Симбирские истории

Песни пленного шведа с Симбирской горы

Письмо домой. Рисунок шведского художника Göte Göransson из книги Оберга и Йорансона «Каролинер»

Финал Полтавской битвы столь же легендарен, как и само сражение. Петр Великий приглашает пленных шведских генералов к себе в палатку, возвращает шпаги фельдмаршалу Реншильду и принцу Вюртембергскому, а потом наливает всем шампанское и произносит исторический тост - за здоровье своих учителей в ратном деле. Не менее благородной пьянкой через три дня завершается и сражение у Переволочны, где Меншиков догнал на переправе через Днепр генерала Левенгаупта с основными силами, отступившими от Полтавы, и вынудил его сдаться.

Но эти красивые жесты были сделаны лишь в адрес высшего генералитета. С солдатами и младшими офицерами победители обошлись по-простому: вопреки договоренностям их сразу начали грабить (а казаков-изменников еще и сажать на кол). Впрочем, шведы первыми нарушили условия капитуляции и вместо того, чтобы отдать армейскую казну русским, принялись раздавать деньги своим солдатам.

Шведский историк Энглунд Петер в своем исследовании «Полтава: Рассказ о гибели одной армии» пишет: «С солдатами обходились по-разному. Если одним соединениям позволено было сохранить все (были даже полки, которые разоружили только два дня спустя), то другие неприятель обобрал самым основательным образом. Некоторых шведов в буквальном смысле слова раздели до нитки: с них сняли даже носильное платье. Раздетых догола, их большими партиями связывали друг с другом и «гнали и понукали, как быдло».

Среди этих тысяч пленных (2800 шведов сдались на полтавском поле, 20 тысяч у Переволочны) оказался и 23-летний старший лейтенант шведской армии Георг Генрих фон Борнеман, уроженец Сконы (юг Скандинавии). К зиме его вместе со всеми привели в Москву, где в первый день нового 1710 года их провели огромной колонной по улицам столицы при торжественном въезде в нее императора. На этом участие пленных в победных празднествах закончилось, и Петр Великий разослал их по городам и крепостям империи, указав строго охранять и использовать на различных работах. Георг фон Борнеман попал в партию, идущую в небольшую крепость Симбирск на берегу Волги, в краю тогда диком, пустынном и мало освоенном. Ему было суждено войти в историю этого края его первым поэтом.

Георг фон Борнеман

В Симбирске пленные шведы копали ров вокруг крепости. Вечерами им было скучно, и Георг фон Борнеман начал писать стихи. В конце XIX века они были изданы в Швеции, в наше время к ним был написан подстрочный перевод, совершенно ужасный. Хотя люди, знавшие шведский, утверждали, что писал Георг хорошо, с юмором и «умел в рифму». Лишь в 2009 году его стихи творчески перевел А. Послыхалин, и стало понятно, что талант у парня действительно был.

Любимый мой брат, пишу, что узнали мы горе, -

Должны до конца испить этот горький напиток.

В небе над нами мы видим сверкание молний.

Полная ужаса ночь и света мгновенные блики.

Днем - блеклое, тусклое солнце светит едва из-за тучи,

Западный ветер в наш парус уж больше не дует.

Вдвоем вознесем этот крест мы на самую кручу

Сиянье надежды он в нас непременно разбудит.

Так как вокруг обычно не происходило ничего интересного, большая часть лейтенантской лирики раскрывает его внутренний мир. Георг мечтает о том, чтобы волжская вода превратилась в пиво, и о том, чтобы с полячкой госпожой Тауб поехать на острова, где им не нужна будет кровать. Вполне естественные желания для скучающего молодого человека.

Вообще, прекрасный пол занимает значительное место в его творчестве. Георг фон Борнеман оставил нам первый и, пожалуй, самый яркий поэтический образ симбирских женщин.

Наш новый тупой воевода, что глуп, как полено,

Нам не дает по русским девицам гулять.

Да и не хочется, в общем, скажу откровенно:

Слов шведских не знают, красивыми их не назвать.

Чего он так взъелся – никак мы не можем понять...

Они высоки и толсты, как огурцы или тыквы,

В талии схожи они с бочкой из Гейдельберга,

К коже обвисшей трудно нам было привыкнуть,

К сопливым носам петушиным, в которых ты, верно,

Увидишь вчерашнюю пьянку, что скоро обрыкло.

Рот безразмерный у них и ослиные уши.

И подбородок жирный висит шматом сала.

Губы не скроют шафранных зубов от пирушки.

Глаза не внушают любви, но и этого мало:

Бесформенной грудью природа их наказала.

Привычки их сообразны уродствам тела:

Ленивы в быту бездонные бочки для водки.

Хрипло что-то крича, по городу ходят без дела.

И утешением служат этим убогим уродкам

Шкалики водки, числам которых нет меры.

Природа всех женщин красивыми здешних содеяв,

Презрительно к ним отнеслась и с пятнадцати лет,

Вмиг красоты мимолетной чары развея,

Им оставляет уродство навечно вослед.

Румяна и пудра ничто уж не могут поделать.

Но тупость симбирского начальства и своеобразие местных женщин отошли на задний план, когда в апреле 1711 года пришло известие, что пленных переводят в Тобольск. Вот тут-то Георг и осознал, как полюбил за этот год Симбирск. Последние его стихи, написанные в нашем городе, наполнены этой любовью.

Приказ поступил, что с Волги нас переводят.

Увидим мы Обь, вагонетки, сибирские горы

Худший отрезок земли, что невольно приводит

К мысли как дороги нам эти Симбирска просторы.

Тяжелая жизнь наступает. Боже, поможешь ли в горе?

Любимый Симбирск, никогда я тебя не забуду.

Прощаюсь взволнован, радовал ты меня пленом…

Прощайте, и вросшая в землю по пол избушка

И комнаты, где я бродил каждый день непременно,

Больше я вас не увижу, грядут перемены.

