноком. Тициан и Себастьяно захлопнули ставни, затем прибили к ним кусок доски. Стоило им облегчённо перевести дух, как распахнулось ещё одно окно, со стороны бухты Милосердия. Под дьявольский хохот там вновь появилась тёмная фигура со светящимся лицом. Но тут уже отличилась Чечилия, пришедшая в себя. Она схватила со стола полную воды вазу из муранского стекла, и швырнула её в окно. Хохот прекратился, дьявольское наваждение пропало. Но мужчины на всякий случай заколотили каждое окно, выходящее к воде. А потом все собравшиеся разбились по парочкам и тихо разошлись по спальням…

Утром Джорджо первым делом подошёл к тому окну, где появился призрак, и долго изучал сажу и крупинки какого-то неизвестного вещества. Потом художник сел в лодку и отплыл в сторону Кастелло. От лагуны веяло могильным холодом. Крепчающий ветер-грекаль заставил художника дрожать. Не согревала даже работа с веслом. Маленькое сандоло Джорджо благополучно разминулось с многочисленными лодками, везущими грузы с Мурано, потом вошло в канал Святой Иустины. На пристани возле августинского монастыря кипела работа. Монахи в белых повседневных шерстяных рясах со скапулирами надзирали за грузчиками, перетаскивавшими объёмистые тюки.

На канале Святого Франциска в винограднике Джорджо нашёл домик в квартале от Арсенала. Выкованную из железа чёрную вывеску, что украшала вход, было трудно не заметить. Безвестный маляр изобразил на ней золотое солнце, а рядом прикрутил зелёную реторту.

Художник привязал лодку к полосатому столбу и поднялся в лавку.

— Магистр Меркурио?

— Чем могу служить?

Седобородый магистр был облачён в коричневый бархатный камзол. На шее старика висела массивная золотая цепь. Вся внешность алхимика сообщала о респектабельности, а сам он разговаривал приветливым, но полным достоинства тоном. Джорджо тоже изобразил на лице благородную улыбку и начал объясняться:

— Знаете, сер, мы с друзьями решили поставить мистерию ко Дню всех святых. И для этого благочестивого дела нам понадобятся какие-нибудь фокусы, чтобы сделать представление интереснее, чтобы народ не заскучал. Ну, к примеру, чтобы у чертей светились рожицы или чтобы изваяние нечистого загорелось само по себе.

— Говорите, мистерия? — алхимик улыбнулся в бороду, а Джорджо продолжил свои пояснения:

— Да. Мы посоветовались с отцом Маттео из аббатства Милосердия, и он одобрил этот замысел и даже обещал нам подыскать строчки из Священного писания, подобающие празднику.

— А у вас, случаем, нет друга, такого бледного, с острым носом и худым лицом? У него ещё руки таки длинные-предлинные.

— Да, есть. Лоренцо Луццо, художник, как и я. А что?

Магистр Меркурио прищурился, окинул Джорджо лукавым взглядом, затем, после небольшой паузы ответил:

— Он приходил сюда две недели назад и просил примерно то же, что и вы. Вот только мистерию он собирался ставить к празднику Феррагосто.

— Ох уж этот Лоренцо! Вечно он старается меня опередить! И что, вы ему помогли?

— Я старался быть ему полезным, в меру моих скромных сил.

— А он сам забирал ваши чудесные снадобья?

— Да.

— А он не говорил вам, где остановился?

Алхимик чуть нахмурился и потеребил свою седую бороду:

— Вы не знаете, где живёт ваш друг?

— Он несколько дней назад сменил квартиру и пока ещё не сообщил мне, где сейчас живёт. А я как раз хотел ему передать расчёт за нашу последнюю работу.

Услышав о деньгах, магистр расслабился и назвал адрес. Джорджо сердечно поблагодарил старого алхимика и покинул лавку.

Некоторое время спустя художник переступал порог локанды посреди района Дорсодуро. Это заведение выходило окнами на канал Мальпага. Фигуристая хозяйка на вопрос о новом постояльце показала маленьким пальчиком в сторону общего зала трактира. Там-то художник и нашёл Лоренцо. Луццо уплетал за обе щеки поленту с креветками. Длинные руки ловко орудовали ложкой и деревянным ножом. На бледном лице витало блаженное выражение.

Усевшись за стол напротив бывшего помощника, Джорджо с усмешкой произнёс:

— Рад видеть, что мертвец из Фельтре находится в добром здравии и обладает отменным аппетитом. А то я уж стал волноваться, что ты и в самом деле утопился.

Лоренцо покосился на коллегу, но трапезу не прервал. Тогда Джорджо спросил:

— Но ты хоть можешь мне сказать, зачем так поступил?

На бледном худом лице Луццо промелькнула слабая улыбка. Он с сожалением оторвался от своего блюда, выпрямился и опустил руки почти до самого пола:

— Но согласись, что шутка удалась!

— Нет! Я не согласен с тобой. Ну ладно, ты хотел напугать простодушную Чечилию — и ты добился своего. Но зачем было так поступать со мною, с Тицианом и Себастьяно?

Лоренцо коротко выдохнул:

— Прости. Теперь я понимаю, что перестарался.

— Изрядно перестарался! И это ещё мягко сказано!

— Ну, полно тебе, Джорджо, не ругай меня! Я задолжал за квартиру за год, а ты знаешь, какая там дыра. И мне очень хотелось отомстить хозяину за то, что сдаёт такие клоповники так дорого. В тот вечер, когда ты играл на лютне в саду, мне пришла в голову забавная мысль. Я посмотрел на вас, таких довольных жизнью, и решил напомнить, что наш мир не самое райское местечко. После этого мне вздумалось притвориться влюблённым в Чечилию, а потом выброситься из окна, ведь эта прелестная гордячка и в самом деле меня немного разозлила. Розыгрыш прошёл, как по маслу! Плаваю я хорошо, даже в холодной воде. После этого оставалось перебраться на новую квартиру и затаиться. Но я уже не мог остановиться. Мне захотелось подшутить над вами ещё раз. Ведь так приятно было видеть Чечилию, рыдающую из-за меня.

В Риме я видел немало постановок древних комедий, которые ставили ученики Помпония Лета, и даже помогал им с реквизитом. Так что сделать пару кукол, похожих на меня, и замотать их в тряпьё не составило труда. Ты сам мне как-то рассказывал про алхимика, который живёт возле Арсенала. У него я купил снадобья, чтобы у кукол светилось лицо, а потом они начинали гореть сами по себе. Но ведь получилось весело! Ты не находишь?

— Мне было совсем не смешно. И остальным — тоже.

— Ну, прости, Джорджо! Тут я перегнул палку. И пусть за это я буду гореть в аду до Страшного суда.

Лоренцо усмехнулся, но, заметив каменное лицо коллеги, замолчал. Джорджо тоже больше не знал, о чём ещё говорить. Он подумал, что проработав вместе с Луццо больше года, так и не смог понять этого мрачного человека. Затем Джорджо спросил:

— Куда ты теперь?

— Ещё не решил. Быть может, уеду во Фриули, а может, наймусь в солдаты.

— Тебе же нравились древние гроты и гробницы!

— Нравились. Но ведь мир огромен, а я так мало ещё повидал.

Они расстались, не пожав друг другу рук. Больше Джорджо, которого часто называли за огромный рост и великий талант Джорджоне, и Лоренцо Луццо, по прозвищу мертвец из Фельтре, никогда не виделись. Джорджоне вместе с прекрасной Чечилией скончались осенью 1510 года от чумы. Про Лоренцо рассказывали, что он погиб в Скьявонии, командуя двумя сотнями венецианских солдат под Зарой в 1512 году. Но другие утверждали, что этот странный человек вернулся в родное Фельтре, где женился и прожил до глубокой старости. А в домике у бухты Милосердия с тех пор по ночам лодочники и рыбаки иногда слышали грохот, шум и свист. Поговаривали, что там собираются призраки художников…

Глава 10. Обмен заложниками

От автора

Далее в этом сборнике идут рассказы, которые не имеют столь прочной фактологической основы, как в первых девяти. Я расставил их в хронологическом порядке. И раньше всех идёт миниатюра о том, как могла зарождаться дипломатия…

***

Они стояли на вершине гранитного монолита лицом к лицу, два великих вождя, овеянных славой. Снизу их могли одновременно видеть оба племени. От этого разговора зависело, что ждёт людей дальше, новая кровавая схватка или долгожданный мир. Савраков было чуть больше, но кариоты лучше стреляли из луков.

Один вождь нависал над другим подобно скале. Грубые черты его лица, казалось, высечены из гранита, а руки и ноги были подобны могучим древесным стволам.

— Итак, Лутон, довольно пустых слов! Мне много рассказывали о твоём коварстве, и потому я требую обмена заложниками!

Второй не выглядел гигантом, но был очень широк в плечах. А его тёмные глаза глядели с едва скрываемой насмешкой.

— Зачем?

— Если ты не будешь соблюдать условия нашего договора, я казню твоего человека!

— Сурово! Жестоко, хотя и логично. Я понял тебя, Атурн. И кого же ты хочешь получить от меня для гарантии?

— Твоего сына!

— У тебя нет сердца! Моя жена этому не обрадуется. Но скажи мне, Атурн, если я так же решительно заявлю о твоём врождённом вероломстве, ты отдашь в заложники своего сына?

— Да! Я очень хочу, чтобы эта бессмысленная война между савраками и кариотами закончилась!

— Очень хорошо! А скажи мне, мудрый Атурн, если я отдам тебе в заложники своего сына, ты обеспечишь ему такое же высокое положение, каким он обладал среди кариотов?

— Да! Клянусь, что он будет жить среди моих детей, и все мои подданные будут обязаны относиться к нему так же, как полагается относиться к моему сыну!

— Великолепно! А когда придёт пора выбирать ему жену, ты отдашь за него свою дочь, дабы скрепить наш договор священными узами?

— Пусть будет так, Лутон, хоть это мне и не нравится! Чтобы избежать войны между савраками и кариотами, я готов даже на это.

— Замечательно! А скажи мне, любезный Атурн, если вдруг когда-нибудь, предположительно, избавьте нас духи неба и земли от такой нелепой возможности, но если вдруг случится с тобой беда и с другими твоими наследниками, сможет ли мой сын, муж твоей дочери, стать правителем савраков?

— Да что ты себе позволяешь, Лутон? Ты хочешь моей смерти?

— Успокойся, отважный Атурн! Я же сказал, это просто предположение и ничего больше. Так ответь, сможет, или нет?

— Ну, чисто гипотетически… Ну, допустим, да, сможет.

— Тогда могу ли я считать своего сына, которого ты хочешь взять заложником, законным наследником вождя савраков?

— Да.

— А могу ли я взять заложником от савраков их возможного будущего вождя, моего сына?

— Ну, наверное, можешь.

— Отлично! Я же, в свою очередь, обещаю, что возвышу твоего сына так же, как возвысил своих детей. И клянусь, что выдам за него замуж свою любимую дочь. Так согласишься ли ты взять заложником от кариотов их принца, твоего сына?

— Гммм… Ты меня совсем запутал.

— Отважный Атурн! Я же тебе всё объяснил. Мне повторить?

— Не надо! Я согласен.

Они скрепили уговор крепким рукопожатием, потом под радостные крики спустились к своим людям по разные стороны от утёса. И всю дорогу к становищу племени Атурн пытался понять, как так получилось, что заложниками они обменялись, но никто из племени савраков не отправляется к кариотам, и никто из кариотов не послан к савракам…

Глава 11. Птица Отца Грома

От автора

Dyeus phter (Отец Небо) — предполагаемый учёными верховный бог, которому поклонялись предки индоевропейцев. Его существование не подтверждено никакими историческими источниками, хотя и считается очевидным. Dyeus phter часто описывается как «всевидящий».

Эпизод 1

Под ними медленно проплывала поверхность гигантского бело-голубого шара. Крон’С каждый новый цикл приходил в отсек с обзорным куполом и любовался величественной панорамой. Это помогало поддерживать душевное равновесие и не терять ощущение собственной значимости.

Они прилетели сюда для поиска полезных ископаемых. Родной мир задыхался от нехватки ресурсов, поэтому во все концы вселенной были отряжены разведывательные корабли. С борта звездолёта «Хо-Лимп» всем руководил Крон’С. На поверхности действовали его клоны, которые заодно проверяли пригодность местного населения для работы на рудниках. Ведь всегда проще воспользоваться местными возможностями, чем тащить с собой массу дополнительных механизмов. В рамках общей концепции, если аборигены не дотягивали до нижнего уровня необходимого умственного развития, его следовало слегка приподнять.

В отсек заглянула Реа, инженер и технолог.

— Не помешаю?

— Что-то случилось?

— Нет. Всё в пределах допустимого. Но есть любопытные данные.

— Говори!

— Анализ эффективности клонов показывает аномалию.

— Дай визуализацию!

Реа вывела на переборку график с несколькими разноцветными кривыми.

— Смотри, у каждого из клонов хорошо видны апериодические пики и провалы. Это логично: никто не может действовать с одной и той же результативностью. Даже твои копии. Но вот у ЗВС картина иная. Кривая его полезности на графике лишена таких резких перепадов.

— И что это значит?

— Непонятно. Возможны варианты. Жёсткий самоконтроль. Взлом системы наблюдения. Какой-нибудь другой фокус в подобном духе.

Крон’С отвернулся от графика и снова глянул сквозь купол на поверхность гигантской сферы. Облака сплетались в белые кружева над голубыми океанами и серо-зелёными материками, сворачивались спиралью. Под ними просматривались необъятные просторы этой планеты. Его планеты! Как командир «Хо-Лимпа», он представлял тут высшую власть. Его воля — закон, как для местных дикарей, так и для сородичей. Но важно было не забывать о высшей цели, о нуждах родного мира.

Крон’С спросил, не оборачиваясь:

— Предлагаешь утилизировать ЗВС?

— Не знаю — тебе решать. Твои клоны — слишком ценный ресурс! Но можно послать к нему дрона-наблюдателя, сопряжённого с главным когитатором звездолёта. Так мы оценим риски…

Эпизод 2

Мелкие камни осыпались под ногами, царапая подошвы башмаков, но толстая и крепкая шкура хирви держалась. Тикка ухватился за ствол небольшого деревца и выбрался на рыжеватый валун, изъеденный дождём и ветром. Ещё несколько расчётливых шагов и мягких прыжков — и вот уже молодой охотник очутился на утёсе, нависающем над обрывом.

За спиной осталась лесистая долина, посреди которой поднимается Ишвар-гора. Именно в этой горе в сухой и просторной пещере уже много-много лун живут двияне. За надёжный кров шаман Дакса приносит жертвы Отцу Грома: сжигает на костре лучший кусочек от каждого добытого на охоте животного. Дакса говорит, что если задобрить Отца Грома, то пещера навсегда останется двиянам.

Лесистая долина обширна и полна зверьём. Удачливые охотники, вроде Тикки, никогда не возвращаются без добычи. А ещё тут много съедобных ягод, орехов и кореньев. Двиянки делают из них патру и матли. Это тоже добрая еда. Каждый охотник, уходящий в лес надолго, берёт с собой мешочек с патрой и полоску вяленого мяса. А сладкие матли очень любит детвора. Вождь племени Ксатр следит, чтобы к Белому кругу двияне заготовили как можно больше хорошей еды про запас.

В родной долине на мягком душистом лугу Тикка впервые познал Дайну. За луну до того он убил своего первого хирви и в одиночку дотащил до пещеры. Тогда Ксатр и Дакса позволили ему участвовать в ночном беге на Цветной круг. В самый долгий день девушки, созревшие к таинству, но ещё не знавшие мужчин, вплетали себе в волосы красные цветы, привлекая внимание парней. На Дайну засматривались многие, не только Тикка, но она держалась ровно и никому не выказывала своей благосклонности.

Когда солнце начинало закатываться за горы, девушки убегали в лес по сигналу шамана. А позже, когда светило окончательно скрывалось от людей, наступал черёд юношей.

Хороший охотник всегда прочитает лесные следы. Для того и дожидались сумрака, чтобы прелестницы с красными цветками в волосах могли сами выбрать себе мужчину. Вот Дайна и выбрала Тикку. Когда молодой охотник крался по ночному лесу, девушка нарочно хрустнула сухой веткой. А потом они ласкали друг друга под звёздным небом и упругая земля, поросшая свежей пушистой зеленью, дарила им своё тепло…

Теперь же Дайна заболела. Она мечется в горячке по мягким шкурам, расстеленным в пещере, и не узнаёт никого из двиян. Не помогают ни отвары из целебных трав, ни окуривания древесной корой, ни обёртывания в мокрые циновки. Дакса сказал, что душа девушки стоит у ворот Мира Теней. Ранним утром, когда первые лучи ещё скрытого солнца окрасили небеса в нежно-розовый цвет, шаман танцевал на склоне Ишвар-горы у белого камня с дырой. Дакса бил в священный бубен и звал душу Дайны обратно, но не помогло даже это. И тогда шаман заявил, что больше ничего нельзя сделать: девушка уйдёт в Мир Теней.

Тикка был в отчаянии. Он не соглашался с шаманом, он готов был отобрать у него бубен и прыгать на склоне Ишвар-горы хоть целую луну без отдыха, но вождь вовремя вмешался. Юный охотник не знал, что ещё можно предпринять. Он бесцельно бродил по пещере, пугая детишек своим бледным осунувшимся лицом, выбирался к белому камню и звал любимую, пока его не прогнал разозлившийся Ксатр. И тогда Одноглазый Хирви, отец Дайны, взял Тикку за руку и повёл к ручью. Там он схватил юношу за плечи своими громадными ручищами, похожими на древесные стволы, и окунул головой в студёную воду. А когда Тикка вырвался и бросился в драку, старый охотник дал ему затрещину и заговорил на ухо:

— Слушай меня, сын Кетту! Я скажу лишь один раз. Дакса сдался, но ты не должен терять надежду. За рыжим утёсом, что виден на восходе, лежит другая долина. Там живут те, кто нарушил законы своего племени. Изгои. Так вот, их шаман, Безумный Диус, может спасти Дайну.

— Но ведь Дакса запрещает уходить за рыжий утёс! Он говорит, что тогда Отец Грома рассердится на двиян и прогонит нас из долины.

Ничего не сказал на это Одноглазый Хирви, лишь криво улыбнулся, сплюнул под ноги и пошёл прочь от ручья. А Тикка глядел ему вслед, терзаемый сомнениями. Он не хотел подвести родное племя и боялся нарушить запрет, но мысли всё время возвращались к Дайне. О том, как сладки её поцелуи и как нежна её кожа.

Отец Тикки пропал на охоте так давно, что юноша даже не помнил его лица. А мать умерла в позапрошлый Белый круг, не проснулась в одно особенно холодное утро. Когда тело матери отнесли в погребальный грот, Тикка повесил ей на шею бусы из зубов хирви, мешочек с патрой и вяленым мясом, вложил в руки лучшее каменное рубило и костяную иглу. Потом Дакса обсыпал покойницу мелким рыжеватым песком, а мужчины племени обложили крупными обломками.

В первые дни после ухода матери в Мир Теней Тикке казалось, что он остался один во всём мире. Родное племя было занято обычными делами, и никого особенно не интересовал подросток, ещё не ставший охотником. Да, Ксатр следил, чтобы Тикка не голодал и время от времени заставлял кого-то из взрослых мужчин брать его с собой в лес. Но та пустота в душе, которая осталась после смерти матери, очень долго не исчезала. И тогда Дакса взял его под своё покровительство. Вечерами он рассказывал подростку о том, как устроен мир, какие духи в нём обитают, и чем обусловлены правила, которых придерживаются двияне…

Вспомнив о матери и её уходе, Тикка почувствовал, как, против его воли, увлажнились глаза. Юный охотник ударил кулаком по ближайшему дереву и пообещал лесу и ручью, что не даст Дайне умереть. Потом он повторил свои слова небу, солнцу и самому Отцу Грома. Тикка решился нарушить запрет шамана, чем бы это ни грозило. Он больше не хотел терять самого близкого человека.

Юноша вернулся в пещеру, взял своё лучшее копьё, каменный нож, повесил на шею мешочек с едой и направился к главному костру, туда, где сидел Ксатр, вождь племени. Приблизившись к очагу, Тикка произнёс, не обращаясь ни к кому конкретно:

— Я слышал, что печень безрогого хирви, убитого на рассвете, сможет вылечить Дайну.

И вышел.

И вот теперь он стоял на вершине рыжего утёса и глядел на чужую долину. Она мало отличалась от той, где жили двияне: густой лес и редкие луга, через которые змеится ручей, а вдалеке поднимаются полукольцом бледные горы. Тикка принюхался — откуда-то едва различимо пахнуло дымом. Внимательно оглядев чужую долину, юный охотник приметил тоненькую сероватую струйку, что поднималась над холмом у ручья. Вот туда-то Тикка и направился…

Эпизод 3

Безбородый человек с татуировками на руках и ногах сидел на толстом стволе поваленного дерева, прислонившись спиной к его вывороченному корневищу, на котором сохранились земля и зелёная трава. Дерево это громоздилось на берегу ручья, а человек глядел на бегущую по камешкам воду и разговаривал с невидимым собеседником. Тикка сразу решил, что наблюдает за Безумным Диусом, ведь только шаманам дано общаться с духами.

Юный охотник вышел на берег ручья и тут же почувствовал, что в спину и в бок ему упираются острые предметы. Копья! Их владельцы обезоружили Тикку и свистнули. Человек на стволе поваленного дерева повернулся на звук. Лицо шамана, раскрашенное разноцветной глиной, пугало. Оно казалось яростным и безучастным одновременно, а третий глаз, нарисованный на лбу, приводил в замешательство. Шаман сделал знак рукой, призывая всех молчать, а сам продолжал разговор, обращаясь непонятно к кому и сопровождая слова жестами. А Тикка боялся даже пошелохнуться, ощущая себя пойманным хирви, которого вот-вот прикончат охотники.

Наконец, безбородый соскочил с поваленного ствола и лёгким плавным движением перемахнул через ручей. Такому прыжку позавидовали бы и хирви! Приблизившись к Тикке, Безумный Диус заглянул в глаза юному охотнику. Тому сделалось совсем жутко, когда он увидел чёрные расширившиеся зрачки и белки в кровавых прожилках. Тикка попытался отвернуться, но шаман больно схватил его за уши и вернул голову в прежнее положение. На раскрашенном лице мелькнула кошмарная улыбка. Неприятный голос, похожий на рычание патага, произнёс:

— Двиянин не опасен.

Копья тут же исчезли. Тикка обернулся, но так и не успел разглядеть тех, кто их держал. А шаман спросил:

— С чем пришёл, юный двиянин?

Тикка, запинаясь через слово, начал рассказывать про Дайну. Не дослушав его до конца, Безумный Диус сделал знак замолчать. А потом махнул рукой:

— Лезь на это дерево! На самую верхушку!

— Зачем?

— Ты хочешь спасти Дайну?

Тикка снял с шеи мешочек с едой и подпрыгнул. Обхватив руками нижнюю ветку, он закинул на неё ноги, потом ловко перевернулся. Забираться на деревья умел каждый охотник их племени, только у юношей это получалось гораздо лучше, чем у тяжёлыхзаматеревших мужчин. Вскоре Тикка уже обнимал верхушку у последнего разветвления. Дальше подниматься не стоило — слишком истончался ствол. Да и видно отсюда было замечательно: дерево оказалось самым высоким в лесу.

Тикка крикнул вниз:

— Что дальше?

И услышал:

— Повернись к ручью. Видишь его?

— Да.

— А теперь поднимай голову. Ищи сгоревший лес и в нём — скалу.

Тикка присмотрелся и увидел вдалеке чёрное пятно, отвратительную язву в зелёном теле леса. Обуглившиеся стволы, почти лишённые ветвей, окружали светло-серую скалу, гигантский каменный клык. На её верхушке виднелось тёмное пятнышко.

— Да, увидел.

— Смотри хорошенько! Запоминай эту скалу. Запомнил?

— Да.

— Теперь слезай.

Когда Тикка спустился на траву, шаман подошёл к юному охотнику так близко, что тот снова увидел красные прожилки на белках глаз, и произнёс, теперь певуче, как мурлыкает патаг, нежащийся на солнечной лужайке:

— На скале свила гнездо птица Отца Грома. Она спускается туда каждый вечер после заката. Хочешь спасти Дайну — поймай птицу и принеси её мне живьём.

— А как же Отец Грома? Разве он не испепелит меня своими молниями?

На раскрашенном лице снова появилась кошмарная улыбка:

— Это уже твоя забота, сын Кетту.

— Вы знали моего отца?

— Я многих здесь знал, юный двиянин…

Эпизод 4

Солнце уже опустилось почти до бледных гор. В красноватом закатном свете Тикка разглядел, что их вершины белые и очень острые. Наблюдение удивило юношу: он никогда не видел снега в Цветной круг. Неужели в этих горах всё по-другому?

Пробравшись через печальный и безмолвный сгоревший лес, Тикка приблизился к серому каменному клыку. Его неровный край, обращённый к ручью, был отвесным. Но с обратной стороны кривые неказистые деревца виднелись даже на верхней четверти скалы. Юному охотнику следовало поспешить: в темноте взбираться по неровным каменным плитам, испещрённым трещинами и провалами, было бы очень опасно.

Глянув на заходящее солнце, Тикка начал взбираться. Очень помогали наклонные расщелины: в них можно было упираться спиной, руками и ногами, и быстро карабкаться вверх. Одна, самая глубокая, довела юношу до середины пути. Но потом приходилось цепляться за края валунов и подтягиваться на руках, зависая в воздухе. Один раз Тикка чуть не сорвался, когда край плиты обломился, обсыпав лицо охотника каменным крошевом. Спас юношу лишь маленький уступ, так кстати оказавшийся под левой ногой.

Когда из-за бледных гор виднелся лишь верхний край солнечного диска, Тикка добрался до согнувшегося дерева. От него до цели — рукой подать! Оставалось подняться по сравнительно ровным плитам. Юноша огляделся: за сгоревшим лесом виднелись берега ручья, где жили изгои. А где долина двиян? Тикка покрутил головой, высматривая рыжую скалу.

Тут он вспомнил, что уже через мгновение начнёт темнеть, и начал подыскивать укрытие. Чуть в стороне от гнезда зияла небольшая трещина. В неё-то и забрался юный охотник. Потянулось томительное ожидание.

Тикка слышал, как завывает ветер в расщелинах скалы, как потрескивают изогнутые деревья. Юноша начал даже думать, что сегодня птица Отца Грома не вернётся в своё гнездо. И тогда Дайна уйдёт в Мир Теней, а он снова останется один…

Вдруг к прежним звукам добавился новый, похожий на шуршание крыльев. Сердце охотника забилось сильнее. Сейчас всё зависело только от него! Он должен был действовать без малейшей ошибки, ведь второй возможности больше не представится! Если он не поймает птицу, то просто шагнёт вниз с каменного клыка!

Шуршание становилось всё громче, потом затихло. Выждав немного, Тикка осторожно выглянул из своего укрытия. В гнезде кто-то был! Большего в темноте разглядеть не получалось.

Юноша вспомнил, что ему рассказывал Безумный Диус о птице, и нащупал моток верёвки из жил хирви. Потом он осторожно выбрался из трещины и подкрался к гнезду. Завывания ветра заглушали шорох его шагов, поэтому Тикка остался незамеченным. Оказавшись вблизи, юный охотник прыгнул и навалился на птицу. Та в первый момент почти не сопротивлялась, как и говорил шаман, но потом, будто очнувшись от спячки, отбивалась всё сильнее. Напрягая все силы, Тикка прижимал к себе трепещущееся существо левой рукой, а правой нащупал бугорок на грудине, чуть выше лап, и сильно надавил. Птица замерла.

Тяжело дыша и обливаясь потом, юноша сел в гнезде. Схватка была короткой, но вымотала его до предела. Сердце колотилось, как безумное. Руки и ноги дрожали. Переведя дух, охотник аккуратно сложил крылья птицы и привязал их к туловищу. После он обмотал верёвкой лапы и прикрыл голову пернатого куском кожи, который также обернул жилами. Полдела сделано. Оставалось ещё спуститься со скалы, не свернув себе шею.

Пленённую птицу Тикка приторочил к своей спине. Потом выбрал наощупь толстый сухой прут из гнезда и забрался в ближайшую трещину, чтобы высечь огонь. Гриб-огневик и два разных камня, матовый гладкий и блестящий, с полосками на ровных желтоватых гранях, каждый охотник-двиянин носил в мешочке на поясе.

Ветер быстро задул огонь, стоило Тикке выбраться на открытое место. Но нескольких мгновений, пока неровное извивающееся пламя жило на ветке, хватило, чтобы понять, куда безопаснее всего идти. А найдя новую, достаточно глубокую трещину, юноша разжёг огонь снова.

Когда из-за облаков выглянул Глаз Мрака, сразу стало легче передвигаться. Хотя спускался со скалы Тикка очень медленно. Он даже начал опасаться, что не успеет к шаману до рассвета. Но каменный клык внезапно закончился. Шагать сквозь печальный сгоревший лес было совсем просто…

Диус ждал двиянина на том же самом поваленном дереве. На этот раз никто не стоял в засаде с копьями в руках.

— Вижу, что принёс. Ты не убил её?

— Нет. Только оглушил, как ты сказал.

— Хорошо. Дай мне птицу!

Тикка снял поклажу со спины, затем распутал верёвку. Птица не пыталась улететь, и юноша забеспокоился, жива ли она. Но шаман, взяв в руки добычу, остался доволен.

— Отлично! Идём на холм: на рассвете я вырву ей сердце, и тогда твоя Дайна останется в нашем мире.

— А что скажет Отец Грома?

Безумный Диус не ответил, но на его раскрашенном лице появилась знакомая кошмарная улыбка.

Пока они шли от ручья, Тикка отметил, что племя изгоев живёт не в пещере, а в маленьких домиках из засохшей глины и соломы. Эти домики располагались дугой на открытом склоне холма, примыкая друг к другу. Юный охотник прикинул, что они могут соединяться норами, как у зверей. А возвышение спасает их от разливов ручья. Чуть дальше виднелся странный луг, где росла только одна чуть пожелтевшая трава с пушистыми колосками сверху.

Шаман пробрался между домиками и зашагал к вершине холма. Там лежал большой светлый валун размером с домик. Безумный Диус вскочил на камень и повернулся туда, где должно было показаться солнце. Птицу шаман поднял над головой левой рукой, а правой выхватил откуда-то каменный нож.

Небо над горами светлело. Вскоре оно стало голубым, как глаза довольного патага. Клочковатое облако, вылезшее из-за далёких вершин, налилось багрянцем, а затем подёрнулось лёгкой желтизной. Эта желтизна становилась всё ярче, и вскоре облако выглядело так, как будто Отец Грома развёл на нём гигантский костёр.

За миг до того, как первый луч прорезал небосвод, шаман выкрикнул непонятные слова и вонзил острие в птицу. Потом отбросил нож и вырвал пальцами что-то небольшое из тела пернатого. Наверное, сердце. У Тикки самого ёкнуло в груди: он ожидал, что сейчас Безумного Диуса ударит молнией. Но небеса безмолвствовали. Видимо, Отец Грома не был таким всеведущим, как рассказывал им Дакса. А ещё юного охотника поразило, что кровь птицы оказалась вовсе не красной, а сероватой и полупрозрачной.

Тем временем шаман убрал сердце несчастной птицы и достал из её тела что-то ещё. Он был так поглощён своими манипуляциями, что не заметил подошедшего юношу. Тикка задал вопрос:

— Ты можешь спасти Дайну?

От неожиданности Диус дёрнулся так, как если бы его укусила злая осенняя муха. На мгновение раскрашенное глиной лицо утратило дикое выражение, и даже третий глаз, намалёванный на лбу, перестал казаться настоящим. Но шаман тут же вернулся к обычным повадкам:

— Диус обещал? Диус сделает! Бери птицу! — и швырнул раскуроченное пернатое тело двиянину.

Потом они спустились к самому большому домику, расположенному выше других. Шман выхватил у Тикки птицу, юркнул внутрь жилища и вскоре вернулся, протягивая на ладони какой-то блестящий камешек.

— Дайна должна это проглотить. Тогда она вернётся в наш мир…

Всё дорогу в родную долину Тикка мчался, не разбирая дороги. Забираясь на рыжеватый утёс, он чуть не сорвался с обрыва. Потом из последних сил бежал через лес, и тонкие ветви исподтишка стегали его по лицу.

Вот и Ишвар-гора. Юноша дышал, как загнанный харви, когда влетел в пещеру. Не обращая внимания на соплеменников, он проскочил в тот угол, где на шкурах лежала Дайна. Став на колени перед любимой, Тикка поднёс ухо к её лицу. Девушка чуть слышно дышала.

«Успел!»

Достав из мешочка с грибом-огневиком блестящий камешек, юноша вложил его в рот Дайне и сделал так, чтобы она его проглотила. Потом растянулся рядом на шкурах и моментально уснул.

Во сне Тикке привиделось, что он карабкается вверх по скалам и камни крошатся в его руках. Потом он провалился в пропасть, но в последний момент успел уцепиться за какую-то корягу. Напрягая все силы, юноша заполз на утёс и рухнул в изнеможении на небольшой площадке.

И тут же раздался негодующий громоподобный голос. Подняв голову, охотник увидел, что перед ним стоит Отец Грома:

— Тикка! Как ты посмел поймать мою птицу?

Юноша набрал воздух в лёгкие, начал оправдываться и проснулся.

Он лежал на шкурах, а Дайна нежно гладила его по голове. Над ними возвышался Дакса и вопил с надрывом:

— Тикка! Как ты посмел нарушить мои запреты?

За шаманом виднелся Айя, один из тех, кто засматривался на Дайну и завидовал Тикке. Теперь на лице Айи проскальзывала торжествующая улыбка. Дакса же продолжал:

— Я же рассказывал тебе, что двиянам запрещено ходить в долину за рыжим утёсом! Ты же знаешь, почему должно быть так, а не иначе!

Тикка поднялся со шкур и спросил:

— А кто сказал, что я там был?

Шаман вытолкнул вперёд Айю, а тот быстро проговорил:

— Я видел, как ты уходил туда вчера, и видел, как ты вернулся оттуда сегодня.

Не заметив на лице Тикки следов раскаяния, Дакса возвысил голос:

— Ты знаешь, что бывает с теми, кто нарушает священные запреты?

Тикка глянул на кричащего шамана и вдруг понял, что уже давно всё для себя решил. Он повернулся к Дайне и спросил:

— Ты пойдёшь со мной?

— Да!

Дакса ещё что-то говорил, увещевал самым дружелюбным тоном, но Тикка его больше не слушал. Взяв Дайну за руку, юноша повёл свою любимую к выходу из пещеры, не обращая внимания на косые взгляды или укоризненные реплики двиян. Вдвоём они быстро спустились по склону Ишвар-горы. Недалеко от ручья тропу преградил могучий охотник, чьё левое закрытое веко уродовал шрам. Одноглазый Хирви спросил:

— Уходишь?

— Да.

— Уверен?

— Да!

— Я пойду с вами!

— Почему?

— Мне надоел Дакса со своими дурацкими запретами…

Безумный Диус вовсе не удивился их приходу. Он отвёл двиян к домику на холме у самого края леса.

— Переночевать сможете здесь — Стрия осталась одна. А потом построим вам новый дом.

Закончив с двиянами, шаман зашагал к своему жилищу. Достигнув порога, он свистнул. Тут же подбежали два мужчины, чьи движения выдавали недюжинную силу и звериную ловкость. Этих охотников Диус поставил перед входом.

Зайдя в свой дом, шаман направился к задней стене, к которой был прибит череп самца-хирви с большими ветвистыми рогами. Пожарив пальцами за пожелтевшими костями, Диус нажал невидимую кнопку, и стена отошла в сторону, открыв ещё одно помещение, в котором на большом деревянном столе лежала птица Отца Грома. Её крылья были аккуратно расправлены. Рядом покоилось сердце пернатого и ещё какой-то внутренний орган.

Закрыв за собой дверь, шаман расположился за столом, достал мелкие инструменты и занялся управляющим контуром дрона. Диус всё заранее продумал, теперь оставалось лишь аккуратно перенастроить биоэлектронику, чтобы по каналу обратной связи удалённо подключиться к главному когитатору проекта и перехватить управление.

Реа как по нотам разыграла свою партию и Крон’С поступил так, как от него ожидали. Теперь главное — не торопиться! Нужно действовать по плану — и тогда «Хо-Лимп» окажется в его, Диуса, руках. Племя изгоев станет его армией, которая поможет подчинить всю планету. А родной мир пусть справляется сам.

Глава 12. Как важно быть вежливым

От автора

Когда от событий нас отделяет более двух с половиной тысячелетий, то трудно разделять правду и вымысел. Это я к тому, что следующий рассказ — сказка. Но не простая...

***

В стародавние времена, когда Поднебесной правил не то император Лин, не то император Цзин, жила в одной деревне возле Цюйфу вдова Янь Чжэнцзай, женщина бедная, но гордая и честная. И был у неё сын по имени Кун Цю, очень вежливый юноша.

Однажды позвала его мать и сказала:

— Ох, сынок, совсем нас императорские чиновники в этом году обобрали. Уже и лапшу скоро не из чего будет приготовить. Сходи к соседу, У-Гэну. Может он нам даст взаймы мешок чумизы до нового урожая?

