Сказки XX-го века

Серый

«Пролог»

Серый – это был такой лошадь!

Конечно, так не говорят.

Правильнее – Серый был такой конь.

В старину это всё происходило. Давным-давно… У моего дедабыл такой лошадь-конь, звали его Серый (деда своего я не знал, я много позже родился).

1930-й год был Годом Лошади по восточному гороскопу …Правда, о таком гороскопе тогда в деревне никто не знал. Земля неспеша вертелась и всё как-то само собой складывалось. Дед мой (30 лет ему в то время было) - Инютинский мужик, звали его Фёдор – то-ли в Боровске, то-ли в Малоярославце осенью бродил по ярмарке. И не за тем, чтоб как говорится «себя показать, людей посмотреть», а время пришло и надо было купить чего-нито.

Народ торговый шумит вокруг, что только не продают: картошку-моркошку, молоко-яйцо, мёд-сало, курей-поросей и живность разную, обувку-одёжку, мыло-полотенца и всякую первую необходимость… Бабы нарядные, мужики деловые… Весело… Толчея кругом, бестолковщина, гомон…

И над всем этим гомоном людским вдруг раздалось громкое конское ржание, и послышалось как бы отчаянье в голосе лошадином… И взвился конь над толпой, передними копытами вздыбился! Конь красоты необыкновенной и стати, от кнута шарахнулся – повод и вырвался у мужика-перегонщика из рук! И как-будто остановилась Земля и замерло всё вокруг, оцепенело и стихло…

Диво! Жеребец в «яблоках» с серебристым отливом, светло-серый, словно у него шерстка короткая инеем подёрнулась! Ноги высокие, сам лёгкий, видно, что озорной и быстрый – ах, какой конь... Молодой, видать только недавно к перегонщику попал, в сторону рванул («а ты не зевай!»), и на глазах у обалдевшей толпы в такт шагам головой покачивая легко подбежал к Фёдору, и ткнулся в плечо мордой, как будто знал его давно, как-будто всю жизнь с Фёдором знаком был…

Возгласы удивлённые послышались: «Куды ты?», «Стой!», «Чей жеребчик-то?»… «Много будешь знать – скоро состаришься»… «Покупай, что ль?»…

И снова начала Земля медленно поворачиваться, раскручиваться в своём неудержимом вечном движении, и мало-помало всё потекло заново, выстраиваясь в прежний порядок. Надо было уже что-то делать, настал момент, когда если ничего не совершишь – и всё, не представится больше такого случая!…

Ну, значит, так тому и быть.

Погладил коня Фёдор по серебряной морде, и не глядя по сторонам, не слушая никого, сразу купил жеребца у перегонщиков за дорого, не торгуясь, и скорей с ним домой.

(Это, конечно, мой дед, как говорится «отмочил корку». Всё равно что нам с тобой пойти за конфетами в магазин, а вместо конфет купить у весёлых пацанов на углу «мерседес» серебряный!).

А не спросил Фёдор, как зовут коня-то (и перегонщики не сказали!…)

«Как его звать? Вот незадача», – думал… «Серебряный? Нет, больно длинно… Яблочко? Не то… Снежок? Не такой он белый, всё-таки серый…» – и вдруг понял, само собой вышло – «Серый! Серый, право, Серый и есть!».

И так сказал негромко, будто спрашивая и про себя напевая: «Серый?... Серый» – несколько раз, и погладил коня. И жеребец как-бы кивнул головой согласно, успокоился, вздрагивать перестал, доверчиво зашагал рядом, принимая нового хозяина. Фёдор заметил, как Серый глазами своими огромными тайком на него косится… Всё чуют животные – шельмы, и смотрят тебе прямо в душу, безошибочно определяя доброе сердце и хорошие руки.

Когда приехали Фёдор с Серым в свою деревню, все домашние высыпали посмотреть на Серого – хорош конь, красив, статен, и видно - умница, одним словом под стать «справному» мужику! Дети обрадовались (детей было много). Хвалили громко коня – дескать, хороший, красивый… Серый поначалу недоверчиво косился, потом фыркал примирительно, одобрительно, «танцевал» на месте, перебирая ногами – мол, смотрите-смотрите, каков я красавец-молодец, я ещё не то могу... Пришёлся он по душе всему семейству сразу, как дорогая и любимая игрушка… Жена (бабка моя Груша – строгая женщина была!) только головой покачала: завидовать будут люди. Угрюмые не любят, когда у других всё в достатке, но ничего теперь не поделаешь – на всех не угодишь…

Жили в те времена, говорят, хорошо. Хозяйство в семье большое было – земли своей много. Работали все от зари до зари и всё равно сами порой справиться не могли – в урожайный год работников в помощь нанимали. Земля была кругом и пахотная, и для выпаса скота, ведь коровы свои были, живность всякая домашняя – козы, свиньи, куры, утки, гуси, ну и коты, конечно – как же без них.

(Собак вот только у них вроде не было, а может и были – я-то почём знаю, мне про них не рассказывали…)

Рабочие лошади тоже были у хозяев – на них пахали землю, возили разные грузы в повозках.

Фёдор никогда не запрягал Серого в плуги и грузовые телеги – Серый был как тогда говорили «выездной» жеребец, оберегали его, холили, не привлекали к тяжёлым работам, и держали для особых «легковых» выездов – в город, за покупками или куда ещё… И Серый – хитрая бестия, понимал такое особое своё назначение, всячески старался показать, насколько он хорош в своём деле. Из-за особых свойств своей чуткой натуры Серый боялся кнута – как только увидит кнут, сразу глазами закосит, зафыркает, задрожит весь, заволнуется – и на дыбы!…

(Видимо, у Серого в его генетической лошадиной памяти какой-то ужас от кнута был «зашит», кто ж его знает)

Поэтому (и не только поэтому) Фёдор никогда Серого не бил кнутом – не такой человек был Фёдор, да и нужды в битье не было – Серый всё понимал, и надо было только слегка привстать в двуколке и вздёрнуть при этом вожжи посильнее, чем обычно. А Серый как будто только того и ждал – тут же в короткой паузе, слегка присев, вздыбится передними копытами вверх, замрёт на мгновение, и как-бы ныряя, рванёт двуколку вперёд, и уже летит стрелой, только держись!

(В этом приёме Серого, доступном не каждому холёному коню с профессиональным жокеем и применяющемся сегодня водителями спортивных «дрэгстеров», как оказалось, скрыт простой закон физики – приседая и одновременно приподнимаясь на дыбы - а «дрэгстер» встатёт на задние колёса - и затем ныряет вперёд, увеличивается сила рывка с места за счёт собственной тяжести).

Вот это конь! Кто его такому научил? Никто… Просто от природы он был такой. Не дай бог не дотянуть чего, запрягая – от коляски оторвётся! Всё время его сдерживать приходилось.

Серый стал безраздельно предан Фёдору, новому доброму хозяину своему, как-бы в безграничную благодарность за то, что Фёдор его купил.

И стали они с тех пор как говорится «не разлей вода».

Чужих людей жеребец не подпускал к себе – мог лягнуть или куснуть. Вся деревня завидовала… Многие поглядывали – кто восхищенно, кто безразлично, а кто и недобро – мол, ну-ну, поглядим ещё…

«Разбойники»

Как-то в предзимье, по свежему санному пути (снег в ноябре тогда уже лёг окончательно) Серого вывели на улицу к маленькому возку, неспеша впрягли и весело поехали в Боровск на воскресный базар. Ведь продали ещё осенью кое-какие излишки, выручили денег, надо теперь купить кое-чего себе и детям, гостинцев там, да барахла – одёжки-обувки, промтоваров всяких, того-сего по хозяйству.

Вся торговля была в Боровске на площади (как и сейчас), на базаре-ярмарке – прямо с саней, подвод, лотков. И опять – толчея, бестолковщина, гомон человеческий…

Кто чем богат был – тот то и продавал на лотках, или прямо на санях, крича громко: «Сало брянское!», «Крупа пшённая!», «А кому валенки!», «Брюки-пинжаки», «Дюхолон хранцуский!», «Гвозди-кастрюли!» и прочее…

А те, кто в чём нуждался – прислушивались, искали, чтоб купить, а магазинов таких, как сейчас, тогда не было.

Фёдор сначала думал привязать Серого к общей коновязи, вместе с другими чужими лошадьми, что привезли в Боровск своих хозяев со всей округи на базар, да не смог оставить Серого без присмотра – сердце как чувствовало недоброе! Выехал («расступись-подвинься!») на небойкое место, и наказал жене далёко не отходить – продавцы сами подойдут, чтоб продать свой нехитрый товар, а Серый чтоб был на виду.

Да легко сказать! Купить все хотят по-дешевле, а продукт деревенский, «свойский», столько трудов в него вложено – жаль за бесценок отдавать!

И притом, что продать товар – это полдела. А ещё полдела – купить что-то … Морока, одним словом!

Пока жена была возле возка, Фёдор покупки присматривал.

А сам нет-нет, да и глянет на Серого тайком: где он там? А вон он, стоит вроде, уши острые торчком… А душа всё не на месте.

И вот, не потратили хозяева все деньги, что привезли с собой, а покупки сделали хорошие, домой пора – дети дома остались, уже стемнеет скоро. А возвращаться домой надо по лесным дорогам, по первоснежью вроде и не так страшно, как по чёрной грязи – теперь-то уж снег белый лежит, да всё как-то тревожно на душе: на базаре разные людишки вокруг Серого крутились, приметить могли – конь завидный, знать хозяева при деньгах…

Отъехали хозяева от города уже далеко, едут по лесной колее, темнеет. Устали за день, а Серый устал стоять весь день. Тихо кругом в лесу, только колокольчик под дугой у Серого легонько позванивает.

Любая поездка из трёх частей состоит: первая часть – туда, вторая – там, а третья часть (самая трудная) – обратно.

Сумерки – противное время, что там вдалеке – толком не разберешь, дерево кривое, или за деревом кто спрятался? Воздух влажный дрожит, расстояние скрадывает, зябко к вечеру, в сон клонит…

Вдруг откуда ни возьмись выскакивает с треском из лесных кустов мужик страшный – и шасть к Серому, руку вскинул кверху – хотел за повод схватить!

Фёдор с женой обмерли в санках, паралич какой-то нашёл на них – сидят, не шелохнутся!

А кто-то впереди в лесу как истошно закричит: «Держи, держи их!»

Глядь – из леса ещё два мужика бегут! С дубьём наперевес!

Разбойники!

Тут Серый как взвился на дыбы, присев слегка задними ногами!

Страшный мужик, который Серого за повод хватал, машинально отпрянул, да тут же в колее оступился и упал!

Серый сильно дёрнул возок вперед, разгоняясь, ударил копытом разбойника и перешагнул через него – тот сжался на снегу и еле успел от возка увернуться!

Тут Фёдор как очнулся, привстал в возке, и кнут почему-то в руках оказался – всю дорогу держал его, как чувствовал, что ли!

Кнут в неумелых руках – опасная штука, а в умелых – страшная вещь.

Крутанул Фёдор кнутовищем над Серым поверх головы (Серый аж уши прижал), «повёл» раскручивая с шипящим свистом петлю – длинную тонкую змею, жалящую беспощадно, и по веткам застывших берёз хлёстко щёлкнул, как выстрелил!

Разбойники оторопели, остановились сразу – дураков нет под такой удар попадать: покалечит наверняка, да и убить может!

Серый полетел вперёд – только копыта засверкали… Сзади, кряхтя, с трудом поднялся из колеи страшный мужик, который первым напал, и заковылял прочь со стонами, придерживая руками подбитые бока, словно отпусти он сейчас руки – и отвалится у него зад в черных штанах с сапогами вместе!

В две минуты разбойников уж видно не было. Вон скоро и деревня проглядываться стала огоньками, и дымок печной почувствовался в морозном воздухе…

А Серый всё нёсся, и никак останавливаться не хотел. Думал, наверное, что Фёдор кнут взял, чтоб его отстегать! Уши свои прижал! Эх, глупый, глупый… Да за что же такого красавца кнутом стегать? Перешли мало-помалу на шаг, отдышаться хоть.

Фёдор выпрыгнул из возка и повёл Серого «в поводу», держа его за короткую уздечку, чтобы он успокоился.

Поглядывал мельком то на Серого, то на жену: ведь корила – «Дорого отдал за Серого, попроще бы лошадку купить можно было да подешевле»… Да кабы не Серый – ползти бы теперь хозяевам домой ограбленными и избитыми, без денег и без коня, по снегу, а то и вовсе лежать бы убитыми в лесу, в овраге! Значит, приглядели разбойники коня завидного да деньги немалые – а взять не смогли! Слава Богу – Серый вынес, прошла беда мимо…

В былые времена в наших краях разбойнички баловались иногда... Сколько людей сгинуло – и не сосчитаешь!