В Тобольске Георг не побывал. Под Вяткой он и трое его товарищей бежали с этапа в непроходимый лес. Бог знает, на что они надеялись - наверное, свобода для них была важнее здравого смысла. Больше их никто не видел.

Фон Борнеман, понимая обреченность побега, тетрадку со стихами оставил своему другу, ротмистру Георгу Маллиену, и тот через 10 лет привез «Песни пленного шведа с Симбирской горы» в Стокгольм. Стихи оказались в библиотеке Лундского университета, в 1868 году они были опубликованы профессором Мартином Вейбуллом.

Тетрадь фон Борнемана довольно объемна, на русский переведена лишь малая ее часть. Найдется ли в Ульяновске поэт, знающий шведский?

Мисс Екатерина Перси-Френч

Последняя из рода Киндяковых.

“Далеко за пределами Симбирской губернии и даже в блистательной столице дом Киндяковых почитался гостеприимным, широким, хлебосольным, - вспоминал бывший симбирский кадет Георгий Ишевский в романе “Честь” - Киндяковы были на редкость культурными людьми. В стенах их дома находили частый и долгий приют поэты, музыканты, художники, писатели и ученые. Личным другом семьи Киндяковых был Иван Гончаров, вдохновленный Волгой, написавший роман "Обрыв".

Единственная дочь Киндяковых Соня по окончании Симбирской гимназии отправилась в Санкт-Петербург для продолжения музыкального образования, к коему имела влечение. Она радушно была встречена влиятельной при дворе теткой, взявшей в свои руки полную заботу о племяннице. Скоро на одном из балов молодой Соне Киндяковой был представлен чиновник английского посольства Максимилиан Перси-Френч.

“Гордый ирландец с ярко выраженной англо-саксонской красотой, с отличными манерами прирожденного аристократа, оставил в мыслях и в сердце Киндяковой больше, чем приятное впечатление, - пишет Ишевский. - Через два года Перси-Френч к неудовольствию английского парламента навсегда оставил дипломатическую карьеру, приехал в Киндяковку, где и состоялась пышная свадьба. Вскоре молодые уехали в северную Ирландию, в родовое майоратное имение Френча — «Manywau». Максимилиан окружил молодую жену искренним вниманием, заботой, любовью, но русское сердце молодой Френч не могло понять и полюбить суровой туманной Ирландии. Скоро ее потянуло на родину, на Волгу, в Симбирск…”

Родовое поместье Монивей в Ирландии.

Говоря проще, молодая пара развелась. Соня Перси-Френч вернулась в Киндяковку. В 1864 году у нее родилась первая и последняя дочь, названная в честь бабушки Екатериной.

Сандро

Маленькой девочкой Екатерина Перси-Френч обучалась в закрытом аристократическом пансионе в Англии и свободно говорила на английском, французском и немецком языках. В 17 лет рыжекудрая ирландка впервые переплыла широкую и быструю (тогда) у Киндяковки Волгу.

“6-го декабря Френчи вывезли дочь на первый бал, в кадетский корпус. Они приехали с опозданием, концертная программа уже закончилась, и в ярко освещенном зале все с нетерпением ждали первых звуков первого вальса. Полковник Руссэт, личный друг семьи Френч, выбрал из черной массы стоящих кадет лучшего танцора, стройного сухощавого кавказца, и подвел его к Френчам.

— Познакомтесь!.. Доверяю вам мисс Френч и уверен, что вы не дадите ей скучать, — с наигранной строгостью сказал воспитатель.

Первые аккорды вальса… Почтительный наклон головы… робкое согласие… близость молодого дыхания… Катя закружилась в первом вальсе… Она сразу остановила на себе внимание всех своей рыжевато-бронзовой головкой и богатым лондонским туалетом, резко выделявшимся на скромном фоне коричневых и серых форм гимназисток.

Кончился бал… Катя протянула кадету маленькую руку, затянутую белой лайкой перчатки, и застенчиво сказала:

— В субботу у нас… Папа все устроит.

Предание сохранило нам только имя этого кадета — Сандро, да говорит, что он принадлежал к старинному и знатному роду воинственного кавказского племени, и приходится лишь гадать, отпрыком кого из светлейших князей он был.

Всю зиму кадет каждый день приходил к ним в гости и рассказывал “о далеком седом Кавказе, о воинственных и храбрых горских племенах, их обычаях, красочном наряде, оружии, о горных тропах, по которым на взмыленных конях несутся отважные джигиты, каждую секунду рискуя принять смерть в зияющей пропасти горного ущелья...” Весной они объяснились. На летние каникулы он уехал на родину, в горы, а она осталась ждать его на Волге. 1-го августа он не вернулся, 2-го, 3-го… Потом пришел полковник Руссэт и, пряча взгляд в бумагу, сказал:

— Родители Сандро известили меня письмом, что 22-го июля, накануне отъезда в Симбирск, в ущелье Сангалуг, сорвавшись с обрыва вместе с лошадью, он погиб...”

Самый крупный симбирский землевладелец

Когда Екатерине исполнился 21 год, она уехала в Париж к отцу и поступила в Сорбонну.

Екатерина со своим отцом. Фото - Jean Lombard.

Отмена крепостного права отрицательно сказалось на финансовом положении Киндяковых. Что еще хуже, в 1884 году во владение имением вступила мама Екатерины Софья Александровна, не прижившаяся прежде в Ирландии. Она, не захотев вникать в хозяйственные проблемы, стала безоглядно прожигать полученное наследство. Маменька к среднему возрасту стала передовой личностью и с головой погрузилась в декаданс за полвека до всеобщей моды на него. Она употребляла морфий, у нее было много мужчин… Паникующие родственники попросили Екатерину вернуться и взять дела в свои руки, пока имение не было пущено по ветру. Она согласилась.

Указатель напротив барского дома в Тереньге.