Кун Цю поклонился матери, надел свой единственный халат, запахнул его на правую сторону, ибо известно всем, что на левую запахиваются только невежественные варвары, и вышел из дома. Под окном у них росло мандариновое дерево, которое Янь Чжэнцзай вырастила из косточки. Юноша сорвал два спелых плода и отправился к соседу.

В деревне за глаза того называли У-Гэнь, что означает «без меры»: уж слишком он был жаден. Про таких говорят: фарфоровый петух — ни перышка не выдернешь. Просить у него взаймы было всё равно, что спрашивать гребень у лысого. Кун Цю знал это, но не хотел перечить матери.

У-Гэн жил в большой прямоугольной усадьбе, сыхэюане, окружённой стенами со всех сторон. В центре располагался красивый сад с прудиком, в котором резвились золотые рыбки. Через водоём был переброшен изящный мостик, перила которого украшали старинные бронзовые фонари. Такой садик мог свидетельствовать о том, что его хозяин философ, уважающий красоту и покой, но хрюканье множества свиней в хлеву по соседству свидетельствовало об ином. Если крылья коротки, не летай высоко.

Сам У-Гэн сидел на тенистой боковой галерее и слушал слугу, который зачитывал ему что-то из бамбукового свитка. Второй слуга выкладывал на столе у стены костяные счётные палочки. Временами сосед брал с большого блюда то хрустящие косички махуа, обжаренные в арахисовом масле, то красные бобовые булочки с кунжутом, то круглые тыквенные пирожки, и задумчиво отправлял их в рот.

Когда Кун Цю ступил на дорожку, ведущую в сад, У-Гэн чуть не поперхнулся булочкой, вскочил и замахал руками.

— Ты читать умеешь?

Кун Цю был очень вежливым, поэтому сначала поклонился, как учила его мать, потом осведомился у соседа, покушал ли он, и лишь после этого ответил, что грамоте его обучал учитель Ян Синь из Цюйфу и что по милости Неба он затвердил дюжину дюжин раз по дюжине иероглифов. Для верности Кун Цю ещё показал это число на пальцах.

В ответ У-Гэн громко хмыкнул и сказал:

— Раз ты такой грамотный, то должен был заметить, что на главных воротах моей усадьбы начертаны иероглифы с пожеланиями счастья, достатка и удачи. А за такие щедроты от меня, ты должен что-то дать взамен, чтобы не прослыть грубияном и невежей.

И сосед протянул пухлую руку.

Лучше не знать иероглифов, чем не знать людей. Кун Цю без лишних слов поклонился, достал из рукава два спелых мандарина и вручил У-Гэну. Тот скривился, но подарок принял. Потом спросил:

— Зачем пожаловал?

— Моя матушка желает вам, У-Гэн-лаодагэ, долгих лет жизни и удачи во всех делах. А ещё она спрашивает, не могли бы вы, по-добрососедски, одолжить нам мешок чумизы до следующего урожая?

У-Гэн нахмурился и показал рукой на слуг:

— Я бы рад, но сам видишь, дела идут плохо. Считаю каждый шу, чтобы не разориться. А ты мешок зерна просишь! Это же целый тан!

Сосед оглядел свой богатый двор с красивым садом и вдруг остановил взгляд на большой лазурной вазе, украшенной изображением жёлтого дракона.

— Хотя… Знаешь, Кун Цю-диди, может быть, я смогу помочь тебе, если ты поможешь мне. Ниже по течению реки Си стоит Одинокая гора, и в этой горе живёт в пещере господин Лун. Он большой оригинал. В год дракона господин Лун взял у меня джонку со свиньями, которую я отправил на ярмарку в Пэнчэне, и не вернул до сих пор. Если ты уговоришь его отдать джонку и свиней, то я дам тебе не то что чумизу… Я подарю дюжину, нет, полдюжины мешков риса!

Вернувшись домой, юноша сказал матери, что сосед согласился им помочь, но взамен потребовал сослужить небольшую службу. О том, какая это служба, Кун Цю говорить не стал. Голодная мышь готова и кошку съесть.

На рассвете, после скудного завтрака, он попрощался с матерью и вышел из дома. Глянув на мандариновое дерево под окнами, Кун Цю сорвал ещё несколько спелых плодов и спрятал их в рукавах.

Дорога к Одинокой горе начиналась на окраине деревни. Пройдя вдоль рисовых полей и огородов с аккуратно окученными грядками, юноша спустился почти к самой реке Си. По чуть коричневатой воде иногда проплывали тяжело нагруженные джонки, у берегов виднелись сампаны рыбаков. Куда вода, туда и рыба, а если руки прилежны, так бедным не будешь.

Сколько людей — столько дорог. Когда Кун Цю зашёл в лес, то вскоре услышал очень странные звуки, как будто в отдалении временами хрюкала большая свинья, а ей в ответ шипела не то змея, не то разъярённая кошка.

Вскоре за поворотом показалась поляна, заросшая сочной мягкой травой, а в центре этой поляны возвышалось кучка грязного тряпья. Подойдя поближе, юноша увидел, что это не тряпьё, а спящий мужчина без халата, в одних штанах таоку и рубахе. Сильно запахло рисовым вином. Приглядевшись, Кун Цю узнал А Ду из их деревни.

На щеку спящего опустился москит и вонзил в кожу пьянице свой хоботок. А Ду хлопнул себя по лицу ладонью и проснулся. Приподнявшись с травы, он окинул юношу мутным взглядом:

— Ты кто?

Кун Цю был очень вежливым, поэтому поздоровался и назвал своё имя. А Ду потряс головой и прохрипел:

— А, Кун Цю-диди… Слушай, парень, мне бы попить!

Юноша достал из рукава два мандарина и протянул пьянице. Тот дрожащими руками снял шкурку первого, разломил плод и отправил себе в рот. На лице А Ду появилась слабая улыбка.

— Хорошо-то как!

Когда пьяница расправился со вторым мандарином, то смог даже встать.

— Спасибо тебе, Кун Цю-диди! Хотел бы я подарить тебе что-нибудь, но у меня ничего нет.

Обшаривая свою одежду, А Ду вытащил откуда-то длинный остроконечный лист и вложил его юноше в ладонь. Потом вытянул из рубахи и намотал Кун Цю на палец пятицветную шёлковую нить:

— Не знаю, будет ли тебе от этого прок, но пусть они тебе помогут!..

Когда огненная колесница духа солнца начала спускаться с купола небес, над лесом показалась коричневая громада Одинокой горы, похожей на исполинский побег молодого бамбука. Но в пути не считай расстояния — Кун Цю пришлось ещё отшагать с дюжину ли, прежде чем он увидел заросшее деревьями подножие.

Юноша спросил у крестьян, мотыживших грядки возле дороги, как ему найти пещеру господина Луна, но те лишь проводили Кун Цю сердитыми взглядами, ничего не сказав в ответ. Мальчишки, запускавшие кораблики из щепочек с парусами-листиками в ближайшем ручье, стали кидаться камнями, едва услышали, кого он ищет. И лишь мужчина в помятом и испачканном халате, валявшийся в траве на другом берегу потока и источавший сильный запах жёлтого вина, смог указать направление.

Вход в пещеру оказался немаленьким: от края до края получалось не меньше двух дюжин бу. С благоговением вошёл Кун Цю под высокие каменные своды, а когда увидел впереди желтоватое сияние, громко поздоровался и поклонился. В ответ послышалось низкое и громкое:

— Здравствуй, десерт!

Потом раздался звук втягиваемого воздуха, оглушительный чих, и тот же голос обиженно произнёс:

— Не десерт!

Желтоватое сияние померкло, и из темноты вышел очень представительный мужчина в жёлтом шёлковом ханьфу, повязанном коричневым поясом с драгоценными каменьями. Блестящие чёрные волосы были собраны в пучок на темени и скреплялись золотыми шпильками. Аккуратные длинные и тонкие усы украшали верхнюю губу. Так мог выглядеть важный чиновник из императорского дворца, а то и сам император в домашней обстановке.

Мужчина остановился на порядочном расстоянии от Кун Цю. Юноша старательно поклонился и снова вежливо поздоровался. В ответ же услышал грубое:

— Кто таков?

— Я Кун Цю из деревни Багуатан.

— Зачем пожаловал?

Юноша рассказал об У-Гэне и его джонке со свиньями. При этих словах холёное лицо господина Луна исказила сердитая гримаса.

— Ах он черепашье яйцо, глупая дыня, земляной баоцзы! Он посмел клеветать на меня, и думает, что это ему сойдёт с рук?

На мгновение глаза мужчины обрели нечеловеческий блеск, и, казалось, читали на невидимом бамбуковом свитке:

— Сказал сборщику податей, что джонку отобрал я, и дал взятку деревенскому старосте, чтобы он это подтвердил! А сам всё продал купцу из Линьцзы за золотые юани! Свиная голова! Ненавижу ложь! Но вкус ветчины — это интересно…

Господина Луна вдруг окутал жёлтый туман, появившийся невесть откуда, шёлковое ханьфу разбухло, изменило форму и мгновение спустя Кун Цю увидел перед собой огромного жёлтого дракона, Хуанлуна. Чудовище раскрыло пасть, обнажив острые белые клыки, втянуло ноздрями воздух и оглушительно чихнуло.

— Ненавижу мандарины! Ненавижу листья дерева луан! Ненавижу пятицветные нити!

Хуанлун чихнул ещё раз, сильнее прежнего. От этого драконьего чиха юношу забросало мелкими камешками и вышвырнуло вон из пещеры. Жёлтый же дракон разбежался, прыгнул и взмыл в небеса.

Кун Цю проследил, как стремительная гибкая фигура уменьшается в размерах, и лишь когда Хуанлун скрылся за облаками, осмелился подняться. Охая, юноша потирал ушибы и отряхивал халат, как вдруг заметил, что один из камешков под ногами светится. Наклонившись, Кун Цю разглядел красивую блестящую жемчужину. Взяв её в руки, он ощутил приятное тепло.

Ну что же! У-Гэн обманул его со службой, обманет и с рисом. Пока не попадешься на удочку, не станешь знатоком. Зато теперь Кун Цю сможет подарить матери эту прекрасную жемчужину…

Подходя к деревне на закате, юноша поразился багровым цветом небес и на редкость низкими чёрными облаками. А когда в воздухе запахло гарью, он понял, что в Багуатане был пожар. Встревоженный Кун Цю со всех ног помчался к дому матери.

Янь Чжэнцзай стояла у очага. Обернувшись, она смахнула слезинки из глаз:

— Сынок! Я так рада, что ты вернулся!

— Матушка! Хвала Небу — ты в добром здравии и дом наш не сгорел! Что случилось в деревне?

Янь Чжэнцзай рассказала, что усадьба У-Гэна вспыхнула спустя два ши после полудня и сгорела дотла. Самого соседа найти не удалось, как и его многочисленное стадо свиней. Одни говорили, что сыхэюань подпалили должники У-Гэна, отчаявшиеся расплатиться; другие — что это он сам поскупился и вовремя не позвал мастера, чтобы тот починил кан в главном доме, и от искр, вылетающих из глиняных труб, согревающих пол, занялись соломенные циновки. Третьи обвиняли в бедствии старинные бронзовые фонари. Деревенский пьяница А Ду заявил, что видел в небе жёлтого дракона и именно этот дракон поджёг усадьбу. Но кто поверит А Ду? Полная бутылка молчит, пустая наполовину — булькает. Так и А Ду. Кому пить хочется, тому снится, что он пьет.

Выслушав эти известия, Кун Цю достал жемчужину и преподнёс её матери. Янь Чжэнцзай всплеснула руками:

— Какая красота! Где ты её взял?

— Нашёл среди камней у Одинокой горы.

— И что ты хочешь с ней сделать?

— Хочу, чтобы ты прикрепила её на свой гребень для волос!

Янь Чжэнцзай вздохнула:

— Красивые цветы стыдятся, когда их втыкают в волосы пожилым женщинам. Давай лучше отнесём её на рынок в Цюйфу и продадим. Тогда мы сможем купить много еды и точно доживём до нового урожая.

— Нет, матушка! Я хочу, чтобы ты оставила жемчужину себе.

— Ну, хорошо. Я сейчас приберу её в укромное место, а там посмотрим. Сегодня не предугадаешь завтрашнего утра.

А утром Кун Цю проснулся от крика матери. Забежав в чулан, он увидел, что Янь Чжэнцзай стоит возле полного мешка чумизы.

— Что случилось, матушка?

— Вчера я спрятала ту жемчужину в мешке с чумизой. Ты помнишь, у нас оставалось зерна совсем чуть-чуть, три горсти. А сегодня, когда я пошла в кладовку за мукой для лапши, я увидела, что мешок полон.

Смекнул Кун Цю, что это за жемчужина. Достал её из мешка с чумизой и положил в почти пустой мешок с фасолью. И тут же этот мешок стал наполняться и разбухать буквально на глазах. То была драконья жемчужина. Юноша слышал истории про тех, кто сам становился драконом, обретя эту волшебную драгоценность. Но Кун Цю был не таким.

Сначала он даже захотел вернуть жемчужину господину Луну, жёлтому дракону. Ведь это было его сокровище. Но Янь Чжэнцзай отговорила сына.

— Не ходи, Кун Цю-диди! Олень и тигр вместе не ходят! Если ты один раз вышел живым из переделки, это не значит, что нужно бросаться в неё снова. Сегодня не предугадаешь завтрашнего утра. А если ты погибнешь — то и мне незачем будет жить!

С тех пор их семья не знала нужды. Юноша, которому больше не требовалось трудиться в поле от зари до зари, упорно учился каждый день, постиг Шесть искусств, Книгу песен и гадание по Книге перемен. И когда Янь Чжэнцзай обрела прекрасное пристанище на небесах, вежливого и старательного Кун Цю приняли смотрителем амбаров во всём Шаньдуне. Служба была непростой, но драконья жемчужина помогала юноше сохранять запасы, не смотря на все козни вороватых местных чиновников.

Однажды Кун Цю сидел на вершине холма над могилой матери и предавался горестным мыслям. Он остался круглым сиротой; несмотря на честную службу, его не любили чиновники Шаньдуня. И вообще, чем дальше, тем больше его расстраивало несовершенство этого мира. Ведь есть же простые понятия, такие, как доброта и человечность. Но почему люди о них забывают?

Того же У-Гэна в их деревне уважали больше, чем А Ду, но ведь как человек У-Гэн был гораздо хуже. Жадный, лживый, жестокий, но его терпели из-за богатства. А ведь даже последний деревенский пьяница оказался лучше У-Гэна. И как жить одному в этом безумном мире, где всё перевёрнуто с ног на голову?

Вдруг над Кун Цю захлопали крылья. Подняв голову, юноша увидел в вышине прекрасного белого лебедя. Наверное, это случилось не просто так. Кун Цю помолился Небу, попросил принять душу Янь Чжэнцзай и передать ей, как он её любит и помнит. Налетел ветер и от хвоста птицы отделилось перо. Оно закружилось над холмом, над скорбящим Кун Цю, а потом устремилось вниз, к земле. И там, куда приземлилось это перо, юноша увидел девушку.

Её лоб был высок и прекрасен, виски закруглены, а взгляд — ясен и светел, как звезда на небосклоне. Полюбовавшись длинной белоснежной шеей, Кун Цю едва не задохнулся от внезапно нахлынувших чувств. Девушка повернулась к нему и улыбнулась, пленительно и лукаво…

Свадьбу с Ци Гуаньши сыграли весной. Кун Цю сам выбирал благоприятный день по лунному календарю, чтобы это дало им счастье, добро и хорошую энергию. Через год у них родился сын Ли. И вот тогда то, держа на руках крохотного розового младенца, Кун Цю понял, в чём смысл его жизни. Он должен научить детей вежливости, милосердию, верности обычаям предков и справедливости. Поднебесная может стать большой семьёй, в которой император будет отцом, его чиновники — строгими, но заботливыми старшими братьями, а все остальные должны им преданно и почтительно служить, не забывая про честь и достоинство. Кот должен ловить мышей, крестьянин — работать в поле, руководитель — руководить, но все должны прилежно и старательно трудиться. И тогда в мире воцарится гармония.

Уложив Ли в колыбель, Кун Цю достал последний свиток «Летописей весны и осени», добавил к нему чистые бамбуковые планки и привязал мешочек с драконьей жемчужиной. Он дополнит эту древнюю книгу своими мудрыми мыслями. Слова улетают, как ветер, — написанное остаётся. Но из одной хворостины трудно разжечь огонь. Кун Цю позвал слугу и попросил отправить посыльного по окрестным деревням, чтобы он собирал учеников из самых способных детей.

Вскоре в Шаньдуне заговорили об учителе Кун Фу-цзы. Через несколько лет о нём узнала вся Поднебесная. А когда пришло время, даже заморские чужеземцы прикоснулись к мудрости учителя, издав «Суждения и беседы Конфуция» на своих варварских языках.

Глава 13. Философ и вздёрнутый нос

От автора

Вспомнив великого философа с Востока, было бы невежливо забыть про его собрата с Запада. Тот родился на полтора века позже, и сочинений после него осталось очень много…

Некоторые места в трудах Аристотеля всегда удивляли исследователей. Взять, к примеру, «Метафизику». В шестой книге этого философского сочинения речь идёт об умозрительном знании…

Аристотель-1

На деревянном стуле, покрытом козлиной шкурой, восседал пожилой коротконогий мужчина с маленькими глазами. Почесав аккуратно подстриженную бороду, человек полюбовался перстнями на правой руке. Больше всего ему нравилось массивное кольцо с полированным гранатом. Кроваво красный камень из Алабанды был похож на округлое зёрнышко финикийского яблока. Варвары мидийцы считают гранат символом власти. По лицу мужчины растеклась кривая полуулыбка, которая когда-то так не нравилась его учителю. Коротконогий не без ехидства подумал, что против Александра Ахеменидам не помогли бы даже все альмандины, которые только существуют в Ойкумене.

Стены из сырцового кирпича ещё хранили утреннюю прохладу. Мужчина перевёл взгляд с перстня на глинобитный пол, а затем на большой ларь со свитками и кодексами. За работу! Нужно хорошенько поразмыслить об эйдосе. С неживыми предметами всё просто. Эйдос один у многих вещей, эйдос которых кажется различным, и, возможно, нечто одно признать самим-по-себе-эйдосом всего, а остальное не признать эйдосами. Но как быть с человеком? Ясно, что душа есть первая сущность, тело — материя, а человек или живое существо — соединение той и другой как общее. А существует ли помимо материи такого рода сущностей какая-нибудь другая?

Коротконогий попробовал представить себе подобную материю, но вместо этого перед его внутренним взором неожиданно явилось миловидное девичье личико со вздёрнутым носиком…

Айзенберг-1

— Есть! Кажется, зацепили!

По всей лаборатории пронёсся восторженный гул голосов. Установка и в самом деле заработала, хотя на это почти никто уж и не надеялся. Лишь один профессор Айзенберг ни секунды не сомневался в своём изобретении. Используя недавно открытый эффект тахионной запутанности, почтенный учёный сконструировал прибор, который должен был осуществить темпоральный ментальный резонанс. Монтаж установки не занял много времени, но вскоре выяснилось, что самое главное — это точная настройка аппаратуры. Поскольку теория ментального резонанса ещё дожидалась своего Эйнштейна (профессор втайне надеялся, что им станет он, Айзенберг), каждый контур прибора приходилось подстраивать наугад.

В ранних экспериментах сам профессор надевал на голову опутанный проводами шлем, желая стать первым человеком, который смог проникнуть в мысли какого-нибудь древнего гения. Но после нескольких инцидентов, когда из-за неудачного подбора параметров Айзенберг терял сознание, и приходилось срочно вызывать карету скорой помощи, почтенный учёный сделался осторожнее. Место главного подопытного кролика занял аспирант Алекс. От этого неловкого увальня пользы в лаборатории было меньше всего, но зато парень отличался завидным здоровьем.

И вот сегодня, после длительной полосы неудач, прибор Айзенберга, наконец-то, смог синхронизировать мозг Алекса с кем-то из титанов мысли, гениев, чей разум, подобно яркой свече в ночной темноте, выделялся среди всех своих современников. Профессор нетерпеливо посмотрел на аспиранта:

— Ну же, Алекс! Не томи! Говори, что чувствуешь!

Айзенберг-2

Алекс Шмидт, не смотря на знаменитую фамилию, особенной тяги к науке не испытывал. В университет он поступал только потому, что так захотели родители. Отмучившись шесть лет, с трудом переползая с курса на курс, Алекс даже не представлял, чем заниматься дальше. Но тут пошли в ход родственные связи: тётя Сара, мамина сестра, пристроила племянника к своему давнему воздыхателю Айзенбергу. Ради эффектной брюнетки профессор был готов на многое, и вскоре Алекс уже поступил в аспирантуру. И всё бы ничего, но неуклюжесть юноши явно не способствовала успехам в научной работе.

Довольно быстро выяснилось, что младший Шмидт так же уместен в лаборатории, как слон — в посудной лавке. В руках у Алекса ломалось даже то, что в принципе не должно было выйти из строя. Во время первого же визита в лабораторию свежеиспечённый аспирант умудрился опрокинуть опытный стенд. Затем он раздавил первую модель ментального шлема, сев на устройство ненароком. Профессор уже начинал жалеть о том, что взял такого неловкого аспиранта, но вскоре после того, как обнаружилась небезопасность экспериментов для здоровья, пригодился и Алекс. С некоторых пор во время испытаний прибора юный Шмидт восседал в кресле на небольшом подиуме. В нужный момент, после настройки всех контуров, на голову Алекса водружали шлем.

В первое время парень даже гордился тем, что начал приносить пользу лаборатории. Но оказалось, что быть подопытным кроликом очень скучно. Чтобы не уснуть, Алекс думал о чём-нибудь приятном. А потом он заметил, что его взгляд всё чаще задерживается на Алисе, самой симпатичной сотруднице профессора. Девушку нельзя было назвать ослепительной красавицей, но её лицо со вздёрнутым носиком выглядело очень миловидным. Под белым лабораторным халатом угадывались соблазнительные округлости женского тела. Сосредоточенный взгляд строгих серых глаз притягивал Алекса, как магнит. Вот и в тот самый день, когда установка, наконец, заработала, Шмидт, как завороженный, пялился на Алису. Не скоро до юноши дошло, что профессор его о чём-то спрашивает.

— Ну же, Алекс! Не томи! Говори, что чувствуешь!

— А-а-а-а… Эйдос… Сущность… Материя… Короче, бред какой-то.

— А визуализация? — убедившись, что Алекс его не понимает, профессор тут же пояснил: — Закрой глаза и сконцентрируйся! Картинки какие-нибудь у тебя в голове появились?

Юноша послушно зажмурился, сосредоточился и вскоре отрапортовал:

— Сундук… Сундук с какими-то рулонами… Стены крашенные… Дворик с колодцем…

— А ещё?

Алекс раскрыл глаза, и взгляд его снова упал на Алису.

Аристотель-2

Девушка со вздёрнутым носиком и ямочками на розовых щеках, облачена не в хитон, а в какой-то странный белый наряд, закрывающий руки, но выставляющий на всеобщее обозрение ноги немного выше колен. Видно, что это чужестранка, но откуда она? И как её образ проник в его разум?

Коротконогий задумался. Курносая прелестница предстала перед глазами так отчётливо, как будто находилась в комнате. Имеющие вздёрнутый нос, похотливы, как олени. Коротконогий сам писал об этом в своей «Физиогномике». Может быть, это гетера-чужестранка? Чтобы избавиться от наваждения, мужчина взял в руки полиптих, открыл чистую дельту и начал быстро выводить буквы острым концом стилуса: «если курносый нос и вогнутый нос — одно и то же, то одним и тем же будет курносое и вогнутое; а если нет, то, так как невозможно обозначать курносое, не указывая того, свойство чего оно есть само по себе (ведь курносое — это вогнутость носа), нельзя сказать "курносый нос" или будет сказано два раза одно и то же — "нос нос вогнутый" (ибо "нос курносый" — это будет "нос нос вогнутый"). А потому нелепо, чтобы у такого рода свойств имелась суть бытия; иначе приходилось бы идти в бесконечность: ведь "курносому носу носу" приписывался бы другой еще "нос"».

Айзенберг-3

— Алекс! Что ты видишь ещё?

Юный Шмидт напрягся, но тут позади подиума что-то глухо хлопнуло, после чего лаборатория погрузилась в темноту.

— Проклятье! — зарычал профессор. — Алекс, оставайся на месте!

Но аспирант его не услышал. Шагнув с подиума в неверном направлении, юноша наткнулся на стойку с установкой и повалил её. Затем Алекс попытался встать, но, запутавшись в проводах, уронил ещё и всю аппаратуру, подключенную к опытному прибору. Когда заработало аварийное освещение, глазам сотрудников лаборатории открылась жуткая картина: поваленная на пол аппаратура искрила и дымилась, рядом, опутанный проводами, как муха паутиной, валялся Алекс. Юноша в покорёженном шлеме со всей мочи дёргал руками и ногами, но от бесполезных усилий лишь сильнее запутивался. Над Алексом и помятым прибором поднималось лёгкое облачко дыма, приняв в какой-то момент очертания бородатой мужской головы. И казалось, что эта голова глумливо хохочет.

Айзенберг вскричал:

— О! Нет! Боже! За что мне это наказание?

Профессор рухнул в первое попавшееся кресло и тяжело вздохнул. Похоже, что с таким помощником ему никогда не создать теорию ментального резонанса.

Аристотель-3

Наваждение, наконец, исчезло, но Аристотель уже поймал вдохновение. Чистая дельта быстро оказалась полностью исписанной, и философ перешёл к следующей. Думалось легко, мысли запечатлевались на воске с невероятной быстротой. Сзади раздались шаги. Кто-то заглядывал в полиптих через плечо коротконогого.

— И кто же эта курносая особа, что так вдохновила тебя сегодня утром?

Аристотель обернулся — рядом с ним стояла Пифиада. Суровое лицо супруги напомнило философу лик разгневанной Геры.

— Остынь, волоокая! Помни, что молчание придаёт женщине красоту!

— Я всё помню, но и ты не забывай о Лисистрате!

Аристотель поморщился: опять последнее слово осталось за Пифиадой.

Эпилог

Исследователей творчества Аристотеля всегда удивляло то внимание, которое великий философ античности уделял курносости. Упоминание о вогнутом носу встречается в «Метафизике» двадцать три раза! Некоторые связывают это с тем, что курносым являлся Сократ, чей ученик Платон был учителем Аристотеля. Но, поскольку самый известный уроженец Стагиры появился на свет через пятнадцать лет после смерти Сократа, большинство исследователей считают эту версию недостоверной. А, может быть, в этой истории замешана женщина?

Глава 14. Навстречу восходящему солнцу

От автора

Этот хулиганский рассказ родился из легкомысленного допущения о том, что один знаменитейший исторический деятель не погиб, а был похищен шпионами враждебной соседней державы…

Эпизод 1

Они встретились в условленном месте сразу после заката, пожали друг другу руки, а потом каждый приложил свою правую ладонь к сердцу.

— Да не уменьшится никогда твоя тень, досточтимый Меружан!

— Да не уменьшится никогда твоя тень, благородный Шаварш!

Смуглые мужчины присели на скамью, стоящую на каменистом морском берегу, и бородатый окинул восхищённым взглядом безбородого:

— Никогда бы не подумал, что друг моего детства станет настоящим ромеем!

— Только внешне, досточтимый Меружан, только внешне. В душе я так и остался пахлаваном. Что нового на нашей благословенной родине?

— Всё, как обычно. Царь царей Ород, сын Фраата, брат Солнца и Луны, мудро правит Партавой. Ему помогает царевич Пакор. Остальные тридцать сыновей тихо ждут удобного повода, чтобы затеять смуту. Народ благоденствует, но спахбеды ропщут, ибо воины их давно уже не видели добычи.

— Лучше бы они радовались миру, ибо тот, кто придёт к ним с запада, воистину пользуется покровительством Ахура-Мазды.

— Ты не преувеличиваешь, благородный Шаварш? Разве может Владыка Мысли помогать идолопоклоннику?

— Я тоже был уверен, что не может, досточтимый Меружан, но когда разузнал побольше о жизни этого ромея, моя уверенность растаяла, как снег под весенними лучами. Ромеи идолопоклонники, в этом ты прав, но они чтят неугасимый огонь. А этот — верховный жрец, главный хранитель священного пламени. Ариман не может иметь над ним власти. К тому же у него, любимца Шахривара, есть собака, которая не отходит от него ни на шаг. Значит, дэвам к нему путь заказан.

— Хорошо, благородный Шаварш. Ты убедил меня, что этого человека не ведёт по жизни Ариман. Но почему ты решил, что он под покровительством Ахура-Мазды?

— Ты многое слышал о нём и ведаешь, чего он добился. Я же разузнал о его жизни с самого детства и просто поражён его невероятному везению. Откуда столько удачи у смертного? Он ещё не начал брить бороду, когда его стали готовить к жречеству и выдали за него деву из древнего рода. Однако новый царь ромеев повелел ему развестись. И этот юноша, ещё не опоясанный мечом, осмелился перечить своему владыке и отказался оставить жену. Царь тот был крут нравом и гневлив без меры, и многих ромеев повелел он убить без суда. Но юноше повезло, и царский гнев не отправил его на Мост Чинвад. — Шаварш немного помолчал, ожидая вопросов от своего земляка, а затем продолжил:

— Когда грозный царь ромеев умер, наш юноша вернулся в Ром, и спахбед из древнего славного рода прельщал его примкнуть к смуте, обещая славу и богатство. Но язаты хранили юношу, и отказался он участвовать в мятеже, который вскоре подавили.

Позже корабль, на котором он плыл на Родос, захватили пираты. Но снова удача не оставила этого человека, и с головы его не упало ни единого волоска. Свет оберегал его, хотя вёл он себя крайне опрометчиво, бранил пиратов, ругал последними словами и угрожал их всех повесить сразу после того, как освободится. И что же ты думаешь, досточтимый Меружан? Морские разбойники терпели все его грубости, а потом отпустили, получив выкуп. А этот любимец Шахривара тут же собрал в Милете корабли, с быстротой молнии захватил тех пиратов и тут же их казнил, хотя не был ни судьёй, ни сатрапом, ни спахбедом. И всё сошло ему с рук!

— Благородный Шаварш! Твой рассказ подобен речениям мобедов. Прошу тебя, продолжай!

— Но это лишь начало! Ты знаешь, что став сатрапом, он за восемь лет покорил триста племён и присоединил их земли к Рому. Но много раз его жизнь висела на волоске. Однажды легионы сражались с воинами племени столь отважного, что закованные в железо ромеи дрогнули и готовы были броситься бежать. Но этот любимец Шахривара выхватил щит у своего солдата, и побежал с этим щитом на неприятеля. И ромеи, устыдившись, бросились в атаку и пересилили неприятеля.

В другой раз восстали все племена, покорённые ромеями, и этот человек осадил вождя восставших в большом городе, обнесённом неприступными стенами. И на помощь осаждённым пришла огромная армия. Но любимец Шахривара не отступился, и окружил рвом и валом город с одной стороны, а с другой — огородился рвом и валом от тех, кто пришёл на выручку восставшим. И бились ромеи, как дэвы, окружённые врагами со всех сторон. И дрогнули их враги, и отошли. А потом сдался великий вождь, бывший в окружённом городе. И без него закончилось восстание, и снова покорились ромеям все племена, хотя воинов в них было многократно больше, чем в легионах ромеев. И ты скажешь, что этому человеку не благоволит сам Ахура-Мазда? — Шаварш перевёл дух и возобновил свой рассказ:

— Ты знаешь, досточтимый Меружан, что этот человек сам решил стать царём ромеев. За четыре года он победил лучших ромейских спахбедов. Но ведомо ли тебе, что жизнь его постоянно висела на волоске? Его корабли, собранные, где только возможно, и порой едва державшиеся на плаву, благополучно пересекли неспокойное море и ускользнули от грозного вражеского флота. Когда он сам хотел выйти в море на утлом челноке перед штормом, ветер и волны, раз за разом, относили судёнышко обратно в порт, не давая этому человеку погибнуть в бурю. Его солдаты, вынужденные питаться кореньями, чтобы не умереть с голода, не бунтовали, а бились, как одержимые дэвами, и побеждали превосходящего врага. Когда армия спахбеда по прозвищу Великий была разгромлена, любимец Шахривара не успокоился и с малыми силами направился в землю Кем, терзаемую смутой. И этот человек с обычным своим азартом вмешался в эту смуту и восстановил против себя и фараона, и всех его жрецов и спахбедов. И оказался он с легионом ромеев против всех жителей земли Кем. А ты знаешь, досточтимый Меружан, как многолюдна эта земля. И любимец Шахривара был заперт в огромном городе великого Искандера на маленьком островке, и не мог он ничего сделать против несметной армии фараона. Пытаясь пробиться, в одной стычке он потерял много людей и был вынужден спасаться вплавь через канал, держа в руке свой меч и записи. Но и здесь удача не отвернулась от него. Через пару месяцев подоспело подкрепление, и враги снова были разгромлены.

Этого человека не смущали ни серпоносные колесницы, ни боевые слоны. В последнем своём сражении он чуть было не погиб, когда его легионеры утратили мужество и поддались натиску врага. Любимец Шарихвара спрыгнул с коня, схватил щит и рванулся на неприятеля, крича, что пусть этот день будет для него последним, как и весь поход для самих воинов. Враги осыпали его копьями, но ни одно из них не попало в цель. Не иначе, их отводил сам Ахура-Мазда! Но это снова помогло, и его солдаты устыдились и бросились на выручку своему спахбеду и победили.

И вот теперь этот любимец язатов собирает легионы в земле юнан, чтобы напасть на Партаву. И если он поведёт своё войско, то у царя царей уже не будет Сурены Михрана, чтобы справиться с ромеями.

— И что ты предлагаешь, благородный Шаварш?

— Этот человек — меч Шарихвара, орудие в руках Ахура-Мазды. Убив его, мы совершим святотатство и настроим против себя Владыку Мысли, который и так гневается против пахлаван. Но ведь можно убрать этот меч и спрятать его подальше от Мудрого. Тогда у Партавы появится шанс уцелеть, пока Ахура-Мазда будет искать себе другое орудие.

— Тебе под силу такая задача, благородный Шаварш?

— Да, досточтимый Меружан. Но мне потребуется заплатить тем, кто будет моим орудием…

Эпизод 2

Скрипучая деревянная лестница вела на последний этаж инсулы возле северной оконечности Капитолийского холма. Казалось, что с каждым шагом раскачиваются не только ступеньки, но и неровные почерневшие стены. Пахло помоями и горелым маслом из светильников. Несмотря на солнечный день, на лестницу попадало слишком мало света, и Шаварш уже успел удариться коленом о выпирающую балку. Наконец, он вышел в тёмный коридор и начал высматривать дверь с вырезанной сверху цифрой пять. Потолочные балки нависали над проходом так низко, что парфянин инстинктивно пригибал голову, чтобы не задеть за них макушкой. Вот и дверь с неровной галочкой "пятёрки". Шаварш постучал. В ответ раздался испуганный голос:

— Кто там?

— Здесь живёт мим Медон?

— А кто его спрашивает?

— Я Анк Спурина, клиент Марка Антония. Именем моего патрона, открывай дверь, не то я её сейчас разнесу вдребезги, клянусь Юпитером!

Раздались торопливые шаги, потом звук отодвигаемого засова. Дверь приоткрылась, и в образовавшейся щели показалось испуганное лицо мима. Шаварш нетерпеливо двинул рукой, и актёр, ойкнув, отлетел вглубь комнатушки. В узеньком дощатом пенале, заканчивающемся малюсеньким окном, помещались только лежанка, сундук, окованный металлом, да большая бронзовая жаровня в углу. Парфянин толкнул мима на кровать и сам уселся рядом, загородив путь к двери. Окинув актёра долгим оценивающим взглядом, Шаварш начал:

— Мой патрон, благородный Марк Антоний, консул и начальник конницы, видел тебя в театре Помпея в мимах Лаберия, где ты изображал диктатора. Ты был хорош — скопировал походку великого понтифика, его жесты, наклон головы и даже манеру речи! Моему патрону понравилось твоё лицедейство, и он поспорил с самим великим понтификом, что ты сможешь провести день в его обличье и даже посетить заседание сената, и никто не заметит разницы. Пожизненный диктатор поставил тысячу денариев, что тебе это не удастся, и сенаторы быстро раскроют обман. Но мой патрон верит в тебя. Он даже обещал поделиться выигрышем. Что скажешь, мим?

Медон испуганно поглядел на незваного гостя:

— А-а-а если я откажусь?

— Мой патрон не любит проигрывать. Даже самому диктатору. Если некий мим умрёт раньше, чем случится оговоренный день, это не будет считаться проигрышем. — И Шаварш нежно погладил кожаные ножны большого пугио на поясе. Это движение не осталось незамеченным. Медон шумно выдохнул и поспешно произнёс:

— Я согласен.

— Вот и хорошо. Будь готов через нундину. Но учти! Если не справишься с этим делом, или если кому-нибудь проболтаешься — пеняй на себя! — и парфянин похлопал по ножнам на поясе. Затем он бросил миму в руки серебряный денарий.

