Сказы северных земель

Человек с двумя сердцами. Рассказ-притча

После недавней оттепели вновь завьюжило, выпавший снег обернулся ледяным настом и лес, показавшийся на горизонте, перестал быть виден. Мирчаган, человек бывалый и опытный, только хмыкнул – как бы ни была страшна метель, скоро будут они уже у леса, а там и потише, и место для стоянки гораздо удобнее.

Сурова полярная ночь на Таймыре – ветры, снега и холод – постоянные ее спутники. Лишь ненадолго, днем, посветлеет край неба, там, где должно быть Солнце, и снова темно. Не каждый может выжить в этом негостеприимном краю.

Мирчаган, сам родом из тундры, аргишил с женой и двумя детьми. Аргиш – северное кочевье длиною в вечность – это не просто поезд из нарт - это образ жизни и мышления, а также способ выживания в ледяном краю одновременно. Конечно, так существовать и сложно, и опасно – всякое бывало – но Мирчаган с женой не жаловались на судьбу.

Этот год, правда, выдался очень уж недружелюбным. Рано отцвела тундра, рано задули холодные ветры, да и с дичью не заладилось – не голодали, конечно, но впрок запастись не получалось. За последнее время добыл Мирчаган четырех диких оленей и все. И было решено спуститься к таежным лесам в поисках мест богатых животными.

Аргиш спустился к самому краю леса, туда, где пересекаются тундра, лес и горы. Облюбовав подходящее место для стойбища, прикрытое деревьями с одной стороны, и камнями с другой, сделали остановку. Жена Мирчагана, женщина ловкая и умелая, поддержка и опора мужу, споро поставила чум; дети помогли развести огонь, и вскоре над краем леса заструился дымок. В чуме же стало тепло, и даже метель, как будто на время отступила, отдав должное людям, занявшим место в ее полноправных владениях.

Сам же охотник занялся заготовкой оленьего мяса и шкур. Но, не успев начать, повернул голову в сторону гор, и замер от изумления. Долго путешествуя по Северу, Мирчаган многое видел: видел как Отец тундры – Северный медведь, уплывает куда-то вдаль, за горизонт, к краю ледяного океана. Наблюдал, как небо светится разными цветами, а потом пропадают блики, словно ничего и не было. Видел весну в тундре, и до сих пор знает, что ничего прекраснее этого зрелища на свете нет, но подобное увидел впервые. С гор спускался человек. Без лука, без нарт, один-одинешенек. Одет добротно, но небогато – меховая куртка и оленьи сапоги.

Подошел человек поближе, поднял руку в знак добрых намерений, Мирчаган тоже лук в сторону убрал. Стало видно, что человек пришел из леса – лоб под кожей прошит черной нитью. Далеко от родных мест зашел, на границу с тундрой.

Как разговорились, странник рассказал, что кочевал с родными по тайге, да в метель попали; отбился от своих, заплутал в холодных северных лесах, и третий день идет наугад, по солнцу, пытаясь выйти хоть куда-нибудь. Север любит гостеприимство, и Мирчаган предложил попавшему в беду переночевать в его чуме.

Промерзшие дрова то трещали, то шипели, в котле варилась сочная оленина, а шитолицый человек рассказывал истории. Говорил о жизни в лесу, какие чудеса там водятся, как правильно выжить, среди тайги и многое другое. Складно рассказывал, но Мирчаган заметил, что ест он немного, не как заблудившийся в лесу, и глазами по сторонам водит, будто оценивая или примеряясь к чему-то. Знаками, показав жене, чтобы была настороже, Мирчаган сказал: «Неспокойно мне, видел неподалеку от стоянки следы волков, надо сходить, посмотреть, целы ли олени». Встал и вышел.

Метель стихла, свет луны и звезд отражался от снега, и снаружи было светло, словно полярным утром. Следы чужака не замело, наоборот, лишь слегка припорошенные, они пятнами выделялись на снежном покрывале, уходили далеко в горы, и были различимы, насколько хватало глаз.

Мирчаган надел снегоступы и осторожно пошел вдоль следов. Дойдя до первого горного перевала, он решил уже повернуть назад, как из-за гор донесся заливистый собачий лай. Опытный охотник выждал время, но никто не показывался; тогда Мирчаган пошел вперед. Когда он взобрался на очередной заснеженный кряж, то увидел странную картину: прямо среди гор, на небольшом плато стояли нарты, рядом бессильно лаяли две привязанные собаки, а неподалеку, над костровищем, стоял котел полный растопленного замерзшего жира. От этого места к стоянке Мирчагана и вели следы.