«Волки»

Однажды под Рождество собрались хозяева к каким-то родственникам дальним в гости, в Николаевку что-ли, или в Ново-Михайловск. Утром запрягли Серого в лёгкие прогулочные санки и покатили по зимнику, а потом по «ледянке» (дорога по льду замерзшей речки Протвы) коротким путём (дорог асфальтовых тогда не было).

Январский день короток, а время в гостях идёт небыстро, пока по рюмашке домашнего винца выпили, потом чайку с пирогами. Сразу уезжать негоже – чтоб хозяев не обидеть, посидеть надо, поговорить о том, о сём. Мужики Серого посмотрели со всех сторон, оценили, обсудили дела. Заскучали…

Смеркается, пора бы домой, а бабам всё мало – не наговорились.

Наконец запрощались, расцеловались-раскланялись, и по темноте уже выехали в обратный путь.

На «ледянку» выкатились неспешно. Кругом белый снег лежит, а чёрный в сумраке лес по берегам Протвы безмолвной стеной над замерзшей рекой нависает, месяц тонкий и звёзды в чёрном небе блестят.

Ночь, мороз. Едут. Дремлют.

Серый легко сам бежит, не напрягаясь, на ледяной дорожке подковы зимние звенят, санки лёгкие по колее, как по рельсам скользят. Тихо. Словно под гипнозом в лунном свете всё окружающее, но как-то нехорошо тихо…

До поворота реки, откуда уже свою деревню будет видать, далековато ещё.

Серый фыркнул, ржанул зло, и как-вроде вздрогнув, дёрнул санки.

«Что-то не так, неспроста Серый дёргает» – Фёдор вокруг себя огляделся и увидел завораживающее непонятно-мистическое действо: сзади, вдоль леса по правому берегу, где только что проехали, цепочка жёлтых огоньков как-бы плывёт во тьме, покачиваясь вверх-вниз, за санками быстро устремляясь, много огоньков.

Что за чудеса?

А вон и впереди тоже два жёлтых огонька ещё быстрее перемещаются над берегом, к повороту реки приближаются.

И тут как прострелила единственно верная и страшная догадка: «Волки!»

Глаза у них в темноте жёлтым огнём светятся – жуть!

Да не просто парочка, а целая волчья засада.

Берега крутые – ни вправо, ни влево не уйти.

Как насядет сзади на пятки голодная стая (шесть-семь или даже больше взрослых волков), и погонит жертву навстречу неминуемой гибели, а там наперерез добыче бросится вожак и ещё двое-трое волков, самых сильных и быстрых. В прыжке долгом вытянувшись, вцепятся они в горло лошадиное, на снег завалят, санки опрокинут – и тогда конец! От стаи кнутом не отобьёшься, ружьём не отстрелишься, по сугробам не убежишь – вмиг разорвут на клочки, погибай, одним словом…

Хмель как рукой сняло! Ой, засиделись в гостях! Надо было раньше выезжать! Теперь – гони!

До поворота далеко, дальше деревня, волки туда, может, и не пойдут.

Ну что ж – кто быстрее, кто – кого… Кровь в голове стучит – выручай, Серый! Сам спасайся и всех спасай!

Привстал слегка Фёдор в санках, и как-бы за кнутом потянулся – фыркнул Серый озлобленно. Как стрела полетел, словно только того и ждал!

«Как бы санки не оборвал – полозья аж в воздух подпрыгивают, ветер морозный свистит, держись!»

Жмёт Серый изо всех сил – быстрее курьерского поезда, не споткнулся бы только! Фёдор с женой в санки вцепились, снежно-ледяная пыль из-под копыт им в лицо. Несёт их Серый, как ковёр-самолёт по воздуху со свистом! Успеть бы на поворот!…

Может, минута прошла, а может и пять – в бешеной гонке время никто не замечал.

Волки сзади отставать начали, а те, что наперерез бежали, кинулись было быстрее, но скоро «задохлись», а там совсем остановились и языки высунули – поняли, что не успеть им вперёд Серого!

Вот, наконец, и поворот реки, да вон уже на полном ходу и деревня показалась. Пропали в темноте огоньки жёлтые, отстали.

Серый лихо вынес на себе из-за поворота санки, и на сердце отлегло, а то ни живы, ни мертвы были. Притормаживать стал Фёдор,придерживать Серого – хватит гнать, конь надорваться может от долгой скачки на морозе. Вон как вышло-то… Успели всё-таки, успели… Серый – хорош жеребец, зверь!

И на этот раз спас Серый хозяев своих, вовремя дал понять о грозящей опасности. Да и как в подмогу оказалась дорога накатанная, санки лёгкие, подковы зимние да ноги длинные – куда там волкам на коротких лапах с Серым тягаться!

В общем, можно не бояться ничего, если быстро бегать!

Волки в брянских и калужских лесах до войны во множестве водились и частенько скотину задирали. А иногда и на людей нападали! Это уж после войны их совсем здесь не стало. Перебили их, что ли, всех, или разбежались они – может, обратно в брянские леса, а может и в Сибирь…

«Цыган»

Ранней весной среди тёмной ночи (снег тогда только растаял, электрического света не было) спящего Фёдора растолкала жена: «Слышишь, стучит кто-то на дворе?»

Прислушались. Тихо. И вдруг – бух-бух, стук какой-то послышался, в деревянную стену сарая, что-ли, ударило что-то? И стихло всё… И вдруг опять – бух-бух – на дворе как что-то ударило. И вроде ржание лошадиное послышалось, что-то странное происходит.

Неохота среди ночи мужику вставать, одеваться, на холод во тьму идти. В большой жарко натопленной комнате все – и дети, и жена – спят, кто на кроватях, кто на печке.

Тут опять что-то стукнуло. Надо идти.

Встал Фёдор, оделся, и к двери, а жена вслед ему: «Вилы возьми».

Ну, взял вилы – ружья что-ли в этот раз не было, и пошел.

(Вилы, ружьё – тоже мне… Фёдор никогда и пальцем никого не трогал, а чтоб убить – это вообще непостижимо! Ну, когда уже некуда, «вспылит» конечно, и то – быстро «отойдёт» и забыть старается… И ещё сам себя потом во всём виноватит…)

Вот видит он – на дворе, в конюшне (где лошади рабочие стояли в стойлах, и у Серого было своё место в дальнем от выхода углу) вроде как брезжит свет лампы керосиновой! Что за чудеса? Подошел поближе – а двери-то приоткрыты, и внутри неяркий свет мерцает! «Никак, влезли?!».

С вилами впереди себя Фёдор вошел в конюшню и видит: сидит в углу возле Серого какой-то человечишко, во всём чёрном и сам как-будто чёрный весь, чтоб ночью незаметным быть.

Цыган!

И всю картину лампа керосиновая освещает, на бревно повыше поставленная. Как увидел чёрный человечишко хозяина – и метнулся к выходу. А Серый - вперёд, да как ударит задними копытами в стенку сарая – чуть не залягал чернявого! Человечишко еле успел назад в угол отскочить. Сел на корточки. Голову обхватил, молчит, смотрит боязливо.

А Серый на месте не стоит, беспокойно вздрагивает, ушами прядет и головой зло встряхивает – к выходу цыгана не подпускает! И кругом в брёвнах на стене уже много следов от копыт впечатано – видно, давно Серый в стенку стучит, лихого мужичонку не выпускает. А рабочие лошади в соседних стойлах смирно подрёмывают усталые.

Всё понял Фёдор: цыган – конокрад хотел Серого увести, да Серый вырвался и лихоимца в угол копытами загнал! И потом к себе звал – услышат, мол, хозяева ржание и грохот копыт, и придут. Вот это да!

– Что ж мне с тобой теперь делать? – говорит незадачливому воришке Фёдор, а сам так и стоит с вилами в руках.

– Отпусти меня, хозяин! – взмолился человечек, упав на колени и переходя на скороговорку. – Я про тебя много знаю, а ты, говорят, человек добрый, а конь у тебя больно хорош, многие на него глаз положили… Заказал мне в дальних краях один богатей увести твоего коня, и конюшню поджечь, чтоб следов не было, да конь твой меня чуть не залягал насмерть! Много уводил я лошадей, но такой злющий строптивец-конь первый раз мне попался! Отпусти ты меня – я тебе честное-воровское слово даю, что всем своим расскажу, как ты отпустил меня, за это тебе будет среди лихих людей уважение, и никто тебя больше не тронет!

Помедлил Фёдор немного, взял Серого за повод и отвёл в сторону. Серый зло покосился на вора, повёл ушами и ржанул озлобленно сквозь зубы.

Нырнул цыган в приоткрытую дверку, и во тьме пропал, словно его и не было…

Погладил Фёдор Серого, по холке потрепал ласково.

Представилось ему, как горел бы сейчас сарай с лошадьми, и постройки вокруг, и дом, и всё остальное – пожар в деревне всю деревню спалить может! И Серого не было бы больше, увели бы его бог знает куда – и как бездна разверзлась, не хотелось и думать…

Фёдор снял осторожно керосиновую лампу с бревна (сено кругом, деревянное всё), поставил лампу на землю в безопасное место, и долго ещё сидел возле Серого, а тот рядом фыркал, тёрся головой.

О том случае никому Фёдор не сказывал…

Однако, и Фёдора никто больше никогда не беспокоил, лихие люди обходили его двор стороной.

Похоже, что сдержал ночной гость своё воровское слово.

«Исход»

Серый попал на войну раньше своего доброго хозяина.

Сразу, в 1941 году, как началась война, Серого вместе со всеми другими хозяйскими лошадьми реквизировали в Красную Армию. Фёдор сам повёл Серого на сборный пункт.

Ой, мука! Как на живодёрню сдавать… Похлопал ласково по шее на прощание: «Ну, давай, друг…», и пошёл прочь скорей не оборачиваясь, чтоб слёз навернувшихся Серый не увидел, а пуще того чтоб не видеть и не слышать, когда взовьётся конь неистово, почуяв тоску смертную и уздечку в чужих руках…

«Кому теперь Серый достанется, что с ним на фронте будет – всё одно к одному – война, будь она проклята тыщу раз, люди гибнут, а тут – конь, лошадь одним словом, а как человек! Да всех жалко»…

Потом, когда война уже вроде пошла в обратную сторону, и Фёдора призвали на фронт.

Во время большой перегруппировки войск, оказался сержант Фёдор – командир пехотного отделения – на железной дороге в тылу, где-то в Горьковской что-ли области. Направлялся он по предписанию в воинскую часть к месту дальнейшей службы с командой выздоравливающих после ранения. Отпуск домой после ранения не дали – обстановка на фронте сложная, дескать, потом отгуляете, мол, после войны…

Народу на станции было полно, паровозы гудят, солдаты в эшелоны грузятся, командиры глотки срывают, танки грохочут, машины снуют, лошади с повозками шарахаются – столпотворение, ругань и хаос кругом.

И над всем этим беспорядочным толковищем произошло вдруг что-то непостижимо-знакомое: опять, как когда-то в 1930 году на ярмарке, раздалось громкое конское ржание, и послышалось как бы злое отчаянье в узнаваемом голосе лошадином.

И взвился конь над толпой – и снова как-будто остановилась Земля!

Передними копытами вздыбился, от кнута шарахаясь и повод оборвать норовя – сильный матёрый жеребец с серебристым отливом, светло-серый, словно в инее, ноги высокие, сам лёгкий и отчаянный!

И замерло всё вокруг.

«Серый!» – как обожгло Фёдора. – «Серый и есть!».

И, не веря своим глазам, позвал негромко, будто про себя напевая: «Серый?.. Серый!» – несколько раз.

А жеребец давно его почуял, с бешеной силой рванулся от незадачливого возницы и понёсся к Фёдору, обрывая постромки, опрокинув несуразную обозную телегу, мимо расступившихся и обомлевших солдат.

А Фёдор, не веря в происходящее и не замечая никого, навстречу Серому кинулся!

Он легко осадил вздыбившегося было Серого, повиснув на его крутой шее, и показалось всем, что посреди вокзальной площади (если такое возможно представить) обнялись конь и человек, израненные, измождённые, обруганные со всех сторон, и покатились из лошадиных огромных чёрных глаз крупные слезищи, а Фёдор зажмурился, чтоб не зарыдать в голос.

«Ну и ну!», «Братцы, вот это да!», «Чудеса-а…», «Видать, его конь!»,и прочее послышалось на узловой железнодорожной станции.