— Я верю в тебя, Медон!

Эпизод 3

— Любимый! Прошу тебя! Не выходи сегодня из дома!

— Что с тобой, Кальпурния? Почему ты просишь меня об этом?

— Мне снился кошмар. Я видела во сне, что тебя убили в моих объятиях, закололи кинжалами, и ты лежал, истекая кровью, и твоё лицо становилось белым и холодным, как мрамор. Молю тебя, останься со мною!

— Кальпурния! С каких пор ты стала верить снам? Ты же всегда пренебрегала приметами и говорила, что не понимаешь, как могут два авгура не смеяться, глядя друг другу в глаза!

— Не знаю, любимый! Но я так боюсь за тебя! Если ты не веришь мне, давай принесём жертву богам и узнаем, что они готовят тебе в день нынешний!

— Я подумаю…

Высокий светлокожий человек с залысинами на лбу поднялся с ложа и посмотрел на жену проницательными чёрными глазами. На чуть полноватом лице можно было заметить нежность. Но затем мужчина посерьёзнел и коснулся ладонью широкого лба:

— Знаешь, любимая, мне столько всего нужно сделать за эти три дня, что, пожалуй, остаться дома — это не лучшая идея.

— Я также видела во сне, что твоё тело плыло по реке, а река та была из крови, твоей крови, любимый!

— Кальпурния! Перестань! — Мужчина надел через голову белую тунику с вышивкой и направился на мужскую половину.

— Ещё мне снилось, что дом наш рушится…

По атрию уже прогуливались гости. Мужчина прошёл в комнату, где его поджидал раб-брадобрей с только что наточенной бронзовой бритвой в форме полумесяца. Побрив хозяина, сервус затем начал выдёргивать пинцетом лишние волоски по краям бровей, на шее и затылке. Эту болезненную процедуру мужчина перенёс стоически, не вымолвив ни слова. Затем он перешёл в другую комнату, где рабы тщательно обвили вокруг него простую домашнюю тогу и аккуратно расправили все складки. Теперь можно отправляться на завтрак.

На столе в атрии лежали лепёшки, хлеб, сыр, фрукты, миски с мёдом и молоко. Мужчина расслабленно поприветствовал своих гостей чуть приподнятой кистью правой руки. В ответ донеслось нестройное "Сальве!" Подойдя к столу, хозяин дома отломил маленький кусочек лепёшки. Это послужило остальным сигналом к началу трапезы. А лысоватый мужчина тем временем подошёл к гостю атлетического телосложения, красавцу с аккуратно подстриженной бородой, тяжёлым подбородком и бычьей шеей.

— Марк! Рад тебя видеть в добром здравии! Как спалось?

— Не жалуюсь. Спать дома всегда лучше, чем в каструме.

— Как Фульвия?

— Надеюсь, боги подарят нам ещё одного сына!

— Да не оставит вас Юнона Луцина! А вот Кальпурния этой ночью видела дурные сны. Ты знаешь, она не верит в приметы и не склонна к суевериям. Но сегодня она умоляла меня не выходить из дома. Рыдала… Что скажешь, Марк? Может, отменим заседание сената?

— Но ведь сегодня Котта должен внести на рассмотрение сената закон…

— С этим законом можно будет и подождать. Созовём сенат завтра.

— Хорошо. Но тебя снова будут обвинять в высокомерии! Не говори потом, что я тебя не предупреждал!

— Марк! Я всегда поступал так, как считал нужным. И к подобным обвинениям уже давно привык.

Тут к ним приблизился высокий и стройный сорокалетний мужчина с суровым волевым лицом.

— Я не ослышался? Консул и пожизненный диктатор отменяет заседание сената из-за дурного сна жены? А дозволения супруги на войну с парфянами он не желает получить?

Хозяин дома побагровел. Децим Юний Брут Альбин прошёл с ним всю Галльскую войну, и слышать от него упрёки в малодушии было неприятно. А претор Цизальпинской Галлии продолжал:

— Вам мало того шума, который вы подняли на Луперкалии из-за диадемы? Теперь вы хотите ещё раз оскорбить сенаторов? Они и так уже косо смотрят на вас обоих, — потом Альбин вперил тяжёлый взгляд в хозяина дома: — Сенат сегодня соберётся по твоему предложению, и все готовы постановить, чтобы ты был провозглашен царем провинций и носил царскую корону вне Рима. Если же кто-нибудь объявит уже собравшимся сенаторам, чтобы они разошлись и собрались снова, когда Кальпурнии случится увидеть более благоприятные сны, — что станут тогда говорить твои недоброжелатели? И если после этого кто-либо из твоих друзей будет утверждать, что такое положение вещей — не рабство и не тирания, кто пожелает прислушаться к их словам? Если же вы оба хотите отменить заседание — извольте прийти и сделать это лично, со всем уважением, глядя сенаторам в лицо.

Марк Антоний хотел было возразить, но хозяин дома остановил его одним лишь жестом.

— Благодарю тебя, Децим. Твоя прямота пришлась бы по вкусу и Юниям, и Альбинам. Мы вместе сейчас направимся за заседание сената. Вот только сменю одеяние на более подходящее, чтобы предстать перед почтенными сенаторами и не оскорбить их почтенные взоры.

Хозяин дома направился в ту же самую гардеробную, где облачался в тогу перед завтраком. Как только он шагнул за угол, к лицу его прижали мокрую тряпку и он почувствовал, как теряет сознание.

Эпизод 4

Шумело море, беспокойно кричали чайки. Светлокожий мужчина с залысинами на лбу открыл глаза и тут же сморщился от жуткой боли в основании черепа. Мучительные приступы уже не раз преследовали его на протяжении последних лет, но ещё никогда они не сопровождались слабостью, ознобом и дрожью по всему телу. А ещё жутко хотелось пить. С трудом приподняв руки, он обхватил голову и попытался сесть.

— На, выпей это! — кто-то вложил ему в руки глиняную плошку с отваром. На вкус это пойло напоминало полынную настойку. Когда мужчина, глотнув, попытался отбросить чашу, неизвестный насильно влил ему весь отвар в рот, а потом заставил снова улечься.

— Тебе нужно ещё поспать!..

Пробудившись в следующий раз, он ощущал себя почти хорошо. Голова лишь немного побаливала, а слабость прошла совсем. Встав с лежанки, он огляделся. Через распахнутую дверь был виден большой желтоватый парус, трепещущий на ветру. Палуба под ногами со скрипом покачивалась. Выйдя из помещения на открытое место, мужчина увидел лазурное море, по которому изредка пробегали белые барашки волн. По кораблю сновали полуголые моряки.

— Сальве, Цезарь! — от правого борта подошёл коренастый смуглый человек в тунике до колен, подпоясанный ремнём из сыромятной кожи.

— Почему я на зерновозе? — сурово спросил светлокожий мужчина.

— Так было угодно Владыке Мысли.

— Кто ты такой?

— Я Артак, купец, владелец и капитан этого корабля.

— Парфянин?

— Великий Цезарь проницателен, как всегда! — улыбнулся капитан.

— Если ты сейчас же повернёшь к Остии, я, так и быть, обещаю оставить тебя в живых. Но если ты не сделаешь этого…

— Увы, великий! — перебил его капитан. — Ты можешь угрожать мне столько, сколько посчитаешь нужным, но я не изменю курс. На этом корабле есть только один диктатор, и это явно не ты.

— Как я здесь оказался?

— Так было угодно Владыке Мысли.

— Ты уже говорил мне это. Куда ты меня везёшь?

— Навстречу восходящему солнцу!

— Ты же понимаешь, что моё отсутствие уже заметили! Я консул и пожизненный диктатор! И республика нуждается во мне. Антоний сейчас перероет весь Рим, а потом возьмётся и за провинции. У Марка бульдожья хватка — я хорошо знаю его. Он меня обязательно найдёт, и тогда тебя предадут самой мучительной казни, какую только можно придумать!

— Знай, о великий, что твоё место занял мим, искусный в лицедействе. Он долго готовился, наблюдая за каждым твоим движением и жестом. Этот мим умеет ходить, как ты, говорить, как ты, знает по имени всех сенаторов и всех твоих приближённых. Так что твоё отсутствие останется незамеченным.

— Но это невозможно! Абсурд! Чтобы какой-то фигляр занял место консула? Он выставит себя на посмешище! Он не сможет укротить сенат! Он не справится с легионами!

— Да, великий. Именно на это мы и рассчитываем. И если Ахура-Мазда смилостивится над моей родиной, легионы ромеев не дойдут до неё…

Эпизод 5

В тени под навесом сидели на циновках двое. Один был невысоким мужчиной в халате, запахнутом на правую сторону. Его волосы, завязанные узлом на макушке, открывали широкий лоб с намечающимися морщинами. На смуглом усатом лице сверкали живые умные глаза. Рядом расположился высокий светлокожий человек с залысинами на лбу. На лице его, когда-то гладком и холёном, начали уже отражаться тяготы жизни, полной превратностей. Облачение его состояло из заношенной тоги и плаща поверх неё. По дворику перед навесом, окружённому невысокой стеной, прогуливались павлины, фазаны и шёлковые куры. Невысокий посмотрел на птиц, потом повернулся к своему соседу:

— Почтенный Юли-фань! Позволь мне задать ещё один вопрос!

— Спрашивай, Цзин Фан.

— А как у вас в Дацинь узнают волю небес?

Тот, кого называли Юли-фань, коснулся лба ладонью, потом со знанием дела произнёс:

— Для этого существуют разные способы. Есть ауспиции, когда судят о воле богов, наблюдая за птицами. Этим занимаются авгуры. Можно принести жертву богам, лучше всего — чёрного барана, и по внутренностям животного узнать, что небожители готовят людям. Такие гадания проводят гаруспики. А ещё есть специальные книги, в которых записаны пророчества сивиллы из Кум. Они хранятся в главном храме Рима и обращаются к ним особые децемвиры в случае бедствий, дабы узнать, как умилостивить богов.

— Очень интересно, Юли-фань. Я так и думал, что в Дацинь живут люди прозорливые. А ведома ли вам "И цзин"?

— Нет, в Риме о таком не знают. Что это?

— Это древняя книга, канон перемен. Есть восемь стихий и восемь знаков из трёх черт, которые их обозначают. Если соединить их попарно — то получится шестьдесят четыре комбинации, каждая из которых имеет глубокий смысл. Я разработал систему восьми небесных дворцов и связал изменения инь и янь со сменой месяцев и времён года. Неужели до Дацинь не дошли известия о моём великом открытии?

— Нет, Цзин Фан. В Риме много мудрецов, но никто из них не слыхал ни о "И цзин", ни о твоей системе. Есть у нас Марк Теренций Варрон, который знает почти всё на этом свете. Я поручил ему библиотеки Рима. Так вот, он пишет энциклопедию, в которой расскажет о всех науках, достойных внимания мудреца. Жаль, что он не может поговорить с тобой. Это было бы полезно для вас обоих.

— О да, Юли-фань. Меня повергает в уныние то гигантское расстояние, которое отделяет тебя от родины, и осознать которое — выше моего скромного разумения. Я был бы рад пообщаться с мудрецами Дацинь, но очень не люблю покидать родной дом и страшусь долгой дороги. Поэтому никуда не выезжаю из Чанъаня. А тебе не хотелось бы вернуться домой?

— Хотелось, но не могу. Ород был так рад, когда узнал, что в республике началась усобица и легионы не отправятся против Парфии, что согласился отпустить меня. Но царю царей пришло в голову связать меня обетом. Я дал слово, что больше не вернусь в Рим, и если покину Парфию — то буду направляться только на восток. Я поклялся Юпитером и честью Юлиев, а это значит, что моё слово нерушимо, как земная твердь.

— Ты — истинный цзюнь-цзы, Юли-фань! А не желаешь ли ты предстать перед великим императором Юань-ди? Сын Неба ценит мудрецов, и ты мог бы стать его советчиком.

— Я скорее стану правителем восточных варваров во, чем буду слугой вашего императора! Мои предки происходят от великой богини, так что я сам никак не ниже Сына Неба!

— Осторожнее, Юли-фань! Твоё высказывание кое-кто мог бы расценить, как оскорбление величия Сына Неба. Даже здесь, в моём доме, не все достойны доверия.

— Судя по тому, что я понял из твоих рассказов, императорский дворец в Чанъане — опасное место, а милость императора — слишком непостоянная вещь. Сегодня Юань-ди благоволит тебе, а завтра отправит на плаху или в темницу, по милости клеветников и завистников…

Эпизод 6

У ворот дома Цзин Фана выстроился небольшой отряд ветеранов войны с хунну. Спешившись, они поджидали Юли-фаня, прощавшегося с учёным.

— Ты всё-таки уезжаешь, Юли-фань! Как жаль! Мне так много ещё хотелось бы спросить у тебя!

— Мой путь лежит туда, где восходит солнце.

— Ты и в самом деле решил покорить восточных варваров? Но, боюсь, что тебе не хватит для этого солдат.

— Великие дела надо совершать не раздумывая, чтобы мысль об опасности не ослабляла отвагу и быстроту, а задача полководца — побеждать умом не меньше, чем мечом!

— Прими мои прощальные дары, Юли-фань. Ты великий воин — поэтому возьми этот меч. Он поможет тебе снова стать правителем. А это бронзовое зеркало, чтобы не забывать о том, кто ты есть на самом деле. Вот бусы. Ты подаришь их той, которая разделит твоё ложе. Говорят, что яшма лечит женские болезни и останавливает кровотечения.

— Благодарю тебя, мудрый Цзин Фан! В твоём доме я нашёл долгожданный приют, в котором смог отдохнуть от долгой дороги. И ты был самым гостеприимным хозяином. А твои дары будут мне напоминать о наших учёных беседах.

Потом учёный долго стоял у ворот, наблюдая за тем, как небольшой отряд движется в сторону побережья. Когда фигурки всадников сделались почти неразличимыми, Цзин Фан пробормотал:

— Но как же загадочна и непостижима воля Шан-ди, как причудливо исполняются его помыслы! Патияне похитили Юли-фань, но тем самым спасли его от кинжалов и направили в Поднебесную. Но, если бы они не оставили вместо Юли-фаня двойника, что бы произошло в тот злополучный день? Может быть, Небо защитило бы своего любимца и отвело от него кинжалы убийц? Или же Шан-ди сам направлял патиян? Надо будет посмотреть в книге "И цзин", что ждёт Юли-фаня...

Эпизод 7

Одномачтовая джонка с прямоугольным парусом из полосатых циновок входила в залив. Со всех сторон виднелись невысокие холмы, поросшие лесом. У подножия одного из них, возле устья небольшой речки, растянулась деревушка с домиками на сваях. На пристани показались местные жители. Вскоре уже можно было разглядеть их узкие лица с близко посаженными глазами и плоские носы. Стоящий на носу высокий светлокожий человек обернулся к своему спутнику, державшему в руках самострел:

— Как называется эта деревня?

— Фукуока.

— Ну что же, начнём отсюда. Причаливаем. С местными вести себя вежливо, никого не обижать, но смотреть во все глаза!

Эпилог

И потомок богини Аматэрасу плыл по морю Генкай, сидя верхом на черепахе и размахивал крыльями. И увидел он деревню в устье реки Накагава. И стал он в той деревне и вышли к нему люди и поднял он свой меч и спросил у них: "Хотите ли служить мне, потомку великой богини?" И пали они ниц и назвали государем своим. А звалась та деревня Фукуока.

И взял он воинов из Фукуоки и пошёл в Срединную Страну Тростниковой Равнины и вызвал на бой владетеля той страны. И была битва и потомок богини Аматэрасу шёл впереди своих воинов. И разил его меч Кусанаги без промаха и в страхе бежали его враги. И стал он государем этой страны и всех стран по соседству. И назвал он их Ямато.

И стал государь Ямато искать себе деву, чтобы сделать ее государыней. И взял себе в жёны дочь владетеля Срединной Страны Тростниковой Равнины. И родилось у них дитя, Сано. И когда пришла пора государю отправиться к своей прародительнице, он отдал сыну три священные реликвии Небес — яшмовые подвески Магатама, зеркало Ята и меч Кусанаги.

Из свитков "Юриякироку"

Глава 15. Новация в налогообложении

От автора

Эта хулиганская миниатюра появилась после оглашения темы одного из самых известных сетевых конкурсов фантастики. Та тема звучала, как "The monetization of memories". Я сразу же вспомнил о римском императоре, который был внуком и сыном сборщиков податей. Он был невероятно бережливым, за что обвинялся в сребролюбии и скупости, при этом был доступен для простых людей, не обращал внимания на личные обиды и при удобном случае был готов первым посмеяться над собой...

***

У всех моих приятелей родители — солидные люди, знающие, как им следует выглядеть и что говорить, чтобы внушать уважение окружающим. Это истинные патриции, за которых не было бы стыдно никому из наших славных предков.

Возьмём, к примеру, отца Гая[1]. Он почтенный политик, сенатор. Глянешь на него — и преисполнишься благоговения. Одежда — всегда белоснежно-чистая, опрятная. На тоге изгиб к изгибу, складка к складке. Его осанке и стати позавидовали бы древние герои. Лицо горделивое, как у небожителя. А как начнёт говорить — заслушаешься! Недаром он так понравился философу Аполлонию[2] из Тианы.

Или, скажем, родитель Руфа-младшего. Старик Вергиний[3] скрылся от всех на своей вилле на побережье. Но в те редкие дни, когда он выбирается в столицу, по нему всегда видно, что это государственный человек, опытный и умный, бывший военный. Мне кажется, что стоит ему крикнуть своим громовым голосом, как тут же все построятся в боевые порядки и пойдут не глядя, куда он только укажет.

А мой па — это какое-то вечное недоразумение. Выглядит всегда так, как будто желает опорожниться[4]. Никогда не заботиться о подобающем облике. Даже во время триумфа, когда вся столица замерла в ожидании его торжественного входа в город во главе войск, он умудрился испортить момент своим замученным видом. Где стать? Где осанка? Я ехал за ним на белом жеребце и просто не знал, куда деться от стыда. А мой отец ещё и отпускал шуточки про себя-дурака[5]. Ну как так можно?

Ну ладно, не будем касаться внешности. В конце концов, она — не главное. Но сообразуется ли с заветами наших предков, чтобы первый гражданин скупал все вещи на торгах, чтобы потом подороже их продать поштучно? Когда такое было, чтобы консул открыто торговал должностями, а потом ещё и шутил над этим, приговаривая, что самых хищных чиновников он нарочно продвигает на всё более высокие места, чтобы дать им нажиться, а потом засудить, и пользуется ими, как губками: сухим дает намокнуть, а мокрые выжимает[6]. А продажа помилований без разбора? Всё равно, виновен ты или нет, если заплатишь — мой па сделает так, чтобы тебя оправдали! Это же возмутительно и никак не вяжется с понятиями о чести и достоинстве!

Однажды я слышал, как любимый отцовский слуга Апелла просил за брата. Он умолял моего па пристроить того управляющим загородным имением так, что разжалобил бы и мраморную статую. И что сделал мой драгоценный родитель? Он вызвал брата Апеллы к себе, выслушал и потребовал мзду за должность. Получив деньги — назначил управляющим. Когда же Апелла спросил у моего отца, что он решил по поводу его брата, почтенный родитель не нашёл ничего лучше, чем изречь глупую шуточку: "Ищи себе другого брата, теперь это мой брат[7]".

А как он обошёлся с делегацией из Колонии Клавдия[8]? Почтенные ветераны, ставшие в колонии магистратами, прибыли в столицу, чтобы выразить своё почтение и уважение отцу. Кроме того, они сообщили, что собрали деньги и хотят воздвигнуть большую статую моего родителя на местном форуме. И что же им ответил мой драгоценный па? Он, как жалкий мим, протянул им пустую руку и сказал: "Пьедестал готов[9]". Это же просто невероятно! Что бы сказал об этом благочестивый Нума Помпилий, если бы был жив?

Но больше всего меня разозлило, когда отец обложил налогом прачечные. Те получали мочу для отбеливания тканей из латрин, общественных уборных. Вот именно за это мой родитель и заставил прачечные платить. Тут уж вознегодовал даже мой брат, который, обычно, всегда был согласен с отцом. Тит вбежал, весь такой раскрасневшийся от гнева, и от дверей закричал:

— Зачем ты это сделал?

А па одарил его своей фирменной хитрой улыбкой и переспросил:

— Что?

— Обложил мочу налогом! Весь город над тобой потешается!

Тогда наш почтенный родитель подошёл поближе к Титу и протянул ему под нос пригоршню золотых аурусов.

— Пахнут?

— Нет.

— А ведь они получены с мочи[10]!

Вот после этого случая я и задумал пошутить над отцом в его собственном стиле. Дождался обеденного времени, когда мой родитель бывал всего добрее и мягче, и задал ему вопрос:

— Отец! Вот ты всё время размышляешь, где бы раздобыть денег на государственные нужды. Я решил тебе помочь и придумал, что ещё можно обложить налогами.

— И что же?

— Воспоминания! Народ собирается в тавернах не только, чтобы поесть, но ещё и развлечься. Чернь играет в кости, слушает певцов или просто буянит. Но часто кто-нибудь начинает рассказывать о том, где он бывал и что видел за свою жизнь. Остальные сидят, навострив уши. Многие и вовсе приходят в таверну, чтобы послушать кого-нибудь. А хозяевам заведений с этого прямой прибыток. Но ведь все воспоминания были получены на службе Риму, (если нет — то их можно признать изменническими речами) и, стало быть, за них можно обложить налогом таверны!

Все собравшиеся в триклинии замолчали, пытаясь понять смысл сказанного мною, а затем уставились на моего отца. А он посмотрел на меня с хитринкой, и с неожиданной теплотой в голосе произнёс:

— Браво, Домициан! Ты, наконец-то, показал, что кое-что смыслишь в управлении государством, да к тому же умеешь тонко подшутить над самим императором. Облагать налогом таверны за чьи-то воспоминания мы не станем, но пора уже назначить тебя очередным консулом на будущий год. Хватит тебе всё время играть в кости, да изображать из себя на людях любителя поэзии!

[1] Гай Лукций Телезин — римский политический деятель и сенатор второй половины I века н.э..

[2] Аполло́ний Тианский (1 год н. э. — 98 год н. э.) — философ-неопифагореец.

[3] Луций Вергиний Руф (14 — 97 гг. н.э.), трижды консул (в 63, 69 и 97 гг.), в 69 г. отклонил императорскую власть, которую предлагали ему солдаты.

[4] "один остроумец метко сказал об этом, когда император попросил его пошутить и над ним: "Пошучу, когда опорожнишься" - Светоний, Жизнь двенадцати цезарей, Веспасиан, 20

[5] "Поделом мне, старику: как дурак, захотел триумфа, словно предки мои его заслужили или сам я мог о нем мечтать!" - Светоний, Жизнь двенадцати цезарей, Веспасиан, 12

[6] Светоний, Жизнь двенадцати цезарей, Веспасиан, 16

[7] Светоний, Жизнь двенадцати цезарей, Веспасиан, 23

[8] Colonia Claudia Ara Agrippinensium

[9] Светоний, Жизнь двенадцати цезарей, Веспасиан, 23

[10] Светоний, Жизнь двенадцати цезарей, Веспасиан, 23

Глава 16. Жертва Ленусу

От автора

На этот рассказ меня вдохновило посещение Трира. Этот город, один из старейших в Германии, иногда называют «Северным Римом» — так много в нём древнеримских развалин и так сильно чувствуется дух давно погибшей империи...

Пролог

Соран[1] принёс из лавки книготорговца Лупа-младшего [2]несколько новых свитков. Хоть мой муж и занят с утра до вечера работой, иногда он находит время для чтения.

Я посмотрела название на овальной пергаментной бирке, прикреплённой к торцу: Публий Корнелий Тацит, История, книга четвёртая[3]. Мне стало любопытно, и я раскатала этот свиток примерно до середины. Глаза выхватили обрывок текста:

«…зачастили гонцы между Цивилисом[4] и префектом тревирской конницы Классиком[5]. Классик происходил из царского рода, стяжавшего себе великую славу на военном и гражданском поприще, и превосходил всех своих соплеменников знатностью и богатством…»

Соран подошёл сзади и заглянул через моё плечо. Читает мой муж быстрее меня.

— А ведь Классик был тревером[6], как и ты. Он не твой родич?

Слова мужа и строки из книги разбередили мои воспоминания. Эта история началась в тот злосчастный день, когда заболела наша мама. Всё происходило очень давно, лет двадцать назад, или даже больше, но внезапно те события всплыли из памяти во всех деталях, так, как будто они случились лишь вчера…

Эпизод 1

Ещё вечером мама трудилась до самой темноты, приводя в порядок отцовскую одежду и занимаясь вместе с Кили, своей младшей сестрой, стряпнёй на кухне. Потом она пришла в кубикулу[7], где спали мы с Руфом и Реной, и поцеловала каждого из детей в лоб. Я любила эти краткие мгновения и старалась дождаться их, не поддаваясь чарам Сомна[8]. Хоть глаза мои и оставались зажмуренными, мама всегда догадывалась, что я не сплю, и шептала мне на ухо: «Юнис! Проказница! Спать!», и целовала ещё раз в щёку.

На следующий день отец ушёл задолго до рассвета. Он сопровождал обоз с льняными тканями и пшеницей из Галлии в Аргенторат[9]. Главные люди нашего города, декурионы[10], тогда обложили повышенными податями всех жителей Августы Треверорума[11], пользуясь тем, что император Траян был занят войной в Дакии. Всем заправлял избранный вергобретом[12] Люций Альпиний.

Знающие люди рассказывали, что Альпиний служил в легионе Минервы[13], которым командовал Квинт Сосий Сенецион[14]. Когда же последнего назначили легатом Белгики[15], он возвысил своего бывшего центуриона [16]и добился его избрания городским головой. Люций Альпиний в должности вергобрета творил, что хотел. Особенно после того, как Сенецион стал консулом в Риме. Тогда Альпиний и вовсе потерял всякий страх. А страдали от этого все жители Августы Треверорума, кроме, конечно же, декурионов.

Чтобы наша семья жила не на верхнем этаже какой-нибудь разваливающейся инсулы[17], а в приличном, хотя и не очень большом доме, отцу приходилось много работать, не жалея сил. В тот год мы его почти не видели — он всё время сопровождал обозы через Белгику. Отец был тревером, но в юности пошёл в ауксиларии[18] и после окончания воинской службы получил римское гражданство. Поселившись в Августе Тревероруме, он женился на моей маме и занялся торговлей вместе с тестем.

Когда я проснулась, в доме стояла непривычная тишина. Кили, скорее всего, ушла на форум[19], привратник Сир спокойно спал у двери, завернувшись в старую шкуру. Но я не видела маму. Она каждое утро поднималась на заре, чтобы успеть сделать тысячи разных домашних дел. А сегодня привычный порядок вещей оказался нарушен.

Я заглянула в родительскую кубикулу. Там тоже было тихо. Мама лежала неподвижно под несколькими овечьими шкурами. Глаза её были открыты, и она даже что-то бормотала, но я не смогла различить ни слова. Мне показалось, что мама меня не видит. Я подбежала к родительскому ложу и потрогала мамин лоб. Он был мокрым и очень холодным. А её губы — сухими и запёкшимися.

Мне стало страшно. Я разбудила брата и сестру. Руф младше меня на два года. Скоро ему исполнится семь, и отец займётся его обучением и воспитанием. Но пока он спал и играл вместе с нами. Выслушав мои всхлипы и сбивчивые объяснения, Руф вскочил на ноги, бросился в родительскую кубикулу и потрогал мамин лоб, затем взял маму за руку и тяжело вздохнул. Потом брат обернулся:

— Мама заболела. Где Кили?

— Не знаю. Наверное, на форум ушла.

Тут к нам заглянула Рена, младшенькая. Сестрёнка сразу поняла, что в доме что-то случилось, но реветь пока не стала. Втроём мы направились к двери и растолкали Сира. Тот долго не мог уразуметь, что он него требуется. Мои родители купили Сира три года назад, но до сих пор он так и не научился, как следует, говорить на латыни или треверском. Руф отправил привратника к архиатру[20], который жил на Декуманус Максимус [21]недалеко от форума.

Кили всё никак не возвращалась. Мама иногда ругала сестру за слишком длительные отлучки, но та лишь загадочно улыбалась, не считая нужным вступать в пререкания. Кили нравилось кокетничать с молодыми торговцами за прилавками, хотя замуж она пока ещё не собиралась. Последнее время её часто видели возле лавки Потита, мясника.

Рена сказала, что хочет кушать и Руф повёл нас на кухню. Там брат нашёл вчерашние холодные лепёшки, кусок козьего сыра, достал плошку с мёдом и поставил всё это перед нами на сундук для зерна. Сестрёнка захныкала и заявила, что ей хочется пульса[22], каши из полбы, и что мама на завтрак всегда готовила горячий пульс. Но Руф дал Рене лёгкую затрещину и велел есть лепёшку с мёдом. Я вступилась за сестру, и мы с братом даже немного подрались, но младшая быстро нас разняла, да ещё и развеселила, сказав, что мы ведём себя как маленькие дети и что нам давно пора взяться за ум.

После завтрака наведались к маме. Она всё так же лежала в родительской кубикуле под шкурами. Мамино лицо ещё больше побледнело. Взглянув на неё, Руф сказал, что от Сира нет никакого толка и предложил самим найти врача.

Мы оделись так, как подобало детям римских граждан, и вышли за порог. Наш дом стоял в квартале между старыми термами и огромным портовым амбаром, на третьей улице слева от Кардо Максимус[23]. Декурионы здесь не селились, но хороших людей в нашем районе хватало. И как раз один такой хороший человек шёл навстречу.

Эпизод 2

Индурис был друвисом[24], как и его почтенные предки треверы. Облик этого пожилого мужчины вызывал уважение: коротко остриженные волосы были чисто вымыты и осветлены известковым молоком, длинная расчёсанная борода разделена на пряди аккуратно заплетенными косичками, а широкие и густые усы закрывали всю верхнюю губу. Из-под простого серого плаща Индуриса выглядывала нижняя рубаха из некрашеного чистого полотна.

Увидев нас, друвис приветливо улыбнулся, а Руф воскликнул:

— Хвала Ленусу[25] и Анкамне[26], что привели вас сюда!

Индурис странствовал по берегам Мозеля через города и посёлки треверов, нигде особенно не задерживаясь. И было великим счастьем увидеть его в этот злополучный день. Услышав моего брата, почтенный друвис остановился и принялся за расспросы. Мы с Руфом отвечали невпопад, перебивая друг друга, а Рена, пытаясь помочь, лишь только мешала. Но Индурис быстро понял, в чём дело:

— Ладно, детвора. Ведите меня к вашему дому, да побыстрее!

У порога уже маячил Сир. Выглядел наш раб-привратник, как побитая собака. Запинаясь, он рассказал, что его даже не пустили в дом архиатра Септимия Мусаларга. При этом Сир как-то странно потирал левую руку.

Заметив это, Индурис приказал рабу:

— Ну-ка, покажи! — и приподнял рукав его туники. На плече Сира виднелся большой багрово-красный синяк. Друвис поднял брови:

— И кто тебя так приложил? Архиатр?

Сир сначала не понял вопроса, но Индурис его повторил и по-треверски, и на латыни, тогда наш раб ответил, коверкая слова:

— Нет. Его привратник.

Друвис нахмурился и пробормотал едва слышно:

— Ещё пожалеют треверы, что не бились насмерть за Юлия Классика и Цивилиса.

Потом обратился к нам:

— Что же мы стоим? Ведите меня к вашей маме!

Когда Индурис оказался в кубикуле родителей, он тут же склонился над ложем и взял маму за руку. Ещё друвис пощупал мамин лоб и чуть приподнял ей веко. Вздохнув, он подозвал Сира и несколько раз распорядился, чтобы привратник вскипятил воду, а сам отошёл вместе с нами в атриум[27], поставил нас так, чтобы лучше видеть наши лица и начал говорить:

— Я приготовлю вашей маме отвар из целебных трав. Но этого мало. Вы тоже можете сделать кое-что.

После этого друвис замолчал, с сомнением обозревая каждого из нас. Мы переглянулись, и Руф выпалил:

— Говори, что нужно! Я сделаю всё, что потребуется!

Мой брат тогда был без ума от солдат и гладиаторов, поэтому вёл себя так же решительно и напористо, как, по его мнению, пристало держаться его героям. Я сразу присоединилась к Руфу:

— И я!

А Рена молча кивнула. Она немножко побаивалась друвиса.

Тогда Индурис продолжил:

— Вы знаете, что треверы приносят богам в жертву белых быков. Но Ленусу угодна не только кровь. Он любит играть со смертными, чтобы развлечься, а заодно и помочь тем, кто нуждается, и наказать тех, кто этого давно заслужил. Он и вашей маме поможет, если его хорошо попросить. А для этого мы сделаем так: вы сейчас хорошенько подумаете и принесёте что-нибудь важное, первое, что придёт вам в голову. Вы меня поняли?

Мы вразнобой прокричали «Да!» и оглядели дом. Рена тут же побежала в нашу кубикулу и вернулась с глиняной куклой в кожаном фартуке. Руф сначала кинулся к своим игрушечным гладиаторам, но потом остановился и снял с шеи длинный сложенный втрое шнурок с бронзовой буллой[28], амулетом, который он носил с рождения, а я принесла чёрный шестигранный кристалл с заострённой вершиной. С него-то друвис и начал. Взяв камень в руку, он полюбовался его матовым смоляным блеском, потом проговорил:

— Морморион[29]. Очень интересный камень. Откуда он у тебя, девочка?

— Папа привёз из Цизальпийской Галлии[30].

— Очень хорошо! Ленус останется доволен!

Потом Индурис бережно принял от Рены куклу, оглядел её и снял кожаный фартук. Саму же игрушку друвис вернул нашей младшей:

— С Ленуса хватит и фартука.

Буллу у Руфа Индурис тоже не взял, ограничившись шнурком:

— Амулет оставь себе и храни его до совершеннолетия.

После этого друвис торжественно спросил, приподняв руку с нашими дарами:

— Согласны ли вы принести всё это в жертву Ленусу?

Мы недружно закричали:

— Да! — а Индурис церемонно ответил: — Да будет так!

Тут вернулась Кили. Друвис поспешно спрятал наши дары в складках плаща, подмигнул нам и отправился на кухню готовить отвар. Мы же в три голоса рассказали тёте, что происходило дома в её отсутствие. Кили кинулась в родительский кубикул, всплакнула там над сестрой, потом, зарёванная, пришла на кухню, где Индурис рассказал ей, как ухаживать за больной и чем её лечить. Вскоре друвис поил маму с ложки своим зельем и мазал ей виски каким-то снадобьем…

Эпизод 3

Когда Индурис покинул наш дом, отказавшись от любого вознаграждения за труды и вежливо попрощавшись, Руф сделал мне знак и отошёл в самый дальний угол атриума. Там он огляделся, убедившись, что мы остались вдвоём, и шепнул на ухо:

— А давай проследим за друвисом!

— Зачем?

— Он же наверняка будет встречаться с Ленусом!

Такая мысль даже не приходила мне в голову, и я подумала, что брат мой — тот ещё хитрец. Увидеть бога — это было что-то невероятное, волнующее и опасное. Мы соврали Кили, что пошли смотреть на зверей, которых должны были привести к амфитеатру к завтрашним играм, и выбежали на улицу.

Я считала, что друвис направится к храму Ленуса на левом берегу Мозеля, и повернула в сторону моста. Но Руф дёрнул меня за руку: спина Индуриса виднелась почти на Кардо Максимус. Дойдя до главной улицы, почтенный друвис повернул в сторону форума и скрылся за углом. Мы побежали изо всех сил, чтобы не потерять его из вида.

Успели как раз вовремя! Я заметила серый плащ Индуриса возле портика, окружавшего форум, а потом Индурис пошёл по Декуманус Максимус вдоль акведука. И это было хорошо, поскольку в случае чего мы могли прятаться под нижними арками водовода.

— Он идёт к амфитеатру! — первым догадался Руф. Я даже не стала спорить. А друвис неспешно дошагал до северного входа на арену и скрылся в арочном проёме.

Наш амфитеатр построили в прошлом году. Декурионы схитрили и не стали возводить арену с трибунами целиком из камня. Вместо этого, они приказали вырыть огромную овальную яму в западном отроге горы Хендун, со стороны города повелели укрепить склон насыпями и подпорными стенами, а сиденья трибун выложить из камня прямо на наклонных откосах этой ямы. Но и этой хитрости декурионам показалось мало! Они сделали амфитеатр западными воротами города! Путники, следующие в Августу Треверорум, должны были пройти по арене, чтобы добраться до форума.

Мы подошли к амфитеатру, но друвис уже скрылся в полутёмных подтрибунных галереях. А когда Руф попытался найти Индуриса, он наткнулся на служителя, который вытолкал нас прочь.

— Завтра нужно обязательно попасть на игры! — обиженно произнёс брат.

— Как мы это сделаем? — я попыталась вернуть его к реальности, ведь детей на трибуны обычно не пропускали.

Но Руф лишь хитро и снисходительно улыбнулся. Мне захотелось стукнуть его по лбу, чтобы не зазнавался, и я едва удержалась от этого соблазнительного желания.