Не зря беспокоился северянин, что-то здесь явно было нечисто. Два метких выстрела – и собаки бездыханными лежат на снегу. Мирчаган спустился вниз, чтобы осмотреть все и ужаснулся – все вокруг было усеяно человеческими костями! Жир в котле тоже не был жиром животного – вкус всех зверей тундры охотник знал отменно. Еще острый глаз Мирчагана неподалеку от нарт приметил тайник: под небольшим сугробом лежали лук и костяные стрелы. Достав засапожный нож, предусмотрительный житель Севера надрезал на луке тетиву, не сильно, так, чтобы лопнула только при натяжении.

Мирчаган уже направился в сторону своего стойбища, но еле заметный скрип снега заставил его обернуться. Шитолицый чужак доставал из тайника лук, и, злобно улыбаясь, натягивал тетиву. Острый костяной наконечник смотрел прямо в лицо Мирчагана. Два звука слились в один – скрип снега, на который упал охотник и щелчок порванной тетивы. Реакция у жителей Севера отменная – пока Шитолицый готовился стрелять, Мирчаган рухнул на снег и успел откатиться. А слишком сильно натянутая тетива лопнула, оставив шрам на лице пришельца. Опыт, приобретенный в странствиях по тундре бесценен – к тому моменту, когда Мирчаган встал на одно колено, в его руках был нож – лук бы достать он просто не успел. Лесной житель отбросил ставший ненужным лук и тоже достал нож. Не прошло и мига, как людоед и кочевник схватились не на жизнь, а на смерть. Оба, привычные к борьбе с дикими животными и суровым северным миром, ни в силе, ни в ловкости не уступали друг другу. Наконец, Мирчаган пошел на хитрость. Словно оступившись, он повернулся боком к своему противнику, и Шитолицый бросился в атаку. Охотник был к этому готов, и, резко повернувшись, вонзил нож в горло людоеда. Тот захрипел, и медленно осел на напитывающийся красным снег. Наступившая на какой-то миг тишина исчезла. Поднялся ветер, снег начал кружить в разные стороны. Близилась метель.

Мирчаган осмотрел себя – нож Шитолицего все же задел его, распоров малицу – меховую охотничью куртку, и нанеся небольшую резаную рану на правом боку. Рана, оказалась неглубокой, северянин приложил к ней снег, чтобы остановить кровотечение, сел на нарты чужака, и, не торопясь, закурил трубку. Задумался: «Что же движет такими людьми, что заставляет их убивать и есть себе подобных?» Затем взял на плечо тело поверженного людоеда и пошел к своей стоянке.

Жена Мирчагана ждала его около чума, беспокоилась. Рассказала, что чужак вышел сразу же вслед за ним, не сказав ни слова. А охотник рассказал ей о случившемся, о найденной стоянке и о котле с человеческим жиром и костями вокруг. Тогда жена сказала: «Совсем недалеко, за перелеском, мы видели чум шамана. Отвези тело людоеда туда, пусть мудрец посмотрит и скажет, что с ним делать. А мы здесь тебя подождем, сможем, если что случится, за себя постоять.»

Мирчаган погрузил останки чужака на нарты и отправился в путь.

Шаман, лишь одни глазом увидев людоеда, сказал: «Это не обычный человек, посмотри на его сердце». Мирчаган взрезал Шитолицему грудь, и увидел под ребрами два сердца, одно обычное, а другое, рядом с первым – покрытое шерстью.

А шаман, тем временем тихо вещал: «Таких людей можно встретить где угодно – и среди холодной тундры, и среди безбрежных лесов, и на южных реках и на Закатных озерах. Неважно, какого они племени, важно, что происходит в сердце. У таких людей два сердца. Иногда стучит лишь одно, и этих людей не отличить от обычных; но, случается, работают оба. Тогда шерстяное сердце щекочет первое, и такой человек озверяется – превращается в полуживотное. Опасайся таких людей на своем пути, Мирчаган.»

Похоронили людоеда как человека, поставив среди тундры хальмер. Шаман вернулся к своим занятиям, а охотник поехал вести свой аргиш дальше – навстречу солнцу, до восхода которого, впрочем, оставалась еще долгая полярная ночь.

А метель опять стихала, открывая спокойную снежную равнину, над чумами курился дымок, тундра продолжала жить прежней жизнью и ждать весны.

Сказ о речке Федотовке

Жил в безымянной деревушке на Камчатке-реке дед. По слухам, Данилычу – так звали деда – вскоре должно было уже исполниться ровно сто лет. Однако, несмотря на более чем почтенный возраст и белые-белые волосы, Данилыч был крепок, бодр, спину держал прямо, а серые глаза из-под кустистых бровей смотрели ясно.

А еще говорили, что Данилыч – потомок гвардейца Шубина, того которого царица Анна Иоанновна в Верхнекамчатский острог в ссылку отправила. Что сам он – офицер, воевал и с японцами и с немцами, участвовал во всех войнах, что пришлось пережить нашей многострадальной стране. Сам дед эти разговоры не опровергал, но и не поддерживал, отшучивался. Тех же, кто глубоко лез в душу, останавливал едким словцом, да так, что все слушавшие смеялись до упаду, а сам назойливый допросчик сидел красный до следующего утра.