В 1896 году умер отец Екатерины Максимилиан Перси-Френч, завещав единственной дочери замок Монивей и дом в Лондоне. В 1899 году, после кончины бездетной двоюродной бабушки, она унаследовала усадьбу в Тереньге, стекловаренный завод в Русской Темрязани, водяную мельницу и огромные наделы земли в Сызранском и Сенгилеевском уездах. Таким образом, в начале XX века Екатерина Перси-Френч стала самым крупным землевладельцем в Симбирской губернии. Ее состояние оценивалось в 50 миллионов рублей. Если перевести эту сумму на нынешний курс, то это почти миллиард долларов.

Екатерина толково вела дела, в ее хозяйстве были высокопродуктивный бестужевский скот, каракулевые овцы, конезавод, швейное ателье, фруктовая оранжерея.

Особняк Перси-Френч на ул. Московская, ныне ул. Ленина.

Но не меньше внимания она уделяла благотворительности: с начала 1900-х годов Перси-Френч возглавляла Симбирское общество христианского милосердия, опекала общину сестер Красного Креста, принимала деятельное участие в открытии и содержании госпиталей, бесплатных столовых и раздаточных продовольственных пунктов в губернии, покровительствовала искусству.

Во время работы в Красном Кресте.

В 1903 году она купила в Симбирске один из престижных домов, в котором создала картинную галерею, впоследствии ставшую основой художественного музея, а в 1912 году заказала симбирскому архитектору проект беседки, которую установила как памятник писателю Гончарову, некогда гостившему в Киндяковке.

Когда-то отец писал ей из Англии: "Ты та особа, которую труднее всего выдать замуж. Ты сможешь выйти замуж только за русского, так как будет трудно найти иностранца, который захотел бы похоронить себя в Симбирске. Мы опасаемся, что ты будешь тяжелым человеком, и белого дрозда (диковинку такую), который тебе нужен, трудно найти". Он был прав - замуж Екатерина Перси-Френч, несмотря на ее красоту и богатство, так и не вышла. Однако отношения в ее жизни были.

Ирландская писательница Джин Ломбард, автор книги "Перси-Френч: история ирландских женщин в царской России", пишет:

“Она была влюблена в давнего друга семьи, которого звали Петр Михайлович фон Брадке, сына Симбирского полицмейстера. Не имеет особого значения, был ли он вдовцом или женатым человеком. Сохранилось большая их любовная переписка. Отношения длились долгие годы”.

Революция

В письмах сохранилось мнение Екатерины Перси-Френч о всем происходящем во время Революции:

"Силы небесные! Это же не революция в полном смысле этого слова. Варвары, и в особенности их молодое поколение, набросились на мои поместья, на плоды моего многолетнего труда и за три дня разрушили храм созидания, искусства, науки и благородства, на восстановление которого уйдет три столетия, да и то вряд ли его удастся воскресить всё в прежнем великолепии".

"Все, чем я жила, было разрушено, все замечательные вещи, которые мы имели: они разрушили все леса, фруктовые сады, огороды, затем разобрали дом по камешку и по дощечке и сожгли его".

Вскоре она оказалась в Чрезвычайной комиссии. Сначала ее содержали в Симбирской тюрьме, потом перевезли в Москву. Описала Перси Френч и тюрьму: "Нестерпимая духота напоминала мне катакомбы в Венеции. Еда состояла из зловонной селедки и протухшей капусты. Мне стало дурно, когда я вошла в камеру. Шум стоял неописуемый и днем, и ночью. Меня мутило от голода. Три месяца мне не удавалось нормально выспаться”.

Петр фон Брадке приезжал в Москву навестить ее. В то время он не был прикреплен к действующей армии, и у него была возможность бежать на восток с адмиралом Колчаком по железной дороге, но он не захотел покидать Екатрину. Она же сказала: "Ты должен ехать, у меня есть ирландский паспорт, и я смогу уехать. У тебя нет другого выхода, кроме как пуститься в бега".

“Освободили меня без каких-либо разъяснений и извинений, - рассказывает в своих письмах Перси Френч. - Просто-напросто мне объявили, что направленный материал не давал достаточных оснований для моего ареста. Итак, через три месяца я оказалась на улице. Без копейки денег".

Это было очень загадочное освобождение. Его списывают то на участие ее троюродного брата Конрада О'Брайн-Френч, имевшего в ту пору влияние в британской разведке, а позже ставшего одним из прототипов агента 007, Джеймса Бонда, то неожиданную заботу одного из первых чекистов латыша Петерса, который помочь действительно мог, но непонятно зачем бы ему это понадобилось.

Ишевский пишет: “Потеряв Киндяковку, особняк на Покровской улице, реквизированный и превращенный большевиками в городской музей, мисс Френч, английская подданная, не поехала в Англию, а с русской волной пила чашу беженства и докатилась до Харбина. Она жила с доходов своего ирландского имения, и так как запросы личной больной жизни были уже незначительны, широко занялась благотворительностью”.

Джина Ломбарда в своей книге рассказывает, что Екатерина Перси-Френч так ничего и не узнала о судьбе Петра фон Брадке, отступившего с Белой армией на восток. Когда остатки белогвардейцев дошли в Маньчжурию, она ездила туда на машине, месяцами искала его по дорогам среди разбитых, измотанных русских, но так и не нашла.

В конце 1937 года в Харбине перед Перси-Френч выступал со своим хором бывший симбирский кадет Георгий Ишевский, который вспоминал, что их первым русским романсом старушка сначала заслушалась, но к середине вдруг заплакала.

“— Простите мне мою слабость… так вспомнилось… вспомнилась вся жизнь, — тихо сказала она”.

Через 17 дней, 1 января 1938 года, симбирская ирландка Екатерина Перси-Френч умерла. Ее последней просьбой было, чтоб отпевание по очереди провели православный и католический священник.

«Красный Наполеон». Самый драматичный день в истории Симбирска

«Бывшая яхта царя Николая II стала флагманом пароходной флотилии красного главкома Муравьева»

11 июля 1918 года никак не отмечено в официальной городской летописи. Однако именно в этот день в Симбирске произошел остросюжетный боевик, изменивший историю России. В течение 24 сумасшедших часов провинциальный город вышел из подчинения Москвы, объявил себя столицей Поволжской республики и начал войну с Германией.