Когда мы вернулись домой, Кили выбранила нас, а потом покормила горячими лепёшками из спельты[31], яйцами, сыром и оливками. Утолив голод, я заглянула к маме. Она всё так же лежала под овечьими шкурами, но теперь её глаза были закрытыми, а дыхание сделалось ровным и спокойным. Мама спала. Я побежала к ларам и попросила Пенатов[32], а заодно и Ленуса с Анкамной, чтобы мама скорее поправилась.

В тот день Кили больше не отпускала нас из дома. Мы с Руфом играли в чёт и нечет, потом нашли во внутреннем дворике глину и лепили из неё, что получится. У брата получались криворукие и кособокие воины, а у меня — странные диковинные звери. Потом Руф выстроил своих солдат у стены и расстрелял их камнями. Я же отдала зверей Рене, и та очень быстро сделала из них большой комок глины.

Перед сном я снова молила Ленуса, чтобы он исцелил нашу маму, а Руф услышал и предложил тайком выбраться из дома и отправиться в храм этого бога на левый берег Мозеля. И я почти согласилась, но тут Рена очень жалобно попросила нас не уходить…

Эпизод 4

Утром мама разговаривала с нами, но с родительского ложа не вставала, жалуясь на слабость. Есть мама тоже не могла. Кили дала ей целебного отвара, потом уговорила поспать ещё.

Мы позавтракали горячим пульсом, к которому тётя разрешила добавить мёду. А позже Руф заявил Кили, что друвис Индурис обещал нам сделать маленькие стилосы[33] и подарить восковые таблички для письма, церы[34]. Не успела тётя хоть что-либо сказать на это, как брат взял меня за руку и повёл к двери.

Оказавшись на улице, я спросила:

— Какие ещё церы? Ты опять что-то придумал?

На что Руф рассмеялся и ответил:

— Надо же было как-то выбраться из дома! Ты разве не собираешься посмотреть игры?

Я вспомнила, что брат говорил вчера, и кивнула. Мне было очень интересно, как мы попадём на амфитеатр, но Руф слишком задавался, поэтому спрашивать я не стала.

Обычно перед играми августалы[35] приносили жертвы в честь императора в храме возле ручья в священной роще Анкамны. Потом процессия во главе с декурионами и августалами в парадных одеждах направлялась к амфитеатру.

С утра должны были выступать венаторы[36]. Руф по дороге рассказал мне, что в этот раз привезли львов из Нумидии[37] и медведей из-за Лимеса[38]. И откуда он это успел узнать? Объявление на улице прочитал? Брат повздыхал, что не будет слонов, но мне казалось нечестным выпускать людей, пусть и вооружённых, против этих громадин. Руф в ответ напомнил о наших славных предках, сражавшихся с Пирром[39] и пунийцами[40], на что я заметила, что это были не наши предки, и что настоящие треверы скорее могли биться в кавалерии Ганнибала, чем в армии римлян. Тут-то мой братец и замолчал. В кои-то веки я его переспорила, да ещё в военных вопросах!

Мы шли в толпе горожан, предвкушающих зрелища. Многие на ходу уже бились об заклад. Принимая ставки, среди свободных людей крутились рабы декурионов. Их можно было отличить от прочих по деревянным окованным бронзой коробкам с деньгами и чёрным сланцевым дощечкам, на которых светлым известняком писались возможные выигрыши.

Оказавшись у северных ворот арены, Руф повёл меня не к арочным проходам, а к Хендуну. Поднявшись по склону горы чуть выше трибун амфитеатра, брат уверенно подошёл к высокому раскидистому буку.

— А вот и наши места! Тебе как больше нравится: повыше или пониже?

На самой нижней ветке уже сидел какой-то мальчишка, поэтому мы забрались на следующую. Вид отсюда был замечательный: удавалось разглядеть всю арену, посыпанную жёлтым песком, а заодно и западную трибуну. Торжественная помпа[41], процессия перед началом игр, уже закончилась. Вот в большой ложе, прикрытой от солнца красным тентом, показался Люций Альпиний. Вергобрет был облачён в тогу[42], расшитую золотом и пурпуром. На шее его блестел массивный витой торквес[43]. Альпиний уселся в курульное кресло [44]с подлокотниками. Позади городского головы маячили два ликтора[45] с секирами и фасциями[46].

Вергобрет махнул рукой и тут же зазвучали трубы. Игры в честь дня рождения императора Траяна начались. Через южные ворота на арену выскочили три венатора, чьи тела защищали лишь полоски кожи, обёрнутой вокруг ног, рук и кое-где поверх короткой туники. Им навстречу уже выталкивали нескольких львов. Публика на трибунах восхищённо зашумела.

Венаторы, вооружённые лишь копьями, не торопились. Самые нетерпеливые из публики, чтобы побудить бойцов к более активным действиям, начали кидать оливки и перезревшие фрукты. Один из звероборцов, стирая с лица остатки спелой груши, отвлёкся на мгновение, и его тут же атаковали два хищника. Участь венатора оказалась незавидной: он упал на песок, пытаясь разжать челюсти, сомкнувшиеся у него на плече. В этот момент другой лев прокусил человеку бедро. Кровь брызнула фонтанчиком. Даже с нашего дерева это выглядело ужасно! Я взвизгнула, едва не свалившись с ветки. Но зрители на трибунах встретили эту сцену одобрительными выкриками.

— Какие же они звери! — возмутилась я.

— Хорошие нумидийские львы! — ответил брат, не отрываясь от побоища.

В этот момент два других венатора напали разом на ближайшего хищника и пронзили ему копьями шею и живот. Лев дёрнулся, пытаясь достать людей, но те крепко держали своё оружие, и вскоре величественное животное затихло, истекая кровью. Бойцы выдернули копья и без промедления атаковали зверей, которые закусывали человеческим мясом.

Один из венаторов оказался невероятно точным или везучим и смог попасть прямо в сердце. Другой же пронзил своему льву переднюю лапу, не смог выдернуть копьё и был вынужден спасаться бегством. Хищник уже почти настиг врага, когда получил в глаз яблоком, запущенным с трибуны, и остановился, потрясая лохматой головой. Это отвлекло зверя, и убегающий человек смог описать большую дугу по арене и подхватить копьё убитого бойца.

Два оставшихся льва разошлись в разные стороны. Венаторы, осторожничая, сначала вместе прикончили одного, потом и второго. Публика встретила их победу одобрительными криками, впрочем, не самыми громкими. Я же со слезами на глазах ругалась на игры, на декурионов, устроивших это кровавое зрелище, на римлян, придумавших такое жестокое развлечение, и на Руфа, из-за которого я всё это увидела. А брат невозмутимо произнёс:

— Сейчас медведей выведут!

Эпизод 5

Следующие побоища мне запомнились плохо. Хищники дорого продавали свои жизни, хотя их погибло больше, чем венаторов. Я жалела и тех, и других, и призывала кары богов на голову Люция Альпиния.

Когда в играх наступил перерыв и на арену вышли рабы, чтобы засыпать песком многочисленные пятна крови, на трибунах появились разносчики еды. Они предлагали зрителям пирожки, лепёшки и другую закуску. У меня заурчало в животе, и я повернулась к Руфу:

— Вот бы чего-нибудь пожевать!

Брат загадочно улыбнулся и достал откуда-то финик:

— Угощайся, Юнис!

Предусмотрительный Руф стащил дома с полдюжины фиников. Ими мы и пообедали. Потом посмотрели на арену: там должны были начаться полуденные игры. Из южных ворот вытолкали мужчину и двоих юношей, почти мальчиков. Все они были одеты по-треверски, в узкие штаны и длинные разрезные туники с рукавами, но без традиционных коротких плащей.

Глашатай объявил, что это опасные бунтовщики, виновные в государственной измене и оскорбившие величие римского народа и императора Траяна. Зрители, среди которых треверы и потомки треверов составляли большинство, встретили эти слова ропотом. Тогда Люций Альпиний поднялся со своего кресла и выкрикнул, что не потерпит никакой смуты в Августе Тревероруме, и что все мятежники будут казнены по законам великого Рима. Вергобрет подал знак — и через северные ворота на арену выпустили трёх львов.

Хищники медленно приближались к приговорённым, принюхиваясь к песку, ещё пахнувшему кровью. Мужчина вышел вперёд, закрывая собой юношей. Но что он сможет сделать голыми руками? Ведь даже венаторы, вооружённые копьями, не всегда справлялись со львами. У меня на глазах выступили слёзы, мне стало очень жалко этих несчастных. Даже Руф забормотал:

— Ленус! Интарабус[47]! Спасите их!

Публика на трибунах притихла. Эти трое мятежников не были похожи на бандитов или бунтовщиков. Скорее, многие горожане увидели в них соседей или родственников из деревни, и прониклись сочувствием.

Самый большой лев подошёл к мужчине на расстояние вытянутой руки, мотнул гривастой головой и потёрся о ногу тревера. После этого хищник отошёл в сторону. Другие звери забрались в тень от каменной стены, окружающей арену, и разлеглись на песке.

Вдруг Руф толкнул меня локтем. Он неожиданности я чуть не свалилась с ветки:

— Ты чего?

Брат указал рукой на верхний ярус трибун:

— Смотри! Это же Индурис!

Почтенный друвис стоял, подняв обе руки и обратив взгляд в небеса. Руф возбуждённо произнёс:

— Он молит Ленуса!

И действительно, фигура Индуриса так сильно отличалась от окружающих, что некоторые зрители начали оборачиваться и показывать на друвиса соседям. Тем временем служители вытолкали на арену медведей, но те тоже убежали в тень, не обращая внимания на приговорённых к казни. Я заметила, что Люций Альпиний вскочил со своего кресла и что-то заорал, но расслышать его слова мне не удалось. На трибунах стоял такой гул, какого не было во время избиения зверей. Народ любил кровь, но это необычное зрелище воспламенило сердца зрителей. Кто-то молился, уподобившись Индурису, кто-то ликовал. Декурионы обеспокоенно переговаривались.

И тогда из южных ворот на арену вышел огромный человек, на три головы выше обычного взрослого мужчины. Его русые волосы были связаны в пучок на затылке, а усы и брода подстрижены чуть длиннее, чем сейчас у знатных римлян, но значительно короче, чем у друвисов. Могучий торс воина вызвал восторженные крики зрителей.

— Это Маровибий, германец из свевов[48], — сообщил мне Руф. — Он любимый гладиатор Люция Альпиния.

Великан-германец, облачённый ретиарием[49], поднял свой трезубец и очень зычно закричал. Трибуны ответили бешеным рёвом, даже те, кто несколько мгновений назад сочувствовал обречённым треверам, а вергобрет сразу заулыбался и пару раз хлопнул в ладоши.

Маровибий знал, как вести себя, чтобы воодушевить публику. Он повторил воинственный клич ещё дважды, поворачиваясь так, чтобы зрители с каждой трибуны полюбовались его мускулистой фигурой. Потом совершил круг почёта по арене. А осуждённые на казнь треверы сникли. Но тут один из юношей снял что-то с шеи и обратился к товарищам по несчастью. Те собрались в кружок и начали поспешную деятельность. Чем они там занимались — с нашего дерева разглядеть не получалось.

Великан-германец тем временем закончил приветствовать публику, перехватил трезубец поудобнее и направился к треверам, ускоряясь с каждым новым шагом. Его движения свидетельствовали о невероятной мощи свева. Такой, наверное, смог бы сделать круг по арене с лошадью на плечах или высадить плечом дверь любого дома в городе! Я задержала дыхание от волнения.

Тут юноша-тревер повернулся в сторону набегающего Маровибия, чуть отвёл в сторону руки и сделал несколько быстрых движений одной кистью над головой. Когда германцу оставалось не больше дюжины шагов, чтобы нанести ужасный удар трезубцем, что-то произошло. Зрители на нижних рядах восхищённо завопили, а великан-свев вдруг запнулся, зачем-то откинул голову назад и выронил своё оружие. Потом колени Маровибия подогнулись, и он медленно осел на песок. Ничего не понимая, я посмотрела на брата, а тот размышлял вслух:

— Как? Почему? Лужа крови у головы… Праща! Они сделали пращу!!!

Только тут до меня дошло, что треверы успели связать шнурок с шеи юноши с каким-то кусочком кожи, а потом запустили из этой самодельной пращи камень прямо в голову германца. У них было лишь мгновение на единственный успешный выстрел! Как же им повезло!

Я ещё глядела на брата, когда Руф завопил:

— Смотри!!!

Юноша-тревер на арене подошёл к поверженному гиганту и склонился над его головой. Затем выпрямился, обернулся лицом к Люцию Альпинийу и вложил в пращу тёмный окровавленный снаряд, который показался мне странно знакомым. Но из-за большого расстояния трудно было утверждать наверняка. Публика на трибунах смолкла. Казалось, что само время замедлилось.

Раскрыв рот, я смотрела, как тревер раскручивает шнурок над головой. При этом в поле зрения попадала и ложа, где сидел Люций Альпиний. Вергобрет не пытался сбежать: он был солдатом и привык встречать опасность лицом к лицу. И тут его облик исказился: глаз вспучился и рассыпался кровавыми брызгами. Голова Люция безжизненно откинулась назад, потом сам он свалился с кресла. К большой ложе бросились декурионы.

Зрители на трибунах в ужасе притихли. Такого происшествия во время игр никто не мог даже предположить. А потом на арене в нескольких местах поднялся дым. Кто-то закричал: «Пожар!» и началась паника.

Я тоже заволновалась и предложила Руфу:

— Давай уйдём отсюда!

Брат тяжело вздохнул: уйти с игр, не дождавшись самого интересного, боёв гладиаторов, было очень тяжело для него. Но спорить Руф не стал. Он помог мне слезть с дерева, а затем мы спустились по склону Хендуна к Декуманус Максимус. Из амфитеатра уже выбегали испуганные люди. Неужели пожар?

И тут Руф сказал:

— Идём в храм Ленуса!

— Зачем? Нас наверняка уже дома хватились. Знаешь, как Кили будет ругаться?

Но брат настаивал:

— Пусть ругается! Хуже не будет. Зато мы сможем сами попросить Ленуса вылечить маму и не дать городу сгореть. А заодно и поблагодарить за то, что этих треверов не растерзали звери и не убил Маровибий.

— Хорошо. Но только быстро! И потом — сразу домой!

Эпизод 6

И мы понеслись по улице. Когда пробегали мимо форума, отметили, как мало возле него было людей. Ведь все пошли в амфитеатр. Я подумала, что эти игры жители Августы Треверорума запомнят надолго. Не каждый день при всём честном народе убивают вергобрета! Потом мои мысли обратились к тем несчастным треверам. За что их приговорили к такой ужасной смерти? Удалось ли им сбежать, пользуясь суматохой на арене?

Перед мостом мы ненадолго остановились, чтобы перевести дух. Я полюбовалась этим римским сооружением, построенным тридцать лет назад. Вода медленно струилась мимо толстых дубовых свай, обрамляющих могучие опоры из камня. Между опорами были переброшены деревянные балки, на которых мастера настелили проезжую часть моста. Наш берег Мозеля низкий, но противоположный — весь в холмах, поросших лесом.

Мы с Руфом перешли реку, стараясь не попасть под колёса повозок, и направились к подножию холма Ирменвингерта. Там, на лужайке возле ручья Ирр, стоял храм Ленуса. Жрецы каждую весну белили его каменные стены. На фоне светло-зелёной травы и тёмной, местами начинающей желтеть листвы деревьев, храм, окружённый крытой колоннадой, смотрелся очень ярко.

Войдя в обитель бога, я бросилась к изваянию, изображавшему Ленуса голым, но в шлеме и с копьём в правой руке, и произнесла:

— О, великий Исцеляющий, супруг Анкамны и покровитель всех треверов! Молю тебя, вылечи нашу маму и спаси наш город от пожаров и прочих бедствий!

Следом подошёл Руф и добавил:

— И спасибо тебе Ленус, что спас тех несчастных! Молю тебя, не оставь их и дальше! Помоги им найти безопасное место!

Тут сзади раздался знакомый голос:

— Он услышал ваши молитвы и принял ваши жертвы!

Мы обернулись и увидели Индуриса. Почтенный друвис стоял в дверях храма, а за ним угадывались очертания людей, одетых по-треверски, но без коротких плащей.

Когда мы вышли на лужайку, Руф с обычной бесцеремонностью обратился к мужчине-треверу:

— А почему вас хотели казнить?

Тот молча вздохнул. Вместо него ответил Индурис:

— Оргеторис — сын Юлия Классика. Когда славные батавы[50], вслед за треверами и лингонами[51], устали воевать с римлянами, они присягнули на верность императору Веспасиану. Вождям восстания, Цивилису и Классику, пришлось бежать в Каледонию[52]. Но спустя год в Каледонский лес пришёл тревер, который рассказал, что по всей Галлии люди только и ждут, чтобы снова выступить против римлян. Юлий Классик поверил ему и убедил Цивилиса пересечь Германское море[53], чтобы вернуться к борьбе. Больше этих благородных людей никто не видел. Говорили, что их корабль у берегов Фризии[54] перехватила боевая римская трирема.

После друвиса заговорил Оргеторис:

— Недавно я захотел показать сыновьям родные края. Мы переплыли Германское море, потом поднимались вверх по великому Реносу[55] через земли фризов[56], батавов и убиев[57]. В Конфлуентесе[58] мы вошли в Мозель. Я был счастлив, что Думнорис и Киндеирн повидают прекрасную страну треверов. К началу осени мы прибыли в Августу Треверорум. И первым, кого я заметил на пристани, был тот самый человек, который увёл из Каледонии моего отца и Гая Юлия Цивилиса. Он немножко постарел и погрузнел, но, клянусь всеми богами треверов, это был именно он!

Голос Оргеториса звенел от негодования. Тревер стиснул кулаки и посмотрел в сторону храма. Потом, переведя дух, продолжил:

— Когда я сошёл на берег, то бросился к этому человеку. Я лишь спросил у него, что случилось с моим отцом, Юлием Классиком. А этот человек позвал ликторов и повелел схватить меня. Думнорис и Киндеирн всё видели и бросились на выручку. Их тоже взяли под стражу, потом всех нас посадили в клетку под трибунами амфитеатра. И если бы не добрый человек, который передал нам шнурок, кусочек кожи и кристалл, не знаю, чтобы с нами стало.

Индурис легко похлопал по плечу Оргеториса:

— Благодари Ленуса и этих детей за ваше чудесное спасение…

Дома нас с Руфом ждал скандал. Сначала ругалась Кили, её звонкий голос разносился по всему атриуму. Тётя грозилась, что больше не выпустит нас на улицу без присмотра Сира, потом стращала Руфа, что попросит мясника Потита выпороть его розгами за такое безобразное поведение. Когда Кили устала и отошла на кухню, глотнуть воды, появилась наша мама. Она не кричала, а укоряла нас тихим усталым голосом, и от этого было хуже всего. Я заплакала первой. Руф продержался чуть дольше, но вскоре мы оба ревели, обняв маму. Так и помирились.

Эпилог

Мы с братом не рассказали взрослым про жертвы Ленусу. Боги — они такие капризные и переменчивые, что лучше их не дразнить. К счастью, великий Исцеляющий, супруг Анкамны и покровитель всех треверов был к нам милостив. Мама поправилась и больше не болела.

Вместо Люция Альпиния декурионы избрали нового вергобрета. Он оказался не таким наглым и сребролюбивым, как Альпиний, а, может быть, просто боялся императора, вернувшегося в Рим и отпраздновавшего триумф за победу над даками, поэтому жить в нашем городе стало проще. Отец чаще бывал дома. Через год у нас появился младший брат, Публий.

Мы же с Руфом вскоре начали учиться чтению и письму. Cначала с нами занимался отец, потом его сменил Орест из Эфеса, вольноотпущенник одного из декурионов. Под его руководством мы читали, а затем писали по латыни и греческому. Учитель не жалел нас и частенько наказывал, но вскоре приохотил к свиткам.

Брат, после всего того, что случилось на арене, охладел к гладиаторам и военному делу. Зато ему хорошо давались подсчёты и операции с числами. Через несколько лет он уже вёл записи о торговых делах отца и деда.

Меня же болезнь мамы очень напугала и заставила обратиться к Эскулапу[59]. Я почитала этого римского бога наравне с Ленусом. Я упросила Ореста раздобыть сочинение Авла Корнелия Цельса [60]«О медицине» и не расставалась со свитками ни дня, пока не поняла, о чём писал великий врач. Потом Орест принёс «Медицинские вопросы» своего земляка Руфа[61]. И этот трактат я заучила наизусть.

Однажды, когда отец направлялся в Рим, я упросила его взять меня с собой. Орест написал рекомендательное письмо врачу Сорану, тоже его земляку. И когда мы прибыли в столицу империи, я смогла встретиться с великим целителем и произвести на него впечатление своими познаниями. А Соран, в свою очередь, понравился мне. Невысокий, одетый по греческому обычаю, он не слишком выделялся в толпе. Но его глаза… Таких мудрых и добрых глаз я не видела ни у кого.

На следующий день Соран пришёл к моему отцу и сговорился о приданном и о дате свадьбы. После июньских ид[62] нас подвели к алтарю, на котором в жертву богам принесли белую свинью. Авгур[63], изучивший внутренности животного, предрёк нам счастье. Потом мы попросили благословения у пяти богов[64], и отец с моим мужем заключили брачный договор. Пиршества не устраивали: отцу уже следовало возвращаться домой с очередным обозом, а Соран всегда занят с больными и с учениками. Теперь я помогаю мужу с пациентами, а ещё мы вместе работаем над трактатом о женских болезнях[65].

Амфитеатр Августы Треверорума после тех ужасных игр не пострадал. Оказалось, что кто-то поджёг на арене мокрую солому, которая сильно дымила, но почти не горела. Мне кажется, что я знаю, кто это был.

Индурис всё так же странствует по землям треверов. Говорят, что его волосы и борода сделались совсем белыми, так что их теперь не нужно осветлять известковым молоком. Но друвис остался таким же бодрым и подвижным. Иногда мне приходит в голову странная мысль, что это сам Ленус бродит среди людей и помогает тем, кому это больше всего нужно…

[1] Соран – Соран Эфесский, древнегреческий врач, работавший в Риме в период правления Траяна и Адриана.

[2] Луп – книготорговец Луп упоминается в эпиграмме XI, 108 Марциала.

[3] Публий Корнелий Тацит – древнеримский историк, один из самых известных писателей античности. Его «История» состояла из четырнадцати книг и была завершена около 109 года н.э.

[4] Цивилис – Гай Юлий Цивилис, вождь союзного римлянам германского племени батавов, префект когорты вспомогательных войск, возглавивший в 69 – 70 годах н.э. Батавское восстание против Рима.

[5] Классик – Юлий Классик, один из вождей треверов, префект треверской конной алы. Участвовал в Батавском восстании.

[6] Треверы – галльское племя, жившее по обоим берегам Мозеля. Их главным городом был Августа Треверорум (современный Трир).

[7] Кубикула – небольшая частная комната древнеримского дома. Как правило, выполняла функцию спальни.

[8] Сомн – бог сна и сновидений у древних римлян.

[9] Аргенторат – сейчас это Страсбург.

[10] Декурионы – члены курии, органа местного самоуправления в древнеримском городе.

[11] Августа Треверорум – сейчас это Трир.

[12] Вергобрет – верховный судья у галльских народов, избиравшийся на годовой срок и облекавшийся особой властью, дававшей ему право жизни и смерти над соплеменниками. В данном случае – ещё и высший городской магистрат.

[13] I легион Минервы – был сформирован примерно в 82 году по приказу императора Домициана для германского похода. Позже стал лагерем на рейнской границе, где и оставался на протяжении нескольких веков.

[14] Квинт Сосий Сенецион – римский государственный деятель второй половины I века – начала II века, консул 99 и 107 года.

[15] Легат Белгики – Легат Августа пропретор провинции Белгика, официальный титул наместника провинции, назначенного лично императором.

[16] Центурион – офицер древнеримского легиона, командовавший одним из его подразделений.

[17] Инсула – многоэтажный жилой дом с комнатами и квартирами, предназначенными для сдачи внаём.

[18] Ауксиларий – воин вспомогательного подразделения древнеримской армии, набиравшегося из союзников или из иностранцев-наёмников.

[19] Форум – главная городская площадь в древнеримские времена. Обычно на ней располагался рынок, а также место для общественных собраний.

[20] Архиатр – главный врач города или провинции в древнеримские времена.

[21] Декуманус Максимус – одна из двух главных улиц древнеримского города. Обычно она шла с востока на запад.

[22] Пульс – каша во времена Древнего Рима, основное блюдо всех слоёв населения. Готовилась чаще всего из спельты, проса, иногда из размельчённого нута.

[23] Кардо Максимус – одна из двух главных улиц древнеримского города. Обычно она шла с севера на юг. Чаще всего форум располагался возле перекрёстка Кардо Максимус и Декуманус Максимус.

[24] Друвис – треверское название жреца, занимавшегося, в том числе, и врачеванием. Римляне именовали их друидами.

[25] Ленус – племенной бог треверов. Римляне отождествляли его с Марсом, но Ленус, в том числе, являлся и покровителем выздоравливающих.

[26] Анкамна – богиня треверов, являвшаяся покровительницей вод и источников. Супруга Ленуса.

[27] Атриум – центральная часть древнеримского жилища, представлявшая собой внутренний световой двор, откуда имелись выходы во все остальные помещения.

[28] Булла – амулет, который одевался на шею мальчиков, родившихся римскими гражданами, по достижении ими девяти дней от роду. Они носили её для защиты от злых духов вплоть до шестнадцатилетия.

[29] Морморион – минерал, черная разновидность кристаллов кварца.

[30] Цизальпийская Галлия – территория между Альпами, Апеннинами и рекой Рубикон, бывшая римской провинцией с 220 года до н.э. до 42 года до н.э. В правление Августа была объединена с Италией.

[31] Спельта – зерновая культура из рода Пшеница. Относится также к полбе. Была одной из основных зерновых культур в Древнем Риме.

[32] Пенаты – боги-хранители и покровители домашнего очага в Древнем Риме.

[33] Стилос – инструмент для письма в виде остроконечного цилиндрического стержня из кости, металла или другого твёрдого материала.

[34] Цера – дощечка для письма из твёрдого материала (чаще всего из дерева) с выдолбленным углублением, куда заливался тёмный воск.

[35] Августал – член коллегии жрецов.

[36] Венаторы – легковооруженные гладиаторы без доспехов, которые сражались на арене против диких животных.

[37] Нумидия – в древнеримские времена область в Северной Африке между Карфагеном и Мавретанией.

[38] Лимес – укреплённый отрезок границы Римской империи протяжённостью в 550 километров, проходивший между Рейном и Дунаем.

[39] Пирр – царь Эпира и Македонии, воевавший с Римом в 280 – 275 годах до н.э.

[40] Пунийцы – название, которое дали древние римляне финикийцам, переселившимся в Северную Африку и основавшим там Карфаген. Пунические войны – три войны между Древним Римом и Карфагеном, продолжавшиеся с перерывами с 264 по 146 годы до н. э.

[41] Торжественная помпа – в Древнем Риме торжественная процессия перед началом скачек на колесницах или гладиаторских игр.

[42] Тога – верхняя одежда граждан мужского пола в Древнем Риме, кусок белой шерстяной ткани эллипсовидной формы, драпировавшийся вокруг тела. Лицам, не имевшим статуса граждан, не позволялось носить тогу.

[43] Торквес – массивное ожерелье из золота, которое знатные кельты носили на шее.

[44] Курульное кресло – особое кресло без спинки с X-образными загнутыми ножками. Являлось символом власти высшего магистрата.

[45] Ликторы – служащие, сопровождавшие высших магистратов и наблюдавших за тем, чтобы тем оказывали надлежащие почести.

[46] Секира и фасция – пучки вязовых или берёзовых прутьев, перетянутые красным шнуром или связанные ремнями, в которых закреплён топорик или секира. Символизировали право магистрата казнить и миловать подданных.

[47] Интарабус – племенной бог треверов.

[48] Свевы – группа древнегерманских племён.

[49] Ретиарий – гладиатор, вооружённый сетью, трезубцем и кинжалом.

[50] Батавы – древнегерманское племя, обитавшее в устье Рейна.

[51] Лингоны – кельтское племя, жившее на водоразделе между верхней Соной и областью истоков Марны и Сены.

[52] Каледония – древнее название северной части острова Великобритания, отождествляется с нынешней Шотландией.

[53] Германское море – древнеримское и средневековое название Северного моря.

[54] Фризия – историческая область на побережье Северного моря.

[55] Ренос – кельтское название Рейна.

[56] Фризы – древнегерманское племя, обитавшее в нижнем течении Рейна.

[57] Убии – древнегерманское племя, обитавшее в нижнем течении Рейна.

[58] Конфлуентес – сейчас это Кобленц.

[59] Эскулап – древнеримский бог врачебного искусства.

[60] Авл Корнелий Цельс – древнеримский врач и учёный-энциклопедист (ок. 25 до н. э. – ок. 50 н. э.)

[61] Руф – Руф Эфесский, врач-анатом, живший в период правления императора Траяна в Эфесе.

[62] Иды – в древнеримском календаре идами назывался день в середине месяца.

[63] Авгур – член почётной древнеримской жреческой коллегии, выполнявший официальные государственные гадания.

[64] Благословение у пяти богов – после подписания брачного договора и обмена кольцами жених и невеста просили благословения у Юпитера как гаранта союза, у Юноны как богини брака, Венеры как богини любви, Фидес как олицетворения верности и Дианы как богини-матери.

[65] Трактат о женских болезнях – главный труд Сорана Эфесского, являлся основным источником сведений по акушерству, гинекологии и педиатрии вплоть до XVII в.

Глава 17. Карьера под чужим небом

От автора

Мне давно хотелось описать, как меняется человек под гнётом обстоятельств, как не самая худшая личность, поставленная жуткие условия, превращается в чудовище. А ещё всегда было интересно читать про сэнгоку дзидай, "Эпоху воюющих провинций"...

Часть 1. Куми

Завыла сирена, замигали лампы сигнализации. Вся команда исследовательского звездолёта "Венге" разбегалась по местам, предписанным аварийным расписанием. Куми, как самому бесполезному, следовало дежурить в спасательной капсуле номер три. Юный лингвист, размышляя о том, что, наверное, капитану понадобились учения, чтобы личный состав не расслаблялся, пронёсся по инженерной галерее и подскочил к шлюзу. Набрать стандартный код и юркнуть внутрь — дело трёх секунд. Потом ещё столько же, чтобы попасть в капсулу. Не успел Куми пристегнуться к ложементу, как судёнышко резко тряхнуло, затем погас свет.

"Ого! — подумал лингвист. — Похоже, что у нас и в самом деле проблемы".

Включилось автономное освещение, после чего капсула дёрнулась ещё сильнее, чем в прошлый раз. На пульте замигала пиктограмма "Экстренный запуск", и судёнышко отделилось от шлюза. Куми вывел на экран вид с внешних камер и обомлел: плавные обводы "Венге" обезобразили вмятины и прорехи в обшивке со стороны главного двигательного отсека. Неужели не сработала противометеоритная защита? Куми решил связаться с командной рубкой звездолёта

— Шале-3 вызывает Симбу, Шале-3 вызывает Симбу. Приём!

— Шале-3! Действуйте по плану "Тофаути". Повторяю, действуйте по плану "Тофаути"!

У Куми неприятно засосало под ложечкой: план "Тофаути" подразумевал отход от звездолёта на максимально безопасное расстояние и самостоятельное движение по орбите планеты, по крайней мере, на протяжении одного витка. А это означало, что на "Венге" сложилась очень опасная ситуация.

Но ведь так хорошо всё начиналось! Экспедицию к недавно открытой планете с азотно-кислородной атмосферой и водой в жидком состоянии возглавил сам Саге Кванза, один из известнейших учёных Дунии. Его теория о независимом конвергентном развитии разумной жизни во Вселенной пользовалась большим авторитетом в научном мире. А заместителем стал Чави Пили, ярый сторонник доктрины "Предтеч-сеятелей". Оба учёных надеялись на новые данные, которые помогли бы им подтвердить свои теории и научные взгляды. Оба жаждали лично увидеть перспективный мир, получивший неофициальное название Терони.

Ещё когда "Венге" только вышел на высокую эллиптическую орбиту вокруг Терони, исследовательский коллектив сразу обнаружил, что на планете имеется белковая жизнь. Чувствительные датчики засекли микроорганизмы в верхних слоях атмосферы. Затем, после перехода на низкую асинхронную орбиту, были найдены объекты неприродного происхождения, предположительно — постройки аборигенов. Весь экипаж звездолёта ликовал, ведь миры с разумными обитателями удавалось найти редко. Пусть даже степень развития цивилизации на этой планете оказалась не слишком высокой.

На совещании, созванном сразу же после этого открытия, Саге Кванза предложил не разбрасываться по всей поверхности Терони, а сосредоточить все усилия экспедиции на дотошном и тщательном исследовании какого-нибудь изолированного объекта. Это позволило бы минимизировать риск обнаружения и уменьшить вмешательство в жизнь аборигенов. Чави Пили, к удивлению всех собравшихся, согласился со своим вечным оппонентом и порекомендовал начать с цепочки вытянутых островов у восточного побережья самого большого массива суши на планете.

И все приступили к работе, той самой работе, ради которой каждый из учёных и отправился в эту экспедицию. Теронцы оказались невероятно похожи на дуниан. Кванза не верил своим глазам, а Пили попросил генетиков как можно скорее сравнить структурные единицы наследственности обитателей Терони и жителей родного мира. Чави был почти уверен, что скоро он сможет подкрепить фактами свою любимую доктрину и посрамить оппонента.

Куми с воодушевлением изучал язык аборигенов с помощью автономных миниатюрных летающих аппаратов. Он быстро справился с фонетикой, которая оказалась несложной. Обитатели этих островов использовали в речи пять гласных звуков, два переходных и четырнадцать согласных. Установив этот факт, лингвист начал разбираться с лексикой. Потребовалась загрузить себе в имплантат-ассистент виртуального ксеноэтнолога, без которого эта проблема никак не могла быть решена. И когда первая версия переводчика с языка островитян была близка к завершению, объявили аварийную тревогу.

Лингвист бросил взгляд на экран, и ему сделалось совсем нехорошо: "Венге" вдруг рассыпался на части, как будто изнутри произошёл страшный взрыв. Обломки звездолёта разлетались в разные стороны. Куми, на всякий случай, вызвал командную рубку, но никто ему не ответил. Тогда юный лингвист в отчаянии попытался связаться с каждой из спасательных капсул. Откликнулась только Шале-4. Геолог Шока севшим от ужаса голосом прорыдала в микрофон:

— Куми! Что же мы будем делать?

Лингвисту и самому хотелось рыдать. Он никогда не видел смерть так близко. Перед мысленным взором возникали лица участников экспедиции. Ещё совсем недавно они жили, любили, чего-то хотели и добивались. Каждый из них являл собой целый мир, единственный и неповторимый. А теперь никого из них нет. Просто нет и всё. От этого становилось так больно, так жутко…

Когда Шока хоть немного пришла в себя, они обсудили стратегию выживания. Было ясно, что придётся опуститься на поверхность Терони и ждать помощи с Дунии среди аборигенов. Наверняка "Венге" успел послать сигнал бедствия перед взрывом! Шока предлагала сразу же открыться теронцам, но Куми, получивший некоторое представление о жизни островитян из лексики их языка, считал, что безопаснее раствориться среди жителей этого мира. И лингвист настаивал, что лучше обосноваться в том месте Терони, которое экспедиция хоть немного изучила. В итоге решили опуститься в центральной части самого большого острова, в районе залива, глубоко вдающегося в сушу. После этого предстояло утопить спасательные капсулы с включенными маячками на небольшой глубине, а затем искать безопасную для жизни местность.

Но что-то у Шоки пошло не по плану. Когда Куми приводнился, второй капсулы поблизости не оказалось. Телемат показал ему на экране, что судёнышко геолога сильно отклонилось от курса, и, скорее всего, опустилось у берегов большого полуострова к западу от архипелага. Связаться с Шокой не удалось. Куми вздохнул, взял мешок с аварийным запасом продуктов и комплектом для выживания и выбрался из капсулы. Утопив судёнышко возле приметного маленького островка, лингвист выбрался на берег, густо поросший растительностью.

Главное сейчас — разобраться в здешней жизни, и желательно — оставаясь незамеченным, не обращая на себя внимания аборигенов. Пробравшись через заросли, Куми вышел к полю, на котором, частично погружённые в воду, росли какие-то зелёные пучки. В отдалении виднелись местные жители: согнувшиеся, полуодетые с круглыми головными уборами. Даже с такого расстояния было заметно, как они похожи на дуниан. На всякий случай лингвист решил далее идти через заросли, пока не закончатся поля.

Продираясь сквозь густую растительность, он услышал истошные крики. Добравшись до ближайшего просвета и выглянув из своего укрытия, Куми увидел, что на обочине дороги несколько местных жителей в одинаковых одеяниях избивали длинными палками аборигена поменьше. Тот был облачён в грязную рвань, и при каждом ударе истошно вопил. Казалось, что его вопли лишь раззадоривают аборигенов с палками, и избиение продолжалось довольно долго. Наконец, маленький теронец рухнул в грязь и затих. Мучители стукнули его ещё по разу, после чего обменялись довольными репликами и медленно удалились.