Впрочем, Данилыча в деревушке любили. Взрослые - за дельные советы, которыми он никогда не отказывался помочь – дед был дока во многих вопросах, что говорило о богатом жизненном опыте. Дети же просто вились вокруг старика целыми днями – с ними он мог возиться постоянно – то помочь залатать сети, то научить ходить удить лосося в реке, то просто вырезать из березы свистелку – дела находились всегда.

Вечерами же, частенько, все дети собирались вокруг деда. И за старым самоваром он рассказывал всякие истории. Легенды про ворона Кутха, покровителя древних камчадалов, рассказы о жизни в больших городах, сказки про богатырей прошлого, рыбацкие байки – обо всем узнавала ребятня от Данилыча.

- Дед Данилыч, ты ж везде был, все знаешь. А сможешь рассказать, отчего речка, что ниже в Камчатку впадает, Федотовкой называется? – черноглазый мальчуган, лет семи смотрел на старика из дальнего угла комнаты. Данилыч отпил еще чаю из большой глиняной кружки, на секунду задумался и начал рассказ.

… Ветер, хоть и не сильный, но пронизывающий, дул с заката. Море же было достаточно спокойным. И это к лучшему – туман так плотно окружал судно, что перегнись через борт – одна белая каша, ничего не видно. Неверный свет корабельных факелов освещал угрюмые бородатые, обветренные лица. На носу сидел командир – сотник Федот Алексеев. Спутанные светлые волосы упали на лоб, серые глаза глядели по сторонам, пытаясь высмотреть хоть что-нибудь в бесконечной белой пелене. Нос, когда-то давно перебитый саблей – глубокий шрам остался – неотступно следовал за поворотами крепкой шеи. Сотник был мрачен – шутка ли, сбились с курса в проклятущем тумане, и третий день плутают на маленьком коче в холодной воде. Весна только коснулась северных земель, а уже пора в путь. Чуть больше недели прошло с тех пор, как отряд атамана Семена Дежнева вышел в море. Семь кочей – небольших казачьих судов пошли вокруг полуострова чукчей, хотели разведать новые земли. И поначалу все хорошо шло, да отбился корабль Алексеева, шестой по счету в отряде, от остальных, и идут по морю казаки ровно котята слепые – на ощупь, наугад. Пробовали кричать – без толку, голос вязнет в густом тумане, и не слышно ответа. Лишь редкие крики чаек прорезали нет-нет тишину, они где-то там выше, над туманом, им, поди, все видно – и берега и мели.

Сотник оглядел свой отряд – казаки тоже хранили суровое молчание. Те, кто сидел на веслах, напряженно смотрели по сторонам, словно ожидая какого-то недоброго знака. Остальные же сидели, держась за нательные крестики, творя про себя молитву.

Внезапно треск и скрежет ломающегося дерева разорвал тишину. Судно накренилось и медленно начало кружиться вокруг собственной оси. Под весом единственной мачты, коч практически лег на бок. Тех, кто не успел зацепиться за что-нибудь, водоворот захватывал и уносил в непроглядную толщу воды. Подводные скалы, рифы – зубы северных морей – на один из них и наскочил в тумане казачий корабль. Усиливался ветер, древесина продолжала трещать, коч разваливался на куски, и в какой-то момент, Федот Алексеев, крепко держась за обломок толстой корабельной доски, рухнул вместе с ним в воду.

Федоту повезло – его не забрал с собой водоворот. Наоборот, словно шутя и играясь, море завертело бревно вместе с вцепившимся в него сотником, выплюнуло их подальше от места кораблекрушения и понесло куда-то вдаль.

- Не прибрал пока Господь, - такая первая мысль посетила Федота. Оглянувшись, он успел увидеть, как со звуком, похожим на вздох великана, море поглотило останки корабля.

Сотник дрейфовал два дня и две ночи, не выпуская спасительную доску из рук. На исходе второго рассвета туман рассеялся окончательно, и Федот увидел, что его случайное судно волны несут прямо на отмель, на какую-то землю. И правда, не прошло нескольких часов, как море выбросило его, словно корабельную щепку, на отмель. Казак успел подумать, мол, хорошо, что не на скалы, прежде чем силы и сознание покинули его.

Данилыч налил себе еще чаю, внимательно оглядел застывших в своем внимании ребят, чуть слышно усмехнулся в усы и продолжил рассказ

…Когда Федот открыл глаза, он увидел, что лежит в странного вида избе – нижняя часть стен земляная, верхняя - деревянная. Но сил двигаться у него не было – страшная слабость сковала все его мышцы. И как венец необычных событий произошедших с ним, перед его глазами появилась молодая женщина, совсем не похожая на привычных Федоту в этих краях якуток и чукчей. Прислонив палец к его губам, она произнесла несколько неизвестных казаку слов. Тон был успокаивающим, и казак безропотно позволил влить себе в рот необычный взвар из каких-то трав. После этого он почувствовал, как по его организму разливается тепло и провалился в глубокий спасительный сон.