И тут Серый тряхнул своей упрямой головой, вздыбившись передними копытами слегка присел, и неожиданно резко «нырнув», пошёл прямо сквозь толпу в ему одному известном направлении, и потянул за собой оторопевшего Фёдора – и расступилась толпа, пропуская их через себя и смыкаясь за ними.

«Идём, Серый, идём…» – Фёдор машинально шёл вместе с Серым, держась за обрывок упряжи и доверяя Серому целиком, и надеясь только на Серого, как в тех погонях, когда спасались они то от волков, то от разбойников.

Загомонили вокруг опять: «Сержант, под 58-ю статью пойдёшь!»… «Война всё спишет»… «Стой, стрелять буду!»… «Уйди от греха!»… «Отстань – не видишь, его конь!»… – странные крики эти с каждым мгновением сами собой становились всё более какими-то отчуждёнными, ненастоящими, и как бы к Серому и Фёдору не относящимися…

И не было им обоим никакого дела ни до окриков истошных, лязганий винтовочных затворов, гудков паровозных и суеты вселенской. Потому что уже никак нельзя было Фёдору расстаться с Серым, никоим образом, не осталось никакой возможности им снова разойтись.

И будто сама собой снова начала Земля медленно поворачиваться, раскручиваться в своём неудержимом вечном движении, отдаляя всех от странного случая и заставляя заняться сиюминутными делами… С тех пор никто и никогда больше не видел ни Серого, ни Фёдора…

Произошло это в январе 17-го числа 1943 года (по донесению военного трибунала о безвозвратных потерях), когда завершался двенадцатилетний (с 1930 по 1942 годы) звёздный цикл вместе с очередным годом Лошади по восточному гороскопу, ведь на востоке, в Китае, следующий год наступает почему-то только в феврале.

***

Мне про Серого и деда моего Фёдора рассказывали, когда я ещё маленький был. Всё ли на самом деле было так, как рассказано, или может по-другому – кто ж теперь разберёт?

Уже в наше время, в очередной Год Лошади, снова случилось чудное происшествие.

Купили мы машину, которая неожиданно сама нам подвернулась – бывает же такое!

Дата поступления машины в автосалон прописана была «17»-го января.

И почему-то в документах на машину в графе «цвет» молоденький толстый милиционер написал не «Silver» («серебряный»), как значилось в ярлычке, а несмываемой компьютерной краской по-русски: «Серый»!

Толстый милиционер, всё правильно написал.

Если б ему рассказали, он бы не поверил и не понял, что Серый – это был такой лошадь!…

***

Аэродром

Володьке было лет шесть, когда над его деревней пролетел самолёт, так называемый «кукурузник».

Володька первый из ребят его увидел, и замер, как зачарованный.

Пацаны в футбол играли, да бросили, подхватились, глядеть побежали, ведь он всё не улетал – кружил и кружил в воздухе. То поднимется, то на снижение пойдёт, и всё над шоссейкой Боровской, но от реки подальше, а к деревне поближе. Потом он вдруг развернулся и как-то аккуратно сел на поле между лесом и дорогой, прям за деревней.

Пацаны что есть духу – туда, и Володька с ними…

Новенький двухкрылый самолёт – биплан По-2 был тёмно-зелёного цвета, с красными звёздами на хвосте и крыльях. Из самолёта вылезли двое военных, в шлемах с очками, в кожаных куртках, в галифе и унтах, с оружием в кобурах, походили вокруг.

– Ближе не подходите, нельзя! – метров за десять скомандовал ребятам тот, который был постарше.

Пацаны запыхавшиеся встали и смотрели, ни слова не говоря, а лётчики – один из них, который помоложе, медленно закурил папиросу и деловито поглядывал по сторонам, а другой, который постарше, делал какие-то пометки в планшете, смотрел пристально куда-то то влево, то вправо, что-то бормоча себе, и вдруг громко, как будто обращаясь к аудитории, сказал:

– Нормально! Будем докладывать.

– А я не сомневался! – ответил молодой. Было видно по их лицам, что оба они довольны.

Старший легонько сощурился, посмотрев на молодого. А молодой вдруг улыбнулся и подмигнул Володьке, и Володька от неожиданности с удовольствием подмигнул в ответ.

Молодой тем временем докурил свою папироску.

– Ну что, домой?

– Домой!.

И не успели ребята ничего сообразить, как молодой уже запрыгнул в заднюю кабину, а второй, который постарше, крутанул винт, вскочил в переднюю кабину, самолёт затарахтел, зажужжал, выпустил лёгкий дымок из мотора – мотор запел, плавно повышая ноту, и самолёт, неожиданно скрипнув тормозом, тронулся, и поехал, всё быстрее и быстрее. И вдруг оторвался от земли, и полетел, поднимаясь всё выше над деревьями леса, над деревенскими домами, над речкой и полем. Потом он развернулся, пролетел ещё раз над ребятами, и, удаляясь, покачал крыльями, как бы ненадолго прощаясь…

– Вот это да! – думал Володька, пока бежал домой, чтобы скорей рассказать семейству про увиденное.

Семейство (отец с матерью и старшие сёстры) было дома. Они только и спросили:

– Ну, видал самолёт-то?

И Володька кинулся рассказывать, что видал, самолёт такой-то, а пилоты такие-то, а летит он так-то… Мать и сёстры с улыбками потихоньку разошлись. Но отец переспросил ещё раз, и подтвердил Володька, как на духу, что, мол, лётчики – молодцы, а один возле самолёта просто стоял и курил папироску, а другой в планшете рисовал, и они будут докладывать.

– Ну, дела… – отец подумал кое-что, но ничего не сказал.

…А что говорить, если через день приехали две полуторки – прямо на место, где садился самолёт, и стали разгружаться, а потом ещё и ещё, а потом пришел взвод солдат со станции, поставили большую палатку, и этими же солдатами были построены недалеко от шоссе два одноэтажных коротких домика и одно длинное похожее на сарай помещение, вышка для часового, вкопаны в землю ёмкости для горючего, и сделаны прочие – разные работы, и обозначено короткими флажками лётное поле, и всякие белые фанерки для обозначения того-сего вбиты в землю.

За неделю все основные обеспечительные дела были завершены, и, видимо, доложено, куда следует.

И главное, что ещё через неделю прилетели самолёты: два «кукурузника»По-2, и остались на ночь, и на другой день, и на третий, и теперь уже навсегда! На радость всей деревенской ребятне у них за деревней теперь был свой военный аэродром.

Об этом можно было только мечтать, и вдруг – на тебе!

Деревенские жители глазели поначалу с нескрываемым удивлением на новые белые домики, зелёные самолёты, строгих военных, да понемногу вернулись к своим бесконечным крестьянским делам.

Аэродром зажил своей авиационной жизнью по военным законам, а жизнь в деревне неспешно покатила дальше, и даже на разные вопросы окружающих про это всё дело деревенским жителям скоро стало неохота отвечать: «Ну, сумалёты… Ну, лятають… …Еродром, мать яво …», «А не мешают? Стрекочут, поди…», «Хто?», «Ну, еропланы-то…», «Да ты сам застрекотал уж!…»

И всё. К зиме уже никто из местных особо и внимания не обращал на происходящие чудеса.

А чудес было множество великое – то парашютисты прыгают, то самолётов полтора десятка в круг выстроятся и садятся по одному, а потом один улетит, а остальные останутся, и ночью моторы гудят, а утром глядь – пара самолётов стоит, а других и след простыл! Но ко всему привыкли местные по-немногу.

Только не Володька. Запал ему в душу тот первый «кукурузник», и особенно лётчик молодой – детское восхищение не проходило. И даже ещё в школу его пока не определили, а он уже мечтал, как будет лётчиком! Но все говорили, что сначала надо хорошо в школе учиться!

Зима прошла, опять лето наступило (а осенью Володьке уже в школу – скорее бы, скорее бы вырасти!).

Аэродром и самолёты стали обычным делом для мужиков и бабенок деревенских, парней и девок, и детей…

Но пришёл как-то с фабрики отец, хмурый, будто пыльным мешком ударенный, и с матерьюи сёстрами долго говорил, и бабы заплакали аж…

– Что такое?

– Война!

Война. С немцами. Ничего не сделаешь…

Деревню как пришибло… Мужиков на фронт призывать начали.

Но жизнь Володькина всё крутила по-своему.

Он дождался-таки 1-го сентября и пошёл в 1-й класс. И, как-то идя из школы по полю мимо аэродрома, он с удивлением обнаружил, что ни одного самолёта на поле нет, и здания аэродромные вроде как пустые.

И вдруг в небе он услышал звуки моторов и увидел, как несколько самолётов друг с другом схватились и бьются насмерть, только пулемёты долбят! Ах ты! Это ж наши с немцами на самолётах дрались, и где кто – не поймёшь, и только рёв моторов и «тра-та-та-та» (мимо!) да «тра-та-та-та-та…» – ух, звери…

Володька зачарованно смотрел на завязавшуюся в небе баталию и не сразу заметил, что за ним прибежала старшая сестра:

– Ты что стоишь? Домой быстро, пока не убили!

Эх, посмотреть не дала!

А потом, к зиме ближе, в деревню вошли немцы.

И пробовали они что-то сделать на нашем аэродроме, даже свои самолёты иногда сажали, но не в коня корм – им вскоре не до аэродрома стало.

Врезали им наши под Москвой крепко, и по морде, и по заднице, и погнали их прямиком в обратную сторону, т.е. в сторону ихней Германии – бежали они оголтело, практически без боя бросив и деревню, и шоссе, и аэродром.

Наши войска шли в контрнаступление, фронт на 200-400 км сдвинулся на Запад, а потом и дальше!

Отец Володькин вместе с оставшимися мужиками ушёл на фронт воевать, а деревня-то с бабами и детьми как были, так и остались.

И аэродром тоже. И вскоре наши солдаты там опять что-то стали делать, и самолёты новые появились, и полёты начались.

***

А весной кто-то громко постучался в дверь Володькиного дома. Мать открыла, а там – в военной форме человек стоит, да не мужик даже, а парень молодой, улыбается и говорит:

– Хозяйка! Я – лётчик, фамилия – Рябченков, зовут Иван Иванович, служу у вас на аэродроме. Может, комнатка найдётся – дом у тебя большой…

И стал лётчик Иван Иванович Рябченков у Володьки дома жить. «На квартире» по-нынешнему. Все пацаны завидовали.

А был он лётчик-истребитель.

…Никогда про свои воздушные бои он не рассказывал Володьке, всегда разговор переводил на особенности конструкции самолётов, на отличия наших истребителей от немецких, на эксплуатацию в различных погодных (как он говорил – «метеорологических») услових… (Володька только много позже понял, что Рябченков таким образом посвящал его в азы военной авиатехники…)

Уйдёт утром Рябченков на аэродром – и нет его до вечера. Только когда погода нелётная, он дома бывал, и то не всегда…

– Как дела, Иван Иванович? – спросит мать иногда.

– Дела идут… Спать надо, завтра полёты…

И видел Володька не раз – уйдёт Рябченков на аэродром, а через некоторое время за деревней два истребителя заводят моторы, отделяются от других стоящих самолётов, выкатываются на взлётную полосу и начинают разбег, и, взлетев, делают круг над деревней, прежде чем лечь на боевой курс. И знал Володька, что в первом истребителе – Рябченков, а во втором – его ведомый. Так они парой и летали. Весь 42-й год.

У Володьки – на всю оставшуюся жизнь – вошло в привычку при звуках мотора поднимать голову и взглядом отыскивать летящий в небе самолёт. Пусть даже не Рябченкова. Но всё-таки…

В начале 43-го, весной, Иван Иванович, возвращаясь с боевого задания, получил радиограмму: «На нашем аэродроме сильный туман, уходите с ведомым на запасной аэродром, о принятом решении доложите». И Рябченков велел ведомому лететь на запасной аэродром, на Кубинку, а сам полетел-таки домой, о чём и доложил.

Земля приняла доклад, и стала напряженно ждать.

Вскоре ведомый доложил о благополучном приземлении на запасном аэродроме, а Рябченков уже готовился к посадке у себя. Его истребитель прошёл над ВПП, было слышно, как он разворачивается и – вот уже, судя по звуку мотора, осторожно пошёл к земле.

– Он, наверное, видит полосу – в тумане с земли, может, не видно, а с воздуха, может, видно… – гадали на аэродроме на командном пункте.

И внезапно из тумана вместе с моторным рёвом показались очертания истребителя – самолёт шёл точно на ВПП, как в учебнике. Вот он уже прошёл над шоссе, шасси выпущены, до ВПП совсем немного…

– Ну, молодец! Вот это да! – послышались возгласы в командном пункте.