Куми обомлел. Он никогда ещё не видел, чтобы разумные существа творили насилие над себе подобными. Зачем? Почему? Эти вопросы не выходили из головы и заставляли возвращаться к ним снова и снова. Когда аборигены с палками пропали из вида, лингвист выбрался из зарослей и подошёл к невысокому теронцу. Зверски избитый, тот лежал без чувств. Куми достал из мешка аптечку и попытался хоть как-то помочь аборигену. Имплантат-ассистент подсказал, что делать. Вскоре теронец открыл глаза и что-то произнёс. Вот он, удобный случай для проверки лексики и фонетики языка островитян. Хорошо, что лингвист не поленился загрузить себе последнюю версию словаря, намереваясь поработать над ней в каюте перед сном. Раненый абориген тем временем повторил свои слова:

— Кто ты?

— Я Куми, - ответил лингвист. — А почему они тебя избивали?

Звуки чужого языка давались с трудом. От непривычных фонем слегка сводило губы. Теронец не сразу понял речь Куми. Пришлось повторить вопрос, и тогда абориген ответил.

— Я Хиёси, сын Киноситы Яэмона. Мой отец был асигару Оды Нобухидэ. Я хотел пойти на службу к его сыну, но воины даже не подпустили меня к своему даймё. Когда же я попытался прорваться через них, они схватили меня, отвели сюда и отлупили пиками. А-а-а-а-а!!! — абориген отчаянно взвыл, неудачно повернув сломанную правую руку. Куми ввёл ему ещё обезболивающего и зафиксировал перелом шиной. Когда теронец немного успокоился, лингвист продолжил задавать вопросы. С каждой новой фразой его произношение улучшалось, и вскоре раненый мог понимать его с первого раза, без повторений.

Обычаи страны, в которую попал юный дунианин, были очень жестокими. Большинство здешних жителей влачили жалкое существование. Не смотря на то, что они трудились в поте лица от восхода до заката, жить им приходилось впроголодь, потому что почти все результаты своего труда эти люди отдавали сборщикам податей. Куми удивился таким порядкам, но Хиёси сказал, что так было всегда. Крестьяне должны трудиться, кормить даймё, всю их челядь и войско. А даймё воюют между собой за территории, в ходе военных действий ненароком разрушая дома, обирая и убивая их жителей. От услышанного у лингвиста волосы становились дыбом, но избитый теронец рассказывал о зверствах и несправедливости абсолютно спокойным голосом. Он жил в этом страшном мире и считал его обычаи единственно возможными.

За разговорами прошёл весь остаток дня. Когда стемнело, Куми достал продукты из мешка и приготовил поесть. Кусок не лез ему в горло от всего, что произошло, от того, что он увидел и услышал. А Хиёси уплетал за обе щеки. Видно было, как этот теронец изголодался. А потом он вдруг схватился за живот и упал на спину. Изо рта раненого пошла кровь. Абориген дёрнулся, булькнул и затих.

Куми не мог отвести взгляд от Хиёси. Лингвиста трясло от ужаса. Он снова видел смерть, да ещё так близко. Имплантат-ассистент подсказал, что, скорее всего, абориген скончался от повреждений внутренних органов, вызванных жестоким избиением. А обильная трапеза лишь усугубила состояние раненого, вызвав сильное внутренне кровотечение. И тут Куми разрыдался. Слёзы дождём лились из глаз, да так, что дунианин не мог остановиться. Он оплакивал Хиёси, Шоку и всю команду "Венге". Ему было страшно и ужасно одиноко под этим чужим небом…

Часть 2. Хиёси

Когда рассвело, Куми набрался мужества, раздел мёртвого аборигена и внимательно осмотрел тело. Имплантат-ассистент запечатлел внешность теронца и выделил самые приметные детали. Сразу после этого армия микроскопических искусственных органоидов в теле дунианина принялась за работу, делая Куми как можно более похожим на Хиёси. Где-то было достаточно электростимуляции мышц, но чаще всего органеллы создавали в подкожных тканях коллагеновые структуры, изменявшие пропорции тела. Затем преобразившийся лингвист оттащил погибшего в большую рытвину, прикрыл его камнями, сухостоем и забросал местной почвой. Ещё Куми пришлось выстирать обноски теронца в ручье, высушить их и починить с помощью инструментов из комплекта для выживания. Когда одежда подсохла, лингвист кое-как облачился в неё и вышел из зарослей. Вскоре он уже шагал по дороге вглубь острова.

Несколько дней он переходил из одной деревни в другую, наблюдая за тем, как живут здешние крестьяне, совершенствуя своё знание языка и обычаев аборигенов. Если его спрашивали — назывался именем Хиёси. Потом, осмелев, дунианин стал заходить и в города. Увиденное привело его к мысли, что желание Хиёси поступить на службу к даймё было вполне оправданным. Имплантат-ассистент оценивал данную стратегию поведения, как разумную, и обеспечивающую выживание с вероятностью более семидесяти процентов, тогда как пассивное ожидание спасателей с Дунии давало вдвое меньшие шансы на удачу. Куми осторожно разузнал, кто такой Ода Нобунага. Этот молодой владетель успел прославиться вспыльчивостью и эксцентричным поведением, за что некоторые называли его "большим дураком из Овари". Вот только как знать, насколько устойчива власть этого даймё? Но Куми решил рискнуть…

По дороге двигался конный отряд. Всадники с длинными луками из бамбука, дерева и кожи, а также конные пикинёры сопровождали своего господина. Он ехал в середине кавалькады, облачённый с редкой для этих мест роскошью. Его шёлковое кимоно отливало золотом. Поверх была наброшена накидка из леопардовых шкур. Даже край седла, инкрустированный перламутром, блестел на солнце.

"Это Нобунага, только он одевается так ярко! Пора! — подумал Куми. — Либо сейчас — либо никогда".

Он выскочил из зарослей, в которых прятался, и бросился бежать к всадникам. Имплантат-ассистент просчитывал траекторию движения и давал в нужный момент советы. Ловко увернувшись от острия одной длинной красной пики, дунианин поднырнул под вторую и упал на колени перед даймё, не дожидаясь, когда в него вонзится третья:

— Господин! Умоляю! Прошу вас! Молю!

Владетель поморщился:

— Что это за обезьяна?

Тут же трое воинов спешились и подскочили к Куми, доставая на ходу кинжалы, но господин их остановил:

— Не трогать! — Затем он строго глянул на дунианина: — Говори!

Имплантат-ассистент спрогнозировал самую безопасную линию поведения, и лингвист начал изъясняться:

— Господин! Возьмите меня к себе на службу! Умоляю! Я буду служить вам верой и правдой, и готов отдать за вас жизнь! Мой отец служил вашему отцу простым асигару, но всегда был верен ему. Я же молю вас в память о моём отце принять меня, и обещаю, что такой верности вы не найдёте ни у кого!

Он бормотал что-то в том же духе, вспоминая всё, что рассказал ему Хиёси, пока даймё не остановил его полубессвязные речи взмахом руки.

— Как звали твоего отца?

— Киносита Яэмон.

— Как зовут тебя?

— Хиёси.

— Ты знаешь какое-нибудь ремесло?

— Нет.

— Так зачем же ты мне нужен?

— Мой господин! Я клянусь, что готов сделать для вас всё, что только будет в моих силах. И даже то, что выше моих сил!

— Ладно. Ты какой-то странный, не от мира сего, но я принимаю тебя на службу. Можешь бежать за всадниками в хвосте колонны.

В замке Куми выдали одежду такого же цвета, как и у всей челяди даймё. Затем дунианина определили носить сандалии за своим господином. Нелегко было юному лингвисту стать слугой в этом жестоком обществе. Но он терпел, ведь лучших вариантов выживания пока не обнаружилось. Благодаря виртуальному ксеноэтнологу, загруженному в имплантат-ассистента, Куми удавалось разобраться в хитросплетениях местной социальной организации. Слуга, носящий сандалии, находился на низших ступенях замковой иерархии, но являлся более важной персоной, чем крестьянин, ремесленник или даже торговец.

Внешность Куми, не смотря на деятельность микроскопических органоидов, почему-то забавляла обитателей замка. Дунианина прозвали Обезьяной. Но именно из-за этого прозвища он оказался самым близким к даймё слугой. Ода Нобунага чаще всех звал к себе именно Обезьяну. Возможно, лишь потому, что вспоминать имена других прислужников ему было лень.

Ношение сандалий и сосуда с водой для господина отнимало не так уж много сил, но требовало постоянно находиться возле даймё. Благодаря этому за несколько месяцев Куми изучил письменность островитян. Знаки кандзи и кокудзи, несмотря на всю их экзотичность, можно было понять и классифицировать. Возникали лишь трудности с тем, каким из возможных способов их следовало читать. Но и с этим дунианин справился. Более того, овладение местной системой письменности заставило лингвиста гордиться собой. Ведь это было его первым самостоятельным полевым исследованием, да ещё проведённым в таких экстремальных условиях. Однажды, когда Куми, забывшись, уточнил что-то по поводу иероглифической надписи у самого Оды Нобунаги, тот поразился вопросу слуги:

— Обезьяна! Ты разве обучен грамоте? Так что ж ты мне сразу не сказал?

Вскоре даймё посвятил Куми в самураи и дал ему новое имя — Токитиро Киносита. После этого он назначил дунианина помощником управляющего замком Киёсу. Ода считал расточительством не использовать грамотного человека должным образом.

Часть 3. Токитиро Киносита

Управляющий не особенно обрадовался, узнав, что ему подчинили молодого выскочку-грамотея из крестьян. Поэтому он тут же спровадил Куми разбираться с самым гиблым, с его точки зрения, местом замка — кухней. В тёмном, пропахшем дымом и пригоревшей едой помещении священнодействовал одноглазый Ёсемон. Он справлялся с кормёжкой воинов Оды Нобунаги, но между собой те поругивали его последними словами за качество еды.

Куми добросовестно обследовал замковую кухню и всё, что относилось к ведению повара. Дунианин обнаружил, что Ёсемону часто приходится готовить из недоброкачественных продуктов. А это происходило из-за того, что всего закупалось слишком много и закупщики не проверяли качество. Затем Куми осмотрел амбар и заметил, что крыша его прохудилась, а одна из стен протекает. Потому так много провизии и портилось раньше времени.

Новоявленный самурай доложил даймё о том, что увидел на кухне и получил разрешение Нобунаги действовать по собственному усмотрению. Куми обошёл всех поставщиков продуктов, поговорил с ними и выбрал тех, кто пообещал привозить только самую свежую и самую качественную провизию. Заодно он обмолвился, что если кто-то из них поможет с ремонтом амбара, то не пожалеет об этом. Тут же нашлись кровельщики и строители, родственники одного из поставщиков, которые быстро отремонтировали крышу и стены. Когда Куми привёл десятника строителей на кухню, чтобы угостить сакэ, тот сразу же предложил прорезать в стене окна, чтобы избавиться от постоянного чада и улучшить освещение. На удивление, даже суровый Ёсемон одобрил эти меры. Вскоре в стене появились новые проёмы, а качество готовки одноглазого стало удовлетворять даже самых привередливых воинов.

Через пару месяцев управляющий с удивлением докладывал Оде Нобунаге, что благодаря новому помощнику расходы на кухню уменьшились, а самураи перестали жаловаться на еду. Довольный даймё нашёл для Токитиро Киноситы новое поручение: разобраться с отоплением замка Киёсу. Нобунагу выводили из себя большие расходы на дрова, но у владетеля всё никак не находилось времени заниматься этим вопросом.

Куми взялся за дело с той же дотошностью. Он изучил расходные книги, взятые у управляющего, и обнаружил, что траты на отопление увеличивались с каждым годом, хотя гарнизон замка Киёсу не менялся. Затем он нашёл всех поставщиков дров. Те, как сговорившись, уверяли Куми, что зимы становятся суровее с каждым годом, поэтому и расход дров в замке всё увеличивается.

Дунианин обследовал казармы. Воины, которые в них жили, утверждали, что если не обогреваться всё время, то помещение быстро выстужается. При этом никто из них не упоминал протекающей крыши и прохудившихся стен. С помощью имплантат-ассистента Куми разработал метод учёта топлива с помощью таблиц, которые чертили угольком на побелке. Теперь даже неграмотные слуги могли записать, сколько дров было принято от поставщиков и сколько выделено в казармы. Затем дунианин, улучив удобный момент, поговорил с даймё. Ода Нобунага согласился с тем, что воинам лучше быть всё время на учениях и тренировках на свежем воздухе, чем просиживать в казармах. Те же самые кровельщики и строители привели в порядок крышу казарм и негодную стену. В результате, весной управляющий замком докладывал своему господину, что дров стало уходить значительно меньше.

Десятник строителей, благодарный Куми за заказы, заметил, что стена замка Киёсу, обрушившаяся после зимних бурь, так и не была восстановлена. Мастер сказал, что мог бы справиться с этим заданием за неделю. Тогда дунианин, поблагодарив десятника за предложение, направился прямиком к Нобунаге.

— Господин! Могу ли я задать вам вопрос?

— Спрашивай, Обезьяна.

— А что бы вы сделали, если бы увидели, что у вражеской крепости обвалилась стена и никто её не приводит в порядок?

— Я бы решил, что владетель этой крепости слаб, и напал бы на него при первом удобном случае!

— Господин, а как вы считаете, лазутчики Имагавы Ёсимото уже доложили своему хозяину, что замок Киёсу месяц стоит без одной из стен, и уже месяц никто её не восстанавливает?

— На что ты намекаешь, Обезьяна?

— На то, что ваши враги не дремлют!

— Ямабути Укон надзирает за работами, а это значит, что скоро стена будет отстроена заново.

— Ямабути Укон хороший самурай и опытный воин. Но он ничего не смыслит в строительстве. За месяц его мастера ещё даже толком не приступили к работе!

— Ты считаешь, что справишься быстрее?

— Да, господин. Мне хватит трёх дней.

— Обезьяна! Ты уверен?

— Я сделаю то, что обещал!

— В таком случае — иди! Я назначаю тебя главным смотрителем за работами. Через три дня приду проверять, и если увижу, что ты попросту хвастал… Ты знаешь, как я поступаю с теми, кто не исполняет свои обещания!

Куми вышел во двор и отправился к рухнувшей стене. По дороге имплантат-ассистент составил примерный план разговора. На площадке у обрыва лениво копошились строители. Новый главный строитель позвал к себе всех десятников и заявил им, что даймё просил нанять новых работников, а старых прогнать и не расплачиваться с ними. Сразу же поднялся шум. Мастера кричали, что это нечестно, и что они так не договаривались.

Куми выдержал паузу, дожидаясь, пока все выскажутся, затем отругал десятников самыми последними словами. Он говорил негромко, но строители слушали его, затаив дыхание. Их разгорячённые лица вытягивались и грустнели. А дунианин вдобавок упомянул, что в военное время такая отвратительная работа может быть приравнена к измене, и что даймё может подумать, что они ему не верны. Затем Куми надолго замолчал и начал пристально смотреть в глаза сначала одному десятнику, потом другому, третьему и так далее. Никто не мог выдержать его взгляда, все опускали головы. Наконец, когда дунианин обвёл взором всех, он так же негромко произнёс:

— Но я уговорил нашего господина дать вам последний шанс. К вечеру придут строители из другой артели и возьмут на себя половину работы. Кто из вас быстрее построит свой участок — тому и дадут заработок. Победитель получает всё! Проигравшего прогонят, не заплатив ничего. Вам понятно?

Десятники молча закивали.

— Можете возвращаться к работе.

Потом Куми отправился к десятнику, отремонтировавшему казармы, и предложил ему отстроить половину обрушившейся стены. Тот с радостью согласился. К вечеру на площадке у обрыва кипела работа. Две строительных артели наперегонки вели кладку из камня. Они не прервались даже в сумерках и остановили работу только тогда, когда наступила полная темнота. Следующие два дня прошли в таком же напряжённом труде. Куми не уходил ни на мгновение, стараясь предусмотреть всё, что потребуется строителям, чтобы работа не прекращалась…

— Обезьяна! Как тебе это удалось? — Ода Нобунага обходил площадку, где ещё недавно была настоящая свалка материалов и инструмента. Теперь там высилась лишь ровная каменная стена высотой в десять кэн. Всё пространство перед ней оказалось очищено от каменных обломков и даже аккуратно подметено. В углу, замотавшись в циновки, спали рабочие.

— Где Обезьяна? Где Токитиро Киносита?

Одна из циновок приподнялась, и из-под неё выполз Куми. Глаза его были красными от недосыпа, а лицо — серым от усталости.

— Господин! Я здесь. Всё сделано, как я и обещал.

— Молодец, Обезьяна! Но как тебе это удалось?

— Я лишь объяснил строителям, что им стоит постараться, ради собственного блага.

— Что ты хочешь за эту работу?

— Я прошу, чтобы вы заплатили обеим артелям. Они очень хорошо потрудились за эти дни…

Вскоре Куми стал личным помощником Нобунаги, советником по хозяйственным вопросам. Поставщики рода Ода боялись Токитиро Киноситы, как огня. Он легко разоблачал любые махинации. Кроме того, дунианину пришлось руководить всеми строительными работами в провинции Овари. После Киёсу он обновил и другие крепости. Куми уже не ждал спасателей с Дунии. Он решил, что помощь с родины не придёт никогда, и ему нужно рассчитывать лишь на собственные силы.

А через пару лет началась война с Имагавой Ёсимото. Этот могущественный даймё объединил под своей властью три соседних провинции и очень хотел присоединить к ним четвёртую. Собрав огромную армию, он выступил в поход. Союзники Имагавы без боя захватили крепость Одака, в то время как главная армия Ёсимото двигалась маршем на Киёсу.

Пришлось Оде Нобунаге сзывать все войска и двигаться против Имагавы. Правитель Овари не мог похвастаться большой армией. В лучшем случае, под его командованием находилось тридцать сотен бойцов. Силы Ёсимото были раз в десять больше. После неудержимого утреннего штурма пали форты Васидзу и Маруне, защищавшие подступы к Киёсу. Путь вглубь провинции Овари был открыт. Имагава решил отпраздновать удачное начало кампании, и его армия расположилась на отдых на невысоком холме Окэхадзама у подножия горы Дэнгакухадзама. Ода же повёл своих воинов прямиком на гору. Среди прочих шли на верную смерть и тридцать асигару под командованием Куми. Никто не спрашивал дунианина, хочет ли он идти на войну. Нобунага вызвал его к себе и сказал:

— Поведёшь три десятка копейщиков.

И Куми не мог возразить. Здешние порядки просто не допускали этого. Токитиро сделали самураем, поэтому он обязан был пойти за своим господином даже в огонь. И лингвист шёл, хотя всю дорогу его мучил невероятный страх. Осознание того, что он шагает прямиком на бойню, перемежалось с ужасом от того, что, скорее всего, ему самому придётся убивать других. Дунианина мутило, он передвигал ноги, как в тумане. Несмотря на жуткую жару, Куми пробирал до костей озноб. А Ода всё торопил и торопил свою армию, крича, что отстающих ждать не нужно. Когда отряд Токитиро, наконец-то, вскарабкался на гору Дэнгакухадзама, в просвет между деревьями показался неприятельский лагерь. Палатки усыпали весь холм Окэхадзама и всю долину возле него. "Неужели Нобунага сошёл с ума? — подумал Куми. — Ведь это же самоубийственно — воевать при таком соотношении сил!" А Ода тем временем скомандовал:

— Ставить флаги на гребне горы!

— Господин! Но как же мы узнаем, где свои, а где чужие, если наши нобори останутся на горе?

— Как-нибудь разберёмся. Все нобори — на гребень. Нарубите шесты, приделайте к ним какие-нибудь тряпки — и тоже выставляйте их на гребень.

А потом внезапно набежали тучи, и пошёл сильнейший ливень. Всё воинство Имагавы укрылось в палатках. И вот тогда Нобунага приказал атаковать. Маленькая армия Овари понеслась по склону Дэнгакухадзамы. Воины поскальзывались на мокрых камнях и грязи, валились с ног, но снова вставали и бежали за своим даймё. Вот и долина. Игнорируя все прочие палатки врага, самураи Оды начали взбираться на холм, туда, где сквозь плотные струи дождя едва виднелись обвисшие знамёна самого Ёсимото. Уставшие, перепачканные грязью воины увидели, наконец, ясную и понятную цель, к которой и устремились изо всех оставшихся сил. Еле живой Куми бежал вместе со всеми. На пути ему встретился здоровенный асигару с эмблемой Имагавы на одежде. Этот воин, отдыхавший в палатке за чашечкой сакэ, выскочил на шум и пытался понять, что же происходит в лагере. Дунианин не смог увернуться, толкнул здоровяка плечом и повалил в свежую грязь. Бегущий следом копейщик Оды проткнул врага своим оружием, и у того выступила на губах кровавая пена. "Вот я и стал убийцей!" — тоскливо подумал Куми, но, охваченный всеобщим порывом, продолжал карабкаться по склону холма Окэхадзама.

Когда ливень прекратился, вся армия Овари оказалась в центре вражеского лагеря. Выскакивавших из палаток вражеских воинов сразу закалывали, палатки подрубали. В стане Ёсимото воцарилось смятение. Внезапно затрубили мальчишки, оставленные Нобунагой возле флагов. Звуки рогов хорагай заставили солдат Имагавы посмотреть на верхушку горы и увидеть там трепещущиеся на ветру нобори. У них создалось впечатление, что враг повсюду. Это усилило панику в большой армии. Самураи трёх провинций мужественно сражались, но асигару начинали потихоньку разбегаться. А когда знамёна самого Ёсимото упали, подрубленные кем-то из воинов Оды, копейщики Имагавы бросились в разные стороны, бросая на ходу оружие. Нобунага, сражавшийся рядом со своими самураями, как сам бог войны, ревел на ходу:

— Ёсимото! Не дайте сбежать Ёсимото! Убейте его!

Куми на бегу кого-то толкал, от кого-то отбивался копьём. Тошнота и вялость не проходили. Если бы не имплантат, дунианин давно бы уже погиб. Но неутомимый ассистент вовремя предупреждал своего хозяина, когда нужно было пригнуться или уклониться от смертельного удара. Сзади, тяжело дыша, торопились асигару из отряда Токитиро. Их оставалось чуть больше дюжины.

Но вот уже не в кого стало бить копьём. Куми без сил упал прямо в грязь.

— Командир! Господин Киносита! С вами всё в порядке?

Над ним склонился, придерживая коническую шляпу из дублёной кожи, седоусый асигару в забрызганном кровью нагруднике.

— Мы победили?

— Да, господин Киносита. Посмотрите, там, на пике — голова Ёсимото. А рядом наш владетель, господин Нобунага.

И тут Куми, наконец-то, стошнило…

Часть 4. Хасиба Хидэёси

Военный совет продолжался с самого заката. Армия Оды вошла в провинцию Мино и захватила город Иногути. Но местный даймё Сайто Тацуоки отступил вместе со всеми воинами в замок на горе Инаба. И дотянуться до врага, засевшего в орлином гнезде, пока никак не получалось. Неприступные укрепления возвышались над окружавшей гору равниной более чем на сто сорок кэн. Когда самураи Оды пытались преодолеть крутой склон, воины Сайто отстреливали их из мушкетов, одного за другим. Нобунага, увидев бесполезность лобового штурма, приказал прекратить атаку.

— Что скажешь, Курода?

Ёситака без раздумий ответил:

— Если мы будем снова штурмовать Инабаяму, то только зря погубим армию. Предлагаю осаду.

— Твоё мнение, Садакацу?

— Осада.

— А ты что посоветуешь, Сибата?

Суровый Кацуиэ, которого враги называли «Сибата-демон», свирепо оглядел всех собравшихся и рубанул рукой воздух:

— Я бы ещё раз попытался атаковать!

Нобунага окинул его долгим взглядом, затем продолжил:

— Сакума?

— Осада.

— Нагахидэ?

— Штурм.

— Харада?

— Осада.

Когда высказались все самые доблестные самураи клана Ода, даймё поискал взглядом своего главного строителя:

— А ты что молчишь, Хасиба?

С тех пор, как Куми за сутки с небольшим возвёл форт на болоте возле слияния рек Кизу и Нагара, его не звал Обезьяной даже Нобунага. Даймё пожаловал своему главному строителю новое имя: Хасиба Хидэёси, которое включало в себя по иероглифу из имён двух самых доблестных воинов Овари, Нивы Нагахидэ и Сибаты Кацуиэ. А замок Суномата стал опорной точкой для вторжения в провинцию Мино.

Куми отошёл от стены, где скрывался за спинами славных воинов, и заговорил:

— Штурмовать нет смысла — вы сами это видели сегодня. Только армию зря погубим. Осада — дело хорошее, но ведь нам в тыл могут ударить враги из Оми или Исэ. Остаётся лишь одно — сделать невозможное, тайком пробраться в замок, открыть ворота, и тем самым предотвратить напрасную гибель множества доблестных воинов, как с нашей стороны, так и со стороны противника. Ведь если Инабаяма падёт, некоторые самураи Тацуоки смогут перейти к нам без потери чести.

— И кто сделает невозможное? Снова ты? — Нобунага с сомнением поглядел на Куми, а тот поклонился со всем почтением и вышел из комнаты.

Сразу после военного совета дунианин отправился в Иногути и зашёл в неказистый домик с красным бумажным фонарём у входа. В идзакая «Кава» кормили просто, но очень вкусно. Щедро расплатившись за ужин, Куми поблагодарил госпожу Эми за еду, а потом осторожно осведомился, кто приносит в заведение свежую дичь. Оказалось, что это охотник Хорио Йошихару, живущий на соседней улице.

Ночью маленький отряд с Хидэёси во главе отправился к северному склону горы Инаба. По едва заметным тропинкам их вёл Хорио Йошихару, знавший здешний лес лучше, чем пальцы на своих руках. При свете полной луны они долго шагали под кронами больших деревьев, а потом подошли к утёсу.

— Ждите меня здесь, — молвил охотник и начал карабкаться по отвесному склону. Куми сначала даже не понял, как это ему удаётся, но, приглядевшись, он заметил, что Хорио пользуется трещинами в камне. Вот фигура Йошихары появилась на вершине скалы. Вниз полетела толстая пеньковая верёвка. Один за другим воины Хидэёси взбирались на утёс. Куми поднимался последним. У непривычного к таким упражнениям дунианина верёвка изрезала обе руки, а на последнем участке восхождения из-под ноги выскочил камень.

«Ну, всё! — подумал Куми. — Сейчас нас заметят!»

И сердце его тревожно ёкнуло. Но звук от падения обломка приглушила листва деревьев. Когда взмокший от волнения командир вскарабкался на скалу, Хорио шепнул, что всё в порядке. Зайдя в рощицу, они устроили короткий привал.

Отряду Хидэёси пришлось забраться на ещё один утёс, к которому примыкали стены замка Инабаяма. Потом было проще. Два воина из Овари перерезали глотки часовым, после чего путь внутрь оказался свободным. Но Куми не торопился к воротам: до рассвета ещё оставалось время. Он внимательно оглядел двор замка и заметил склады.

— Где-то здесь они хранят порох. Если всё поджечь — то им уже будет не до нас.

Хорио начал высекать огонь, но тут один из воинов Куми, ни от кого не таясь, спокойно прошёл на замковую кухню и вынес оттуда горящую головню. Вскоре запылали крыши складов во дворе, и в замке Инабаяма началась паника. Пользуясь ею, бойцы Хидэёси вырезали всю стражу у ворот, затем сбили засовы и растворили обе створки. В замок хлынули самураи из Овари. Инабаяма пала.

Куми уже давно не мутило от вида крови. Дунианин научился отстраняться от происходящего, как будто смерть сеял не он, а кто-то другой. К тому же его опыт жизни среди аборигенов показывал, что в некоторых случаях небольшая резня позволяла предотвратить действительно массовое кровопролитие…

Уверовав в военные таланты Хидэёси, Нобунага всё чаще поручал ему водить армию в боевые походы. Иногда у Куми это получалось хорошо, иногда — не очень. В одной из кампаний он рассорился с Сибатой Кацуиэ и самовольно покинул армию. За такое могли казнить. Но Ода знал цену верным людям и простил Хидэёси. Через полтора десятка лет службы бывший носитель сандалий получил в управление целую провинцию и отстроил крепость уже для себя. Всё чаще дунианин забывал, что он гость на этой планете, и думал он уже почти так же, как и аборигены.

А ещё через несколько лет восстал Акэти Мицухидэ. Один из лучших полководцев Нобунаги не смог забыть смерти своей матери, погибшей из-за жестокости и вероломства Оды. Акэти собрал армию, но повёл её не на запад, куда должен был идти по приказу своего повелителя, а ворвался в столицу и окружил Нобунагу, ночевавшего в храме Хонно-дзи с одними только телохранителями. Даймё, поставивший на колени почти всю страну, был вынужден покончить с собой, чтобы не попасть в руки предателю.

Куми удалось разобраться в сложной ситуации раньше всех. Хидэёси быстро увёл армию из непокорённой ещё провинции на западе и разбил войско Акэти Мицухидэ в кровопролитной битве у горы Теннозан. У врага погиб каждый третий, у Куми — каждый шестой, но это уже совсем не беспокоило дунианина. Он привык к крови, привык к войне. Он ясно увидел цель — стать правителем этой страны, и двигался к ней последовательными, тщательно обдуманными шагами. В следующем году он покончил с самим Сибатой Кацуиэ, а ещё через год начал войну против Токугавы Иэясу. Тот разбирался в войне гораздо лучше Куми и нанёс Хидэёси несколько чувствительных поражений, но, в конце концов, был вынужден признать его верховенство.

В этой стране издавна верховным правителем считался император, но Небесный Хозяин давно уже не имел никакой реальной власти. Правили от его имени сёгуны. Но и те утратили любое влияние на самовольных даймё. Сам Нобунага когда-то изгнал из столицы последнего сёгуна, Асикагу Ёсиаки, который выступал против клана Ода. Куми попытался договориться с Ёсиаки, чтобы тот признал дунианина своим сыном, но упрямый Асикага наотрез отказался. Тогда Хидэёси обратился к императору Огимати. Тот назначил Куми кампаку, высшим советником, который имел право говорить и действовать от имени императора. Разумеется, не просто так. Куми пришлось построить своему номинальному сюзерену новый дворец в столице и пожертвовать немало денег. Внук Огимати, Катахито, унаследовав престол после отречения деда, пожаловал дунианину аристократическую фамилию Тоётоми, титул тайко и должность главного министра. Теперь Хидэёси мог успокоиться: его власть получила подтверждение от императора. Те, кто выступал против него, сразу же считались врагами Небесного Хозяина.

Часть 5. Тоётоми Хидэёси

За несколько лет Куми объединил всю страну под своей властью. Громадная армия из двухсот тысяч опытных воинов могла выступить по его приказу в любой момент. Но куда? Все острова покорились ему. Никто не осмеливался бросить вызов могущественному Тоётоми Хидэёси. А те немногие, кто на это решался, потом горько сожалели…

Тайко в сопровождении телохранителей направлялся в храм Дайкокудзи, почтить память своего бывшего господина Оды Нобунаги. У ворот, опирающихся на мощные красные деревянные столбы, он внезапно остановился.

— Когда здесь появился второй ярус?

— Мастер Сэн-но Рикю пожертвовал храму деньги на перестройку ворот, — почтительно ответил лысый послушник школы Риндзай.

— А что там сверху? — подозрительно осведомился Куми.

— Статуи Будды, его учеников и шестнадцати просветлённых. Один из просветлённых — сам мастер Сэн-но Рикю.

— Сам Рикю? Веди меня на второй ярус! — потребовал Куми.

Поднявшись по скрипучей лесенке, он вошёл за послушником на галерею, где увидел новенькие изваяния. В центре сидел Будда Великое Сияющее Солнце с учениками, Кашьяпой и Анандой. По обе стороны от них расположились просветлённые. Окинув их быстрым взором, Куми сразу заметил статую Рикю. Мастер чайной церемонии в кимоно, кожаных сандалиях и с тростью в руке выглядел почти таким же, как и в жизни. Выбритая наголо голова была похожа на гигантское яйцо. На большеносом скуластом лице явно читалось не смирение, более подобающее подобной статуе, а превосходство. И тут Тоётоми вспылил. Он вспомнил, как Сэн-но Рикю убедил его вернуть из ссылки Кокэя Сотина, настоятеля храма Дайтокудзи, оскорбившего Исиду Мицунари. Из-за этого Хидэёси чуть не поссорился с самым верным своим полководцем. Затем тайко восстановил в памяти жалобу на Рикю от монахов Кофукудзи. Те обвиняли придворного мастера чайных церемоний в жульничестве при оценке редких вещей.

Гнев переполнил душу Куми. Рикю считает себя просветлённым! Бездельник, не запачкавший себя кровью, не видевший, как гибнут в бою друзья, а лишь возившийся с чашками и вазочками, посмел поставить себя выше главного министра, объединившего страну и изнемогающего в постоянных трудах на благо всех нихондзин! Да как он посмел? Куми вспомнил, как высокомерно вёл себя мастер, когда выслушивал его пожелания о золотой чайной комнате, которую тайко заказал перед визитом императора.

Но, прежде чем что-либо делать, дунианин решил ещё раз насладиться искусством чайной церемонии. Может быть, он слишком утомился, и привычный ритуал поможет вернуть ему спокойствие, так нужное главному министру.

Почтив память Нобунаги, тайко собственноручно начертал письмо, в котором, согласно традиции, испрашивал формальное приглашение от хозяина чайного домика. Отправив гонца в собственный дворец Дзюракудай, Хидэёси вспомнил историю, которую рассказывали в столице о Сэн-но Рикю. Однажды тот отправил сына подметать дорожки и убирать сад перед чайным домиком. Наследник мастера отнёсся к делу со всей ответственностью и серьёзностью, он собрал весь мусор, все сломанные веточки, всю опавшую листву, вымыл каждую ступеньку, каждый камешек. Но отец оставался недоволен и отправлял сына начинать работу заново. Когда тот взмолился, что всё сделано уже по три раза, и что он уже не знает, что можно сделать ещё, Рикю заворчал, спустился в сад и потряс стволы деревьев. На безукоризненно чистую дорожку упали желтые и красные листья, и лишь после этого мастер чайной церемонии посчитал уборку оконченной.

Спустя короткое время вестовой принёс ответ от Сэн-но Рикю. Искусно начертанные иероглифы, которым позавидовал бы знаток каллиграфии, сообщали, что мастер ждёт любого, кто зайдёт к нему с чистым сердцем и добрыми помыслами. Куми заскрежетал зубами: при каждом удобном случае Рикю показывал, что считает себя выше и лучше своего повелителя.

Как-то весной тайко узнал, что в чайном саду расцвели асагао белого цвета. Чтобы посмотреть на это диво, он бросил все дела и выбежал из дворца Дзюракудай. Но, проходя по дорожкам сада, он не находил ни одного цветка. Все белые асагао оказались срезанными. Удивившись, Хидэёси вошёл в чайный домик и увидел там вазу с единственным белым цветком.

— Зачем ты это сделал? — спросил он у Рикю.

— Ты разве не увидел, что этот асагао вобрал в себя красоту всего сада?

Тайко тогда промолчал, не желая спорить с мастером, но в его понимании тот лишь испортил то прекрасное, что уже получил от природы…

Чтобы попасть в чайный домик, нужно было согнуться, ибо мастер церемоний считал нужным сделать дверь такой же маленькой, как в рыбацких хижинах. Тем самым он хотел заставить любого гостя, вне зависимости от его чина или звания, склонить при входе голову, и показать смирение и почтение к хозяину. Обычно Куми не обращал на это внимание, но сейчас обычная процедура ещё больше разозлила тайко. Всю церемонию он просидел с каменным лицом, а когда Рикю подал ему чашку чёрного цвета, которую дунианин терпеть не мог, гнев захлестнул его чёрною волной. Лишь огромным усилием воли Хидэёси сдержался. Ему никогда не нравилась керамика мастера Орибэ, он предпочитал чашки, которые сделал Танака Тёдзиро, и Сэн-но Рикю прекрасно это знал, но снова поступил по-своему…

— Пиши! — Тоётоми подошёл к дежурному секретарю и начал диктовать.

— Придворному мастеру чайных церемоний Сэн-но Рикю надлежит покинуть Киото на тринадцатый день второй луны и отправиться в Сакаи для проверки чайных складов. А затем оставаться в Сакаи в распоряжении Исиды Мицунари. Без указа первого министра выезжать из Сакаи запрещается.

Куми надеялся, что успокоится, пока Рикю не будет в столице. Как ни сердился он на мастера чайных церемоний, но предавать его смерти всё же не хотел. Он хорошо усвоил опыт Нобунаги, использовавшего сильные стороны всех своих приближённых и прощавшего им какие-то ошибки.

Спустя несколько дней Хидэёси получил письмо от Исиды Мицунари. Тот сообщал, что по сведениям от шпионов, Сэн-но Рикю вступил в сговор с Токугавой Иэясу и собирался отравить тайко во время чайной церемонии, подсыпав яд в горячую воду. Начинавший утихать гнев снова переполнил дунианина:

— Вернуть сюда Рикю немедленно и доставить во дворец Дзюракудай! Я повелеваю, чтобы он покончил с собой в двадцать восьмой день второй луны!