Второе пробуждение Алексеева оказалось более приятным. Слабость, была, но такая легкая, словно после длительного перехода, не угнетающая. Сотник приподнял голову и с любопытством стал осматриваться. Он по-прежнему находился в избе-полуземлянке, впрочем, достаточно просторной и светлой. На стенах висели непривычные казацкому глазу обереги из шкурок пушных зверей на костяных основах. В дальнем углу тлел очаг, над ним в крыше было отверстие, куда выходил дым. Сам же Федот лежал на нескольких тщательно выделанных звериных шкурах – по-видимому, местным жителям они служили постелью. Более того, на нем была одежда из того же материала. Кто-то, пока он был без сознания, стянул с него промокшую насквозь доху и нательное белье и одел в новый, подобающий местным, наряд – меховую куртку-кухлянку, меховые штаны и сапоги из задубевшей кожи. Казак поднялся, и, немного пошатываясь от слабости, вышел наружу.

Воздух здешних мест поразил Федота. Он собрал в себя все – запахи леса и трав, ветер с моря, которого, хоть и не было видно, зато чувствовалось, что оно недалеко – в нескольких десятках верст, непередаваемое дыхание гор. Даже пение птиц, радостно приветствовавших начало нового дня, было настолько искусно вплетено в этот мир, что его, казалось, можно было увидеть или потрогать руками.

Женщина, которая поила его диковинным травяным отваром, стояла здесь же, неподалеку. Одета она была так же как он – с той разницей, что ее наряд был украшен сзади пушистым хвостом. Алексеев отметил, что это придавало ей сходство с куницей – такая же грациозная и хищная; и, вместе с тем, чувствовалась в ней сила природы, исполненная внутреннего достоинства. Волосы же ее, заплетенные в несколько косичек, придавали хищнице насмешливый вид.

Сотник положил руку на грудь и представился. Женщина повторила его жест и произнесла новое для Федота слово – «Ительмен». А потом она жестами отвела его в дом, и накормила заквашенной в травах рыбой и теплой похлебкой из мяса. Так, понемногу оправляясь от кораблекрушения, сотник остался жить в необычной лесной хижине.

С новым бытьем Алексеев освоился быстро. Язык местных жителей, хоть и отличался от других народов севера, но все же, имел сходные черты. Поэтому к середине лета, сотник, достаточно долго проживший в якутских землях и на Чукотке, уже мог ломано, но понятно изъясняться на новом для него наречии.

Ительмен – это слово означало название народа, который жил на этих землях, а не имя женщины, и переводилось – «тот, кто здесь живет». Саму же спасительницу звали звучным именем Ачек, и среди местных она слыла то ли ведуньей, то ли шаманкой. Ее хижина находилась в отдалении, в нескольких верстах от основного поселения ительменов. Ачек не была похожа на привычных Федоту якутских шаманов – не разводила костры, не била в бубен – но, судя по уважению местных жителей, в своем деле толк знала. Она приносила дары Митгу – владыке моря, и остроги рыбаков били без промаха, а в сетях, сплетенных из травяных нитей, было полно рыбы. Охотники в оберегах, сделанных Ачек, возвращались с охоты целыми и невредимыми, и всегда с добычей. И кто теперь может сказать, шаманкиного ведовства ли результат – такое везение, или сами ительмены, дети Камчатки, привыкшие жить на короткой ноге с природой, проявляли весь данный им охотничий талант в полной мере? Как бы там ни было, а жители поселения без устали благодарили свою духовную покровительницу квашеной рыбой, вяленым мясом, тканями из травяных волокон, мехами добытых на охоте зверей.

Сама ведунья была далеко не стара – своему искусству она училась с детства, у родной бабки. А после случилось несчастье, в один год навалились голод, штормы, и постоянные неудачи на охоте. В результате в поселении на треть жителей стало меньше. Не стало и родных Ачек. К тому времени, будущая шаманка, уже вышла из возраста ученицы и сменила свою предшественницу, судя по всему, удачно.

Федота же, выброшенного без сил на берег, нашли местные рыбаки. Подивившись на странного человека с желтыми волосами на лице – у самих ительменов бороды не росли – они отнесли его в избу к Ачек, которая помимо шаманства, слыла прекрасной травницей. Той чем-то глянулся суровый светловолосый человек с серыми глазами. Так Федот и остался жить в доме ведуньи.