Но истребитель вдруг резко, неожиданно и бесповоротно «скапотировал», мгновенно ткнулся винтом в землю и с грохотом завалился на спину…

В наступившей внезапно тишине люди с командного пункта выскочили и побежали к покорёженному перевёрнутому самолёту…

– Не взорвись… Рябченков, Рябченков, Рябченков! Не взорвись! – бормотал на бегу командир полка, не веря в происходящее и надеясь на чудо.

– Откуда здесь столб? Откуда провода? Связь? Какая на х…связь! Начальник связи! Я тебя под трибунал не буду отдавать – я тебя сам…

Командира полка еле удерживали двое здоровых молодцев, каким-то чудом выбив из его рук пистолет…

…После, когда приехал следователь, выяснилось следующее. В этот день, сразу после вылета Рябченкова с ведомым на боевое задание, начальник связи полка дал команду срочно протянуть на командный пункт новый кабель электросвязи, а чтоб он не намокал на земле и дольше служил – приказал повесить кабель на три столба, которые тут же мигом и врыли: один возле КП, другой метров за 50 от КП, а третий – ещё подальше метров на 50. И кабель тут же повесили! Не подключили пока, но уже считай готово. А то что третий столб оказался прямёхонько по курсу на ВПП – ну и что, до ВПП ещё метров 200, самолёты при взлёте-посадке выше пролетают, не опасно это… Ну, не согласовали этот вопрос с комполка – так он приехал позже… Хотели-то, как быстрее и лучше…

Так погиб геройский лётчик-истребитель Иван Иванович Рябченков. Похоронили его возле шоссе Боровск-Балабаново, недалеко от КП, с воинскими почестями, вечная ему память. А начальника связи за не согласованные с командиром полка действия перевели в другую часть. Оставшиеся два столба вырыли и куда-то увезли.

Жалко было Рябченкова Ивана Ивановича.

Володька с матерью плакали и не стыдились…

Через три дня пришли солдатики из штаба, забрали его личные вещи (в его же чемодан всё и уместилось).

Война, одним словом, будь она неладна…

***

…Однообразные серые дни проходили незаметно. Володька с матерью успокоились немного, но переживали всё равно.

И опять вдруг неожиданно кто-то постучал в дверь.

Мать опять пошла открывать – глядь, опять на пороге лётчик!

– Я – Ломакин, лётчик с нашего аэродрома. Пустите на постой?

И стал жить у них лётчик-истребитель Ломакин.

Он был почти такой же, как Рябченков. Такой же молодой, может, чуть-чуть постарше, такой же серьёзный не по годам, и не очень-то разговорчивый.

Но он научил Володьку делать маленькие игрушечные самолёты из глины и щепок!

Немного объяснил, немного показал.

В смысле, из тонкой плоской дощечки побольше – крылья, поменьше – стабилизатор, фюзеляж – глиняный, и хвост из щепочки воткнуть вертикально! Морда острая, сам длинный – это «Як», морда тупая, сам короткий – это «Ишак». Похоже? Конечно! …

Жил Ломакин у Володьки долго. Даже дольше, чем Рябченков.

Но однажды самолёт Ломакина просто не вернулся на аэродром. И через три дня из штаба пришли за его вещами…

Мать смотрела вслед уходящему штабному солдату, и уже не плакала. Извещение на своего мужа – Володькиного отца – она получила почти полгода назад…

…Потом ещё несколько раз приходили в дом на постой молодые лётчики, но они не остались в Володькиной памяти из-за скоропостижности происходящих событий: пришёл лётчик – несколько дней пожил – и вещи унесли…

А фронт отодвигался всё дальше на Запад, и аэродром всё по-прежнему гудел и жил полной жизнью – постепенно все самолёты были заменены на английские «Спитфайры», воинская часть перешла в подчинение авиации ПВО Москвы.

Володька летел по деревне на глиняном «Спитфайре» с крылышками из дощечки и вблизи соседних домов вдруг увидел одинокого незнакомого мальчишку, который сидел на лавочке.

– Ты кто?– спросил мальчишка.

– Я – Володька! – ответил владелец «Спитфайра». – А ты?

– Я – Женька! Что это у тебя?

– «Спитфайр!».

– Ух ты! Ну, будем знакомы!

…Так они и познакомились.

Женька оказался сыном командира полка, вновь назначенного на аэродром.

Ох, ребята и дружили! Это было даже нечто большее, чем дружба – две души нашли друг друга! «Спитфайры», «Лавочкины», «Яки», «Аэрокобры», взлёты, посадки, воздушные бои, рейды в тыл…

***

Война закончилась, когда Володьке и Женьке было по 12 лет. Время мчалось, но самолёты по-прежнему занимали их, причём всё больше и больше.

Они видели много тренировочных полётов на истребителях с их аэродрома – сначала на винтовых, а вскоре уже и на реактивных.

Множество было аварий, примеров и безрассудства, и героизма среди молодых лётчиков!

Никогда ребята не могли забыть, как уже после войны над рекой, двигаясь медленно и низко, странно воя, с лёгким и каким-то «неправильным» дымком из сопла, прошёл к аэродрому учебный истребитель, но не хватило ему высоты и врезался он с размаху в левый берег Протвы так, что земля дрогнула! Или когда «мёртвую петлю» неподалёку от аэродрома выполняя, пилот вытягивал-вытягивал машину вверх, а она по инерции всё равно вниз шла, даже морду задрав, и хвостом - по лесным деревьям, и взрыв!..

И конечно они запомнили, как однажды вечером к летнему кинотеатру подъехал роскошный чёрный автомобиль ЗиС-111, и из него вышел молодой генерал Василий Сталин, в кителе с расстёгнутой верхней пуговкой, улыбающийся (слегка навеселе), и две его подруги, хохотавшие бесперебойно… Василий парой слов перекинулся с дежурным офицером, и пошёл назад к машине, и одна подруга за ним успела в машину прыгнуть, а вторая нет, и вскочила на подножку. Смеясь, она нарочно громко спрашивала:

– Ну, Вася, ну за что же мне держаться?

– А вот, за х.. держись! – немедленно последовал логичный ответ.

– Ха-ха-ха!

ЗиС с весёлой компанией тронулся и медленно поехал в сторону фабричного посёлка, где были по вечерам танцы…

Эти происшествия были из ряда вон выходящими, но они только укрепили у ребят веру в свои собственные нерастраченные жизненные силы и в то, что отныне их жизни будут связаны с авиацией!

***

Они решили, что по окончании школы будут поступать в военные авиационные училища, не будут встречаться, но после – обязательно встретятся, где бы они ни служили!

Воодушевлённые этой идеей, ребята расстались. Женька уехал в Москву на квартиру к родителям. Его отец уже воевал в Корее, стал генералом.

Они действительно поступили каждый в своё военное авиационное училище (Женька – в Москве, Володька – в Серпухове).

И Володьку всё больше стала интересовать техническая сторона вопроса (может, Рябченков и Ломакин заронили в него эту тягу к технике?), поэтому в училище он, пройдя начальный курс самолётовождения, переквалифицировался для учёбы на технического специалиста, а потом ещё и метеорологию прихватил.

И как-то ночью в училище объявили боевую тревогу. Ребята, молодые курсанты, в течение 5-ти минут поднялись, получили оружие, и построились на плацу возле казармы.

Их командир, одетый по форме и тоже с оружием, в напряжённой тишине оглядел строй своих курсантов и громко, медленно и чётко произнёс:

– Товарищи! Умер товарищ Сталин!.. Товарищ Сталин Иосиф Виссарионович умер!.. Нам приказано следовать в район железнодорожного вокзала! За мной шагом марш!

До вокзала они не дошли… Вестовой на мотоцикле подъехал посреди города к их командиру и вручил ему пакет. Командир вскрыл пакет, прочитал его содержимое и скомандовал:

– Отбой. В училище шагом марш!

Они пришли в училище, и ещё долго гадали – что теперь будет?

Но ничего особенного не было, не произошло, не случилось в ближайшем времени ни с ними, ни со страной, которую они учились профессионально защищать…

***

Володька почти через четыре года (с учётом всех переучиваний из лётчика в техника, а затем в метеоролога) закончил Серпуховское авиационное училище.

По дороге к новому месту службы по специальности «военный специалист-метеоролог» он решил заехать к своему давнему другу Женьке – ведь договаривались, и благо ехать всё равно через Москву.

Адрес был записан ещё четыре года назад, и вот теперь – пора!

Телефона Володька не знал, да и зачем он!

С Курского вокзала – на метро, и вот она – улица вдоль реки, одетой в гранит, а вот и дом (огромный восьмиэтажный), и подъезд с вахтёром («Здравствуйте, Вы к кому?» - «Здравствуйте, я в квартиру №…» - «Этаж …-ой. Проходите, пожалуйста, к лифту, товарищ лейтенант!»). Вот это да!

Володька в новенькой парадной форме стоял у двери незнакомой квартиры, а улыбка с его лица так и не слезала, пока он звонил в звонок, и за дверью послышались шаги.

Дверь открыла строгая горничная, пожилая, в клетчатом халате и аккуратном белом фартуке.

– Здравствуйте!

– Здравствуйте.

– Я – лейтенант М…ов, к Евгению!

Горничную повело, она схватилась руками за косяк двери и заплакала…

– Ой, Вы не знаете… а Женя… Его нет… Он умер…

Володька не сразу поверил в происходящее.

…Немного позже горничная совладала с собой и провела Володьку на кухню. Напоив его чаем, она рассказала, что в прошлом году Женька, видимо простудившись, заболел воспалением мозга и умер через три дня в госпитале, так и не успев стать лейтенантом – лётчиком…

Володька не помнил, как вышел из квартиры, как покидал дом, и шёл в задумчивости по набережной…

Детство и время войны давно прошли, курсантская юность закончилась. Ему оставалось одно – ехать к месту службы, чтобы служить в рядах авиационных специалистов.

Да, конечно, после училища у него осталось много друзей, но такого, как Женька, не было уже никогда.

Правда, было ещё дело всей его жизни – это авиационная метеорология…

***

…Он немного позже закончит военную академию имени Можайского по своей трудной специальности и поменяет много мест службы и родов войск, дослужится до полковника в Центральном Аппарате Министерства обороны.

При этом он всю свою жизнь будет профессионально заниматься своим любимым делом – оказалось, что и в авиации, и в ракетных войсках, и в артиллерии метеорология – уважаемая наука, она важна и почитаема.

Приезжая изредка в отпуск к одинокой и старой матери, он будет иногда поглядывать на аэродромные самолёты – их станет совсем немного: Ил-14, Ли-2, два Ан-2, да ещё два вертолёта Ми-4. Изредка они будут подниматься в небо.

Но потом вдруг в конце 70-х – начале 80-х опять закипела работа на аэродроме, и в короткий срок там сделали бетонную ВПП длиной около пяти километров. Полоса стала интересная: с какой стороны на неё ни посмотришь – она легонько в гору идёт до половины, а середина её – наивысшая точка. Поговаривали даже, что эта ВПП специально сделана для экстренных посадок многоразовых космических кораблей типа «Буран».

Возле шоссе вырос большой военный городок.

Володька к тому времени уже закончил по возрасту военную службу. А на аэродроме появилось множество различных больших и маленьких военно-транспортных самолётов и вертолётов.

Аны, Илы, Тушки, Мишки – летать он стали почти каждый день. Как же интересно было за ними понаблюдать!

***

Однажды, во время конфликта в Дагестане, прилетели 8 штук огромных Ан-22! Они выполнили тренировочные полёты, на следующий день взяли на борт солдат и технику и тяжело взлетели друг за другом. Сделав над аэродромом круг, самолёты колонной ушли в южном направлении. Через три дня по телевизору объявили, что боевики в Дагестане уничтожены федеральными войсками…

Он видел эти самолёты и всё происходящее своими глазами, и ему не надо было ничего объяснять.

И до конца своей жизни он, как мальчик, непременно будет смотреть в небо, услышав звук пролетающего воздушного корабля… Привычка при звуках мотора поднимать голову и взглядом отыскивать летящий в небе самолёт осталась с ним на всю жизнь…

***

Бомба

Лейтенант М… служил на Монинском военном аэродроме метеорологом. Он заступил дежурить на сутки – с утра и до утра.

Дежурный метеоролог на военном аэродроме, да ещё на каком – Монинском (больше, чем Шереметьево) – это вам не хухры-мухры: за погодой наблюдать и сообщать предсказания об её изменениях – полдела, даже восьмая его часть, если не шестнадцатая! На дежурном метеорологе – метеорологическое обеспечение полётов, не больше и не меньше! Но полётов сегодня достаточно немного, по плану – вообще нет.