Но смерть мастера чайных церемоний не успокоила Тоётоми. Он повелел, чтобы злополучную статую убрали из храма Дайтокудзи и выставили у позорного креста для воришек. Затем изваяние Рикю утопили в реке.

Временами Куми вспоминал, что когда-то прилетел на эту планету с родной Дунии и где-то потерял Шоку. Имплантат-ассистент напомнил, куда могла упасть геолог с «Венге». На том полуострове располагалась страна Тё-сэн, где жили канкоку. И Куми решил, что покорить их ему вполне по силам. Заодно найдётся занятие для самураев, привыкших к войнам и не знавших, чем занять себя в мирное время. За несколько лет был отстроен флот из тысячи кораблей. А чтобы получить формальный повод для войны, он направил вану Сонджо письмо с вежливой просьбой пропустить самурайскую армию к границам Великой империи Мин и предложением принять участие в этой кампании. Но осторожные канкоку долго тянули с ответом, а потом всё-таки отказали. Именно этого и ждал воинственный тайко. Он отправил огромную армию под командованием Укиты Хидэиэ на завоевание Тё-сэн.

Канкоку оказались не готовы к вторжению. За две луны самураи захватили обе столицы Тё-сэн, северную и южную. Ван бежал до самой пограничной реки Амноккан, откуда молил императора Чжу Ицзюня о помощи. Властелин Поднебесной долго не мог решиться, но, в конце концов, направил армию в Тё-сэн. Это сразу изменило ход войны. Самураям Укиты Хидэиэ пришлось отступать. Зная, каков Хидэёси в гневе, главнокомандующий не сообщал ему о поражении, а напротив, рапортовал о новых победах. А в доказательство отправлял на родину засоленные носы и уши убитых канкоку, поскольку везти целые головы было бы слишком накладно. Убивали без разбору всех, кто не выказывал достаточного почтения к захватчикам. За время этой войны население Тё-сэн сократилось на треть.

А в Киото и Окаяме появились курганы, сложенные из отрубленных носов и ушей, Ханадзуки. Хидэёси милостиво разрешил монахам молиться возле них за упокой душ десятков тысяч канкоку, убитых его воинами. Тайко не испытывал по этому поводу никаких угрызений совести, ведь он только нёс закон и порядок непонятливым жителям Тё-сэн. И если у них не хватило ума их принять — то это свидетельствовало лишь о их несовершенстве.

Часть 6. Куми

Два известнейших учёных Дунии неспешно обменивались мнениями:

— Как вы оцениваете результаты этого эксперимента, уважаемый Саге Кванза?

— Я нахожу его блестящим и очень поучительным, драгоценный Чави Пили. Мы получили массу сведений на стыке многих дисциплин, которые окажутся чрезвычайно полезными нашей науке.

— А как вы полагаете, стоит ли возвращать Куми на Дунию?

— Что вы! Зачем на нашей родной планете такое чудовище?

Глава 18. Тайна придворного великана

От автора

Однажды осенью мы с женой совершили путешествие по долинам Мозеля и Рейна. Местность там — живописнейшая, располагает к романтическому образу мысли. Реки изгибаются, подобно гигантским змеям, открывая за каждым новым поворотом красивые маленькие городки, замки или руины на вершинах холмов, а также колоритные виноградники по их склонам.

В одной из твердынь, воздвигнутой над окрестными поселениями суровым и беспощадным практиком более тысячи лет назад и восстановленной капиталистом-романтиком во второй половине XIX столетия, мы увидели оружейную комнату, просторный зал с большим камином и великолепной деревянной лестницей с резными перилами. В этой комнате хранились рыцарские доспехи, с полдюжины полных комплектов, и маленькая пушка на лафете с круглыми металлическими колесами.

Латами нас удивить трудно, особенно после посещения музея армии в Париже и королевской армерии в Мадриде. А все доспехи в этом замке являлись лишь копиями XIX века. Но, тем не менее, нашлась и здесь диковинка, взбудоражившая мой разум. В углу оружейной, в длинной оконной нише, высился полный комплект лат для исполинского воина. По словам гида, эта броня предназначалась человеку ростом от 235 до 240 сантиметров.

Когда вечером я добрался до компьютера, то сразу же бросился наводить справки. Информации нашлось немного, но, оказалось, что и в самом деле в XVI веке жил человек, для которого изготовили гигантские латы, копию которых мы и видели в замке. Но сведений отыскалось до обидного мало…

Пролог Дозорный, дежуривший на башне Порта д'Арко, заметил его издалека. Долговязая фигура путника в светлом дорожном плаще отчётливо вырисовывалась на тёмно-зелёном фоне гребня горы Бренто. Когда странник с посохом в правой руке, идущий со стороны Тренто, обогнал повозку, запряжённую парой серых осликов, сразу стало видно, как высок этот путник. Дозорный позвал напарника: — Энцо! Гляди, какой жердяй к нам направляется. Ставлю крейцер против пфеннига, что он не поместится в арке для пеших! Второй караульный долго глядел на приближающегося путника, а потом ответил: — Я и спорить с тобой не буду! Это так же верно, как и то, что меня зовут Лоренцо. Когда великан достиг ворот и, действительно, был вынужден наклониться, чтобы пройти через открытую правую арку, внутри его уже поджидали Лоренцо с напарником. Скрестив алебарды, они преградили страннику путь: — Кто таков? Откуда? Зачем пришёл в Рива-дель-Гарда? Высоченный человек в светлом плаще вытащил из-за пазухи свиток, перевязанный лентой с печатями, оттиснутыми на испанском воске, и показал стражникам: — Слуга наместника Тироля, Австрии и Штирии, его высочества принца Фердинанда, с дозволения князя-епископа. Ни Лоренцо, ни его напарник не умели читать, но тирольского орла на одной из печатей разглядели, поэтому с постными лицами уступили дорогу. А великан направился к церкви за площадью. Когда он проходил мимо лавки башмачника Антония, на него уставилась женщина средних лет, а потом обратилась с робостью в голосе: — Прошу прощения, господин, а вы, часом, не тот бедолага, которого выхаживал падре Христофор?

- I - У верзилы Бартельмё Бона была отличная память. За год, проведённый в замке Пюрглиц, он научился в совершенстве говорить и читать по-немецки, а также освоил латынь и то наречие, на котором общались между собой крестьяне из деревень, окружающих замок. Наместник всех этих земель, принц Фердинанд, иногда по рассеянности обращался к Бартельмё по-кастильски, но великан всегда верно понимал, чего желает его господин. При всём при том Бартельмё ничего не помнил о своём детстве и юности. Он даже не знал, где родился. Самыми ранними воспоминаниями великана были сине-зелёные воды озера, яркий свет, пронзающий их, и голос, звучащий откуда-то сверху. Затем к ним добавлялись образы маленького городка на живописном берегу, окружённом высокими горами, и церкви, настоятель которой выхаживал выловленного из озера. Что с ним происходило до того, Бартельмё вспомнить не мог, как ни старался. И от этого ему всегда становилось грустно. Госпожа Филиппина поначалу пыталась вернуть его память отварами целебных трав, которые она выращивала в замковом огороде, но не преуспела в этом… От размышлений великана отвлекли громкий смех свиты принца и гнусавый голос карлика Томеля, становившийся ещё противнее, отразившись от дубовых балок потолка трапезного зала: — А вы знаете, зачем его высочество принял Бартельмё на службу? — Зачем? — откликнулся кто-то из придворных. — Чтобы рядом с ним всегда был ходячий флагшток! Шутка получилась так себе, почти никто не засмеялся. Бартельмё вздохнул: карлик невзлюбил его с первого взгляда и постоянно избирал мишенью для своих глупых острот. — А если на охоте нам преграждает дорогу ручей, то мы перебрасываем через него господина Бона и идём по нему, как по мосту. Тут уж великан не стерпел и ответил: — А господином Томелем мы измеряем глубину этого ручья. В трапезной раздался новый взрыв смеха, а карлик окинул Бартельмё злобным взглядом и полез за пазуху. Через мгновение великан ощутил, как что-то мокрое ударило его по щеке. Это Томель плевался варёным горохом через тростинку, вызвав ещё большее оживление у челяди принца. Такого Бартельмё уже не мог простить. Он встал, выпрямившись во весь свой исполинский рост, едва не задевая головой за потемневшие дубовые балки. Люди в трапезной притихли: семь с половиной венских футов — это вам не шуточки! Великан склонился над столом, вытянул свою огромную лапищу, схватил за шиворот убегавшего карлика, поднял его к самому потолку, к вящему удовольствию собравшихся, и чуть встряхнул. Ручки и ножки Томеля затряслись от страха, а лицо маленького остряка приняло самое жалобное выражение. Казалось, что карлик сейчас разрыдается. Под гогот придворных Бартельмё зацепил ворот тёмного шаубе своего недруга за прибитые к стене рога оленя, убитого кем-то из предыдущих владельцев замка, и оставил Томеля висеть. Челядь принца заходилась от смеха, кто-то даже падал под стол, держась за живот. А карлик заверещал, как перепуганная свинья и, наконец, расплакался, что вызвало ещё более оживлённую реакцию придворных. На шум вышел сам Фердинанд. Облачённый по испанской моде, он, однако, предпочитал светлые тона в одежде. Ни один мускул не дрогнул на аристократическом лице принца. Лишь румянец выступил на его бледных щеках. Дворяне из свиты повскакивали с мест, роняя скамейки, челядь встретила появление своего господина почтительными поклонами, после чего в трапезной наступила тишина. Даже Томель перестал рыдать, лишь нервно подёргивал конечностями, от чего стал похожим на огородное пугало, раскачиваемое ветром. Голубые глаза Фердинанда медленно обвели весь зал и остановились на Бартельмё: — Сними его! Потом зайди в библиотеку. Когда великан отцеплял карлика от оленьих рогов, Томель исхитрился укусить его за руку. Но Бартельмё лишь наградил своего недруга презрительным взглядом, осторожно поставил на пол, слизнул кровь с раненого запястья и зашагал к выходу из трапезной. Бон почти не сердился на этого нелепого маленького человечка. Он прекрасно понимал, что карлик, забавлявший Фердинанда и госпожу Филиппину, боялся оказаться ненужным после появления Бартельмё, потому и задирал великана. Ещё Бон догадывался, что Томель испытывает самые нежные чувства к своей госпоже, а грубые шуточки над другими слугами и придворными помогали карлику скрывать свои сердечные привязанности.

- II - Принц сидел за столом возле книжных стеллажей. Некоторые из томов на этих полках с дозволения господина успел прочитать и Бартельмё. В правой руке Фердинанд держал очиненное гусиное перо, временами касаясь его опахалом своей рыжеватой бородки. Из окна библиотеки открывался замечательный вид на пологие холмы, поросшие лесом. Осень уже разбросала по зелени листвы пятна жёлтого, красного и коричневого, где-то густо, а где-то ещё чуть заметно, и теперь под лучами утреннего солнца пуща вокруг замка казалась несметной армией в парадных мундирах под трепещущимися разноцветными знамёнами. — Ваше высочество, — великан согнулся в поклоне даже ниже, чем предписывал придворный этикет. Принц указал ему на коротконогую скамейку. Её сделали специально для того, чтобы сидящему Фердинанду не приходилось поднимать голову, глядя на своего громадного слугу. Бартельмё сел, при этом колени его оказались почти вровень с плечами. — Когда я брал тебя на службу, разве я не просил не обижать Томеля? — Просили, ваше высочество. — Так почему же ты ослушался меня? — Ваше высочество, он дразнил и задирал меня беспрестанно с самого Воздвижения Креста, и сегодня я уже не смог сдержаться. — Ладно, поделом ему. В следующий раз подумает, прежде чем снова начнёт приставать. Но я вызвал тебя не для этого. Наш августейший брат устраивают в честь нашего венценосного батюшки турнир в Вене будущим летом. Ты знаешь, как важно мне их доброе отношение. Мне и госпоже Филиппине. Поэтому мы решили, что ты поедешь вместе со мною летом в Вену и будешь во время турнира компаньоном принца Рудольфа, сына нашего августейшего брата. Ты когда-нибудь носил рыцарские латы? — Наверное, нет, ваше высочество. — Зайди к моему оружейнику, он снимет мерки, а потом обратись к капитану Конраду, чтобы научил тебя держать в руках меч и копьё. Настоящего рыцаря из тебя не сделать, но пусть хотя бы попытается! Выходя из библиотеки, Бартельмё почувствовал необыкновенное волнение. Той жизни, к которой он уже успел привыкнуть, пришёл конец. Впереди его ожидало что-то особенное и от этого перехватывало дыхание и чуть холодило в животе. За полгода мастер Антон, ученик самого Стефана Рормосера, собрал из стальных пластин исполинские латы, отполировал их до блеска и даже выгравировал узоры на кирасе. Всё это время начальник замковой стражи не давал Бартельмё спуска ни днём, ни ночью, обучая азам ратного искусства. Странное дело, занимаясь с капитаном Конрадом, великан постоянно чувствовал, что ему нравится держать оружие, и он прекрасно знает, как с ним обходиться. Как будто руки сами понимали, что делать. Даже строгий капитан признал, что никогда не видел, чтобы кто-либо так быстро овладел двуручным мечом. А ещё великан не мог отделаться от ощущения, что копья, алебарды и прочее оружие, которое имелось в замке, кажутся ему детскими игрушками. Из головы его не выходили странные мысли о чём-то более смертоносном, но, имея некий опыт общения с окружением принца, он никому не высказывал своих соображений.

- III - Однажды погожим зимним днём капитан решил вдруг показать, как рыцари бьются врукопашную. Он лихо раскидал, одного за другим, с полдюжины своих ратников, а потом предложил Бартельмё напасть. Тот долго отнекивался, но начальник замковой стражи настоял на своём, и верзиле пришлось вступить в схватку. Конрад уклонился от рук великана, потом как-то хитро зацепил его за ногу и уронил на утоптанный снег, запрыгнув сверху. Ратники радостно загалдели, но верзила, сам того не ожидая, вдруг проделал что-то невероятное: он надавил огромными пальцами на глазные яблоки капитана, откинул его голову назад, потом крутнулся ловким движением и оказался над своим противником. После этого Бартельмё переплёл ногами конечности Конрада так, что капитан взвыл от боли. Солдаты, услышав крик своего начальника, бросились на помощь, но великан, мгновенно поднявшись, провёл серию быстрых приёмов, после которой на снегу валялись уже семеро. — Хватит! Всем стоять на месте! — крикнул Конрад, увидев, что ему на помощь бегут новые ратники. Потом тяжело встал, подошёл к Бартельмё и негромко спросил: — В какой компании ты служил, парень? Кто был твоим кондотьером? А великан не знал, что ответить. Его тело во время боя двигалось автоматически, все движения были отработанными, заученными, как будто ими управлял кто-то другой. Неужели раньше он служил наёмником? После Пасхи Бартельмё впервые облачили в новенькие доспехи и заставили показать, как он двигается с оружием. Зрелище получилось устрашающим, исполинский воин в сияющих латах с громадным двуручным мечом походил не то на архангела Михаила, не то на наваррского короля Санчо Сильного, преследующего сарацин. Никто из замковой стражи не захотел по доброй воле скрестить с ним клинка, даже капитан Конрад. А принц, выйдя посмотреть на новоявленного Голиафа, остался доволен. — На Бонифация выступаем. Будем в Вене к началу турнира. И с просветлевшим лицом зашагал в покои госпожи Филиппины. В ту ночь Бартельмё приснилось, что он несётся по облакам верхом на буйном чёрном жеребце. Резкий ветер холодил лицо, лохматил волосы и вздыбливал плащ, но от этого лишь сильнее хотелось петь и трубить в боевой рог. Рядом мчались дюжие неистовые воины на таких же вороных скакунах с бешеными тёмно-коричневыми глазами. Каждый из верховых пытался вырваться вперёд, туда, где бежали, рыча и скалясь, огромные чёрные псы. Потом откуда-то сбоку раздался громовой хохот предводителя, исполинского одноглазого всадника на восьминогом коне. Вскоре над облаками показалось что-то громоздкое, массивное, темнее самой ночи. Гора, пронзившая верхушкой небо? Но почему же шевелился её ближний край? Бартельмё вгляделся в аспидно-чёрные сумерки и увидел, что на отроге кряжа сгрудились полчища уродцев, похожих на поросшие мхом каменные валуны. Одноглазый предводитель оглушительно засвистел и поднял длинное ясеневое копьё, выглядевшее обманчиво простоватым, но перед которым не мог устоять ни один щит, ни один панцирь. Это копьё пробивало камень, как мягкую глину. Бартельмё затрубил в рог, потом выхватил из ножен меч и понесся на врагов. Чёрный жеребец яростно захрипел и замотал головой, пытаясь языком вытолкнуть трензель…

- IV - Наутро Бартельмё проснулся сам не свой. Он долго не мог понять, кто он и где он. За завтраком великан рассеянно смотрел то на пиво в оловянной кружке, то на кусок хлеба с разогретым вчерашним мясом, пока не удостоился нескольких обидных острот от Томеля. Лишь после этого верзила хоть немного пришёл в себя. Покинув трапезный зал, Бартельмё бесцельно ходил по замку, пока случайно не забрёл в часовню. Яркий утренний свет лился через высокие окна, золотил статуи апостолов на стенах и небольшой алтарь-складень с резными фигурами сверху и внутри. И показалось великану, что именно здесь, под этими ажурными сводами он найдёт ответы на все вопросы, что мучают его. — В твоих глазах я вижу смятение. О чём взыскуешь, сын мой? В часовне возник монах в тёмно-коричневой шерстяной рясе, подпоясанной верёвкой. Солнечные лучи проказливо отражались в его гладко выбритой тонзуре, пуская зайчиков на серые каменные стены. Большие уши, подслеповатые карие глаза и ямочки на щеках — внешность отца Антония, духовника госпожи Филиппины, располагала к откровенности. Казалось, что пастырь с таким кротким лицом не может быть строгим. Бартельмё решил излить душу монаху и рассказал о своём сне. Францисканец внимательно слушал, кивал, а потом, когда великан замолчал, веско произнёс: — Это гордыня, сын мой. Твой рост, милости его высочества, прекрасные блестящие доспехи… Дьявол ищет двери в наши души, прелести его вводят нас в соблазн и отвлекают от служения Господу. Тебе он рисует в голове картины богохульные, чтоб ты возомнил себя равным ангелам господним, — монах глянул на фигуры ангелов над алтарём, выдержал паузу, затем продолжил: — Но всё это тщетно и не имеет в себе ничего блистательного и славного. А те, кто пользуются этой прелестью дьявольской, на самом же деле не наслаждаются, потому что это вовсе и не слава. Так писал ещё Иоганн Златоуст, и ничто не изменилось в нашем грешном мире после его смерти. А посему, могу лишь посоветовать смирить свою гордыню, отринуть козни Нечистого и с рвением, достойным истинного христианина, посещать все церковные службы. И не забудь читать «Отче наш» дюжину раз на каждой заутрене и вечерне!.. Регулярное многократное повторение молитвы привело к неожиданным результатам. Бартельмё вдруг вспомнил, как впадать в состояние полного расслабления и наоборот, полной концентрации. Откуда он это знал? Кто его этому научил?

- V - На турнир в Вену прибыли более шестидесяти славных рыцарей со всей империи. Когда они по очереди проезжали через красно-чёрные Швейцарские ворота Хофбурга, а герольды выкрикивали их имена и звучные титулы, Бартельмё казалось, что он попал в одну из легенд, что читал в книгах из библиотеки принца. Вскоре от блестящих доспехов самой тонкой и искусной работы, пышных плюмажей и разноцветных знамён, собравшихся в тесном Швейцарском дворе, рябило в глазах. Принц Фердинанд в парадных латах миланской работы и позолоченном шлеме бургиньоте с эффектной мордой льва на козырьке был похож на античного героя. Но все обязательно заглядывались на исполинского воина в его свите. Пеший, он был почти наравне с конными. Многие рыцари в некотором смятении размышляли, как справиться с таким грозным противником. Один очень рослый и храбрый баварец даже подошёл к Фердинанду и вежливо осведомился, не будет ли великан участвовать в турнире. Но принц не менее вежливо ответил, что Бартельмё — не ровня баварцу, и тому следует подыскать себе противника из более знатных и именитых воинов. Собравшимся сообщили, что турнир сей есть аллегория борьбы между Добром и Злом. Сразу после этого в Швейцарский двор вошла небольшая процессия ряженых, где Добро олицетворяла девушка, одетая богиней любви Венерой, а Зло — мускулистый мавр, изображавший бога войны Марса и облачённый, как турецкий султан, в большой белый тюрбан и зелёный кафтан с меховой оторочкой. Затем под звуки труб на высоком крыльце замка появились император Фердинанд, его сын и наследник Максимилиан и герцог Баварии Альбрехт. Фердинанд уже смирился со своим возрастом и носил чёрное шаубе, подбитое горностаем, даже летом. А вот Максимилиан и Альбрехт предстали во всём блеске парадных лат, сделанных по последней миланской моде и покрытых изящной чеканкой с позолотой. Поприветствовав участников турнира, император и его наследник потребовали от своих лучших рыцарей доблести, отваги и честной борьбы. Когда церемония открытия закончилась, принц Фердинанд взял с собой Бартельмё и направился в Штальбург. Этот корпус, соединённый с остальным Хофбургом крытым переходом, недавно построили для Максимилиана. Пройдя через сводчатый портал, великан оказался в прямоугольном внутреннем дворе. Со всех сторон его окружали аркады в три этажа. Здесь принц и оставил Бартельмё. Некоторое время спустя во двор степенно вышел мальчик в светлом шерстяном дублете, поверх которого был надет тёмный кожаный колет с золотыми пуговицами. Лицо ребёнка, в целом миловидное, чуть портил слишком длинный и выдвинутый вперёд подбородок. Подойдя к великану, мальчик окинул его взыскательным взглядом и важно произнёс: — Дядя Ферди сказал, что ты будешь моим вассалом до самого конца турнира. Почему ты не присел на одно колено и не поцеловал мне руку? Бартельмё сначала опешил, потом исполнил требуемое, а мальчик невозмутимо произнёс: — Пойдём, я покажу тебе своего коня! Осмотрев конюшню, они перешли в оружейную, где мальчик-принц продемонстрировал великану свои роскошные латы, меч и копьё и заявил, что скоро они вместе с Бартельмё отправятся воевать против турецкого султана Сулеймана. Потом Рудольф похвалился коллекцией минералов, состоящей из небольших золотых и серебряных самородков, а также различных красивых кристаллов. И среди этих замечательных камней Бартельмё вдруг заметил невзрачный серебристо-белый чешуйчатый продолговатый обломок с розоватым отливом. Непостижимым образом великан ощутил, что этот странный кусок породы очень важен для него. И, набравшись смелости, он спросил у мальчика-принца: — Ваше высочество! Могу ли я просить вас о великой милости? Рудольф выпрямился, надулся и важно произнёс: — Говори! — Я готов сослужить вам любую службу, не противоречащую имперским или божественным законам, если вы отдадите мне этот камушек! —¬ и указал на чешуйчатый обломок. Рудольф окинул великана подозрительным взглядом, потом взял в руки странный камень. — Это не золото и не серебро. Зачем он тебе? — Я впервые в Вене, и вдруг сразу увидел императора, Хофбург, вашего батюшку и вас. Возможно, это самое яркое впечатление моей жизни. А этот камушек будет мне напоминать о сем великом дне, когда я вернусь в своё захолустье. — Откуда ты? — Из Трентино. — Владения князя-епископа Мадруццо, нашего верного союзника. Я подумаю над твоей просьбой. На сегодня ты свободен, но завтра ты должен быть в приёмной к моему пробуждению… На следующий день мальчик-принц сообщил, какой службы потребует от своего огромного компаньона. Бартельмё был ошарашен, но, вспомнив, что говорил принц Фердинанд на этот счёт, подчинился беспрекословно.

- VI - Однажды в июне перед началом утренних поединков герольды объявили, что в последний четверг перед днём Святого Антония Падуанского на площади возле императорского замка состоится зрелище доселе невиданное. Всех желающих приглашали приходить к полудню. В указанный день благородные гости собрались на трибуне ристалища, а простолюдины толпились у забора. Самые нетерпеливые поглядывали в небо, ожидая, когда солнце окажется в зените. Когда тени от шатровых башен Хофбурга укоротились до предела, загремели начищенные до блеска трубы, а народ повскакивал, срывая головные уборы. На почётные места прошли император, принцы и герцог Баварский. Когда они удобно расположились в креслах, император кивнул. Трубачи снова вскинули свои инструменты. После призывного громового аккорда началось действо. Заиграли лютни, и на ристалище появилась невысокая девушка в старинном платье принцессы и высоком головном уборе эннене с длинной, но лёгкой полупрозрачной завесой. Девушка дошла, пританцовывая под музыку, до середины площади, а потом все зрители разом вскрикнули: за спиной «принцессы» появился кто-то ужасный. Высоченный, в полтора человеческих роста волосатый мужчина потрясал жезлом, в роли которого выступало вырванное с корнем дерево. Из одежды на великане присутствовали лишь венок из зелёных листьев на голове и юбочка из тех же самых листьев вокруг чресел. Густая тёмная растительность на теле этого варвара привела женщин в лёгкое смущение. Сей дикарь громко кричал на непонятном языке и угрожающе размахивал своим жутким жезлом. Обернувшись, принцесса заметила своего грозного преследователя и вскрикнула от страха. Но тут трубачи снова взялись за свои блестящие инструменты, и на ристалище вбежал маленький рыцарь в сияющих доспехах с плюмажем на шлеме и факелом в правой руке. Без размышлений этот юный воин бросился на великана и вынудил того отойти от девушки. При виде пламени дикарь кричал, ругался, но отступал шаг за шагом, пока не очутился у самого забора. Там он прижался спиной к жердям и выбросил жезл-дерево. Маленький рыцарь не удовлетворился содеянным. Он передал факел слуге в ливрее, выхватил у другого турнирное копьё, сделанное как раз по его росту, и начал тыкать корончатым наконечником в ногу великана. Гигант при этом смешно вскрикивал и пытался уползти от своего грозного противника. Наконец, понуждаемый уколами копья, дикарь остановился на коленях в центре ристалища, повернувшись лицом в сторону собора Святого Штефана, и перекрестился. Снова загремели трубы, после чего маленький рыцарь с копьём на плече, дикарь и принцесса совершили круг почёта по всему полю под рукоплескания зрителей. А потом они поднялись на имперскую трибуну, и там воин снял свой шлем. Все увидели, что это принц Рудольф, внук императора. Его дед и отец добродушно хохотали… Вернувшись в свои покои в Штальбурге, мальчик-принц подозвал к себе Бартельмё. — Ты хорошо потрудился. Думаю, что в этом городе надолго запомнят дикаря, которого ты изображал. Держи! — и Рудольф протянул великану два мешочка. В одном позвякивали монеты, в другом находилось что-то неровное продолговатое. Бартельмё присел на одно колено и склонился в поклоне: — Благодарю вас, ваше высочество! Я рад был вам услужить! — Может, останешься моим придворным великаном? Мы вместе поедем на войну, и ты поможешь мне пленить самого турецкого султана. — Спасибо, ваше высочество, но я уже присягнул вашему дяде. — Хорошо. Ты свободен. Перед вечерней, дожидаясь своего господина, Бартельмё услышал, как принц Фердинанд диктовал письмо: — Наши августейший брат и венценосный батюшка остались довольны представлением. Максимилиан рассказал, что отец, скорее всего, согласится одобрить наш брак на условиях секретности в будущем году. Он предложит дать нашему сыну фамилию Австрийский, герб, имение и содержание из имперской казны… Закончив диктовать, Фердинанд одарил великана ещё одним мешочком с серебряными талерами. Бартельмё успел заметить, как скривилось при этом лицо карлика Томеля…

- VII - А вечером гигант отправился гулять по Вене. От Хофбурга он свернул на улицу, которую все называли «Угольным рынком», но на которой рябило в глазах от ярко раскрашенных вывесок ювелиров и торговцев шёлком. Публика тут фланировала важная и красиво одетая. Не успел Бартельмё как следует на них насмотреться, как улица закончилась широкой и длинной площадью. Над дальним её концом высился громадный остроконечный шпиль собора, украшенный позолоченными солнцем и луной. Он поднимался над красными черепичными крышами домов, как вящее напоминание о всемогуществе Господа. Великан на всякий случай перекрестился, а потом его внимание привлёк узкий невзрачный переулочек к северу от площади. Там и люди ходили попроще, и пахло выгребной ямой, но было в нём что-то таинственное и притягательное. Бартельмё прошёл по переулку и услышал перестук кузнечного молота, доносящийся из-за ближайшей стены. Подняв голову, он увидел потемневшую металлическую вывеску с парой воронов, глядящих в разные стороны. Великану стало интересно, и он толкнул рукой невысокую дверь. Лавка располагалась в подвале. В большой зал со сводчатым потолком слабый вечерний свет проникал через зарешеченные оконца наверху. Под одним из окошек сидел на лавке мальчишка подмастерье и полировал пластину доспеха. На неоштукатуренной каменной стене висело несколько деревянных щитов, обтянутых кожей, с полдюжины мечей и десяток кинжалов. На другой стене располагалась всяческая кухонная и хозяйственная утварь. В углу, между лавкой и большим сундуком стоял собранный от шлема до сабатонов полный доспех рыцаря. Подмастерье, занятый работой, не обратил на посетителя никакого внимания, поэтому Бартельмё прошёл в кузницу. Тут было жарко: из большого каменного горна лился багровый свет от раскалённых углей. Даже земляной пол не остужал помещение. За наковальней работал невысокий, но очень широкоплечий мужчина в кожаных штанах и длинном фартуке. Оранжевые искры так и разлетались в разные стороны при каждом ударе. Когда кузнец закончил оббивать молотом заготовку, он подхватил её клещами и опустил в чан с водой. Металл зашипел. Потом мужчина поднял голову. Широкое смуглое лицо кузнеца обрамляла густая и длинная, но аккуратно подстриженная и расчёсанная борода. Тёмные глаза смотрели на редкость строго и проницательно. Осмотрев незваного гостя, мужчина кивнул: — Приветствую доблестного эйнхери! Давно ты из верхнего мира? Бартельмё с недоумением ответил: — Простите, вы, наверное, приняли меня за другого. А кузнец, как будто не услышав великана, продолжал расспросы: — Как там поживает Хозяин? — Я не знаю, о ком вы говорите! Меня зовут Бартельмё Бон, я служу принцу Фердинанду, наместнику Австрии, Тироля и Штирии. Кузнец нахмурился, глаза его погрустнели. — И пресветлый чертог с крышей из позолоченных щитов тоже не помнишь? — Нет. О чём вы? — И пиры Хозяина? Бартельмё покачал головой, после чего кузнец тяжело вздохнул. Затем он глянул на своего гостя внимательнее и принюхался. — Я чую запах чародейства. Ты не мог всё это забыть сам. Тебя околдовали! Обойдя вокруг великана, кузнец вырвал у того волос, намотал на палец, что-то неразборчиво пробормотал, потом бросил волосок в горн. Закончив этот непонятный ритуал, широкоплечий снова обратился к Бартельмё: — Отдай мне то, что ты получил сегодня, но только не серебро и не золото, и я помогу тебе вернуться в верхний мир. Заглянув в тёмные глаза кузнеца, великан почувствовал себя так, будто его затягивало в водоворот. Казалось, что земляной пол под ногами покачнулся, а кузница начала медленно вращаться вокруг этого строгого бородатого лица. Чтобы не упасть, Бартельмё быстро отвёл взгляд и трижды прочитал мысленно «Отче наш». Наваждение пропало, и к великану вернулась способность трезво мыслить. Что он сегодня получил? Конечно же, самородок. Он не знал, почему попросил у мальчика-принца этот странный предмет. Серебристо-белый чешуйчатый продолговатый обломок с розоватым отливом вызвал какой-то отклик в его душе. Наверное, это имело отношение к его прошлой жизни, о которой он утратил память. А теперь кузнец, который что-то знает о Бартельмё, просит отдать этот кусок металла. Возможно, это позволит вернуть потерянные воспоминания. А может быть, и нет. Кузнец не похож на обманщика, но обманщики слишком часто похожи на честных людей. А ведь ещё этот широкоплечий невысоклик может принимать Бартельмё за другого. Прикинув так и этак, великан решил рискнуть и полез за пазуху. Нащупав мешочек с самородком, он протянул его кузнецу. Тот быстро достал обломок, чуть подбросил его на широкой ладони, потом глянул на свет. — Глаура или серое олово. Она же демогоргон. Неспроста ты получил этот самородок, ох, неспроста! Клянусь пресветлыми альвами! Обернувшись к Бартельмё, кузнец скороговоркой произнёс что-то певучее на непонятном языке, потом отошёл к столу у самой тёмной стены и достал какие-то предметы. Раскрыв пергаментный свиток, невысоклик показал своему гостю изображение змеи, кусающей себя за хвост, и чётко проговорил: — Где началось, там и кончится! Ты должен завершить круг в этом мире. Великан ещё разглядывал странный рисунок, когда кузнец протянул ему бронзовый ключ размером с ладонь: — Возьми! Это поможет тебе пройти через портал. А теперь — прощай! И если когда встретишь цверга, то не чини ему зла и передавай привет от родича нифлунга…

- VIII - Возвратившись к началу осени в замок Пюрглиц вместе с принцем Фердинандом и его свитой, великан затосковал. Случившееся в Вене вспоминалось как сказка, и после неё обычная жизнь казалась слишком пресной и скучной. Госпожа Филиппина готовилась снова стать матерью и на глаза придворных и челяди почти не показывалась. Ей то и дело нездоровилось, поэтому принц часто пребывал в скверном расположении духа. Его высочество не веселили проделки Томеля, старавшегося изо всех сил, и даже не развлекала охота в Пюрглицком лесу. Фердинанд ходил мрачный и ещё более бледный, чем обычно. Лишь посылка от брата, передавшего ему луковицы чудесных цветов из Блистательной Порты, которые подарил имперскому послу султан Сулейман, ненадолго вернула принцу хорошее настроение. Он повелел садовнику продумать, где высаживать луковицы по весне, чтобы госпожа Филиппина могла любоваться этими диковинами, не выходя из своих покоев. Перед днём святой Цецилии в замке царила суматоха. Из Праги для госпожи Филиппины привезли лучшую повитуху, и эта почтенная матрона вместе с господином Маттиоли, личным врачом принца, загоняли всю прислугу и всю свиту своими распоряжениями. Даже Бартельмё был вынужден отправиться в деревню у подножия замкового холма за сушёным прострелом и белым ясенцом с берегов Раковницкого ручья. По пути он видел карлика Томеля, несущегося в противоположном направлении. На исходе ночи покои госпожи Филиппины огласил громкий крик новорожденного. Младенца обмыли, укутали в пелёнки и положили в люльку, после чего старшая служанка тихонько вынесла колыбель за стены и оставила перед воротами замка. Далее в дело вступил капитан Конрад. Получив доклад от дежурного ратника, он принёс люльку с «подкидышем» отцу Антонию, а затем вместе с почтенным францисканцем показал младенца принцу и умолял своего господина принять участие в судьбе несчастного ребёнка. Фердинанд в присутствии доверенных придворных выслушал доклад капитана, узнал мнение служителя церкви, а затем заявил, что согласен взять на воспитание приёмного сына. Все в замке знали, кто настоящие родители «подкидыша», но, уважая своих владетелей, вели себя так, будто верили всей этой истории об усыновлении… Когда наступила зима и в Пюрглице воцарились холод и скука, Бартельмё всё чаще заглядывал в библиотеку принца. Вскоре великан взялся за «Деяния данов», изданные почтенным каноником Педерсеном. Цветистые сказания о могучих и бесстрашных конунгах помогали скоротать унылые дни, но, в то же самое время, усугубляли тоску. После Рождества, дойдя до третьей книги, Бартельмё решил по весне уйти из замка и последовать совету странного кузнеца-нифлунга: вернуться туда, где начинались его самые ранние воспоминания. Но как туда добраться? В библиотеке принца нашлась карта Европы, склеенная из пятнадцати листов и скатанная в рулон. На этом портулане, напечатанном господином Меркатором из Дуйсбурга, можно было разглядеть, что путь предстоял неблизкий. Сначала нужно добраться до Нюрнберга, оттуда — до Аугсбурга. А дальше следовало двигаться по западному берегу Леха до Фюссена и потом через горы по древней Клавдиевой дороге. Бартельмё постарался запомнить карту во всех подробностях. В соседней деревне великан заказал себе сапоги с тройной подошвой, подбитой гвоздями. Когда вскрылся ото льда Раковницкий ручей, Бартельмё прикупил у мясника несколько полосок вяленого мяса, у пекаря — холщовый мешочек с сухарями. День святого Иосифа выпал на воскресенье, поэтому праздновали его в следующий понедельник. Отец Антоний отслужил мессу, потом освятил сушёные бобы, которые принесли ему женщины. Выйдя из замковой часовни, Бартельмё поднял голову. Стояла отличная погода. С безоблачного голубого неба светило яркое солнце. Неподалёку разговаривали два ратника из местных. Они обсуждали народные приметы. Согласно им получалось, что год должен быть тёплым и хлебным. А ещё хорошая погода на святого Иосифа означала, что зима больше не вернётся. «Значит, сегодня и уйду», — подумал великан и улыбнулся солнцу…