Взятие СимбирскаНабережная Симбирска с причалившими к ней пароходами.

Обыватели Симбирска еще спали, когда ранним утром со стороны Казани к городской пристани подошла небольшая флотилия из трех пароходов, во главе красавцем-пароходом «Межень», на котором пять лет назад, во время празднования 300-летия династии Романовых, путешествовал по Волге царь Николай II.

Теперь это был флагманский пароход главнокомандующего Восточным фронтом Михаила Муравьева. С него на сибирскую землю высадились около 600 бойцов с пулеметами и военной техникой.

Они действовали смело и решительно – еще не проснувшийся город был взят под полный контроль меньше, чем за час. Напротив почты и телеграфа бойцы Муравьева поставили пулеметы, здание городского Совета (сейчас там находится ульяновское Суворовское училище) окружили девять броневиков.

Мятеж левых эсеровМитинг большевиков против левых эсеров. Июль 1918 года.

Так провинциальный Симбирск оказался в центре политической бури, бушевавшей тогда в России. Революционные партии – большевики и левые эсеры – внезапно перестали быть союзниками, крепко поссорившись из-за Брестского мира, заключенного с немцами Лениным и Троцким.

События развивались бурно и непредсказуемо: 6 июля левые эсеры убили германского посла, 11 июля большевики объявили их предателями Революции, а себя – единственной революционной партией. К тому времени в Москве и Питере уже несколько дней между вчерашними союзниками шли перестрелки и уличные бои.

Ленин испугался не на шутку, какое-то время он был уверен, что его предало даже ВЧК, потому что у убийц Мирбаха был мандат, подписанный лично Дзержинским. Железный Феликс от этих обвинений как-то отмазался, но подозрительность Ленина стала напоминать манию. Особенно его тревожил недавно назначенный главнокомандующий Восточным фронтом, левый эсер Михаил Муравьев.

Красный НаполеонМ. Муравьев в 1916 году. На нем форма подполковника, хотя в армии Российской империи он дослужился лишь до капитана.

Первой проблемой Революции стало почти полное отсутствие в рядах революционеров кадровых военных.

Одним из немногих был Михаил Муравьев, который поручиком командовал ротой Тамбовского полка на русско-японской войне, потом долго жил за границей, где посещал Парижскую военную академию. Вернувшись в Россию, он стал преподавать в Казанском военном училище.

Где-то по пути между Парижем и Казанью талантливый поручик увлекся революционными идеями и вступил в Боевую организацию эсеров под руководством Бориса Савинкова, но о его участии в эксах и террористических актах ничего не известно. С началом Первой мировой войны Михаил Муравьев в звании капитана ушел на фронт, где в первые же дни проявил себя героем и получил несколько тяжелых ранений.

В дни Октябрьской революции он находился в Петрограде. Уже на второй день советской власти его пригласили в Смольный, где он встретился с Лениным и Свердловым, поручившими ему разобраться с «винными бунтами», сотрясавшими тогда столицу сильнее, чем беготня матросов вокруг Зимнего. Муравьев жестко разогнал толпы пьяниц и мародеров.

Вскоре на Петербург пошли войска Керенского и атамана Краснова. 28 октября Муравьев был назначен начальником обороны Петрограда, организовал оборону города под Царским Селом силами балтийских матросов и рабочих отрядов Красной Гвардии и 30 октября доложил Советам рабочих и солдатских депутатов о своей полной победе над казаками и юнкерами

Вне всяких сомнений Михаил Муравьев имел полное право утверждать, что лично спас Октябрьскую Революцию в ее самый трудный час. Именно это он потом постоянно и делал, отводя себе чуть ли не мессианскую роль в истории. В Париже он серьезно увлекся культом Наполеона и теперь не мог не проводить параллелей между своей судьбой и карьерой знаменитого корсиканца. Проблема была в том, что в Кремле тоже неплохо знали историю Французской революции, возможность появления нового Наполеона серьезно беспокоила Ленина и, как только в Петрограде стало спокойней, он постарался задвинуть новоявленного полководца подальше.

В декабре 1917 года Михаил Муравьев, назначенный начальником штаба по борьбе с контрреволюцией на Юге России, начал Гражданскую войну наступлением на Украину и взятием Киева. В последующей круговерти его сильно подзабыли, но двумя вещами Муравьев в истории этой войны отметился навсегда.

Во-первых, это он придумал тактику «эшелонной войны», когда красные молниеносно разрушали фронты украинцев, просто проезжая в их тыл на поездах. Потом эту тактику применяли все участники Гражданской.

Во-вторых, выражением «отправить в штаб Духонина». Так бойцы Муравьева в шутку прозвали место в Киеве, куда тысячами уводили на расстрел жителей взятого ими города. Юмор был мрачноватым – верховный главнокомандующий Русской армии генерал-лейтенант Николай Духонин в своем штабе был поднят на штыки матросами-большевиками. На всю войну выражение «отправить в штаб Духонина» стало значить «расстрел без суда и следствия». Красные, белые, черные и зеленые пачками отправляли друг друга в «штаб Духонина», не прекращая радоваться столь остроумному эвфемизму.

Форма личной охраны революционного полководца Михаила Муравьева.

Второй Тулон не получился. Украинский поход Муравьева закончился тем, что его смещения начали требовать даже украинские большевики, то есть те, кого он пришел защищать. Его войска, которые в основном грабили и расстреливали мирное население, быстро разложились и большей частью разбежались, а сам красный Наполеон под угрозой артиллеристского расстрела города начисто вымел все деньги из банков и заводских касс Одессы, после чего вернулся в Москву, бросив остатки своего воинства на произвол судьбы.