Вдруг по радио сообщили – к ним идёт Ту-16, запрашивает обстановку для посадки. В самолёте – спецгруз. Надо обеспечить экипажу всяческое содействие.

Вот это да!

Ту-16 – это новейший (в те времена) тяжелый реактивный бомбардировщик, у них в Монино тоже такие есть (и других самолётов полно), но сегодня ни один из них не поднимался в небо, самолёт транзитный.

Лейтенант проверил погодные условия, сверил данные в журналах и на приборах, дал «метеодобро» на посадку и стал ждать.

Через некоторое время красавец-бомбардировщик коснулся полосы, прокатился по ней, погасил скорость, развернулся, медленно подрулил к стоянке и замер.

К Ту-16 тем временем подъехала машина-топливозаправщик, возле самолёта – чего никогда не было – поставили 2-х часовых! Началась работа по подготовке дальнейшего полёта. А из самолёта вышли двое лётчиков и направились к командному пункту.

Лейтенант в окошко разглядел в приближающихся лётчиках нечто странное – одеты они были в кожанки на меху, т.е. несколько иначе, чем лётчики с Монинского аэродрома!

Когда открылась дверь и на порог вошли двое пилотов (старший был аж целый майор!), лейтенант поднялся, сделал шаг навстречу и доложил по форме:

– Дежурный метеоролог лейтенант М… За время моего дежурства происшествий не случилось!

Майор протянул правую руку для рукопожатия:

– Здорово, лейтенант. Мы следуем на Новую Землю. Сейчас подзаправят нас, и пойдём. А ты можешь сказать, что у нас с погодой на маршруте?

– По Московскому округу могу сказать сразу. А если до Новой Земли – надо примерно полчаса для запроса и обработки сведений, товарищ майор! И ещё – мне будет нужна карта Вашего маршрута.

– Ну, лады, – майор расстегнул планшет и протянул лейтенанту карту, – мы перекурим пока…

Они отошли в сторонку. Курили, негромко переговариваясь, чтобы не мешать.

Лейтенант запросил погоду на всём маршруте бомбардировщика, вплоть до самой Новой Земли.

Ему начали поступать доклады от дежурных метеорологов по военным аэродромам, мимо которых должен был следовать Ту-16 из Монино.

Прошло минут двадцать.

– Ну как там, лейтенант? – спросил майор, командир Ту-16.

Лейтенант докончил запись и доложил:

– Товарищ майор, погода везде более-менее нормальная, правда над Архангельском сейчас грозовой фронт. Но к моменту вашего прохода он уже уйдёт на Восток, так что всё будет нормально с погодой, я думаю. Только вот… – лейтенант запнулся, подыскивая слова.

– Чего?

– Новая Земля сообщила, товарищ майор, что погода сейчас у них хорошая, и что у них после снегопада взлётно-посадочную полосу расчищали. Смогли расчистить по всей длине. Но ширина полосы – не более 40 метров, а глубина – метра 3, и полоса выглядит, как туннель… – лейтенант замолчал.

Тяжёлое молчание зависло на КП.

Майор сунул в планшет карту, возвращенную лейтенантом, и сказал:

– Надо подумать…

Лётчики вышли из помещения, и, стоя неподалёку, о чём-то тихопереговаривались. Затем, немного погодя, майор вернулся в КП.

– Знаешь что, лейтенант, дай-ка ты мне с собой твой доклад о метео-обстановке!

– Через минуту будет, товарищ майор!

Ксероксов тогда не было. Поэтому лейтенант просто быстренько переписал «от руки» из журнала докладов всю обстановку на маршруте, слово в слово, и про Архангельск, и про Новую Землю, и про ВПП шириной 40 метров, и про туннель. Потом написал в журнале «Копия в 1 экз. передана командиру экипажа Ту-16». И ниже – «Командир экипажа Ту-16 майор …»

Майор взял копию, что-то неразборчиво в журнале приписал после слова «майор» и с удовольствием расписался в том месте, где было положено.

– Ну, лады, лейтенант. Не поминай лихом!

– Товарищ майор, Вы в туннель будете приземляться?

– Метров по 5 на каждое крыло есть запас. Приземлимся. Я сообщу.

– Буду ждать сообщения. Удачного полёта, товарищ майор!

Командир экипажа вышел, и вдвоём со вторым пилотом они направились к бомбардировщику.

Заправщик уехал, часовые отдали честь и удалились.

Ту-16 загудел сначала негромко, потом всё громче, натужнее, со свистом, развернулся, выехал на ВПП и пошёл на взлёт.

Лейтенант напряжённо ждал сообщения с Новой Земли. Один раз он посмотрел на журнал докладов и рукописную приписку, сделанную рукой майора, но разбираться в такой ерунде сейчас было ни к чему.

…А примерно часа через 2 пришло сообщение: «Приземлился удачно! Спасибо лейтенанту М… за погоду! Новая Земля, командир экипажа Ту-16 майор госбезопасности …».

И буквально через день передали по радио и телевидению, что в районе Новой Земли СССР испытал первую в мире водородную бомбу!

А майор госбезопасности, может, и не всю бомбу вёз туда, но какую-то часть от бомбы – наверняка!

***

Груша

…Немцы осенью бомбили каждый день. Танками и пехотой, по 20-30 километров в сутки, со страшной силой они ломились на восток к Москве.

Груша – сорокапятилетняя Инютинская баба, мать четверых детей, глядела иногда из своего огорода, как в свинцово-нависшем небе между облаками летят самолёты с крестами на крыльях, и не понимала, когда ж это кончится? Должно ж это кончиться!

Жизнь становилась всё более тяжкой. Октябрь только начался, но холодина уже стояла невыносимая, как зимой… Ну, да мы не то видали!

У Грушиного мужа Фёдора «бронь» была – он на фабрике наладчиком станков работал, редкой сложной профессией человек владел, и на войну его поначалу не брали, так как без Фёдора вся фабрика остановилась бы, а директора за это могли посадить в тюрьму или даже расстрелять, как вредителя…

Правда, Фёдор уже бывал на войне, в первый раз ещё на гражданской – в Кронштадт солдатиком молодым призван был и чуть не погиб. Дали тогда им молодым в шинельках каждому винтовку (мол, это всё, что тебе может дать твоя советская Родина) и приказали атаковать на зимней стоянке в Финском заливе бронированные корабли мятежных кронштадских моряков-анархистов.

Огромные чёрные трёхтрубные линкоры – броненосцы вмёрзли в лёд, а каждый из себя – крепость неприступная. В линкорах экипажи по 2-3 тысячи человек, электричество, тепло, еда-питьё, броня толстая – из пушки не пробьёшь, не то что из винтовки. Матросы, смеясь, стреляли по наступающим из огромных корабельных орудий, молотили в упор, народу положили тьму (лёд был в чёрных полыньях от снарядов), атака захлебнулась, и на потрескавшемся льду вместе с оставшимися от своей роты солдатиками Фёдор залёг. Их командир – опытный военный из «старорежимных» спецов – раненый кричал им, что не вставайте, мол, до темноты, а то всех поубивают. Так до ночи на льду они и пролежали. Из всей роты в 100 с лишним человек только двое (Фёдор и ещё кто-то) на берег ночью приползли. А остальные – кто на льду остался и замёрз, а кто и под лёд ушёл…

Немцы всё пёрли.

Приближались с каждым днём…

И тут на пути у них наша деревня встала…

Когда фабрика всё же остановилась, из райвоенкомата принесли Фёдору повестку снова на войну идти. Пошёл он на станцию на сборный пункт (господи, второй раз на войну – спаси и помилуй!), да поздно было – станцию уже захватили немцы…

И Груша с Фёдором договорились, что Фёдор пока в дальней лесной деревне (Ново-Михайловск, или в просторечии – «Михайловск») у брата побудет – как успокоится всё, тогда, мол, домой и придёт. В общем, Михайловск за рекой в лесу находится, в стороне от всей цивилизации и немцев он не особо интересовал. Многие похожие глухие деревеньки тогда в округе для местного населения спасением стали.

Сама же Груша не захотела оставлять без присмотра дом с хозяйством. Мол, бабу одинокую с детями малыми немцы не тронут.

Так оно и вышло.

В Михайловск немцы не пошли, побоялись лезть через лес по бездорожью.

На следующий день они в нашу деревню въехали. Собак, бешено лаявших во дворах на чужеземный запах, всех сразу порешили.

Наших раненых солдат фашисты расстреляли (они на чердаке в пустой чужой избе прятались, да их предатель Капусткин выдал – потом, когда наши обратно пришли, его в тюрьму посадили, там он и сгнил).

Затаилась вся округа и наша деревня…

Вот рано утром – стук в дверь (сильно ногой по двери бьют, на прочность проверяют) – «Открывайт шнель!».

Груша медленно поплелась открывать.

И вошёл в притихший дом фашист, сам весь в чёрном кожаном пальто, в сапогах чёрных блестящих – чёрная фуражка с черепом вместо кокарды, пистолет в чёрной кобуре на боку. Посмотрел исподлобья хитро на хозяйку и испуганных детишек.

Спрашивает:

– Ну как? Немецкий зольдат карош?.

Хорош, чего тут ещё скажешь…

– Матка, давай-давай, млеко, яйки, сало, шнапс!.

– Нету, говорят…

– А если найду?

– Нету ничего, говорят же…

Возле печки бочка деревянная зачуханная.

Хозяйка задом к бочке встала, и руки на груди скрестила.

– А если найду?

– Ну, если найдёшь – твоё будет…

На крышке бочки незаметный для постороннего глаза лежал здоровый топор. (А в бочке – мясо засоленное, чтоб на всю длинную зиму семье хватило не помереть с голоду).

На полу возле чуланчика перья какие-то утиные под ногами валяются.

Немец как двинул сапогом в дверцу чуланчика – дверца настеж, а там Клавка, старшая сестра, на голове платок повязан до самых глаз, сама в душегрейке, руки по локоть голые в крови и в перьях, а в руках – две наполовину ощипанные утки!

Немец от неожиданности отпрянул назад, все как онемели.

Тут немец опомнился, в себя приходя, и захвалился своим знанием русского языка:

– Матка, утки? Ква-ква?

«Ква-ква»… Это точно. Не только уткам. Всему, видать, теперь «ква-ква». Груша безучастно смотрела на немца. Заведя руки за спину, она нащупала рукоятку того самого топора.

Но, похоже, несказанно обрадовался немец, что из-за дверцы чулана его по «балде» ничем не огрели и не убили сразу со страху…

Схватился он за козырёк фуражки, чтоб не слетела, и ни слова не говоря больше, стремглав кинулся на выход.

Видать, не додумался про бочку-то… А может, и додумался, но жизнь была дорога.

Ушёл он, к соседям направился.

(Потом выяснилось, что немцы тогда ещё не были голодные, как после отступления, и в начале оккупации из-за брезгливости, или боязни отравиться, забирали себе для кормёжки и тащили на забой скотину и домашнюю птицу только ту, которую удавалось поймать живой).

И каждый день приезжали машины с немецкой солдатнёй, танки и мотоциклы тарахтели с дымом и копотью, в дом приходили минимум по десятку немецких солдат, с оружием, на ночлег. На полу они спали, а рано утром командиры вели их дальше к линии фронта, где шли тяжёлые бои, и всё гремело и сверкало…

Потом уже финны (которые вслед за немецкими войсками пришли оккупацию налаживать) выгнали всю семью на улицу, в погребе пришлось кое-как ютиться. Ну, хоть так…

И двигались немцы на протяжении всей тяжкой холоднючей осени 1941 года бесчисленными полчищами с танками, машинами и пушками, пешком, на лошадях и на мотоциклах, в сторону Москвы, куда до самого декабря их гнали фашистские вожди.

Видела только Груша, что назад никто из тех немцев не приходил, тянулись редкие санитарные обозы с ранеными, потом всё чаще и чаще… Не выходит, значит, у них Москву взять…

И скоро пошёл слух, что гадам-фашистам совсем плохо уже приходится, наши сильно им врезали под Москвой, разгромили напрочь, да ещё мороз ударил – отступают, бегут немцы, злые как псы, и теперь наших мужиков и парней могут ни за что расстреливать, на всякий случай.

***

В декабре 41-го – январе 42-го наши войска сдвинули немцев по всему фронту обратно, отступали немцы спешно, да зима ещё их люто приморозила.

Когда фронт приближался, в На́ре гремело несколько дней, не стихая.