- IX - Когда стемнело, Бартельмё натянул новые сапоги, кинул в котомку припасы, проверил кошель на поясе. Остатков серебряных талеров, полученных летом в Вене, ещё должно было хватить на дорогу. Потом великан закутался в плащ и тихонько вышел в нижний двор. Замковые ратники уже сидели в тёплой казарме, поэтому до калитки удалось добраться без лишнего шума. Но стоило гиганту коснуться засова, как сзади раздался знакомый гнусавый голос: — И куда это ты собрался, верзила? Бартельмё оглянулся. В трёх шагах от него стоял Томель. В руках карлик держал свёрток и очень длинную палку, отчего сам казался совсем крошечным. Лицо давнего недруга приняло хитрое выражение. — Нашу оглоблю потянуло на прогулки под луной? А, может, ты, наконец, завёл себе красотку в деревне? Хотя, сомневаюсь, что девки перестали тебя бояться. Бартельмё нахмурился. Он хотел уйти тихо и незаметно, а карлик, судя по всему, решил устроить из этого очередное представление. Увидев перемену в его лице, Томель продолжил: — Ладно, не хмурься так, а то станешь похожим на бутцемана-переростка. Ты думал, что в замке все слепые, глухие и недалёкие, и не заметят твоих соборов? Ты думаешь, принц не видел, как ты рассматриваешь карту? Да если хочешь знать, капитан Конрад побился об заклад с господином Пьетро Маттиоли, что ты уйдёшь как раз на святого Иосифа. Теперь наш бравый капитан раздумывает, когда ему лучше прокутить эти десять талеров, самый лёгкий заработок в его жизни. А мы с отцом Антонием всё надеялись, что ты догадаешься перед уходом попрощаться с госпожой. Но ты не оправдал наших надежд, дубина стоеросовая… Карлик фыркнул от возмущения и почесал запястьем нос. — Что молчишь? Думал, что самый хитрый? Ну-ну! Ладно, хватит об этом. Вот тебе от его высочества, — и Томель протянул великану свиток, перевязанный лентой. — Что это? — удивился Бартельмё. — Дозволение его высочества на твоё передвижение в пределах Империи. А это рекомендательное письмо к князю-епископу Мадруццо, — карлик достал второй свиток. У великана перехватило дух от волнения. Он ожидал какой-то каверзы в обычном духе Томеля, а оказалось, что тот явился к нему с самыми добрыми намерениями. Между тем карлик продолжал чуть более нежным голосом: — Это тебе от госпожи, бальзам из целебных трав и медальон. Повесь образок на шею, чтобы святой Николай оберегал тебя в пути, — вручив всё это Бартельмё, Томель добавил: — Ещё госпожа просила передать, что если ты решишь вернуться, она всегда будет рада принять тебя под своё покровительство. Бартельмё наклонился и осторожно прижал карлика к своей груди. Томель буркнул подозрительно срывающимся голосом: — Отпусти, верзила! Раздавишь! — потом заморгал и потянулся ладонью к глазам. Отстранившись от великана, он шмыгнул носом, потом проговорил уже своим обычным гнусавым голосом: — Вот тебе последний подарок, от капитана Конрада, мастера Антона и меня. Этот посох поможет тебе в дороге, если ты понимаешь, о чём я говорю. Деревянный шест был прихвачен сверху и снизу железными набалдашниками. Карлик подмигнул: — Если встретишь разбойников, вспомни, чему тебя учил капитан! Удачи тебе, орясина! — Спасибо вам всем! Бартельмё вытер пальцами внезапно увлажнившиеся уголки глаз, снова прижал к себе Томеля, потом взял посох левой рукой, а правой открыл калитку. Доброту и щедрость обитателей замка Пюрглиц он не забудет никогда…

- X - — Да вы лучше оставайтесь у нас на ночлег! — хозяйка постоялого двора в Брайтенванге приветливо заулыбалась великану, после того, как он расплатился за обед серебром. — В Хайтерванг до темноты вы можете не успеть. Да и дорога через лес идёт… Мало ли что случится. — Вы же говорили, что тут чуть больше мили. — Да, но это же в гору. К тому же там всякое бывает возле Фалькенберга… — Что именно? Трактирщица огляделась, потом заговорщицким шёпотом произнесла: — Говорят, что там ландскнехты бродят, которые на войну в Швецию собирались, да от своих отбились по дороге. На днях купца из Инсбрука ограбили, который шёл без охраны. Хорошо, что не убили. Великан улыбнулся: — Я не купец, с меня брать нечего. День стоял тёплый, почти летний. Луга вокруг деревни уже радовали глаз свежей сочной зеленью, но листья на деревьях ещё не распустились. Солнце золотым шаром висело над вершинами окрестных гор, иногда пропадая за пушистыми белыми облаками. Бартельмё бодро шагал по пыльной дороге. Сначала идти было легко, но когда деревня скрылась из виду, путь пошёл вверх, петляя между зелёными соснами и чёрными дубами, буками, липами и каштанами. Великан немного замедлился, чаще опираясь на посох. После очередного изгиба дороги показались две горы. На правой виднелись серые башни замка, возвышающиеся над верхушками деревьев. Подойдя ближе к седловине между горами, Бартельмё заметил, что когда-то её перегораживал частокол, ныне сожжённый дотла. Следы недавней войны. Великан шёл уже больше часа, но не встретил ни единой души, хотя на утрамбованной земле виднелась свежая колея от колёс. А потом вдруг услышал свист. Перехватив посох поудобнее, Бартельмё огляделся. Вокруг никого не было, но издалека доносились голоса. Когда дорога обогнула склон соседней горы, перед глазами великана предстала повозка, с которой дюжие мужики в пышных одеяниях с буфами и разрезами стаскивали мешки. Рядом стоял дородный щёголь в голубом берете, украшенном страусиными перьями, кирасе, надетой поверх ярко-жёлтой атласной камизы и узорчатых серых плундрах, расшитых лимонными лентами. Перед разряженным верзилой валялся в дорожной пыли возница. Щёголь отпихивал того носком сапога и приговаривал, держась за перевязь с мечом: — Принесёшь деньги — получишь мешки обратно. Не будет денег — останешься без зерна и без осликов. Тут обладатель голубого берета повернулся и увидел Бартельмё. На лице щёголя мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Ба! Какой удачный час! Ещё один добрый человек решил пополнить казну жёлтой банды! Подходи, жердяй! Не бойся! Мы спасём тебя от лишнего серебра, и тебе не на что будет грешить! Остальные мужики заулыбались, отвлеклись от мешков и начали подходить к великану. Бартельмё окинул их взглядом, оценил расстояния, потом ввёл себя в состояние полной концентрации и действовал, не задумываясь ни на мгновение. Схватившись левой рукой за верхушку посоха, он быстрым движением махнул своим оружием, разбив череп ближайшему бандиту. Затем, описав круг этим окованным шестом в воздухе над собой, он срубил второго, перехватил посох двумя руками и ударил окованным концом в пах третьему. Следующий мужик успел обнажить свой слегка искривлённый клинок, схватил его рукоять обеими ладонями и атаковал великана. Бартельмё легко уклонился и без замаха долбанул своего противника по затылку, сбив широкополую шляпу с жёлтыми лентами. Одновременно он ударил ему ребром подошвы по боковой стороне колена. Бандит завопил и рухнул на дорогу. Оставались ещё трое. Пока щёголь доставал из-за пояса пистолеты и целился, остальные мужики с мечами нападали на великана с разных сторон. Уклонившись от одного, Бартельмё закрылся им от выстрела. Щёголь ругнулся, а бандит упал с простреленным плечом. Не мешкая, великан ударил посохом, как двуручным мечом, пробил защиту второго бандита, сломав ему руку и выбив кацбальгер. Засадив ему ногой в пах, Бартельмё бросился на щёголя. Грохнул выстрел. Великан почувствовал, как что-то ударило его в грудь и обожгло кожу, но не остановился, пока со всей силы не ткнул противнику посохом в живот, чуть ниже края кирасы, потом противоположным концом в подбородок. Щёголь свалился без чувств. Оглядевшись, Бартельмё заметил под деревьями ещё одного бандита, дрожащими руками нацеливающего пистолет. Великан метнул посох, попав точно в голову. Раздался хруст, какой бывает, когда колют орехи. Отдышавшись, Бартельмё поднял из пыли возницу. Того колотило от страха. Заплетающимися губами крестьянин пробормотал: — У в-в-вас на г-г-груди, — и показал дрожащим пальцем. Великан наклонил голову, потрогал грудь и обнаружил, что плащ и камиза прорваны и чуть обуглены, а кожа под ними болела и кое-где коровоточила. От более неприятных последствий его спас медальон со святым Николаем, чью бронзовую поверхность изуродовала вмятина от пули. Бартельмё поднял глаза в предзакатные небеса и истово помолился за здоровье госпожи Филиппины. Потом на него накатила эйфория от этой схватки и он вспомнил, что часто испытывал подобное чувство ранее…

Эпилог Падре Христофор за эти годы поседел и чуть осунулся. Но он был явно рад увидеть Бартельмё. Тот поведал о своей службе принцу, а потом, как бы невзначай, попросил рассказать, кто из рыбаков вытащил его из озера. Оказалось, что один из них, Джанни Чесани, умер минувшим летом. Оставался его товарищ, Бруно Лунелли. Он жил на главной площади рядом с башней Аппонале. Поблагодарив священника, Бартельмё зашагал к башне. Сначала он вышел к воде. В замке, расположенном на прямоугольном острове, кипела работа. Каменщики пробивали окна в мощных венецианских стенах, а там, где они уже это сделали, штукатуры трудились над фасадом. Над главной башней трепетал на ветру флаг князя-епископа, из чего великан сделал вывод, что его преосвященство Мадруццо, находясь под защитой империи, более не опасался Венеции и решил сделать из крепости летний дворец. Берег озера был уставлен рыбацкими лодками, длинными плоскодонными биссами, топами и топеттами с косыми люгерными парусами. На пустыре за каналом, окружающим замок, сушили на жердях и верёвках сети. Выйдя на главную площадь, Бартельмё засмотрелся на громаду горы Роккетты, нависающей над городком. Она закрывала собой четверть неба с западной стороны. К счастью великана, Бруно Лунелли оказался дома. Он уже продал весь утренний улов и теперь коротал время до ужина за кувшинчиком красного. Рыбак встретил Бартельмё настороженно, но, получив серебряный талер, повеселел. А после второй монеты Бруно даже признал в своём незваном госте того утопленника, которого он с товарищем когда-то вытаскивал из воды. Расчувствовавшийся рыбак по просьбе великана расказал, где находилось то место: примерно посередине между небольшой долиной, там, где ручей Понале впадает в озеро, на западном берегу, горой Брионе — на севере, и устьем речушки Сарка чуть восточнее. Бруно возвратился мысленно в тот далёкий день и припомнил, как низко висели тяжёлые тучи, жалобно вопили чайки над Гардой, надсадно кашлял старый Джанни Чесани и как внезапно открылся в небе просвет, через который яркий солнечный луч осветил лазурную воду на добрых две дюжины футов. И тогда заметили они с товарищем странный округлый бугор на дне и человеческую фигуру без признаков движения. Вытащить такого здоровяка оказалось непростым делом, но они справились. А вернувшись в Риву, первым делом позвали падре Христофора, чтобы тот решил, куда определить верзилу, на кладбище или в лазарет… К рассвету Бартельмё отплыл от Ривы так далеко, что даже башня Аппонале почти сливалась с береговой линией. Но гора Брионе, гигантская плита, неведомым образом вбитая в приозёрную долину под небольшим углом, служила прекрасным ориентиром. Не рассчитывая на своё искусство пловца, великан раздобыл в городе сухую деревяшку, которую использовал в качестве поплавка. Когда ночная дымка совсем развеялась, Бартельмё смог вычислить место, о котором ему поведал рыбак. Оставалось ещё с пару дюжин футов, но ноги уже перехватывала судорога от холодной воды. И вдруг великан ощутил странное: кто-то невидимый будто призывал его к себе, его тянуло туда со страшной силой. Последние гребки давались с трудом, но Бартельмё поневоле ускорился. Оставалось отдышаться, цепляясь за деревяшку, а потом нырнуть. Открыв в воде глаза, великан увидел ту самую округлую глыбу, о которой рассказывал Бруно Лунелли. Именно к ней тянуло Бартельмё. Протянув руку и коснувшись заилившейся поверхности, он почувствовал биение. Вскоре на глыбе нарисовался серебристым светом контур двери с полукруглым верхом. Вставив ключ и повернув его в замке, Бартельмё заметил, как пропала глыба, а всё вокруг залил золотистый свет. Сделав несколько шагов, великан вдруг понял, что идёт по радуге. Перед ним открылись башни замков невиданной красоты под изумительным аквамариновым небом. И тут гигант вспомнил всё…

Послесловие Император Фердинанд I в 1561 году всё-таки одобрил брак своего сына и Филиппины Вельсер, дочери богатейшего купца из Аугсбурга, на условиях полной секретности. Их дети были исключены из числа наследников престола, но пользовались покровительством императора и сделали отличную карьеру.

Мальчик-принц Рудольф стал императором в 1576 году, сразу после смерти своего отца, но на войну с Османской империей так и не отправился. У него хватало других забот.

В Вене надолго запомнили то зрелище, которое жители города увидели в четверг перед днём Святого Антония Падуанского. До сих пор на Währinger Straße 85 существует ресторан «Zum Wilden Mann», чей фасад украшает изваяние великана в набедренной повязке с дубинкой в правой руке.

Про карлика Томеля рассказывали разное, но известно, что в 1568 году он изрядно развлёк публику, собравшуюся в Мюнхене на свадьбу Вильгельма, будущего герцога Баварии и принцессы Ренаты Лотарингской, когда выпрыгнул из пирога, облачённый в тёмные рыцарские латы.

Примерно в это же время в Европе снова начали преследовать тех, кто отличался от обычных людей. За век с небольшим по подозрению в колдовстве были казнены десятки тысяч несчастных, преимущественно женщин. С тех пор в нашем мире больше не встретить ни цвергов, ни нифлунгов, ни альвов.

Что же касается Бартельмё Бона, то любые свидетельства о его жизни после венского турнира в 1560 году исчезают из письменных источников. Так что можно полагать, что он вернулся туда, откуда явился в наш мир.

Глава 19. Пепельная луна

От автора

Кадис — один из древнейших городов Европы. По преданию, его основали мореплаватели из Тира через восемьдесят лет после окончания Троянской войны (приблизительно в 1100 году до н.э.). Но меня почему-то вдохновил жуткий случай из новейшей истории этого города…

***

Над горизонтом висел тоненький яркий серпик. Вглядевшись в вечернее небо, можно было различить и оставшуюся часть лунного диска, тусклую, бледно-серую. Она смотрелась, как капелька воды на миниатюрной серебряной подложке. Пепельная луна. Все её, наверное, видели, но лишь немногие знают, что в такие дни, когда пепельная луна появляется на небе, очень опасно давать волю гневу.

В полупустой бар в старом городе зашли двое молодых мужчин. Один, невысокий, с узким лицом и тонкими губами, всё никак не мог усесться перед стойкой: ёрзал на высоком стуле, крутил золотое кольцо на безымянном пальце, доставал из кармана зажигалку с эмблемой чемпионата мира по футболу 1982 года и тут же прятал её, а потом вдруг принимался оглядываться по сторонам. Второй, коротко стриженный крепыш с лицом, усыпанным родинками, заказал два хереса и поставил бокал перед приятелем:

— Выпей, Паблито! Тебе нужно успокоиться.

— Спасибо, Чичо! Давай выпьем по одной и сразу по второй!

Осушив по очереди два бокала, Пабло так и не обрёл внутреннюю гармонию. Он слез со стула и начал прохаживаться перед барной стойкой. Крепыш похлопал друга по плечу:

— Чувак! Успокойся!

— Дерьмо! Как тут успокоиться? Ну скажи, Чичо, я козёл?

— Нет, Паблито! Ты самый клёвый чувак на нашей улице!

— Так почему же она держит меня за дебила? Я уже устал терпеть её выходки!

— Чувак! Остынь!

— Ну как тут остынешь? Чичо! Почему все твердят о семье, браке? Это же полный отстой! Поживёшь с такой, как Пепита, и поймёшь, что всё это лажа! Какая, к дьяволу, семья с такой? Откуда? У неё одни тряпки на уме, да скандалы! Как же я устал от её воплей, ты не представляешь, Чичо! С виду, она такая милая, личико ангельское, а на самом деле — мегера! Злобная, жадная ведьма!

Распалившийся Пабло метался перед барной стойкой, как затравленный заяц. Парень поджал губы, его глаза болотного цвета тоскливо посмотрели сначала на миску с маринованными оливками, потом на бармена, наблюдающего за футбольным матчем на экране телевизора. Пабло отошёл в дальний угол заведения и вдруг заметил за столиком седого, но крепкого мужчину в чёрном одеянии с белой вставкой в воротничок.

— Святой отец, ну скажите вы, можно ли жить с мегерой и при этом верить в семью?

— Сын мой, не пристало кабальеро так говорить о женщине! А семейные тяготы нужно переносить, как добровольно избранную нами долю.

— Легко вам говорить, вы же не женаты! А я не могу больше терпеть Пепиту! Это выше моих сил! Она ведьма! Она хуже, чем ведьма! Она сам Сатана в юбке!

— Не богохульствуй, юноша! Окажи хоть чуточку уважения моему сану: я, всё-таки, священник! Смирись, сын мой, смири свою гордыню. Ты уже несколько раз назвал ведьмой ту, которой клялся в вечной любви. А ведь вы, наверное, венчались в церкви?

— Да, падре. На горе нам обоим.

— Что ты знаешь о горе, юноша? Что ты знаешь о ведьмах? Твоя жизнь ещё только начинается, и ты слишком многого ещё не видел! Знаешь ли ты, что сейчас в небе пепельная луна? В такие дни лучше не поддаваться злости. А знаешь ли ты, на что способна женщина в гневе? Известно ли тебе, каким ужасным и разрушительным может быть её гнев, если дело касается семьи, её семьи? Садись рядом и слушай. Клянусь, что всё, что я расскажу тебе, будет правдой, истинной правдой.

Нашу семью знал в Кадисе каждый. Знал и уважал. А бабушку многие побаивались. Донна Мария Теофила Гарсия, несмотря на возраст, была способна внушить трепет любому, даже самому губернатору. А уж на алькальда она и вовсе смотрела, как на пустое место. Как на старого, дона Альфонсо Галардо, так и на нового, дона Франциско Коссио. Увидит мэра на улице — сразу плюнет себе под ноги и громко скажет: «Знаю я этих алькальдов, этих прохвостов. Мой батюшка был мэром, пока не помер, и лучше бы он оставался дома с женой и детьми, чем просиживал штаны на заседаниях! Да от моего кота Тома больше пользы, когда он под хвостом себе вылизывает, чем от всех этих алькальдов, будь они неладны!»

Дон Альфонсо терпел это безропотно, как и подобает настоящему кабальеро. А вот дон Франциско, как только получил пост алькальда, стал задирать свой нос выше колокольни собора Святого Креста. И очень его задевали слова моей бабушки. Стал алькальд думать, как бы заставить её замолчать; укоротить, да пообиднее. Даже к епископу обращался. А отец Томас ему сразу сказал, что у донны Марии Теофилы доброе сердце, и она самая ревностная католичка во всём городе. Но есть у неё в глубине души какая-то тень, будто след чего-то древнего, языческого, непонятного, но невероятно сильного и опасного. И этой тени лучше не давать подняться и заполнить всю душу донны Марии. Он, отец Томас, делает для этого всё возможное, и рекомендует дону Франциско не трогать строптивую сеньору. Епископ посоветовал алькальду выкинуть из головы всякие глупости и больше думать о Кадисе. Ведь тогда ещё Альхесирас не был главным портом Испании, и большинство кораблей из обеих Америк шло к нам. Когда б алькальды думали о будущем, а не о мелочных счётах…

В ту весну моей сестре Лусии исполнилось семнадцать. Она расцвела, как яркая гацания под жарким южным солнцем. Прелестное лицо, большие карие глаза, пышные волосы цвета воронова крыла, гибкий стан… Если бы франкисты не запретили наш карнавал, Лусия, безусловно, стала бы его королевой. На празднике Тела и Крови Христовых, когда святые отцы катили по улицам Кадиса громадную серебряную дароносицу, сестра шла в белоснежном платье в самом начале процессии и разбрасывала цветы. Лусия была так прекрасна, что от неё невозможно было отвести глаз. Каждый засматривался на прелестную девушку. Увидел её и дон Франциско и сразу осведомился у секретаря, кто эта очаровательная сеньорита. Узнав, что Лусия внучка донны Марии Теофилы, алькальд скривился, будто съел лимон, и в сердцах буркнул что-то про плоды худого дерева. А потом добавил, что дорого дал бы, чтобы посмотреть, как будут объезжать такую кобылку.

Всем на беду рядом с мэром стоял человек, который услышал всё до последнего слова. То, что алькальд сказанул в запале, этот человек воспринял так же, как четыре рыцаря Генриха Плантагенета поняли слова своего короля о Фоме Бекете…

В июне у Лусии появился таинственный поклонник, который каждый вечер передавал для неё букеты цветов и коробочки со сладостями. Через неделю, когда выяснилось, что тайный ухажёр — военный моряк, сестра сияла от восторга. Капитан-лейтенанта Рамона Мартинеса недавно перевели на базу военного флота в Кадисе. Он так замечательно смотрелся в своей парадной форме с чёрными погонами, на которых сияли золотом три полоски. Лусия млела от восхищения, когда смотрела на Мартинеса.

Каждые выходные, после того, как спадал дневной зной, сестра и её кавалер прогуливались по аламеде Аподача под сенью экзотических деревьев и кустарников этого замечательного сада. Затем они сворачивали на проспект Карлоса Третьего, где фланировали по набережной вдоль берега океана, и позже уходили в Генуэзский парк. Променад среди кипарисов и финиковых пальм обычно заканчивался у летнего театра, куда Мартинес покупал билеты на представление. Сначала Лусию сопровождала донна Мария Теофила, но всё было так чинно и пристойно во время этих прогулок, что даже моя бабушка, в конце концов, начала доверять военному моряку.

А в середине августа Лусия вдруг пропала. Сестры не было дома три дня и за это время мать и бабушка просто извелись. Они разом постарели от горя и безуспешных поисков. Мы всей семьёй обошли весь Кадис, спросили, наверное, каждого жителя нашего города. Только в военный порт нас не пустили, но оно и понятно, база Испанской Армады — не место для гражданских. Мы падали от усталости, но всё ходили и ходили по улицам и набережным с восхода до заката, вглядываясь в каждое лицо. А когда на третий день вернулись вечером домой — Лусия сидела на скамейке у дверей. Я глянул на сестру и сразу понял, что с ней сделали что-то ужасное. То же прелестное лицо, те же большие карие глаза, но всё стало каким-то тусклым и безжизненным. Так выглядит рождественская иллюминация в сумерках после того, как выключили электрические лампочки.

Лусия бросилась к матери и разрыдалась у неё в объятиях. — Мама! Как он мог? Мама! — и сестра захлебнулась слезами. Её тут же отвели на женскую половину, и нам с отцом не дали возможности поговорить с Лусией. Но из отрывистых реплик матери удалось понять, что капитан-лейтенант Мартинес оказался подлецом. Отец схватился за наваху, но женщины обступили его со всех сторон и не дали выйти из дома.

Бабушка отправилась в полицию, чтобы найти управу на коварного обольстителя. Дон Хосе Луис Гомес, высоченный, усатый, фанатичный фалангист, носивший значок с ярмом и стрелами даже на купальном костюме, был тогда начальником участка. Он отказался не только арестовывать капитан-лейтенанта, но даже и заводить дело. Когда донна Мария Теофила устроила скандал, её выставили из кабинета и отправили к алькальду. А уж дон Франциско Коссио, с трудом скрывая своё торжество, вежливо заявил, что он гражданский мэр Кадиса, и военные моряки ему не подчиняются. И вообще, почтенной сеньоре Гарсиа следовало лучше следить за воспитанием своей внучки, чтобы та не бросалась на шею каждому встречному.

Такого моя бабушка стерпеть не смогла. Как рассказывал мне потом секретарь мэра, донна Мария Теофила потемнела лицом, а глаза её загорелись недобрым огнём:

— Да что ж ты говоришь такое, башка твоя плешивая? У матери дочь любимую увели средь бела дня, у меня — внучку украли, а ты тут мне за воспитание выговариваешь! Да глаза б мои не видели морду твою наглую, если б не нужда, а ты надо мною в эту горькую минуту издеваешься! Да что ж ты за кабальеро?

Тут уж дон Франциско и сам отбросил всю вежливость и очень резко напомнил бабушке, как она его бранила, почём зря, каждый раз, как на улице видела. Алькальд немного увлёкся и сильно повысил тон, забыв, что этого при общении с почтенными сеньорами делать нельзя ни в коем случае.

Донна Мария Теофила широко раскрыла глаза, а затем проговорила голосом чужим и страшным, как зимний шторм:

— Я проклинаю тебя, дон Франциско Санчес Коссио! Отныне не будет тебе здоровья до конца дней твоих, и сгрызёт тебя болезнь до последнего члена тела твоего! Я проклинаю капитан-лейтенанта Рамона Мартинеса! Он сгинет без следа, сгорит в геенне огненной вместе со своими грехами неотмоленными! Я проклинаю этот город, где такие, как ты творят беззаконие, и пусть обрушится на него гнев Мелькарта, Астарты и Баала! И пусть кровь невинных падёт на твою голову, и не будет душе твоей покоя до конца дней твоих, дон Франциско!

В тот вечер над горизонтом висела пепельная луна. Яркий серпик отражался в неспокойных водах океана, и серебристая дорожка плясала на верхушках волн, изгибаясь, как танцовщица фламенко. На берегу кричали чайки, и было в их крике столько тревоги и тоски, что хотелось бежать из города, не разбирая дороги...

На следующее утро бабушка взяла лодку и вместе с Лусией уплыла на остров Санкти-Петри. Когда я спросил у матери, куда и зачем они отправились, та ничего не ответила, только вздохнула. А отец по большому секрету сообщил, что донна Мария Теофила решила показать моей сестре то место, где когда-то в древности стоял храм Мелькарта, и где женщины из рода бабушки порой совершали таинственные ритуалы. Что за ритуалы — отец не пожелал уточнять, но сказал лишь, что мужчинам эту тайну не доверяют.

А вечером без четверти десять небо над заливом окрасилось в багровый цвет. Вслед за этим раздался оглушительный грохот и жуткий рёв. Казалось, что распахнулись ворота ада, и оттуда вырвались на свободу чудовищные порождения тьмы. Все дома в нашем городе заходили ходуном, как во время землетрясения. Над гаванью поднялся гигантский столб огня, который почти достал до звёзд. Потом его сменило исполинское облако из пыли и дыма, среди которых сверкали тысячи раскалённых искорок. А затем взрывная волна ворвалась в Кадис. Она вышибала двери и разбивала окна, она валила пальмы и телеграфные столбы. За считанные мгновения многие дома внутри городских стен рассыпались, как будто были сделаны не из камня, а из сухого песка. Тяжёлые бронзовые ворота собора сорвало с петель и вмяло внутрь храма. В один момент Кадис остался без электричества, воды и телефонной связи, а железнодорожные пути лишились рельс.

Как мы узнали позже, в порту взорвались склады военного арсенала, где хранились сотни мин, торпед и глубинных бомб. Каким-то чудом лейтенант Паскуаль Пери с горсткой моряков смог потушить пожар возле погреба номер два, где лежало сто тонн взрывчатки. Если бы рвануло ещё и там — город снесло бы совсем. Но и то, что случилось — ужасало. Погибли десятки людей, а тысячи были ранены. В газетах напечатали, что похоронили сто пятьдесят человек, но фотограф Антонио Гонсалес, которому власти поручили фотографировать трупы для опознания, как-то вечером после пятого бокала хереса проболтался, что мёртвых ему довелось увидеть гораздо больше, чем сообщалось.

В тот страшный вечер капитан-лейтенант Рамон Мартинес дежурил на базе военно-морского флота, как раз возле минных и торпедных погребов. Он пропал бесследно, как будто испарился во время чудовищного взрыва. От него не осталось ничего, ни единого кусочка тела, ни единого клочка одежды.

Дон Франциско Санчес Коссио сразу после разговора с бабушкой слёг в постель. Когда на Кадис обрушилось несчастье, алькальд превозмог свою хворь и сразу же бросился к воротам городского совета. Он провёл на ногах всю ночь, направляя пожарных, полицейских и добровольцев разбирать завалы. Вместе с адмиралом Эстрадой они делали всё, чтобы помочь людям.

Эту ужасную ночь, наполненную страданиями, криками боли и отчаяния, слезами матерей, потерявших своих детей, я не забуду никогда. В свете автомобильных фар мы разгребали обломки каменной кладки, пытаясь достать из-под них стонущих земляков. Кое-где полыхали пожары. А когда руки и ноги, перенапряжённые за эту кошмарную ночь, перестали подчиняться, наступил рассвет. И в лучах утреннего солнца Кадис предстал перед нами апокалиптическим видением. Я подумал, что таким станет наш мир перед вторым пришествием Спасителя.

Бабушка вместе с Лусией вернулись в город в первой половине дня и сразу же отправились в больницу Сан-Хуан-де-Диос помогать врачам. Моя мать была там с ночи. Все вместе они трудились до самого позднего вечера, а когда пришли домой, мы с отцом уже успели привести в порядок наше жилище. Спасибо прадеду за то, что не пожалел денег, когда строил Casa Nazareno. Спасибо иезуитам, которые воздвигли свою церковь так, что она закрыла наш дом от взрывной волны. В Casa Nazareno только выбило стёкла из окон. Стены и крыша устояли.

А потом донна Мария Теофила всю ночь провела на коленях у образа Девы Марии. Бабушка всегда истово молилась, но никогда я ещё не видел, чтобы она обращалась к небесам с таким жаром и пылом. Наутро донна Мария отправилась к алькальду. Тот после ужасной ночи сделался седым и уже не мог стоять на ногах. О чём они говорили — бабушка никогда нам не рассказывала, но дон Франциско Санчес Коссио так и не поправился. В следующем году алькальдом стал полковник Хосе Леон де Карранса. И почти сразу он разрешил гражданам Кадиса провести карнавал, чтобы хоть что-то согрело души измученных людей.

Бабушка после визита к алькальду попрощалась со всеми нами и ушла в монастырь Вальбона-де-лес-Монжес. Лусия хотела отправиться вместе с ней, но мама и донна Мария Теофила запретили ей даже думать об этом. А чтобы моя сестра не изводила себя нехорошими мыслями, её отправили санитаркой в больницу Сан-Хуан-де-Диос. Там она познакомилась с молодым хирургом Хоакином Флоресом, за которого по весне и вышла замуж. Так что не довелось нашей Лусии стать королевой карнавала, но зато она обрела надёжного и верного супруга, прекрасного отца её четверых детей.

Я же после всего того, что пережил, выбрал для себя духовную карьеру. Наш епископ разрешил мне поступить в семинарию Святого Варфоломея. Когда я закончил её, отец Томас самолично рукоположил меня в сан священника.

В каждом из нас сидит чудовище, вне зависимости от того, как нас воспитывали родители. Наши страсти — это зверь, рвущийся из клетки. Но каждый в силах остановить своего зверя. Моя бабушка всю жизнь сражалась со своей второй натурой, полученной в утробе матери. Всю жизнь донна Мария Теофила была ревностной католичкой, истово верующей во Христа, но в тот недобрый час, когда под светом пепельной луны кто-то посягнул на её семью, бабушка не смогла остановить в себе зверя. И древнее зло вырвалось на волю, собрав кровавую жатву. Гнев оказался сильнее, чем страх за бессмертную душу. И теперь мой долг — молиться за мою семью, за мою бабушку и за всех тех, кто погиб в ту страшную ночь. Человек должен найти в себе силы, чтобы обуздать собственное чудовище, но иногда судьба ломает и праведников. И нам остаётся лишь молиться за их несчастные души.

А ты, юноша, попробуй заглянуть в своё сердце и понять, почему ты несчастен со своей Пепитой. Ты называешь жену мегерой, ведьмой и Сатаной в юбке. Но вряд ли она была такой, когда ты вёл её к алтарю! И вряд ли ведьма захотела бы связать себя священными узами брака. Подумай, возможно, что от Пепиты ты слышишь то, в чём боишься признаться себе самому. Скорее всего, тебя приводит в гнев истина, сказанная твоей женой. Пораскинь мозгами, и постарайся эту истину принять, какой бы горькой она ни являлась. Сможешь ли ты вспомнить, почему пошёл под венец именно с этой женщиной? Если да, то, быть может, слово семья перестанет быть для тебя пустым звуком. И не забывай, что говорят люди о пепельной луне...

Глава 20. Незапланированная остановка

От автора

Иногда в поездках происходят досадные неприятности: поломка автомобиля, опоздание или отмена поезда, перенос авиарейса. Но это тоже порой даёт пищу вдохновению...

***

— Юль! Ну что ты взяла? Смотри! Он же просроченный! Выбрось!

— Но ведь других нет, а мне всё равно хочется!

Она вцепилась в этот йогурт, как терьер в любимую игрушку, и гордо направилась к кассе. Спорить было бесполезно. Я окинул взглядом полки магазинчика, лишний раз убедившись в убожестве ассортимента, и решил, что лучше дождусь ужина в траттории.

Изначально мы не планировали останавливаться в Фонтана Фредда, а ехали из Пармы в Пьяченцу. Но в чистом поле, недалеко от маленького химического завода, заглох прокатный «Фиат Типо». Я позвонил в контору, её сотрудники вызвали эвакуатор, который дотянул неисправную легковушку до ближайшей мастерской, а нас привёз в городок чуть севернее прямо к дверям гостиницы с названием, как у шоссе из Римини в Милан.

Обеденное время уже закончилось, поэтому единственная траттория городка оказалась закрытой до самого вечера. Магазинчик напротив гостиницы нас совсем не порадовал.

Юлия Николаевна с аппетитом съела свой просроченный йогурт, потом окинула меня плотоядным взглядом, и спросила:

— Что будем делать?

— Пойдём гулять?

— Где? В этой дыре?

— Ну, давай хоть церковь найдём.

Маленький аккуратный храм с фасадом, сложенным из красного кирпича, притаился в квартале к югу от автотрассы. Я толкнул тяжёлую деревянную дверь, укреплённую блестящими бронзовыми болтами. В высоком главном нефе под двускатной крышей было пусто и тихо. Юлька заинтересовалась статуями святых в боковых галереях, я же направился к залитому светом алтарю. И тут откуда-то сбоку вынырнул невысокий седой падре в традиционном чёрном одеянии с белым прямоугольником на воротничке.

Священник обратился ко мне по-итальянски, потом быстро перешёл на английский, увидев, что я не владею языком Данте. Я честно признался, что в храм мы заглянули из праздного любопытства, падре на это заметил, что пути Господни неисповедимы и что Он направляет нас своей невидимой рукой. Затем разговор неожиданно превратился в обсуждение возможности чудес в обычной жизни. Священник апеллировал к доброй воле всемогущего Творца, его желанию сделать нас лучше. Я же сетовал на то, что в повседневной жизни ничего чудесного не замечал. Падре со значением упомянул Нечистого, пытающегося соблазнить людей. Священник утверждал, что истинных чудес много и сейчас, просто козни Врага застилают нам глаза и не дают их увидеть. Чтобы сменить странную тему, я спросил у падре, есть ли в городке что-нибудь, заслуживающее внимания приезжих, кроме церкви. Священник расценил это, как сигнал к окончанию беседы, отрицательно помотал головой и скрылся за дверью, ведущей в ризницу.

Когда мы выходили, то у самого храма столкнулись с мужчиной среднего возраста и самой средней внешности. Впоследствии, сколько я ни пытался, так и не смог отчётливо вспомнить его лицо. Оно казалось заурядным, но, в то же самое время, имелась в нём какая-то особенная неправильность, которая делала это лицо заслуживающим доверия. Такого увидишь на улице и сразу поймёшь, что это свой в доску парень.

Мужчина улыбнулся нам самой обаятельной улыбкой и обратился по-английски:

— Как приятно видеть новых людей в нашей глухомани! Покорнейше прошу меня извинить, но, волею случая, я услышал окончание вашей беседы с отцом Маттео. Про чудесное и про интересные места. Так вот, наш падре не сказал вам, но в Фонтана Фредда и в самом деле есть такой уголок, где ты начинаешь верить в чудеса.

Я очень подозрительно отношусь к незнакомцам, пусть даже с такими располагающими лицами. Наверное, это угадывалось без всяких слов, потому что мужчина вдруг спохватился:

— Прошу прощения, я совсем забыл вам представиться. Фриц Юле, историк. Преподавал в Пьяченце в университете Святого Сердца, а сейчас решил отойти от дел и пожить вдали от суеты.