Ительмены, будучи народом дружелюбным, такое необычное пополнение приняли радушно. Федот же, оставшись без привычной амуниции, начал привыкать к новым правилам жизни и осваивать новые умения. Он учился долбить плоскодонные лодки из цельного ствола дерева, учился орудовать острогой и костяным топором. Учился стрелять из костяного лука – здесь пришлось легче – казак знал всякое оружие сызмальства, но все-таки мастерства коренных камчатских охотников достиг далеко не сразу. С молодой шаманкой Алексеев жил в любви и согласии, и к третьей весне пребывания его на Камчатке у них родился уже второй бойкий карапуз…

В общем, жизнь на Камчатке была тяжелой, но, при должном желании и сноровке, и так жилось вполне неплохо. Федот любил подолгу смотреть на море, как оно бьется о крупные прибрежные валуны; и волны, такие густые и серые, разбиваются на сотни тысяч мелких бесцветных капелек и оседают на тех валунах грязно-белой пеной. Он подолгу смотрел, как на горизонте дымятся сопки – точь-в-точь как в Немецкой слободе, что в Москве: бывал там Федот еще отроком, видел, как вечерами немцы трубки с зельем иноземным дымят. Вот и сопки так же попыхивали, степенно, чинно. И весна. В тех местах, где Алексееву довелось пожить, весна всегда была разная. В Московии – кудрявая, березовая, исполненная светлых зеленых тонов, с пушистым лесным разнотравьем. В Якутии – хвойная, густая, чем-то похожая на большого зеленого медведя, обязательно перекликалась с дымом костра и охотой. На Камчатке же весна походила на деревенскую девчонку, ту, что отец гулять не пускает. Только разбежится – и зелень появится, и цветы, какие-никакие зацветут – как набежит ветер ледяной с севера, ударят волны с запада, и снегом все плотно припорошит, жди снова весну-красавицу.

Но бывшему сотнику тужить было некогда. С хозяйством он управлялся исправно, да и местные жители по-прежнему одаривали шаманку всем, что добывали сами, да свалила Федота болезнь. Не слыхали о такой хвори на Камчатке, не слышал о ней и он сам. Видно, не прошло даром купание, да и жизнь с непривычки в северных землях не пошла на пользу. Сначала зубы начали расшатываться и потихоньку выпадать, затем болели и руки и ноги. Страшная болезнь цинга унесла на тот свет многих мореплавателей, не обошла стороной и Федота. И все лекарское искусство и вся любовь молодой травницы-шаманки не могли спасти казака. А детишки выжили, и не без помощи разумницы матери, сохранили память о необычном отце для потомков.

Данилыч пригладил волосы, отхлебнул чаю, осмотрел ребят, еще плотнее, чем раньше, сгрудившихся вокруг него, и спросил

- Понятно?

- Дед Данилыч, а дальше-то что было? – Тот самый черноглазый, что спросил про речку, из дальнего угла во время рассказа переместился почти на колени к старику

- Что было. Когда пришли на Камчатку царские первопроходцы, то были немало удивлены, что в этих отдаленных землях они не первые русские люди. Под предводительством Владимира Атласова, исследователи составили карту полуострова, а познакомившись с родными Федота Алексеева, одну речку на той карте назвали Федотовкой, в память о первом русском поселенце в этих отдаленных краях. А род Федотов так и остался на Камчатке, и, возможно, среди вас есть его потомки. Может даже вот ты. – Данилыч потрепал по волосам черноглазого любителя истории, во все глаза смотревшего на него во время рассказа, и, чуть слышно, про себя, усмехнулся.

Заколдованный остров или история одного побега

- Слышь, Старый, что за место? Псы не найдут? Местные твои не сдадут?

В темноте вспыхнула трубка, осветив лица говоривших – мужчину лет сорока, крючконосого, со шрамом на щеке и совершенно седого, в морщинах, напоминавших частую сетку, старика.

- На Луяввьр пойдем, - старик говорил неторопливо, короткими фразами, роняя слова скупо, тяжело, - озеро такое. Остров на нем есть. Колдун прозывается. Местные туда ни ногой. Верят, что кто на этот остров придет – тому беда будет.

- А ты, стало быть, не веришь? скривился в усмешке крючконосый.

- Верю. Только я секрет про этот остров знаю. А они – нет. Вот и боятся. А раз боятся – проводников на остров не сыщет никто.

Крючконосый закашлялся, изо рта вытекла тонкая струйка крови.

- Никто это хорошо,- сказал он, - поутру двинем дальше.