13 июня 1918 года, получив взятку от посла Германии Мирбаха, Муравьев согласился возглавить борьбу большевиков против Чехословацкого корпуса, желающего продолжать войну против немцев. Ленин назначил его командующим Восточным фронтом и отправил в Казань этот фронт создавать. Вскоре грянуло убийство посла, уличные бои между большевиками и левыми эсерами и фигура Муравьева больше не давала Ильичу спокойно спать. Он постоянно требовал от главкома клятв верности, тайно приказывая Реввоенсовету Восточного фронта следить за своим главкомом и контролировать все его действия.

Трудно сказать, стали ли последующие события результатом участия Михаила Муравьева в общероссийском левоэсеровском заговоре или восстание главнокомандующего Восточным фронтом спровоцировал сам Ленин своей подозрительностью. Согласно последним историческим гипотезам, никакого заговора против Революции в июле 18-го вовсе не было, а прошедшие по стране мятежи стали естественной реакцией русских людей на «Похабный мир» в Бресте.

Геополитический водоворотПлан Симбирска, 1913 год.

В ночь на 10-е июля Михаил Муравьев самовольно покинул свой штаб в Казани с верными ему войсками и по Волге переместился в Симбирск, где позиции левых эсеров были традиционно сильнее. Местный большевистский вооруженный отряд – Симбирскую коммунистическую бригаду – командующий Восточным фронтом заранее перевел в Бугульму.

Захватив Симбирск стремительным речным десантом, сам Муравьев остался на пароходе «Межень» и потребовал явиться к нему для разговора местную Советскую власть – исполком губернского Совета Симбирска. Его представителей бойцы Муравьева разыскали на частных квартирах, бесцеремонно разбудили и согнали на пристань штыками.

Там перед симбирянами выступил незнакомый им прежде главком, который с ходу сообщил, что решил не воевать с Чехословацким корпусом, как ему было приказано в Москве, а объединиться с чехами, чтобы продолжить войну с Германией, как ему велит долг русского офицера. Своих слушателей Муравьев призвал создать Поволжскую советскую республику с собой во главе. Симбирск он объявил столицей своего будущего государства.

Исполкому попросил время, чтобы переварить обрушившуюся на него информацию. Сроду никому не нужный городок на Волге закружило в геополитическом водовороте: он объединялся с чехами, объявлял войну Германии, шел на лобовое столкновение с Москвой, создавал какую-ту Поволжскую империю для диктатора Муравьева… Тут было над чем подумать.

Договорились, что симбиряне дадут ответ в полночь.

Большевистские спецчастиМ. Тухачевский во время боев под Симбирском, 1918 год.

Революционное правительство Симбирска, как и по всей России, состояло из двух партий – большевиков и левых эсеров, причем позиции последних действительно были традиционно сильны.

Левые эсеры склонялись поддержать действия Муравьева. Симбирские большевики держались тихо: утром Муравьев уже взял под стражу большую группу советских работников (среди них – Михаил Тухачевский, только что назначенный командующим 1-й революционной армии), так что выступление против его планов могло выйти себе дороже.

Поэтому большевики говорили мало, а делали много. И до полуночи, когда было назначено экстренное заседание исполкома губернского Совета, Муравьев потерял все свое первоначальное преимущество, причем сам этого даже не заметил.

Он утратил поддержку в войсках – Тухачевский вспоминал, что вышел из плена, просто рассказав своим охранникам, что те идут наперекор Москве: солдаты этого не знали, испугались, пленных выпустили, и войско Муравьева покинули.

В город незаметно вошли большевистские спецчасти: латышские стрелки, бронеотряд и особый отряд ЧК. Это была работа председателя губернского парткома ВКПб Иосифа Варейкиса, который связался с Москвой и привлек в Симбирск подразделения, которые ехали воевать с белочехами.

Экстренное заседание губернского исполкома

Здание Симбирского кадетского корпуса. В 1918 году здесь состоялось роковое заседание губернского исполкома.

В 1918 году в здании Симбирского кадетского корпуса (сейчас там Суворовское училище), где симбиряне должны были дать ответ призывам Меравьева, кадетов уже не было. В 17-м Временное правительство переименовало кадетские корпуса в гимназии, а в мае 18-ого Совнарком реорганизовал их в трудовые школы. Но занятия там так и не начались, потому что воспитанники от таких реформ просто разбежались …

Этого, пожалуй, Советская власть и добивалась, сразу же заняв пустое здание в центре города своими учреждениями. В мае 1918 года там открылась школа взводных инструкторов новой армии – РККА.

Напоследок симбирские кадеты выставили своих сменщиков, назначенных также охранять здание, дураками перед всем городом. Мальчишки выкрали из советской цитадели знамя Симбирского кадетского корпуса, довезли его до белых и передали генералу Врангелю. Сейчас эта реликвия хранится в Сан-Франциско.

Красный главком Михаил Муравьев тоже оказался в дураках, едва только зашел в это здание кадетского корпуса. Его личную охрану и преданных адъютантов незаметно оттеснили в темных коридорах, так что историческое заседание Красный Наполеон начал, оставшись беззащитным и даже не зная об этом.

А план его убийства уже был готов. Отчаянно настроенный Варейкис разместил в зале Совета несколько пулеметов, замаскированных тонкой перегородкой, и приказал их командам по его сигналу валить в зале всех без разбора. Причем сам Варейкис тоже должен был там находиться, но большевик был готов рискнуть.

На заседании левые эсеры предсказуемо поддержали Муравьева, а большевики резко выступили против, назвав его «шулером» и «авантюристом». Муравьев вскипел: «Тогда мы с вами по другому поговорим!» – крикнул он и направился к выходу из зала, на ходу заметив, что его окружают не привычные телохранители, увешанные бомбами матросы и черкесы, а неизвестные молодые люди, чуть позже оказавшиеся московскими чекистами.

Еще ничего не понимая, Муравьев рванул на себя большую дверь и увидел блеск штыков. В коридоре его ждали десятки латышских стрелков.

– Это провокация! Это измена! – закричал он и потянулся к маузеру на поясе.