Мы с Юлией Николаевной назвали наши имена, потом объяснили, что очутились в Фонтана Фредда из-за поломки машины. Новый знакомый лучился оптимизмом:

— Но это же просто замечательно! Вам очень повезло! У вас есть возможность увидеть то, о чём большинство жителей этой планеты даже и не подозревают!

— Что вы имеете в виду?

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать! Располагаете ли вы свободным временем?

Я объяснил, что в наши планы на сегодня пока входит только ужин, которого ещё нужно как-то дождаться. Фриц просиял:

— Великолепно! А позволите ли вы мне стать вашим гидом?

Мы с женой не возражали, и синьор Юле повёл нас куда-то. По пути он рассказал, что Фонтана Фредда не всегда была таким захолустьем. Теодорих Великий в конце своего долгого правления повелел возвести здесь крепость. Император Карл III Толстый разрешил владеть этой крепостью Адальберто Риццоло, славному рыцарю из Пьяченцы. И всё было замечательно, пока не началась война гвельфов и гибеллинов. Крепость осаждал Альберто Ското, потом её захватил Галеаццо Висконти, а его сын Аццоне и вовсе повелел срыть укрепления. Сто лет спустя сюда пришёл кондотьер Альберто Санвитале и камня на камне не оставил от всего Фонтана Фредда.

Юлька слушала рассказ с недовольным выражением на лице и заявила, что не понимает, как люди могли жить в то ужасное время, когда шайки бандитов творили жуткие злодеяния во имя папы или императора. Ещё моя супруга добавила, что если бы она была средневековой правительницей, то быстро бы навела порядок и разобралась с бесчинствами соседних синьоров и их наёмников.

Наш новый знакомый слушал Юльку с живейшим интересом, повторяя, то и дело, слова одобрения. Потом историк вдруг замолчал, изобразив на лице самое загадочное выражение. Мы огляделись и увидели, что подошли к узенькой речушке, берега которой густо поросли ивами, каштанами и тополями. Городок здесь уже заканчивался, за рекой простирались поля.

— Вот, река Кьявенна. Неширокая, но очень интересная во всех отношениях. Это граница между двумя мирами...

— И что вы хотели нам здесь показать? — я совсем уж невежливо перебил Фрица, но тот совершенно не обиделся. Напротив, он просто излучал в окружающее пространство своё удовольствие. Хитро улыбнувшись, историк взял нас с Юлькой за руки и попросил сделать три шага к реке. Мы так и поступили, пройдя через облачко неизвестно откуда взявшегося тумана.

Мне показалось, что шум реки усилился, как будто поток загадочным образом приумножился. Когда влажная дымка рассеялась, синьор Юле остановил нас на поросшем камышами берегу. Воды и в самом деле прибыло. Не успел я спросить об этом, как историк указал куда-то рукой. Мы глянули и заметили серую громаду башни, поднимающуюся над ивами и тополями. Над каменными зубцами трепетал синий флаг с красной крепостью на зелёном лугу.

Я раскрыл рот, а Юлия Николаевна быстро спросила:

— Откуда она взялась?

— Я же вам рассказывал, эту крепость построили при Теодорихе, а потом, конечно же, её достраивали потомки Адальберто Риццоло, — снисходительно ответил историк.

— Но ведь в Фонтана Фредда сейчас нет никакой крепости!

— А ведь когда-то была. Может, мы подойдём к ней поближе и рассмотрим, вместо того, чтобы разговоры разговаривать?

Сооружение из грубого серого камня занимало небольшую излучину реки. Вероятно, сначала возвели башню с окнами-бойницами на самом верху, потом к ней добавили пристройки по бокам. Я заволновался:

— А нам точно стоит туда идти?

— Как хотите, но я знаю совершенно определённо, что гастальд Маттео Риццоло устраивает сегодня пир. И вы сможете поужинать прямо сейчас, а не дожидаться, когда откроется траттория.

— Кто вы, синьор Юле? — тихо спросила Юлька.

— Вы точно хотите это узнать? — усмехнулся историк. Мы с женой промолчали. Я вспомнил разговор со священником и внезапно понял, что Фриц слышал каждое слово. А потом, вероятно, замыслил развлечься с заезжими туристами-недотёпами. Поигравшись с буквами имени нашего гида, я получил обескураживающий результат.

Странно, но никакого волнения или страха от этого не испытывал. Было лишь любопытно, чем закончится эта экскурсия. Супруга же моя думала о другом:

— Но как мы пойдём на пир в таком виде? Нас же не пустят за стол!

— Об этом не волнуйтесь! — ответил Фриц и щёлкнул пальцами. Его одежда тут же преобразилась, голову "историка" украсил мягкий матерчатый берет, подвязанный лентами. На плечах у синьора Юле оказался длинный тёмно-коричневый плащ с широкими рукавами, похожий на мантию учёного. Юлию Николаевну облекло высоко подобранное верхнее синевато-серое платье, под которым виднелось длинное красноватое нижнее. Голову моей жены укрыл красный платок с оборками. Я же почувствовал, что мои ноги обтягивают узкие красные штаны. В коротком, туго подпоясанном камзоле того же цвета с висячими рукавами и сером капюшоне, наброшенном на голову, я ощущал себя клоуном.

Юлька посмотрела на меня и хихикнула. Фриц же весомо произнёс:

— Вполне пристойное одеяние, — и повёл нас по тропинке к мощным воротам. Когда "историк" постучал, открылась калитка и нашу троицу беспрепятственно пропустили во внутренний дворик с хозяйственным инвентарём. Синьор Юле уверенно направился к деревянной лестнице, пристроенной к стене, и застучал ногами по ступеням. Мы едва поспевали за Фрицем.

Пиршественный зал не отличался изысканностью. Серые каменные стены лишь кое-где прикрывали гобелены с библейскими сюжетами. Потолок из почерневших балок поддерживали деревянные колонны. Камин представлял собой овальную дыру в стене, где на громадном вертеле жарилась туша какого-то животного. По всей длине зала стоял стол, накрытый светлой скатертью и уставленный сырными головами, большими караваями хлеба, деревянными подносами с дичью и кувшинами с вином. Пирующие использовали в качестве тарелок лепёшки, лишь за главным столом виднелась серебряная посуда.

Фриц гаркнул на всю трапезную:

— Барон и баронесса Тартарские.

И нас тут же повели за главный стол. Гастальд Маттео Риццоло оказался светловолосым здоровяком с приятным лицом. Его облачение состояло из длинного красного кафтана с застёжками на груди и рукавах и плаща с подбивкой. К моему удивлению, я понимал всё, что говорилось за столом. Какой-то горожанин в синем кафтане, поверх которого виднелась красная открытая накидка, спрашивал у своего соседа, седого господине в зелёном суконном плаще, где находится Тартария. Тот лишь морщил лоб.

Хозяин замка поднял золотой кубок и предложил выпить за наше здоровье. Примеру гастальда последовали все собравшиеся. Нас усадили по правую руку от Риццоли и тут же наполнили кубки вином. Синьор Юле шепнул мне на ухо, что нужно произнести ответную здравицу хозяину. Я немедленно последовал совету "историка".

За хозяина пили даже с большим воодушевлением, чем за гостей. Затем я присмотрелся, как тут едят, и понял, что все пользуются кинжалами, чтобы отрезать себе мясо или поддеть тушку жареной птицы. Удобный нож в ножнах обнаружил у себя на поясе. Юлька попробовала местный сыр, потом отведала мясо с лепёшками, а через некоторое время перед ней поставили блюдо с сушёными фруктами.

От здешнего вина моя супруга быстро захмелела и вступила в беседу с гастальдом. Она жаловалась на несовершенство мира, на негодные законы и на отсутствие твёрдой руки у тех, кто правит. Маттео Риццоло слушал Юлию Николаевну с возрастающим вниманием, а потом вдруг обратился ко мне с предложением:

— Уважаемый барон! Ваша прелестная супруга поразила меня своей мудростью, проницательностью и умением властвовать. Так вышло, что завтра я отбываю в Милан, а оставить в Фонтана Фредда некого. Не могли бы вы разрешить баронессе управлять этой синьорией на время моего отсутствия?

Я возражал, категорически возражал. Но как-то так вышло, что все слова, вылетавшие из моих уст, собравшиеся на пиру понимали превратно. Подозреваю, что в этом оказался замешан Фриц. В итоге к концу пира гастальд посчитал, что получил моё полное разрешение и выдал Юльке тяжёлую связку ключей и золотой перстень с печатью в придачу.

В покоях, отведённых нам, я постарался уговорить супругу не заниматься тем, о чём она не имеет никакого представления, но в результате оказался выставлен из замка вон за то, что во время пира не так посмотрел на фигуристую служанку. Оказалось, что перстень являлся знаком власти, и вся челядь подчинялась моей супруге беспрекословно.

Куда деваться? И я отправился к берегу реки Кьявенны. Шагнув в облако тумана, сделал три шага и вернулся в своё время, туда, где в Фонтана Фредда уже не существовало никакого замка. Но как же быть с Юлькой? Я не сомневался, что вся эта затея с управлением синьорией очень плохо кончится для моей жены. Но как её убедить вернуться?

Я поплёлся в сторону гостиницы и вдруг вспомнил про церковь с краснокирпичным фасадом. Может, падре посоветует, ведь он должен быть докой по части козней Нечистого? Седой священник снова вынырнул откуда-то, стоило мне лишь приблизиться к алтарю. Падре покосился на мой шутовской наряд, но терпеливо выслушал сбивчивый рассказ, потом перекрестился, услышав анаграмму имени Фриц Юле, исчез ненадолго в боковом нефе и предложил мне поспешить.

По дороге отец Маттео упорно выпытывал детали. Мне пришлось вспомнить, как выглядел «историк», что говорил и как двигался. Потом священник так же дотошно расспрашивал про гастальда Маттео Риццоло. Когда же я, в свою очередь, начал интересоваться загадочным туманом, то падре ответил, что не может сказать ничего определённого, но когда-то слышал местную легенду о мгле возле Кьявенны. Иногда в полнолуние через туман на берегу реки можно попасть в места, в которые в обычное время нет доступа смертным. Но вернуться обратно получается лишь в том случае, если ты успел до конца ночи и не запятнал себя тяжкими грехами.

Вместе мы быстро дошагали до реки, потом вошли во влажную дымку. Когда очутились возле замка, отец Маттео перекрестился и прошептал торопливую молитву. В том мире солнце уже закатилось за горизонт, и в тёмном небе желтела яркая полная луна.

Я постучал в калитку и заорал:

— Дорогу духовнику баронессы Тартарской!

Нас тут же впустили. Я попросил стражника показать, где сейчас баронесса. Воин вызвался проводить, но пошёл вовсе не к той лестнице, которая вела в пиршественную залу, а направился к обитой железом двери в основании башни. Поднявшись по каменным ступеням, мы оказались в небольшом покое, где происходило какое-то действо. Юлия Николаевна и гастальд, облачённые в судейские мантии, сидели на высоких стульях у стены. Ниже их располагались писарь и несколько важных господ. Фриц что-то шептал на ухо Юльке. В центре зала, окружённая стражниками, стояла та самая фигуристая служанка, к которой меня приревновала жена. Несчастную уже облачили в рубище, а руки этой миловидной женщины связали за спиной.

Я понял, что здесь собирались отправлять правосудие. К тем же выводам пришёл и отец Маттео, поэтому падре поднял руку с серебряным распятием и воскликнул:

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, остановитесь!

Все повернулись к нам. Фриц скривился, глаза Юльки расширились. Гастальд открыл рот, потом закрыл его, не произнеся ни слова. Отец Маттео сделал несколько шагов к синьору Юле, на ходу читая молитву, и возопил:

— Сгинь, Нечистый, Отец лжи! Уйди туда, откуда явился!

Я же бросился к супруге:

— Юль! Нам пора уходить!

Жена смотрела на меня стеклянными глазами:

— Почему? Зачем уходить? Мне здесь понравилось!

— Но ведь это не наш мир! Тебя искушают!

— Ну и пусть! Это лучше, чем каждый день давиться в метро, потом пахать в конторе, отбиваясь от безумных замыслов шефа, постоянных нападок налоговой и дурацких запросов из банков! Если бы ты знал, как я от этого устала! А здесь я баронесса, меня слушают, меня уважают! Я научу их правильно жить!

Юльке нравилось поучать других, но её редко принимали всерьёз. И это сильно обижало мою супругу. Её любимыми словами были: "Я же говорила!" Я понял, что Нечистый решил разжечь гордыню и тщеславие моей жены, потом заставить её нагрешить неправедным судейством и развлекаться, видя попытки Юлии Николаевны улучшить средневековую жизнь, не зная о ней ничего.

Тем временем падре поднёс серебряный крест к лицу Фрица. Синьор Юле резко оттолкнул распятие, и реликвия полетела на каменный пол. В судебном зале раздался возмущённый ропот. Такие вольности с главным христианским символом в этом времени не приветствовались. Гастальд вскочил на ноги, стражники схватились за мечи.

Поняв свою оплошность, "историк" отступил к стене, где не горели факелы. Я же крикнул Юльке:

— Одумайся! Тут нет телевизоров, не варят кофе и ещё не изобрели шоколад! Тут ты не найдёшь йогурт, даже просроченный! Про здешних медиков я просто промолчу: если ты заболеешь, то помощи не дождёшься ниоткуда! Хочешь кормить здесь вшей?

Жена вдруг опомнилась. Видимо, упоминание о кофе и телевизоре сделало своё дело. Изменившись в лице, Юлька соскочила с судейского стула и бросилась к ближайшей служанке. Выслушав то, что шепнула ей моя жена, служанка указала куда-то в сторону. Там Юлия Николаевна и скрылась к моему глубокому недоумению. А Фриц Юле у стены сделался больше, из спины его выросли огромные крылья. Одежда лопнула и слетела на пол, обнажив могучее мускулистое тело демона.

Гастальд выхватил меч и кинулся на "историка". Тот с лёгкостью отбросил Маттео Риццоло, затем парировал крылом атаку стражников и направился к нам. Глаза демона горели недобрым огнём:

— Никуда вы от меня не денетесь! Я не позволю вам уйти просто так! Вы отдадите мне свои души и познаете адские муки!

Я стоял, как столб. Фриц Юле подавлял человеческую волю своей ужасной мощью. Чем больше я на него глядел, тем меньше меня слушалось собственное тело. В лице "историка" уже больше не оставалось ничего человеческого. Взгляд его пронзал насквозь, как острое лезвие. Над головой демона плясал огненный нимб. Ширина его плеч привела бы в восторг любого культуриста. Могучая лапа с огромными когтями легко пришибла бы средних размеров слона.

А потом меня оттолкнули в сторону. Отец Маттео, подняв распятие с пола, направил его на демона. Правой же рукой падре достал из сутаны револьвер и выстрелил во Фрица несколько раз. Синьор Юле взревел и отшатнулся. В тёмном мускулистом теле демона образовалось несколько светлых прорех.

— Ужас! Это настоящий ужас! — в лице внезапно появившейся Татьяны читался не страх, а, скорее, отвращение.

— Так ведь это сам Люцифер!

— Да я не про него, а про местный туалет! Зря я ела этот йогурт! Он действительно был просроченным. Ладно, пошли домой. Ты был прав, в этом замке я не выживу.

— Бежим! — крикнул священник. Это, наконец, стряхнуло моё оцепенение. Мы бросились к лестнице. Револьвер бабахнул ещё три раза, потом позади застучали башмаки падре. Отец Маттео догнал нас у ворот замка. По тропинке до реки мы промчались, не оглядываясь. Полная луна отражалась в спокойной воде Кьявенны. Там же виднелось тёмное облако, несущееся к берегу от каменных стен.

— Скорее! — и мы все нырнули в туманную влажную дымку. А потом мгла рассеялась, и я разглядел в вечерних сумерках, что на реке больше нет замка с высокой башней...

— Падре! А откуда у вас револьвер? — полюбопытствовала Юлька.

— Моего прадеда призвали на войну осенью тысяча девятьсот семнадцатого. Этот револьвер он привёз с фронта. Дед сохранил его и передал отцу, а тот — мне.

— Но разве могут обычные пули остановить демона?

— А кто вам сказал, что они обычные? — отец Маттео улыбнулся: — Когда я был маленьким, меня очень напугал фильм про вампиров. После этой ленты я не мог спать по ночам и отец, чтобы успокоить меня, заказал оружейнику серебряные пули, которые, к тому же, освятили в церкви. И ведь помогло! С тех пор я ничего не боялся и хранил эти пули в память об отце, но никогда не думал, что они пригодятся для другого.

— Но что вы скажете про это всё, про туман, про замок, про Фрица Юле?

— Пути Господни неисповедимы, ибо всех заключил Он в непослушание, чтобы всех помиловать!..

На следующий день мне позвонили из прокатной конторы и сообщили, что наш «Фиат Типо» отремонтирован. Механик из мастерской подогнал автомобиль к гостинице, так что оставалось лишь собрать вещи и сдать номер.

— Карета баронессы Тартарской подана! — возвестил я жене. А она ответила, поправляя на пальце золотой перстень с печатью:

— Думаю, что из меня бы вышла хорошая правительница! Жаль только, что у них такие отвратительные туалеты...

Глава 21. Аббатство и триктрак

От автора

Остров Мон-Сен-Мишель — одна из жемчужин Франции. Но туда лучше ездить с ночёвкой, чтобы иметь возможность побродить по узеньким, поднимающимся в гору средневековым улочкам, не только при свете дня, когда они сверх всякой меры заполнены туристами, но и вечером, когда робкие тени былого уже не пугаются людского шума...

***

Юлька всегда слышит лишь то, что ей хочется услышать. Несколько раз я говорил жене, что заселение в этой гостинице с двух часов, и наверняка раньше этого времени ключи от номера мы не получим. Но всю полезную информацию Юлия Николаевна пропустила мимо ушей, как обычно. А потом, когда выяснилось, что я был прав, жена мне же закатила скандал...

Начинался тот день неплохо. Мы позавтракали, потом погуляли по Ренну, в очередной раз убедившись, что столица Бретани сейчас не самый симпатичный и не самый уютный из старинных французских городов. Окрестности церкви Сен-Обен из-за строительства второй линии метро выглядели так, будто по ним прогулялся Годзилла, а фахверки на площади Святой Анны по той же самой причине перекосились, накренились и держались, наверное, друг за дружку из последних сил, чтобы не рухнуть на брусчатку мостовой. Потому Юлька очень хотела как можно раньше выехать в следующую точку нашего маршрута, в Мон-Сен-Мишель.

Сдав номер, мы зашагали на автовокзал. Там дождались белого автобуса с надписью "Keolis" на боку. Пассажиров набралось полтора десятка — даже половину сидений не заняли. Дорога пролетела незаметно и через час с четвертью мы с Юлькой выходили на огромном паркинге к югу от местечка La Сaserne. Отсюда до Мон-Сен-Мишеля регулярно ходят бесплатные электрические шаттлы, которые довозят туристов до Горы за десять-пятнадцать минут. Было интересно наблюдать через окна, как легендарное аббатство, увенчанное шпилем с золотым ангелом, появляется над окрестными лугами, как оно увеличивается в размерах и приобретает, в конце концов, классический вид, знакомый по фотографиям.

Скоро мы высадились на конечной остановке. Через несколько десятков метров прекрасная дорога, возвышающаяся над заливаемыми водой низинами, утыкается в стены средневековой крепости. Дальше — только пешком.

Дотопали с вещами до ворот, вошли в городок, а там народу — тьма тьмущая! Не протолкнуться! Как будто мы в метро очутились в час пик. С чемоданом и вовсе идти затруднительно — его просто некуда передвигать, сплошные ноги внизу. А если какая-нибудь организованная группа возле гида остановилась — так вообще не пройти!

С большим трудом мы проковыляли эти несчастные сто метров по главной улице. Нашли свою гостиницу, поднялись к дежурному администратору на второй этаж по узкой и скрипучей деревянной лестнице, а нам говорят, что мы слишком рано приехали и номер ещё не готов. Понятно, что именно об этом я и предупреждал жену, но Юлия Николаевна изволила обидеться. Сначала на персонал отеля, потом, за компанию, и на меня. Другие туристы, узнав, что комнаты не готовы, оставляли администратору вещи и шли гулять. Но мы же не такие! Пришлось просидеть в комнатке возле стойки целый час, дожидаясь окончания уборки.

Потом добрая женщина-администратор вручила нам ключи, хотя до двух часов ещё оставалось ждать изрядно, и позвала юношу-портье, чтобы показал дорогу и донёс наш чемодан. Оказалось, что у гостиницы, помимо главного корпуса, есть и другое здание чуть выше по склону Горы. Мы снова прорывались через толпы туристов, потом поднимались по ступенькам, куда-то сворачивали, затем снова преодолевали лестницы. Наш номер располагался на первом этаже фахверка с каменным основанием. Окна выходили в узкий переулок. Комната оказалась маленькой, но уютной, снабжённой всем, что нужно для комфортного проживания.

Оставив вещи в номере, мы отправились гулять. Юлька вроде как повеселела, но внезапно выяснилось, что наш фахверк стоит возле аккуратного местного кладбища с четырьмя рядами каменных памятников с крестами наверху. Экзотика! Такой местный колорит! Но моя супруга восприняла соседство с могилами, как новый повод для хандры. А тут ещё и солнце успело спрятаться, и небо снова посерело. Так что Юлия Николаевна ходила букой.

Я пытался её развеселить, как мог. Мы обогнули весь остров, пока вода была низкой. Мы поднялись в аббатство и осмотрели это невероятное творение рук человеческих снизу доверху. В лабиринте зданий, галерей, двориков и переходов легко заблудиться. Больше всего мне запомнился рыцарский зал или же скрипторий, поскольку в нём когда-то монахи копировали книги. В этом зале — огромные окна: ведь для переписки текстов требовалось хорошее освещение. Обогревали скрипторий два здоровенных камина: замёрзшими руками красивые буквы не выведешь!

Затем мы наблюдали за приливом с северной башни крепости. Море постепенно надвигалось на серые отмели залива, и вскоре остров Томбелен, с которого пару часов назад возвращалась большая группа туристов в резиновых сапогах и дождевиках, оказался окружён водой со всех сторон. Этот прилив был низким, поэтому сам Мон-Сен-Мишель так и остался окаймлён с юга глинистой сушей. Под вечер мы наведались в заведение мамаши Пуляр и отведали её знаменитые омлеты. Потом с интересом наблюдали за поварихой в красном фартуке, лихо управлявшейся с дюжиной сковородок на длинных ручках, подвешенных над пламенем камина. Какой местный колорит! Казалось бы, замечательный день, куча впечатлений. Что ещё нужно для счастья?

Но, когда мы уже ложились спать, выяснилось, что номер наш расположен в беспокойном месте. По переулку под нашими окнами постоянно кто-нибудь прогуливался. И немалое количество таких гуляк считало своим долгом остановиться в точности возле нашего номера и завязать неспешную беседу. Вероятно, аура места так действовала, или отсутствие элементарного воспитания.

После того, как я прогнал третью группу болтливых немецких пенсионеров, Юлька распсиховалась и закатила скандал. Драгоценная супруга припомнила мне все свои обиды за последние годы, устроив драматическое представление, которому позавидовал бы и сам великий трагик Эдмунд Кин. Когда по комнате начали летать стулья, я посчитал, что не являюсь таким уж большим поклонником театрального искусства и мне пора предпринять прогулку для успокоения нервов. Выскочив из номера под негодующие крики Юлии Николаевны, я рванул по переулку, не глядя на мостовую, вломился в какую-то калитку и тут же провалился вниз.

Падение оказалось недолгим. Вскоре я уже понимался на ноги, натыкаясь на холодные и влажные каменные стены. Впереди брезжил тусклый свет. Логично было направиться туда и прояснить ситуацию. Спустя пару дюжин шагов и всего лишь пару шишек на лбу передо мною открылось помещение с булыжным полом и низким сводчатым потолком, сложенным из неровных тёмных глыб. В центре зала стоял грубо сколоченный кривобокий стол, за которым сидели трое в коричневых накидках с капюшонами и очень широкими рукавами. В слабом свете свечи, установленной в глиняном подсвечнике, я заметил, что все они склонились над распахнутой деревянной коробкой, с прорисованными внутри треугольниками, на которых выставлялись круглые фишки. Мне показалось, что люди в накидках перекидываются в нарды, благо, что рядом виднелись ещё и игральные кости.

Тут один из сидящих повернулся ко мне, и только тогда я заметил, что он какой-то расплывчатый, нечёткий. Не человек, а смутная тень.

"Ну да, рядом же кладбище, — сказал внутренний голос. — Так что удивительного в том, что под ним ты встретил призраков?"

Зубы мои почему-то застучали, как на лютом морозе, а сам я сделал судорожный вдох, чтобы закричать. Но крик застрял в глотке, когда ко мне повернулись остальные игроки-фантомы. Глядели они строго, осуждающе, а первый ещё и прижал костлявый указательный палец к узким губам. Потом он забросил кости в глиняную чашку, потряс посудиной и опрокинул её над столом. Кубики остановились, показав на верхних гранях шестёрки.

— Два папы! Ну и везёт же тебе сегодня, брат Гильдебер! — тоненько завопил самый маленький из игроков.

Странно, я не владею ни французским, ни латынью, но призраков в накидках понимал без проблем. Их голоса со всеми индивидуальными особенностями сразу появлялись у меня в голове.

— На всё воля Божья! — низким глубоким голосом ответил тот, кто только что бросал кости, и передвинул свои фишки по доске.

— Партия! — просто произнёс он, потом вдруг снова повернул ко мне исхудалое лицо и спросил:

— Послушайте, любезный! В таблицы играете?

— Нет.

— Почему? Боитесь согрешить?

— Нет.

— Дали обет?

— Нет. Я правил не знаю, никогда не играл в такую игру.

— Прискорбно. А в кости играли?

— Ну, наверное. А что?

— Понимаете, любезный, вам не выйти из этого подземелья без нашей помощи, вот вам истинный крест. А нам нет никакого резона кого-то облагодетельствовать за просто так. Неинтересно. Но если вы сразитесь со мною в кости и выиграете, я сам доставлю вас на свет Божий, как Святой Христофор перенёс младенца Христа.

— А если проиграю?

— Разделите с нами проклятие.

— Проклятие? Да идите вы, святые отцы... куда подальше! Не буду я с вами играть!

— Ну как скажете, любезный, — и призрачный монах повернулся к своим товарищам.

Я же обошёл всю комнату со сводчатым потолком и нашёл в ней только две двери. Через одну, распахнутую, я и попал сюда, поэтому сначала попытал счастья с другой. Неширокий коридор быстро сделался очень тёмным. В нём отдавало плесенью и сырой землёй. Прошагав по этому проходу довольно долго, я споткнулся и рухнул вниз, на ветхую ткань.

Подо мною что-то хрустнуло. Ощупывая руками пол, я вдруг понял, что лежу на почти истлевшем трупе. Рванувшись в сторону, наткнулся на глухую влажную стену, пахшую известью. К ней примыкали две других, и тоже без единого прохода.

Тут мне уже стало страшно. Я вдруг представил себе, что оказался замурованным в средневековом склепе, рядом с человеческим скелетом. Острый приступ клаустрофобии поверг меня в панику. В смятении я натыкался на стены, как бешеный зверь, пытающийся вырваться из клетки. Разум отключился, в голове лишь пульсировал нарастающий ужас. Когда страх достиг максимума, я снова споткнулся о человеческие кости и вылетел в коридор, пахший сырой землёй. Припустив по нему во весь опор, через короткое время вышиб лбом деревянную дверь.

Призраки всё так же играли в свои таблицы. Я пронёсся через их комнату и влетел в другой проход. Но он очень быстро закончился тупиком. Пришлось возвращаться.

— Вы нагулялись, любезный? — вопрошал меня обладатель низкого глубокого голоса.

— Д-д-да.

— Не желаете сыграть со мною в кости?

— Д-д-давайте, — сказал я и сел за стол к призракам.

— Аминь. Вот кости: кто больше выбросит на двух — тот победил. Господь благословил седьмой день, и освятил его. Посему играем семь партий. Пересилишь меня — отведу тебя наверх. Не одолеешь — останешься с нами. По рукам?

— По рукам, — промямлил я и протянул руку призраку. К моему удивлению, пальцы проклятого монаха оказались сильными, а его пожатие — очень крепким. Как это он проделывал — ума не приложу!

Я бросал первым. Положив кубики в глиняную чашку, я легонько потряс её, потом перевернул над столом. Выпало пять-один. Самый маленький монах прокомментировал своим писклявым голосом:

— Кардинал и священник. Неплохо. Твой ход, брат Гильдебер!

Мой соперник ребром ладони смахнул кости в плошку, потом накрыл посудину призрачной ладонью, дёрнул пару раз, пробубнив что-то себе под нос, и выкинул кубики. Шесть-три.

— Папа и аббат. Гильдебер выиграл.

В следующей партии монах бросал первым. У него выпало три-два. Я, было, обрадовался, но мне кости преподнесли лишь два-один. Настроение падало, как температура в ясную морозную ночь. Получив кубики, я подышал на них, потом перекрестил. Так делал мой научный руководитель, когда не читались трёхдюймовые дискеты, и метод этот, обычно, помогал. Сунув кости в чашку, я долго её встряхивал, потом тихонечко наклонил. Кубики съехали вниз, как малыши по ледяной горке.

— Два кардинала. Блестящий бросок! — продолжал комментировать низкий монах. Брат Гильдебер повторил те же манипуляции, что и в прошлых партиях, и тоже выкинул пять-пять.

— Поровну. Повторяем!

На этот раз у меня выпало четыре-один, у моего соперника — пять-два. Увидев результат, я погрустнел ещё больше и впервые попытался представить, каково это, быть призраком. Горло сжал спазм, и мне вдруг стало себя очень жалко. Ну, какого лешего я убежал из уютного гостиничного номера? За свою жизнь я пережил немало скандалов. Ещё один меня бы точно не убил. Перетерпел бы. А теперь...

— Что это за притон? Тимофей! Тебе не стыдно? С бомжами тебе лучше, чем с женой? Может, ты ещё и по публичным домам отправишься?

Пока я думал, как отреагировать на слова внезапно появившейся жены, подал голос мой соперник:

— Уймись, смущение мужчины! Сядь рядом со своим супругом и подумай, как ему помочь!

— Это ещё что за клоуны? — зашипела Юлия Николаевна, но подчинилась требованию призрака и присела на скамью. Потом взгляд моей жены упал на игральные кубики, и она продолжила возмущаться:

— Ну, ты, Чанов и даёшь! Надеюсь, хоть не меня проигрываешь?

Тут снова заговорил мой оппонент:

— Нет больше сил моих слушать тебя, женщина! Твой супруг играет за свою свободу. Победит — выйдет отсюда. Проиграет — останется вместе с нами. О тебе же речи не шло. Но он твой господин по воле Господа нашего и твоя судьба связана с его судьбой!

— Чанов! Да ты с мракобесами связался, с фанатиками религиозными, да ещё и свободу свою им решил проиграть? Да с твоей удачей только в поддавки можно играть, да и то, если противник об этом не знает! Давай хоть я за тебя кубики брошу, раз ты такой дуралей!

Юлька схватила кости правой рукой, накрыла левой, встряхнула и собиралась выбросить на стол, но тут призраки хором завопили:

— В чашку!

— Подумаешь! — обиделась моя супруга, но подчинилась мнению большинства. У Юлии Николаевны выпало пять-четыре. Соперник ответил на это двумя аббатами. Низкий монах подытожил:

— Три-один в пользу брата Гильдебера.

В пятой партии призрак выбросил епископа и аббата, но моя супруга перебила их папой и кардиналом. Затем Юлька получила на кубиках двух кардиналов, а соперник довольствовался только священником и монахом.

— Три-три. Поровну. Решающая партия.

Брат Гильдебер долго бубнил что-то себе под нос, а потом кинул кости на стол. Шесть-пять. У Юлии Николаевны вышло то же самое.

— Поровну. Повторяем!

Монах-призрак перекрестил кубики, потом плошку, затем долго тряс посудину. Бросок. Пять-четыре. Я старался не дышать и не глядеть на руки моей супруги. Помнится, мой дядя утверждал, что у меня — "дурной глаз", под моим взглядом дядя всегда попадал себе по рукам молотком или задевал автомобилем стену гаража. Раздался стук костей о стол и низкий монах произнёс уже громче:

— Поровну. Повторяем!

Я зажмурился, сцепив руки, и не видел, как Юлька бросала кубики.

— Аббат и монах.

В голосе призрака-комментатора слышалось торжество. Я раскрыл глаза. Брат Гильдебер повторил свои излюбленные манипуляции и опрокинул чашку с кубиками на стол. Один сразу остановился, показав двойку на верхней грани, второй же... стал на ребро! Он чуть поколебался между единицей и пятёркой, потом всё-таки упал.

— Монах и священник! — разочарованно выдохнули призраки. А брат Гильдебер поднялся из-за стола:

— Идёмте, любезные. И да поможет вам Святой Христофор!

Мы с женой поспешили за ним. Подойдя к стене комнаты со сводчатым потолком призрак перекрестился, потом взял меня с Юлькой за руки и спросил:

— Готовы?

Мы кивнули.

— Тогда с божьей помощью по моей команде на счёт три шагаем. Раз! Два! Три!

Мы шагнули и оказались возле фахверка с каменным основанием. Того самого, где располагался наш номер. Брат Гильдебер сразу же пропал. Юлька кинулась мне на шею. Я крепко обнял жену в ответ...

Утром мы любовались Горой, подсвеченной жёлтым рассветным солнцем. В его ярких лучах камни, из которых сложены стены крепости, казались не серыми, как вчера, а охристыми, с медовым оттенком. Ярко блестел архангел Михаил на высоченном шпиле аббатства. Даже облака, наползавшие с моря свинцовой завесой, посветлели и стали почти белыми.

Такси в Сен-Мало я заказывал на полдень. После завтрака ещё оставалось время, чтобы снова прогуляться по стенам крепости. На крышах домов рядами, как на собрании, восседали голуби. Мимо нас то и дело проносились спортивного вида мужчины и женщины. Скорее всего, это были пожарники или полицейские из местного отделения жандармерии. Когда мы дошагали до северной башни, то увидели, что сейчас прилив. Море поглотило отмели залива, Томбелен снова стал островом. На воде расположились полчища чаек. Я даже и не ожидал, что их здесь будет так много. А потом мы вдруг очутились возле исторического музея, и он, совершенно случайно, оказался открыт.

Побродив по залам, где на стенах висели средневековые пики, алебарды или орудия пыток, мы вошли в помещение, посвящённое монахам-бенедиктинцам. Несколько манекенов в коричневых накидках с капюшонами и очень широкими рукавами, установленных возле больших пюпитров с рукописными книгами, пробудили у меня воспоминания о минувшей ночи. Я обратился по-английски к смотрительнице, сухонькой коротко стриженой старушке в брючном костюме, и поинтересовался, есть ли в Мон-Сен-Мишеле привидения.

Старушка строго глянула на меня через стёкла своих модных очков и ответила, что никаких привидений не существует, что это давно доказано наукой, и верить в подробные предрассудки в XXI веке просто неприлично. Я открыл рот, потом закрыл его, не сумев оправиться после столь эмоциональной отповеди. Но тут подошла Юлька и поведала старушке, что горничная нашего отеля рассказывала о призраках проклятых монахов, которых иногда можно увидеть возле кладбища.

Смотрительница сделала эффектную паузу, рассматривая мою жену, затем снизошла до ответа. Она заявила, что Луи Экью в 1904 году опубликовал документы из архивов Ренна, в одном из которых упоминалась легенда о нечестивых бенедиктинцах. Эти монахи-переписчики из аббатства дни и ночи напролёт проводили за игрой в триктрак, что уже являлось нарушением канонов, принятых на Четвёртом Латеранском соборе в 1215 году.

Но, как будто этого им было мало, скверные бенедиктинцы взялись написать под диктовку местного купца письмо с важными известиями, размножить его и разослать по нескольким адресам. По легенде, известия касались французских тамплиеров, купец уведомлял Магистра Жака де Моле и самых видных командоров о том, что их собираются арестовать по приказу короля. Бенедиктинцы взяли за работу деньги, но не сделали ничего, сев играть в триктрак.

Когда после ареста рыцарей Иерусалимского храма по всей Франции купец узнал, что письма с его предупреждением так и не были отправлены, он разгневался и пожаловался самому настоятелю. Аббат Гийом дю Шато, втайне сочувствовавший тамплиерам, оказался скор на расправу. Он лишил провинившихся монахов сана, затем проклял их, приказал высечь и передал в руки купца. С тех пор никто этих переписчиков живыми не встречал. Но иногда в безлунные ночи на кладбище возле церкви Сен-Пьер случайные прохожие видят тени пропавших бенедиктинцев, либо слышат, как они бросают кости за игрой в триктрак.

Потом смотрительница помолчала и со значением добавила, что это лишь легенда, не подтверждённая ничем, кроме записей Луи Экью. Мы поблагодарили эрудированную старушку за интересный рассказ и направились к выходу. Шли молча, осмысливая услышанное. А перед тем, как выселиться из гостиницы, заглянули в церковь Сен-Пьер возле кладбища и поставили там свечи за упокой души брата Гильдебера и его приятелей…