Бандиту и налетчику по кличке Немой жить оставалось несколько месяцев. Доктора так говорили, да и сам понимал – не шутка – туберкулез на последней стадии, кровью кашлял каждую ночь. Но это не беда – прожил Немой жизнь лихую, фартовую. Ровесник начала века, карманы резать начал еще мальцом-беспризорником. Потом, оперившись, грабежами и налетами стал промышлять. К восемнадцати же годам, Немой вовсю бандитствовал, не жалея ни красных, ни белых, ни земляков, ни интервентов. Ростов, Самара, Вологда, Урал – по многим местам побывал налетчик. Не раз был пойман, не раз бежал, в личном деле – сам видел – пометки есть о жестокости и склонности к побегу. А нынче, похоже, кончилась жизнь удалая. Полумертвого от чахотки бандита вез этап на крайний Север, на Кольский полуостров, строить железную дорогу от Мурманска до Баренцева моря. И желание было у Немого одно – не на шконке лагерной дух испустить, а на воле, вдохнув последний раз полураспавшимися легкими воздух свободы. И некий ангел, который испокон веку хранит фартовый люд, послал ему удачу – в одной спайке с ним оказался старик-саами, осужденный во времена «саамского заговора». И мечта у него была схожая – оставить этот мир на родной земле, по которой они как раз и проезжали…

- Завтра ветер будет. Уйти можно, - сказал как-то старик. Вроде ни к кому не обращаясь, но так, чтобы услышал только Немой.

Опытный бандит с годами выработал поистине звериное чутье. Он сразу понял, что саами обращается к нему, почувствовал, что старик говорит что-то по-настоящему важное. Поэтому, даже не поменявшись в лице, Немой, не сказал, а скорее выдохнул одними губами:

- Я в деле.

Стояла середина мая, - период белых ночей, и, как и обещал старик, завьюжил, закружил снегом буран. На каком-то безымянном полустанке среди темного леса стояли особенно долго. Два солдата из четырех, охранявших вагон, курили в тамбуре, высунув носы в приоткрытую дверь. В полутемном вагоне, оставались всего двое.

- Э, начальник, - негромко раздалось из-за решетки одной из камер вагонзака - вагона для заключенных, - здесь старый, кажись, копыта отбросил.

Солдат подошел – действительно, на полу валялось тело. Знаками показав напарнику подстраховать его, он вошел в камеру. Второй солдат, сняв винтовку, встал напротив входа, как и положено по инструкции. Первый солдат нагнулся над телом, и… крохотное, заточенное с двух сторон лезвие воткнулось ему в шею. Воткнулось, и резко ушло назад, а Немой не прекращая движения метнул финку в горло второму солдату. Для сокамерников это выглядело так – один из солдат вздрогнул, а второй в тот же миг схватился за горло. Первый упал ничком, из его артерии точками выбивалась кровь, второй осел вдоль стены вагонзака.

- Атас, братва! – крикнул так и не опомнившимся сокамерникам Немой. Этот призыв повторять не надо было. Камера столыпинского вагона рассчитана на семь человек. Вместе с Немым и стариком ехало еще шестеро. Они просто измочалили ничего не подозревающих солдат, куривших в тамбуре, взяв винтовки, и рассыпавшись по окружившему поезд лесу.

Немой и старик-саами рассчитали все верно. До отправления поезда еще не скоро, солдаты в такую непогоду курить не выйдут, стало быть, побег, устроенный в одном из вагонов, не будет услышан и вскроется не сразу.

- Не беги, задохнешься скоро, - сказал Немому старик. Сам он шел споро, невзирая на возраст, и налетчик, поймав темп, шел за саами след в след. Через некоторое время, Немой с удивлением заметил, что, идти ему в таком режиме очень удобно, и, даже изуродованные болезнью легкие, не так тревожат его.

Старик, шел, делая заковыристые повороты. Северный ветер тотчас заметал следы беглецов, превращая их в свежие сугробы – май на Кольском лют, снежен, и неприветлив. Но старик в родных лесах ориентировался не хуже зверя – лай собак, нет-нет, да слышавшийся первое время, вскоре перестал их тревожить. И, спустя десяток часов безостановочной ходьбы, саами объявил привал. За стеной из палых деревьев устроили стоянку, разрыв рукавицами мокрый снег. Наскоро перекусили тем, что завалялось в сидорах, отдышались. Саами закурил трубку и проговорил:

- Еще четыре таких перехода и будем на месте.

- Слышь, Старый, что за место? Псы не найдут? Местные твои не сдадут? – отозвался Немой…

Конечно, просто дойти до Луяввьра, за четыре перехода не вышло. Буран, разыгравшийся не на шутку, был беглецам не только помощником, но и изрядной помехой. Шесть суток ходьбы по заснеженному лесу, да еще был большой привал, когда старик оставил Немого на несколько часов под очередным лесным укрывищем, и ушел на несколько часов. Вернулся с полной поклажей – рыболовными снастями, топором, охотничьим ножом, котелком и прочими необходимыми для лесной жизни предметами. Где взял – не сказал, а рецидивист особо и не допытывался. Есть и есть. Так или иначе – прошло около недели – без часов точно не скажешь, и беглецы стояли на берегу озера Луяввьр.