Бой в деревне был недолгий: по оврагу, по замёрзшему ручью (морозы стояли под 40 градусов) несколько пехотинцев («латышские стрелки» оказались) пробрались к середине деревни под прикрытием наших артиллеристов, немцы из миномётов их обстреляли, бросили всё да и отступили…

В Грушин с Фёдором дом тогда снаряд попал, в угол самый угодил, не убило никого чудом. Латыши, одетые в форму Красной армии, прошли по домам, странно коверкая русскую речь: «Нэ бойтесь – ми нэ нэмци, ми ест латыши, сечас будем вас кормит»…

Убитых (и немцев, и латышей – всех вместе) похоронили на окраине деревни.

Многие убежавшие от немцев жители вернулись к своим домам, и Фёдор тоже вернулся.

И пошёл вместе с оставшимися мужиками Фёдор на войну в январе 1942 года (в третий раз получается), в 42 неполных года, молодой крепкий мужик.

Груша малость умела «наперёд заглядывать» – эта способность передалась ей от её матери, но в этот раз как ни силилась – особо ничего увидеть не смогла, и смирилась понемногу, затихла. Душа ныла, но ничего не поделаешь.

Война покатилась в обратную сторону…

***

Через год, в январе 1943 года приблудилась ко двору Груши пораненная измученная лошадка – холка у неё была сбита до крови неправильно затянутым хомутом. Даже обычную телегу (а не то что тяжёлую обозную повозку или пушку) она больше не могла таскать, лечить её было солдатам некогда – бросили они её и ушли дальше по дорогам войны…

Оторопела жена Фёдора – странное дело.

Что-то тревожное пронеслось в душе.

Двоих девочек своих она уже к тому времени схоронила (старшая-десятиклассница умерла в 42-м году, застудив и без того больные почки на земляных работах по рытью окопов для Красной армии, а средняя не перенесла тифозную заразу – лекарств никаких не было, голодуха началась... Как хочешь, так и живи. Остались только младшая дочка и маленький сын. Мужу Груша так и не смогла сообщить об том – сама писать она не умела, а чужим надиктовывать – страшно было.)

Она выхаживала лошадку как могла, и пожила у неё лошадка, и помогла немного, однако потом за лошадкой всё же пришли реквизиторы – мол, война, ничего не поделаешь, не положено.

Вздохнула и руками развела…

Но тревога на душе осталась.

И вот в начале лета 1943 года по почте пришло ей про Фёдора извещение – «пропал без вести»…

О, господи! Но ведь не убит же! Сколько случаев было – «похоронки» на иных солдат по нескольку раз приходили ошибочно, а те вдруг чудесным образом объявлялись живыми…

Надежда теплилась: может, ранен тяжко и лежит в госпитале без сознания, или не дай бог в плен попал, а может, всё обойдётся?

Обращалась она во все инстанции: люди, кто что знает – известите!

Только не было ей ответа…

Может, вернётся?

Ждала, ждала… Чуда… Третий раз ушёл – значит, должен и вернуться, не погиб же?

Видимо, не погиб. Но и среди живых не значится…

Что-то не срасталось.

И сколько она ни «заглядывала» потихоньку вперёд, сколько ни пробовала - не было ей видно, тьма какая-то, мутно всё… Гадалкам она не верила.

В церковь иногда ходила. Потом замкнулась в себе. Слова не вытянешь. Всю огромную оставшуюся жизнь и прождала.

И до конца её долгой, бедной и страшной жизни чуда для неё больше не произошло…

Она старая, полуслепая, без малого столетняя бабка рассказала маленькому внуку своему про мужа своего Фёдора, про коня его Серого, всё, что ещё помнила…

***

В архивах Великой Отечественной войны имеется много документов, выписок, справок, извещений и разных бумажек, проливающих тусклый, неясный свет на миллионы людских судеб.

В военном архиве долго значилась запись за март 1943 года: «Сержант Фёдор…, 1900 года рождения, из деревни Инютино, пропал без вести» – копия извещения семье...

Потом в рассекреченных через 50 лет после войны бумагах появилась справка с датой: «Сержант Фёдор…, 1900 года рождения, дер. Инютино, 17 января 1943 года».

И только через 60 лет после войны появился в деревне памятник с фамилиями воинов – местных деревенских мужиков, геройски павших в боях за Родину в далёкие годы на той тяжёлой и страшной войне.

На памятнике – множество фамилий в алфавитном порядке: фамилия, имя, и дата, когда героически погиб, и в том числе написано:

– сержант Фёдор …, 1943 год.

***

За Победу!

Иван Ноздреватых был хороший («справный») мужик сорока неполных лет. Потому что не пил. В смысле алкоголя. Никогда. Ни-ни…

Правда, по выходным и праздникам от рюмочки не отказывался – да разве ж это грех?!.. Грех это когда… да и то – как посмотреть, русская деревня – все всё знают, не об этом сейчас.

Имя у него было как-то затруднительно произносимое – Иван, да ещё Ноздрева… окончание на «тых» – поэтому соседи окликали его просто «Вань», а если требовалось употребить фамилию (в документах или по какому случаю-официалу), то 99% говорили «Ноздреватый» вместо Ноздреватых… Потому что язык сломаешь! Понемногу и это стало слишком длинно, и с подачи заезжего Славки (растрепая соседского, внучка тёти Дусиного) стали его окликать по-Славкиному: «ДяВан».

Ну, ДяВан и ДяВан – вроде ничего обидного… Он и не обижался, а может значения не придавал. Ребята взрослые с серьёзным вопросом обратятся: «ДяВан, а Лидка Ваша выйдет?»

– Она уроки делает, но вы у неё спросите…

Мелкие гурьбой пробегают: «ДяВан, купаться пойдём?»

– Идите вы, мне на работу надо…

А работал ДяВан на Инютинском аэродроме пожарником…

И как-то по стечению обстоятельств, с учётом списания долго лежавшего в 1960-е «лохматые» годы и невостребованного авиационного имущества, ДяВан поимел на аэродроме осветительные ракеты. Аж целых две. Взял ненароком – всё равно в землю зарывать. Здоровые, суки, оказались, сантиметров по двадцать в диаметре и длиной метра по полтора, цилиндры такие, подвесные, к вертолёту цепляются, или на парашют. Говорили, летит такая штука в небе и освещает территорию на десять километров вокруг, даже больше, светло как днём!

Цилиндры пару лет лежали у него в сарае.

Никто про них и не вспомнил, всё давно списали, учёт обновили.

Ну, а чего добру пропадать?

И как-то весенним, почти-что летним тёплым и светлым вечером, под 9 мая, когда недолгая первая жара уже спала и солнце стало запутываться в верхушках деревьев вдоль Протвы, ДяВан был как раз «выходной». Делать было нечего…

Малость «пораскинувши мозгами», он подозвал Володьку-Гвоздя (сосед напротив, тоже, кстати, малый не промах – лет тридцати с хвостиком, тоже «справный» весь, сам шофер, отец двоих детей, причём оба мальчики). Говорили они негромко и недолго, потом ударили по рукам, и пошли собираться.

ДяВан вышел из дому в брезентовой куртке и в сапогах, Володька-Гвоздь экипировался в телогрейку, веревку длинную прихватили, рюкзак, топор, в общем, все дела. И оба цилиндра… Один цилиндр ДяВан понёс сам, второй передал Гвоздю.

Бабы почуяли неладное, но замешкались. Надька-Гвоздиха, жена законная Гвоздя, спросила:

– Вы куда?

– Дедов помянуть… Да сейчас придём…

Перечить мужикам не посмели, вернее не успели, и скрылись они с глаз своих благоверных в Барановом проулке, который прямёхонько вёл за деревню, к пойме Протвы, на высоченный её правый берег ближе к Николаевке.

Пришли они на хорошее, красивое место – река там делает поворот, как раз между двумя деревнями – выбрали огромный дуб прямо на обрыве.

Увязавшихся за ними троих пацанов как утихомирить? Тем более один соседский, да два свои – «гвоздики»… А вот им по поручению: один на дуб лезь – верёвку привязывать, другой за дорогой смотри вдалеке (не появился ли кто), третий стой рядом (если что – поможешь).

Минут через пять всё было готово: ракета привязана, все на местах. ДяВан вздохнул, чиркнул спичку и поднёс её к фитилю…

Фитиль сначала не хотел загораться – видимо, долго лежал. Потом вроде затеплился, задымился, и пошёл – тут ДяВан отскочил подальше, и вовремя! Ракета щёлкнула негромко и занялась на конце ярчайшим, как солнце, пламенем, превратившимся в одну шарообразную вспышку.

«За победу!».

«Да-а-а!» – у Гвоздя аж рот открылся. Пацаны как зачарованные смотрели на светящийся ракетный хвост, ДяВан, полулёжа под дубом, наблюдал картину: в деревнях, до которых было километра по 3, все дома, коровы, деревья – всё было залито светом, как на фантастическом рисунке! А напротив дуба, к которому была привязана ракета, через реку вся пойма и заливные луга, вплоть до предместий Боровска (километров 10 и есть!), были освещены бело-голубым завораживающим огнём. И – огромные тени! Класс! Фантастика!

Минут через 10 первая ракета погасла, в наступившей тишине ДяВан сказал: «Шшас будет ешо красивше!», – и привязал вторую.

У неё опять не разгорался фитиль, потом также понемногу разгорелся, и тут ДяВан толкнул привязанную на веревке ракетину ногой – ракета покачнулась и начала плавно совершать вдоль реки круговые и маятниковые движения на верёвке, туда-сюда, метров по 10 в каждую сторону, а тени от деревьев повторяли её движение.

И опять на несколько долгих минут все были зачарованы картиной горения яркого, нестерпимого бело-голубого света и игрой теней на много километров вокруг. Всю картину дополняло движение!

«За победу!»

«Да-а-а!».

Когда прогорело и это, ДяВан отвязал верёвку от дуба, сложил её в рюкзак, достал оттуда «маленькую», пару гранёных стаканчиков и кусочек чёрного хлеба с салом.

– Ну, давай что ли, Володь, с праздником!

– С праздником, ДяВан, отцам нашим память, пусть им земля пухом будет…

Они с Володькой выпили не чокаясь, «на ногах»…

Потом, под «закусь», прилегли на свежую молоденькую травку, ДяВан налил по второй. Сальце медленно жевалось, пацаны копошились между деревьев.

– Ну, давай Володь…

– Давай!

Они выпили по второй.

В «четвертинке» ещё осталось «на разок», спешить им не хотелось.

– Ты войну-то помнишь?, – ДяВан, задавая вопрос и всматриваясь в вечереющую спокойную даль, даже не глянул на Гвоздя.

– Да не-е…Чё мне было-то – три годика, а она уж кончилась… – как-то безнадёжно и с лёгкой досадой ответил Гвоздь. – А ты помнишь?

– Не-а… Так, отдельными эпизодами… Хоть я и постарше был… Больше всего помню, что жрать хотелось… Как же хотелось жрать! А отца своего совсем не помню… Да и ты, наверное, тоже?

– Царствие им небесное!

– Угу!

– За победу!

– За победу!

Они «дёрнули» по-«крайней», доглотили последнюю разделённую на двоих закуску. Потом поднялись, отряхнулись и ДяВан скомандовал всем: «Пошли! По домам!».

Компания целенаправленно, с чувством выполненного долга направилась в деревню. Уже темнело.

И прошли-то они всего минут десять. Увидали, что со стороны посёлка по грунтовой колейной дороге тяжко ползёт красная пожарная машина, облепленная людьми. Ещё минут через десять они разминулись с ней – машина была с полным экипажем (ДяВан даже приветственно кивнул знакомым), да ещё на подножках стояли общественники, и рядом: кому места не хватило – шагали дружинники и просто любопытные.

– Ничего не видали?

– Не-а…

В общем, ДяВан с Володькой почуяли недоброе, но, не сговариваясь, мимо прошли – типа «из лесу идём, ничего не ведаем»…

Машина проползла мимо в сторону Николаевки (как раз туда, на место!).

Подходя к деревне, Володька-Гвоздь возле Баранова проулка с удивлением увидел свою Надьку-Гвоздиху, которая строго стояла (ну Иван Поддубный, а не баба), скрестив на груди руки и сощурив глаза. Володька приветливо, даже ласково (хмель уже в голову слегка ударил) ей крикнул:

– С праздником! С Днём победы! – и добавил. – Ну как, видала?

Надька в ответ вдруг серьёзно и негромко сказала:

– Не ори. Видали… – и вдруг как-то с интересом, с лёгкой издёвкой и с юморком спросила: – А яйца-то целы?