Идущий рядом командир отряда ЧК Медведев перехватил его руку. Между ними завязалась борьба, в ходе которой Муравьев отпустил дверь, и она с грохотом захлопнулась. Оказавшись сильнее Медведева, Муравьев выхватил другой пистолет – браунинг – и начал стрелять через закрытую дверь в латышей. Стрелки ответили тем же.

Минутная перестрелка вслепую закончилась с удивительным результатом. Из латышей было легко ранено двое, а чекист Медведев, которым Муравьев прикрывался как щитом, вообще не получил ранений, тогда как сам главком был несколько раз ранен смертельно. Он упал и быстро умер в луже крови на полу зала губернского совета Симбирска.

Всем участникам этого заседания (а в зале Совета находилось около сотни человек) сильно повезло, что у пулеметчиков Варейкиса оказались крепкие нервы: если бы они в тот момент открыли огонь, то покрошили бы всех за пару секунд.

Существует легенда, что молодой Тухачевский, желая доказать большевикам свою преданность и беспощадность к врагам, отрезал у мертвого Муравьева голову, заспиртовал ее и отправил подарком в Кремль, Ленину. Эта байка ничем документально не подтверждена, да и вряд ли Москва нуждалась в столь варварском свидетельстве подавления муравьевского мятежа, но такой финал лучше всего отражает кровожадный дух той бурной эпохи.

Телеграммы Михаила Муравьева, отправленные 11 июля из Симбирска.

Ленинскому Совнаркому:

«Защищая власть советов, я от имени армий Восточного фронта разрываю позор Брест-Литовского мирного договора и объявляю войну Германии. Армии двинуты на Западный фронт».

Всей России:

«Всем рабочим, крестьянам, солдатам, казакам и матросам. Всех… призываю под свои знамена для кровавой последней борьбы с авангардом мирового империализма — германцами. Долой позорный Брест-Литовский мир! Да здравствует всеобщее восстание!»

Чехословацкому корпусу:

«Ввиду объявления войны Германии, приказываю вам повернуть эшелоны, двигающиеся на восток, и перейти в наступление к Волге и далее на западную границу. Занять по Волге линию Симбирск, Самара, Саратов, Царицын, а в северо-уральском направлении — Екатеринбург и Пермь. Дальнейшие указания получите особо».

PS. Про описанные события в советское время был снят фильм “Пыль под солнцем”. Со звездами – Петром Вельяминовым, Владимиром Заманским, Тимофеем Спиваком в главных ролях. Достойный образец советской агитки, но, думаем, ульяновцам будет интересно посмотреть на художественную интерпретацию событий, происходивших в городе.

«Свобода или смерть». История легендарного бронепоезда

Бронепоезд №3 типа "Хунхуз" был построен в Заамурье и осенью 1915 года отправлен на Западный фронт, где принял участие в Нарочском наступлении, а в следующем году - в Брусиловском прорыве Юго-Западного фронта.

Справка 73online.ru:

Бронепоезд проекта генерала Колобова, тип "Хунхуз". Состоял из двух одинаковых двухосных бронеплощадок и бронепаровоза серии "О", защищенных 12-16 мм броней. Внутренний объем бронеплощадки разделялся на пулеметный каземат и башенную орудийную установку. В каземате на особых столах устанавливалось 12 пулеметов Шварцлозе (по шесть на борт). Боекомплект - 1500 патронов на пулемет. Башенная установка располагалась в передней части вагона и в ней устанавливалась 3-дюймовая горная пушка образца 1904 года (после боев под озером Нарочь была заменена на пушку образца 1909 года). Возимый боекомплект - 80 шрапнелей и 25 гранат. Команда бронепоезда состояла из трех взводов (пулеметного, артиллерийского, технического) и паровозной бригады - всего четыре офицера и 90 нижних чинов.

Бронепоезд типа "Хунхуз" справа-сзади. Киев, 1 сентября 1915 года

Революционный 1917 год бронепоезд встретил на ремонте в Киеве, где был присвоен Центральной радой и переименован в "Слава Украiни". Вскоре на Киев пошли войска краскома Муравьева, который вскоре будет убит в Симбирске во время неудачного мятежа. В разношерстных красногвардейских рядах шел и отряд черноморских матросов под командованием Андрея Полупанова.

Точнее, не шел, а ехал - сметливые и подкованные по технической части моряки по дороге построили себе импровизированный бронепоезд: "паровоз, зажатый двумя огромными четырехосными угольными платформами. Впереди на первой платформе и в конце второй стояло по одному трехдюймовому орудию. Их стволы были наглухо закреплены стальной проволокой и железными обручами; прицельных приборов, лафетов и колес у пушек не было. Поэтому стрелять можно было только в двух направлениях: вперед или назад. Во все стороны с платформ и тендера паровоза выглядывали тупые стволы "максимов", - описывал его Полупанов после войны.

Андрей Полупанов в 1918 году

После взятия Киева Полупанов нашел в местном депо железнодорожный линкор "Слава Украiни" и немедленно его экспроприировал. Вскоре в состав бронепоезда вошел мотоброневагон "Заамурец", который по тем временам являлся шедевром технической мысли — он был оснащен двумя двигателями (итальянские "Фиаты"), динамо-машиной, телефонной связью, нес вооружение в виде двух скорострельных пушек и десяти пулеметов и, несмотря на свою массу, развивал скорость в 45 км/ч и прекрасно преодолевал крутые подъемы.

Пулеметный каземат мотоброневагона "Заамурец"

По железным дорогам революционной Украины "Заамурец" разъезжал под черным анархистским знаменем и занимался чистым пиратством: грабил встреченные поезда и рэкетировал местных крестьян. А что они могли противопоставить такому монстру?

Фото сделано в 1918 году в Симбирске

Матросы Полупанова мотоброневагон у анархистов отобрали, включили его в состав своего "Хунхуза" и назвали получившийся бронепоезд "Свобода или смерть". В этой истории не все ясно. Дело в том, что хотя про Полупанова и сообщается, что он был членом РСДРП с 1912 года, но в среде матросов - и черноморских, и балтийских - сильны были не большевистские, а анархистские настроения, и выбор названия бронепоезда заставляет задуматься об идеологических предпочтениях его команды. "Свобода или смерть" - это ведь главный лозунг Махно, под ним анархисты Гражданской войны вошли в историю и культуру.