Потихоньку вступал в свои права полярный день, а вместе с ним оттаивал северный край, и бывшие заключенные обживались на острове. Раздобытые стариком инструменты пригодились – из поваленных деревьев, коих были добрые десятки в лесах Кольского полуострова, построили плот. Не образец корабельного мастерства, но вполне сносный, крепкий, устойчивый, управляемый. Выбрав тихую пору, беглецы спустили свое судно на оттаявшее к тому времени озеро…

Не соврал старый саами – прошло уже два месяца с момента побега, а на остров ни одна живая душа носу не казала. И дело не в том, что Колдун – именно так величал Старик клочок суши посреди Луяввьра – находился далеко от берега. Озеро хоть большое, но не настолько, чтобы не доплыть до острова. Ни рыбаки, ни охотники, ни милицейские отряды с собаками – беглецы пару раз видели их у берегов и слышали лай – никто так и не сунулся. На соседние острова – пожалуйста, ходили утлые местные суденышки, а к Колдуну никак. Немой над этой загадкой долго размышлять не стал – а снова принял, как данность, очередную тайну этого необычного края и продолжил обустраиваться на острове.

А работы было много! Беглецы, как могли, налаживали быт. Неподалеку от южной оконечности Колдуна были выкопаны две небольшие землянки, каждая с кострищем-очагом и отверстием для выхода дыма в задней части. Практически идентичные – в каждой из них была лежанка, с матрасом из коры и пуха, деревянные полки с деревянной же посудой. Посуду вырезал Старик – и Немой, молча, про себя много раз благодарил судьбу, пославшую ему такого провожатого. Без Старика он бы не прожил в лесу и пяти дней.

Старик же робинзонил вовсю, обучая Немого жизни в диких условиях. Островитяне ловили рыбу, били птицу – лук смастерил Старик. Он же и стрелял, вытачивая острые стрелы из легкой древесины. Мужчины ходили по острову – благо, размера он был немалого – собирая корешки и травы. Большая часть засушивалась на зиму, остальное – уходило на ежедневное питание. Между двумя землянками был сделан деревянный навес с двумя скамейками и кострищем. Там готовили еду, ужинали, перекидываясь друг с другом парой слов – оба мужчины были немногословными, закрытыми, да и ситуация не располагала к светским беседам. За обеденным навесом был выкопан ледник, он же погреб. Там хранились собранные коренья и травы, вяленое мясо и рыба – беглецы готовили запас на продолжительную северную зиму. Запасались и дровами – целая поленница за лето была прикрыта от дождей и снега хитрым образом сделанным шалашом.

Так, за бесконечной суетой прошел длинный полярный день, а за ним, подошло к концу короткое полярное лето. И вот, в один прекрасный момент, замело-завьюжило и обрушилась на Луяввьр зима.

В холода беглецам пришлось не в пример труднее, нежели летом. Но мужчины не сдавались. Ставили силки на зайцев, забегавших после ледостава на остров. Поддерживали огонь в землянках, расчищали от снега обеденный навес. Старик за лето насушил каких-то трав, и с видимым удовольствием дымил ими из своей трубки, Немой же, наоборот, к куреву не притрагивался, и, чудесным образом, стал дышать гораздо ровнее, не заливая кровью ладони и воротник. Видимо, помог целебный воздух северных лесов.

Когда Немой покидал вагонзак, внутри него не было ничего, кроме сдержанной ярости – уйти, в последний раз вдохнуть воздух свободы и отойти спокойно в мир иной. Но, после зимовки на острове, здоровье беглого заключенного крепло, и вместе с ним крепло желание жить. А вместе с желанием жить, в голове Немого беспрестанно крутились два вопроса – что это за остров такой и что делать дальше?

До конца зимы рецидивист ответов на эти вопросы получить не мог. Сколько он не допытывал Старика, почему, даже по скованному льдом озеру за ними не пришли и не забрали назад? Ведь не может быть такого, чтобы их никто не заметил? Следы самодельных снегоступов вокруг острова, дым очага, да еще куча примет, по которым беглецов можно было выследить. Но нет, окружающий мир продолжал вести себя так, будто маленького клочка земли с двумя островитянами посреди Луяввьра попросту не существует.

- Говорил же я тебе, у острова есть тайна. А тайна она на то и тайна, чтобы быть сокрытой ото всех. Остров же тебя ни о чем не спрашивал, когда приютил? Ну, так и ты его не пытай, - говаривал обычно Старик на расспросы Немого. Тот в ответ кивал, как бы соглашаясь с доводами, но любопытство разжигало огонь внутри него все сильнее.

Второй вопрос – что же будет дальше, занимал Немого не меньше. Как ни крути, а натура фартовая брала свое. Монотонное робинзонское существование оказалось неподходящим для бандита. Отчаянно хотелось жить. Так как раньше, на полную катушку. И с этим желанием Немой поделать ничего не мог, оно завладевало рецидивистом все сильнее. И вот, с приходом весны, жизнь островитян начала меняться.