– Дык это…, – Гвоздь глянул на себя (вернее, на свое причинное место), потом на Надьку, но она, не дожидаясь ответа, уже пошла в дом…

Он пожал плечами и тихо поплёлся следом.

ДяВан велел пацанам никому ничего не рассказывать, и они поклялись – никому ничего… Он мышью проскользнул через проулок и нырнул к себе. Никто его не видел, и ничего не заподозрил – к тому времени собравшаяся толпа зевак поняла, что продолжения зрелищу не будет и понемногу уже разошлась.

Пацаны по домам разбежались, но краем уха услышали, что деревенские в этот вечер видали яркое «зарево-свечение» – от Николаевки и до самого неба! Страшное, похожее то ли на атомную бомбу, то ли на корабль инопланетян! Потом это всё повторилось! И было оно два раза, причём второй раз ещё страшнее, потому что свечение ещё и перемещалось, и самые сознательные (ни дна бы им, ни покрышки!) на всякий случай вызвали с аэродрома пожарную машину (а чего они, поди, спят там, пусть проверят!).

…Потом, на неделе, пару раз в деревню приезжал участковый на чёрном мотоцикле, спрашивал – мол, видел ли кто чего, но так ничего и не дознался…

***

Птицы

До войны было у деда моей мамки Константина два сына – Мишка и Гарька. Сами они были не Ермолинские, а Тарутинские. Но в 30-е годы прошлого века во времена великих советских свершений переезды людей для работы по делам были сплошь и рядом.

Дед Константин серьезный мужчина был, он на текстильной фабрике работал каким-то начальником. Не очень большим, но всё же...

***

А Мишка – Михаил, был старший брат. Молодой «справный» мужик, отец семейства – трое деток было у них с женой Евдокией (Дуся в просторечии. Вообще-то четверо детей у них было, но один мальчик умер ещё ребёночком, Дуся его всю жизнь помнила и как вспомнит – так плачет).

На той же фабрике Михаил и работал, с женой вместе. На фабрике в «кооператив вступили», и в 1933-м году в новый дом въехали, с садом и огородом, и зажили «как все советские люди». Ну, может и не все, но прилично, как подобало в те времена рабочему классу в Московской области.

Хорошо им было. «Целых восемь лет», как рассказывала потом Дуся, бабушка моя.

Михаил во всём был молодец. Купаться начинал рано, когда только лёд по реке сплывал. А заканчивал, когда уже плавать нельзя было – то есть лёд мешал. Встанет утром, и на реку – искупается, потом «свежий», бодро весь день работает на фабрике, а вечером ещё «по-хозяйству» – а как же?

Заболела как-то Дуся – Михаил чайку ей согрел, одеяло второе накинул, детям шуметь не разрешил. К утру с кашлем и по́том вышла прочь Дусина болезнь. Только слабость на денёк ещё осталась.

А через два дня – вставай мать Евдокия – работа, дом, семейство в троих детей, куры, скотинка какая-то, да и муж должен быть и обстиран, и обглажен, и накормлен – забот полон рот, некогда ерундой страдать, жить надо полной жизнью.

***

А Гарька был младше Михаила.

Так себе, себе на уме. Вроде и ничего. Но в речку холодную не загонишь, на эти подвиги его не тянуло. А работать вроде рановато и не больно охота – ещё успеется.

Была у него зазноба одна, по старому месту жительства в Тарутино осталась и жила там у родителей. Вот к ней он и бегал, длительно и бесперспективно. Любовь, что ли, такая или что там ещё?

Гарька, видно, и сам понимал, что дальше так продолжаться не может. Но любил эту девку без памяти. А она всё ни в какую.

И созрела в Гарькиной башке «верная» идея – характер показать!

Взял он как-то ружьё у Кости (отца своего). Поохотиться, дескать. Поохотился или нет – это неведомо. Только вечером он в Тарутино припёрся с ружьём уже «слегка поддамши», и прямо к своей зазнобе под окошко.

Попугать, мол, чтоб знала.

А уж стемнело.

Тюк-тюк в окошко, она и открыла. Слово за слово, да опять всё про одно:

– Пойдёшь за меня замуж?

– Не-а, замуж не пойду.

– Тогда я тебя убью!

– Ой, видала я так…

Договорить в этот раз она не успела. Грохнула двустволка.

В общем, «пуганул» Гарька – не промахнулся. Метров с 3-х. Сразу насмерть.

Суд был скорый, но справедливый. Народный.

За убийство молодой девушки с умыслом и отягчающими обстоятельствами дали Гарьке по полной программе (тогда статьи были, не то что сейчас) и поехал он в казённом вагоне в места весьма отдалённые срок мотать да глину месить…

***

А тут вскорости война нагрянула! Всё пошло наперекосяк…

Михаил в первые же дни по мобилизации ушёл на фронт. Письма от него иногда приходили. Провоевал он всю войну.

Правда, Дусю мучили какие-то смутные предчувствия, но она их отгоняла, как и все плохие мысли.

Как-то (уже в 1945-м году) солнечным апрельским днём она что-то делала на кухне, и вдруг услышала странный шум в окошке. Глядь – маленькая серенько-зелёная птичка в форточку влетела, порхнула по кухне, и обратно в форточку вылетела. Будто её и не было.

У Дуси ноги подкосились.

Виду она не подавала, но беспокойство не проходило.

…И вдруг война закончилась. Радость – то какая!

Ждала Дуся Михаила домой, от тревог сама не своя.

Но приехал вместо Михаила его товарищ… И сообщил, что 6 апреля 1945 года при штурме Кенигсберга Михаил погиб смертью храбрых. Вот и извещение (почтой отсылать – дольше было бы), личные вещи, соболезнования и так далее…

И осталась Дуся одна с тремя детьми. Дед Константин потом часто у неё бывал, покровительство своё посильное ей и семейству оказывал. Яблоньку подарил Дусе – в садике под окнами и посадили.

Но ничто не вечно и никто не вечен – пошёл Константин как-то после работы в местный кабачок, заказал рюмочку и закусить. Принес ему официант, на стол стал подавать, и, растяпа деревенская, вилку – то уронил! Дед Константин говорит:

– Да ладно, ничего, я подниму…

За вилкой наклонился, упал, лицом потемнел и помер тут же. Удар, одним словом… Ничего не поделаешь.

Стала Дуся дальше с детьми жить, одна работала за троих. Жалко, что вот только яблонька, подаренная дедом Константином, не прижилась, как её Дуся ни холила, ни лелеяла…

Жизнь текла ни шатко ни валко.

Потихоньку старший Дусин сын школу закончил, в военное училище в Ленинграде поступил, женился. Потом средняя дочка замуж за военного выскочила, на Север они уехали и троих детей нарожали. А следом и младшая (мамка моя) тоже за венного замуж пошла. Все разъехались по бескрайней советской стране.…

***

И тут вдруг каким-то образом, ни с того ни с сего объявился Гарька.

Освободился, что ли, или срок скостили? Одним словом, война давно кончилась, а кто старое помянет – тому сами знаете что… Не за предательство же он отбывал. За простое обычное убийство. «Бытовуха» одним словом.

Но на фронт не брали вроде с его статьёй, а может ещё что. Повезло… Вроде даже он как-бы герой – «бабу по любви застрелил»…

«Дядька Гарька», как стали его называть, постаревший уже, пострашневший… Седой, хромой, нехороший.

Стал он жить в Константиновом доме.

Идет по посёлку «поддамши» – ни на кого не смотрит, рожа чёрная…

Пацаны дразнили его часто. А он даже не повернёт голову, только пробормочет: «Ух, … вашу мать!» – ребятня в рассыпную… Боялись его.

И вот, поди ж ты – и страшный, и старый, и выпивал лихо, а нашлась какая-то баба – женился он на ней, и даже дети у них пошли…

И вроде жизнь опять потекла, как струйка из не закрытого до конца краника – потихоньку, помаленьку, без напряга в процессе…

И как-то после обеда, слегка «принявши», Гарька прилёг дома на кушеточку («чтой-то придремать хочется»).

В приоткрытой форточке слышались какие-то женские голоса, машина проехала, щебетали птички…

И вдруг в окно что-то ударило, потом ещё!

Гарька открыл глаза – ох, батюшки святы!

Большая страшная чёрная птица (ворона, что ль, какая?) колотилась башкой и крыльями прям в стекло.

Что это? Почему?

Сердце Гарьки вмиг сжалось в комок, и сам он тоже сразу сделался каким-то маленьким, страшненьким и жалким…

А птица гаркнула обозлённо, да отлетела куда-то, петляя с шумом между кустами в саду.

Но этого Гарька уже не увидел… Он уже умер…

***

Лунная Соната

(Сказка для взрослых)

Считать, читать и писать меня научили дома задолго до школы.

В шесть лет меня сводили в музыкальную школу, чтобы заинтересовать.

В приёмную комиссию вела узкая винтовая лестница, сдавленная с двух сторон жёлтыми стенами. На стенах висели портреты великих композиторов с фамилиями на табличках: «Глинка», «Чайковский», «Моцарт», «Бах»... Между портретами изредка попадались чёрные двери, тоже с табличками: «Класс аккордеона», «Класс фортепиано», «Класс сольфеджио». Человек поднимался по этой лестнице, как бы всё более восходя и приближаясь к возвышенному, и только в последний момент из-за поворота лестницы мог увидеть того, кто шёл вниз. Первый тревожный звонок прозвенел в моей маленькой душонке. Вверху, в конце лестницы висел портрет с табличкой «Бетховен», и поднимающимся по лестнице он ничего хорошего не предвещал…

«Приёмная комиссия» располагалась ещё выше, судя по большой двухстворчатой двери с одноимённой табличкой. «Приёмная комиссия» была выше всех!

Приёмная комиссия (тётка в красном платье и дядька в очках) сыграла мне терцию, попросила спеть услышанное, чикалась с бумагами минуты две, дядька сказал «принят», и тётка прокричала: «Следующий!».

Поэтому в первый класс я пошёл в школу одновременно с музыкалкой по классу аккордеона. Через полчаса я выучил ноты на аккордеоне. Интерес мой к академической музыке стремительно угасал. Также как и к азбуке с арифметикой.

Через пару недель я научился играть без нот («на слух») популярные в те времена эстрадные мелодии и стал понемногу надеяться, что всё скоро само собой рассосётся.

Во второй раз звонок прозвенел, когда я узнал, что моей мамаше соседская блядь доверительно «настучала», что я как-то маловато играю, а ученик музшколы должен бы играть на инструменте не менее 6 часов в день. Ну, чтоб не терять технику, чтоб совершенствоваться, и так далее. Мамаша у меня была дама впечатлительная.

Короче, вместо того, чтобы тихо завершить бесперспективное дело с музыкой на достигнутом, меня засадили на пять лет по полной программе.

В обычной школе я учился легко.

Но из-за музыки моя жизнь стала пыткой. Я не хотел играть. Меня заставляли, приводя в пример Паганини. Я орал и плакал. Мне приводили в пример лётчика Маресьева и героев Челюскинцев. Я возненавидел музыку. Стоны моего немецкого аккордеона было слышно на всех этажах элитного дома с метровыми стенами, 4-х метровыми потолками и автономной котельной. Этот дом при Сталине пленные немцы построили от всей души, за что их досрочно отпустили в Германию. Но кружева истории пошли по спирали.

Бедные немцы и представить себе не могли, что после них здесь будет происходить! Дом для меня превратился в гестапо.

А родители считали, что надо всё доводить до конца, справедливо полагая, что открытое противостояние всегда можно сломить превосходящей силой.

Это был третий звонок.

Превосходящая сила беспомощна против тайного сопротивления. Моя техника игры на аккордеоне никак не улучшалась. Назло родителям.

Я не старался, а как бурлак на Волге тупо тянул лямку (также на приёме у зубного врача просто ждёшь, когда всё кончится). Даже в пятом выпускном классе музыкалки я играл на прежнем дилетантском уровне. В моей группе не было ни одного мальчика кроме меня! Все ученицы в музыкалке были старше меня на пять лет. Они были пианистки, собиравшиеся поступать в музыкальные училища и консерватории. Взрослым девушкам было искренне меня жаль, когда я пел вместе с ними на сольфеджио. Сольфеджио на их уровне я не понимал. Запомнился доминантсептаккорд (его я почему-то сразу полюбил). На музлитературе я успел записать под диктовку, что Бетховен родился в провинции, но что дальше?..

Обязательный народный инструмент – в моём случае балалайка альт – воспринимался мной как отдушина и подсознательно как возможный пролог для самостоятельного освоения гитары.

Выпускной экзамен в музыкалке я с треском провалил.