Под командованием Полупанова бронепоезд повоевал на Украине под Рыбницей, Мелитополем, Пятихаткой, Акимовкой и в мае 1918 года заслужил такую характеристику от большевистского комфронта Антонова-Овсеенко: "Это самый лучший и смелый из бронепоездов. Полупанов — смелый и сильный командир".

Летом в Самаре грянуло антибольшевистское восстание, Народная армия Каппеля погнала советские войска вдоль Волги, занимая город за городом, и бронепоезд "Свобода или смерть" был переброшен в Поволжье - спасать Революцию.

Первый "Orlik"

Тактику "эшелонной войны" (красные разрушали фронта противника, просто проезжая в его тыл на поездах), придуманную Муравьевым и успешно применяемую Полупановым на Украине, к лету 1918 года оценили и постарались перенять все участники разгорающейся Гражданской войны. Было очевидно, что главной ударной силой такого вида войны станут бронепоезда. Их созданием "красные" и "белые" увлеклись настолько, что к концу войны их будет насчитываться более сотни у каждой стороны.

Бойцы 4-го стрелкового "Прокопа Великого" полка Чехословацкого легиона свой первый импровизированный бронепоезд собрали в мае в Пензе. Они установили на железнодорожные платформы бронеавтомобили "Остин" (один из бронеавтомобилей назывался "Адский", другой был безымянным, но со знаком Корниловского полка "Адамова голова" - череп и кости), прицепили платформу с одним орудием, несколько платформ с пулеметами и назвали получившийся состав "Orlik".

31 мая 1918 года бронепоезд легионеров принял участие в захвате Александровского моста в Сызрани. Обороняющиеся большевики встретили "Orlik" тараном - со стороны станции Обшаровки запустили ему навстречу неуправляемый локомотив, который при ударе полностью разрушил платформу с бронеавтомобилем "Адский" и серьезно разворотил платформу, на которой стоял "Остин" с черепом и костями.

Несмотря на этот удар, мост чехи взяли, а в командование бронепоездом с 1 июня 1918 года вступил русский потомственный дворянин, подпоручик (с августа - поручик) Владимир Холявин. В июле, после ремонта, Холявину было приказано вести бронепоезд к Симбирску, чтобы помочь Народной армии Каппеля с захватом города.

"Сынок" "Ленин"

Туда же в это время шел и бронепоезд Полупанова. Большевистский состав с анархистским названием к концу июля 1918 года уже успел немало повоевать в Поволжье.

Всеволод Вишневский в 1938 году в очерке "Бронепоезд "Свобода или смерть" описывал те бои: "Остановились на станции Мелекес. Разведка с поезда донесла, что у станции Кошки, вблизи мельницы, появилась пехота противника. Двинулись в бой. Противник "принимал" бронепоезд стойко, организованно. Заговорило замаскированное трехдюймовое орудие белых. В ответ рявкнули морские орудия. Белые попробовали забросать поезд гранатами. Пулеметчики скосили подошедших. Поезд продвигался дальше… В пятнадцати верстах от мельницы спокойно стоял белый эшелон. На открытой платформе виднелись два трехдюймовых орудия и несколько пулеметов. Могучий матросский бронепоезд прибавил ходу и ринулся вперед. От выстрелов морских орудий лопались телеграфные провода, высоко взлетали рельсы и шпалы. Из белого эшелона врассыпную посыпалась пехота, бились кони… Противник, однако, оправился, его казаки стали заходить в тыл бронепоезду. Казаков опрокинули".

В боях в Самарской и Казанской губернии "Свобода или смерть" завел себе "сынка": вспомогательный бронепоезд, названный "Ленин" и отданный под командование комиссара Миссерштейна. "Обшили листовым железом, обложили песком одну площадку, поставили трехдюймовку, четыре пулемета, дали паровоз с нефтяным баком, две открытые платформы с рельсами и шпалами — и крой!", - описывал его Вишневский.

Красные бронепоезда встретились с белыми в районе станции Бряндино 19 июля 1918 года. У серьезно уступающего в огневой мощи "Орлика" шансов против "Свободы или смерти" не было никаких, но исход боя решили не зависящие от Полупанова обстоятельства: дрогнула красная пехота из венгров, а сочувствующие Народной армии крестьяне начали разбирать позади красных бронепоездов рельсы. Пришлось бросить бой и на всех парах прорываться к Симбирску. "Свобода или смерть" отступить успел, а "сынка" "Ленина" пришлось взорвать.

На телеграфе захваченной станции Бряндино народоармейский капитан Степанов прочитал шедевральную переписку красных командиров. "Сукины дети, дайте подкрепление!", - телеграфировал Полупанов из Бряндино в симбирский штаб. "Сукин сын, где мы тебе его возьмем?" - отвечал ему оттуда Тухачевский.

Тухачевский, надо сказать, в июльских боях за Симбирск вообще проявил себя большим стратегом. Все свои боеспособные силы (а "красные" раз в пять превосходили каппелевцев по численности) он сосредоточил для обороны волжского моста и переправы у Поливно, а Каппель переправился через Волгу значительно южнее и 21 июля ударил по городу с тыла, со стороны Киндяковки. Тут вся оборона "красных" и рухнула. Первым, конечно, драпануло начальство, забыв, например, о посланных прикрывать Поливно курсантах, которые в итоге просто разбрелись по деревням.

Вот что после войны написал о судьбе своего бронепоезда в Симбирске сам Полупанов: "Утром 22 июля готовились снова пойти в атаку, но в это время получили известие, что части симбирского гарнизона оставляют позиции и отходят в разных направлениях, что со стороны станции Чердаклы к Волге продвигаются белочехи. Атаку мы начали, но она быстро захлебнулась. Нам грозило окружение. Поэтому решили отойти и укрепиться между Винновской рощей и городом. Когда не стало чем стрелять, команда начала отходить к городу.