На Луяввьре растаял снег, сошел лед, старик возобновил ежедневную рыбалку, пополняя закрома нерестящейся рыбой. Немой же пропадал на севере острова, а старик расставлял свои снасти на южной оконечности. Он тоже приносил рыбу, хотя в гораздо меньших количествах, а к середине весны начал брать с собой топор. Старик часто слышал стук от ударов, покачивал головой, словно досадуя о чем-то, тихонько вздыхал, но при встрече ничего не говорил соратнику по побегу и ни о чем не расспрашивал. Немой же, наоборот, внешне стал подозрителен, часто озирался по сторонам, втянув голову в плечи, и походил на хищную птицу, готовящуюся к опасной, но чрезвычайно плодотворной охоте. Островитяне, и прежде не отличавшиеся многословием, совсем прекратили общаться друг с другом, лишь глядели друг на друга. Старик со снисхождением, граничащем с жалостью – так смотрят на несмышленое дитя, натворившее что-то, что нельзя исправить. Немой же смотрел на соседа, как пес, охраняющий старую, обглоданную кость – только шаг шагни, тотчас заворчит и бросится. И вот, к концу августа, когда на озере стояли ночи – не ночи, а так, сумерки, Немой зашел в землянку к старому саами.

Старик, по обыкновению, курил трубку. В полутемной землянке, то и дело, вспыхивал и гас огонек.

- Заходи, Немой, - обратился к бандиту старик, - все-таки решился?

В ответ, рецидивист лишь осклабился одной половиной лица – вторая не двигалась, следствие ножевого удара, оставившего памятный шрам.

- Тогда, прежде чем уйти, прошу, выслушай меня, - продолжил старик.

Немой не изменился в лице и не двинулся с места.

- Знай, Немой, я потомственный шаман. Шаман – это не когда глупец с бубном пляшет вокруг костра. Это человек, знающий тайны природы, родных лесов и гор. Шаман владеет, историей своего народа и знает когда подует теплый восточный ветер, а когда с севера налетит безжалостный ураган. Я шаман – возможно, последний настоящий шаман. Я знаю тайну этого острова. Я знаю, что ты нашел там, на северной его оконечности. Я знаю, что ты собираешься сейчас делать. Отговаривать тебя не стану, но предупредить все-таки считаю своим долгом. Небольшая россыпь золотых самородков, иногда выходит из-под земли на этом острове. Они не принесут тебе счастья, Немой. Знаешь, почему на этот клочок земли ни одна живая душа не суется? Потому что, отсюда живым еще никто не уходил. Остров не пускает в большой мир никого, кто пытается что-нибудь унести с собой. Если пустой уйдешь, то да, отпустит. Так что, если хочешь вернуться отсюда, не бери с острова ничего.

Бандит за время монолога стоял не двигаясь. Лишь крохотный отсвет угольков в трубке старика мелькал на его крючконосом лице.

- Что же, - продолжил старик, - раз мои доводы были неубедительны, делай то, за чем пришел. Наверное, сегодня хороший день ,чтобы оставить этот мир…

А спустя несколько секунд, Немой вышел из землянки в долгие сумерки, вытирая финку, с которой никогда не расставался и направился к северной части острова. А над озером сгущались тучи, поднимался ветер, и далеко к северу небо разрывали первые сполохи молний. И, спустя час Луяввьр накрыл сильный ураган…

«Страшная находка»

Заметка в газете «Ловозерская правда» от … августа 1939 г.

Вчерашним утром, обходящим берега Ловозера (саамск. Луяввьр) патрулем, в составе милиционеров Бондарева и Карцева, а также проводника Аксенова, был обнаружен труп мужчины приблизительно сорока лет от роду. По предварительным данным, погибший – опасный рецидивист Иван Ефимов, известный под кличкой Немой. Ефимов в мае прошлого года совершил дерзкий побег с пересылки заключенных, и до сегодняшнего дня его местонахождение не было обнаружено. Тело было пристегнуто к плоту кустарного производства наручниками, по-видимому, похищенными во время побега. На поясе погибшего был обнаружен самодельный кисет с несколькими золотыми самородками, а в кармане обоюдоострый нож, на котором сохранились следы крови. Возможно, этот нож стал орудием очередного убийства, совершенного рецидивистом, но этот клубок милиционерам еще предстоит распутать. На данный момент, по берегам озера ведется поиск тел, но пока безрезультатно.

Ефимов погиб от попадания в легкие большого количества воды. По версии следствия, он решил направиться на плоту на один из малых островов Ловозера, предварительно приковав себя наручниками к плавучему средству, чтобы не упасть в озеро во время непогоды. Но его задумка не удалась. Не на шутку разыгравшийся ураган, поставил жирный крест на кровавой карьере бандита.