«Три» по специальности «аккордеон» мне поставил за десять рублей один добрый член экзаменационной комиссии – человек очень талантливый, а потому глубоко пьющий.

Короче, к двенадцати годам я закончил пятый классе общеобразовательной школы в статусе лучшего школьного отличника одновременно завершив полный цикл обучения в музыкальной школе по классу аккордеона в звании последнего раздолбая.

Я был лишён золотого детства с семи до двенадцати лет, и теперь чувствовал себя счастливо, как только что освободившийся уголовник.

Аккордеон я не брал в руки больше никогда. Я думал, что с классикой покончено.

«Та-дада-там», – судьба стучала в дверь!

В седьмом классе я подружился с девочкой.

Она заканчивала седьмой класс общеобразовательной школы одновременно с музыкалкой по классу «фортепиано».

Говорить тогда было принято на культурные темы.

И выяснилось, что её любимый композитор – Бетховен. Да-да! Людвиг Ван.

(Спасибо хоть не Шопен, известный всем советским людям по тем временам, когда покойников, прежде чем похоронить, тащили толпой в несколько десятков человек через весь город в сопровождении низких частот памятного всем Марша, пугая прохожих красно-чёрной атрибутикой.)

А её самая любимая музыка – Лунная Соната!

Это в 13-то лет… Что-то меня насторожило. А Битлы? А Дипы?

Я приходил к ней в гости и она играла мне Лунную Сонату.

Я не возражал. Но хотелось другого!

И она как-то предложила подержать ладони над зажжёнными свечами. Мол, кто первый руку отведёт, тот и… Старый трюк. Но я подспудно уже ждал от неё чего-то подобного. (В тот раз свечей слава богу что-то не нашлось).

…А потом она от случая к случаю стала увлеченно развивать теорию, что было бы нам здорово и ужасно красиво, взявшись за руки, прыгнуть с высокой-высокой скалы… Или хотя-бы с крыши.

Это было уже чересчур возвышенно.

Нутром я почуял, что пора сваливать, и начинать наслаждаться жизнью…

(Я открыл для себя гитару и с удовольствием на всю оставшуюся жизнь погрузился в сервировку праздничных столов сладко-запретным маревом безымянной блатной романтики, фольклорных хохм, запредельных перевоплощений Высоцкого и изысканной бытовухи Галича).

P.S.

«…Вот играеть мне она

Лунную Сонату…

Как ба выпить мне вина

И пожрать салату!»

П.П.С.:

Чего я не понимаю, того я боюсь...

***

Лифтчик

…Крытая грузовая машина понемногу, неспеша выкатывала последние километры по шоссе от столичного мебельного магазина до клиентского дома. Шофёру было всё равно, а на пассажирском сиденьи клиент – молодой старлей, даже подрёмывал. Ему было как-то спокойно – пять бешеных лет в военном училище уже отодвинулись в воспоминаниях на задний план, чудовищная служба в военной части (два года через день – «на ремень») отошла как страшный сон и больше не кантовала, поэтому сейчас на новом месте вообще ничего не парило…

Сейчас, прямо скажем, повезло. Работы очень много – они тогда контролировали создание противотанковой группировки в ГСВГ – работа сложная, военпред на огромном заводе «не хрен собачий»… Но полтора года прошло – квартирку дали («за что боролись!»)…

Да вот и приехали – огромный новый семнадцатиэтажный дом стоял прямо на шоссе на выезде из города – за поворотом начинались поля, леса и другие чудеса Подмосковья. Старлей попросил «шефа» подъехать задницей поближе к подъезду, чтоб меньше напрягаться, и тот аккуратно всё исполнил. Минут десять старлей вытаскивал из кузова огромные упаковки с мебелью и складывал их около подъезда. Наконец он закончил выгрузку, расплатился с «шефом» по варварскому тарифу (туда и обратно), «шеф» довольный дал по газам и уехал, а старлей, оглянувшись вокруг, убедился, что ни души поблизости не видно.

Один только пожилой и вечно пьяненький дядька с 16-го этажа (как его звали – неясно, а по отчеству «Сергеич» – во всяком случае он откликался) дремал на лавке у подъезда.

Старлей решил заскочить домой, переодеться, да и потом уже таскать мебель к лифту.

– Сергеич, погляди пожалуйста – я мигом! – сказал он дремлющему мужичку, и тот согласно кивнул.

Слава Богу, лифт работал! О том, что утащат чего-либо без пригляда, он не беспокоился – все вокруг Советские люди, квартиры не закрывали на ключ (во были времена!), не то что там мебель какая-то!

Жена была дома – она ждала его, и неподдельно обрадовалась, что он приехал с мебелью. Беременная, она всё равно хотела ему помочь, но он не велел. Он оставил дома небольшой свёрток с фурнитурой, седьмой этаж – лифт работает, сейчас начнём!

Переодевшись, он спустился к своим упакованным конструкциям, взял одну упаковку и притащил её к лифту. Нажав на кнопку «вызов», он не поверил своим глазам – кнопка не загоралась!

– Да только что работал!

Семь солидных упаковок с мебельной деревоплитой, казалось, хихикают над незадачливым своим хозяином. У него почти подкосились ноги… Минутный подъём на лифте, на глазах превратился в долгий и бесполезный труд. «Эх, невезуха!»…

«Гадство! Какое же гадство! – одно это слово приходило ему на ум, пока он тащил первую упаковку по чёрной лестнице к себе на 7-й этаж. Он дотащил первую упаковку и ввалился в квартиру, жена уже всё поняла, и как-то обречённо села у окна на кухне, чтобы хоть было видно упаковки внизу.

– Ну, ты выглядывай периодически… Пойду схожу к «лифтчику» нашему (ответственному за лифт) – он на 17-м этаже живет. Спрошу хоть, ждать или не ждать… – сказал старлей жене и побежал вверх по лестнице.

Он звонил и звонил в дверь, стучал кулаком, про себя матерился и опять звонил и стучал. Потом во все соседские двери (ну, если хозяина нет – должен же хоть кто-то быть на этаже), и открыла какая-то заспанная тётка, сказала, что «лифтчик» должен быть дома. Старлей опять звонил и стучал ему, но никто так и не открыл. Видимо, нет никого.

Делать было нечего… Он обречённо спустился к себе, отдал жене кофту, оставшись в одной майке, сказал сам себе: «Ну, с Богом!», и, спустившись вниз, принялся за тяжёлую и бестолковую работу.

Он распаковывал упаковку, забирал из неё примерно четверть (не более трети) и по неосвещённой лестнице с трудом поднимался на 7-й этаж, там оставлял свой груз и опять спускался вниз и набирал ещё. Когда в упаковке не оставалось ничего, он распаковывал следующую.

Примерно на третьей упаковке (прошло часа полтора) мимо стали проходить люди в дом – они шли с работы.

– А лифт не работает?

– Нет…

Некоторые подходили к кнопке и пытались её нажимать – всё бесполезно.

– Вот опять… Безобразие! – и они шли на свои этажи по тёмной лестнице. Это было не в первый раз, но привыкнуть к такой жизни как-то ни у кого не получалось.

Старлею было тяжело, он закусил губу и продолжал свои хождения, правда уже не так быстро…

Когда больше половины груза было поднято, старлей около оставшихся упаковок решил передохнуть. Он взялся руками за бока, чуть-чуть прогнулся вперёд, потом назад, зажмурился, резко закинул голову и открыл глаза. И тут он увидел, как на 17-м этаже от кухонного окна «лифтчиковой» квартиры запоздало отшатнулся силуэт.

– Лифтчик! – обожгла его мысль, и он побежал к лифту. Лифт не работал. Он пешком влетел на 17-й этаж и стал звонить в «лифтчиковую» дверь. Надежды таяли, так и не сбываясь – все звонки и стуки в дверь были тщетны…

Старлей медленно спустился к упаковкам и стал набирать составные части. Он в дальнейшем процессе несколько раз взглядывал на «лифтчиково» окно и думал, что вот-вот опять кто-то мелькнёт возле занавески, но это было уже бесполезно…

Часа через четыре содержимое последней упаковки он с трудом затащил на седьмой этаж, сказал жене:

– Всё! Завтра разберёмся! – и побрёл в ванную. Вода была. Через минут пять выйдя из ванной в комнату, он лёг на диван и сазу же уснул, глубоко и бесповоротно. Будить его, чтобы он поел чего-нибудь, жена не рискнула. Она смотрела на него спящего с удивлением, перемешанным с обожанием и жалостью, и тут за стенкой послышались внезапные характерные щелчки и звуки неожиданно заработавшего лифта…

«Так…», – подумала она и посмотрела на часы. Было около 7 часов вечера…

***

…«Лифтчик» смотрел в окно своей новенькой квартиры на 17-м этаже, и увидел, как к дому подъехала зафургоненная машина (интересно!), как из кабины справа вылез сосед по дому – старлей-военпред (очень интересно!!), как открылся кузов, и из кузова старлей (один!) выгрузил и поставил около входа в подъезд семь больших тяжёлых упаковок (очень-очень интересно!!!) – наверное, мебель.

«Лифтчик» подождал, пока сосед забежит домой, потом вернётся уже переодетый. Наконец сосед потащил первую упаковку в подъезд.

«Вот теперь пора», – подумал «лифтчик», и неспешно пошёл с ключами к пультовой, чтобы выключить лифт. Операция эта была проведена им ювелирно, быстро и окончательно.

«А теперь пусть в дверь звонит, колотит – что хотит, пусть то и делает! А как же? Умник нашёлся!».

В дверь немного погодя и правда зазвонили и застучали, но он не открыл.

«Нету дома!», – размышлял «лифтчик». Ему всё-таки было интересно – как военпред выкрутится? Он даже поглядывал иногда в окно через стекло за занавеской на кухне, и один раз военпред его вроде даже заметил, и опять в дверь звонили и стучали смертным боем, но он не открыл.

«Нету дома, и всё!», – констатировал он сам себе для самоутверждения. Правда, после этого за военпредом он уже опасался следить – тот малый здоровый, уже без лифта почти половину поклажи поднял – не развалится!

«Молодой ещё, а квартирку уже хапнул – а я к 60-ти годам только смог поиметь, на 17-м этаже, да и то спасибо. Ну да ладно, ладно, поглядим, что ты дальше делать будешь…».

Но дальше в этот день ничего интересного не было. Военпред таскал мебель по частям на седьмой этаж часа четыре, и таки перетаскал! Один! Весь гарнитур.

Ближе к вечеру очнулся Сергеич, с лавочки встал и, чертыхаясь и матерясь, медленно потащился к себе домой на 16-й…

«Лифтчик» ещё полчаса выждал «для порядка» и пошёл потихоньку включать лифт – люди с работы уже прошли, но вечером – ладно уж, а то ещё жалобу напишут… Правда, жалоб никто никогда не писал, или они не доходили куда следует.

На утро жена военпреду рассказала про лифт, что он включился в 7 вечера.

– Понятно, – ответил тот, задумчиво допил свой кофе и полетел на завод, на работу. Тело у него всё болело, как после тренировки.

***

…Они прожили в этой квартире ещё полгода (до весны). Их – когда была вода – постоянно заливала соседка сверху (деревенская баба, одинокая мать), лифт никогда не работал в урочное время, автобусную остановку, что была рядом, закрыли на время строительства нового дома…

В мае у них родился сын, а немного погодя жена принесла домой обрывок – объявление с телефонным номером, о размене квартир – квартира предлагалась в другом районе, ей требовался ремонт, но место тихое, дом кирпичный и этаж всего-то четвёртый. Они позвонили, посмотрели, договорились и через месяц въехали туда без проблем (ребята с работы помогли всё вытащить и перевезти). Не раз потом военпред говорил жене, что вроде всё удачно сложилось, прямо чудеса какие-то!

Жена была счастлива!

Как-то гуляя с коляской по парку, она встретилась со своей давней знакомой (тоже молодая мамка, тоже с коляской) и завязался у них разговор:

– Ну, как вы растёте, а мы вот какие! – и т.д.

– А в вашем бывшем доме был пожар! – вдруг вспомнила знакомая. – Загорелся 16-й этаж, огонь перекинулся на 17-й, мужик пьяный с 16-го этажа – Сергеичем зовут, Вы его должны знать, всё-таки выбежал по лестнице на улицу, а с 17-го мужик (говорят, он лифтёром подрабатывал) не успел – так и остался там, погиб… – знакомая удивилась даже, что не знали.

– Да нет, не знали… Ну ладно, бывайте, всего вам доброго!

– До свидания.

Женщины с колясками разошлись каждая в свою сторону. У каждой из них в руках была новая, светлая, долгая и счастливая жизнь.

***