Бронепоезд стоял под прикрытием холма, в лощине. Возле первой бронеплощадки собрались бойцы. Некоторые стоят, другие присели на траву. Усталые, изможденные и суровые лица: каждый понимает, что подходит конец… Мы заняли круговую оборону, отбивались от наседавших врагов. Рядом с нами — взорванный мост, широкая Волга... С каждым часом усиливается угроза захвата бронепоезда белыми. Совместно с Самокишем, Васильевым, Гимельштейном, Кравчуком принимаем решение: уничтожить его. В молчании снимаем замки орудий, разбираем пулеметы. Пустеют вагоны и бронеплощадки. Зову Селецкого:

— Спусти поезд в Волгу!

Парень тупо смотрит на меня, словно не понимая приказа. Затем, опомнившись, кричит:

— Есть спустить в Волгу! — и направляется к паровозу.

Состав тяжело трогается с места. Бойцы снимают бескозырки, фуражки. В последний раз читают проплывающие мимо дорогие слова: "Свобода или смерть!". Пулеметчик Вася, прихвативший в вагоне свою гармонь, со злостью бросает ее, падает на землю вниз лицом. Плечи трясутся, как в лихорадке.

— Братцы! Погибнем вместе с бронепоездом! — слышу чей-то истерический крик, а затем выстрел.

Оглядываюсь — Леонид Петров падает замертво.

— Трус! — кричу в лицо мертвому Леньке и, повернувшись к другим бойцам: — Не сметь этого делать!

Селецкий спрыгивает с паровоза, когда состав уже входит на мост. Гудит первая уцелевшая ферма… На миг бронеплощадка повисает в воздухе, затем падает вниз. За нею с грохотом и железным скрежетом летят паровоз, вагоны… Огромные фонтаны и мириады брызг поднимаются вверх. Расступается и вновь смыкается бурлящий водоворот, расходится широкими кругами...".

Второй "Orlik"

Что и говорить, историю Полупанов поведал драматичную, вот только неправда в ней примерно все. Во всяком случае, чехи нашли бронепоезд "Свобода или смерть" брошенным на не взорванном волжском мосту: утопить его "красные" пытались, но не сумели. Его фотография стала одним из наиболее узнаваемых образов Гражданской войны в Симбирске летом 1918 года.

Состав был переименован чехами в "Orlik" (с названиями легионеры явно не заморачивались), отремонтирован и модернизирован - после того, как были израсходованы все снаряды к пушкам Норденфельда (горные трехдюймовки образца 1909 года), орудия "Заамурца" заменили стандартными трехдюймовками образца 1902 года.

До конца Гражданской войны второй "Orlik", бывший "Свобода или смерть", патрулировал Транссибирскую железнодорожную магистраль, сражался с красными партизанами на Дальнем Востоке, пытался отбить в Иркутске пленного Колчака, а потом с остатками Белой Армии ушел в Китай.

"Orlik" в Сибири

Также он попал на одну из трех марок, которые выпускались "Воинской почтой Ческословенского войска на Руси" — теперь это филателистическая редкость, которая стоит баснословных денег:

В Китае следы бронепоезда теряются, но общепринятой считается история, изложенная М. Коломийцем и И. Дроговозом в книге "Броня русской армии": "В 1924 году генерал Нечаев — один из сподвижников атамана Семенова — сформировал в Китае дивизию из русских белогвардейцев. В ее состав был включен дивизион из семи бронепоездов (под командой полковника Чехова) — тех самых, которые ушли из Владивостока. Среди них был и "Orlik" с прицепленным к нему мотоброневагоном. В составе войск Чжан-Чзу Чана дивизия принимала участие в боях против Народно-революционной армии Китая. По воспоминаниям советских военных советников, бывших в составе НРА, бронепоезда Чехова наводили ужас на китайских солдат. В 1925 году мотоброневагон с русской командой был сфотографирован американским военным атташе. На сегодняшний день это самые поздние известные автору снимки бывшего "Заамурца". К сожалению, документальных сведений о дальнейшей судьбе этого прекрасного образца отечественной бронетехники нет, хотя некоторые данные свидетельствуют о том, что в 1931 году мотоброневагон мог быть захвачен японцами в Маньчжурии".

"Orlik" в Китае, 1925 год

Фото: warspot, honzales.livejournal, Brandergofer

1918 год. Пароходная война на Волге

Белые. Мичманы-пираты

Потом большевики семьдесят лет утверждали, что не являлись в Революцию шпионами врага и не выполняли задания германского генштаба. Однако в 1918 году, когда чехи и словаки, желающие воевать на стороне Антанты, собрались покинуть Россию и этим сильно обеспокоили немецких генералов, Троцкий приказал их разоружить.

Тогда солдаты Чехословацкого корпуса, растянутого по железной дороге между Пензой и Владивостоком, сами начали повсеместно разоружать красных, заняв в том числе и Самару. Вскоре в городе было начато формирование Народной армии для борьбы с большевиками, которую возглавил подполковник Владимир Каппель. Чехи хотели, чтобы армия Каппеля прикрыла Самару с флангов, заняв Симбирск и Сызрань.

На записном пункте Народной армии встретились и разговорились два мичмана, Василий Ершов и Георгий Мейрер. Ершов заявил, что главная задача сейчас – добыть для формирующейся армии хлеб. Мейрер сообщил, что красные, покидая город, угнали по Волге баржу с мукой и, по слухам, встали на якорь верстах в двадцати от Самары. Мичманы сошлись на том, что эту баржу было бы неплохо захватить, для чего было бы недурно создать Волжскую военную белую флотилию. Ершов предложил Мейреру эту флотилию возглавить, а Мейрер в ответ предложил Ершову стать его начальником штаба. На том и порешили.

И все вроде бы шло гладко, но оставался вопрос – где взять корабли? В начале года популярные в Поволжье эсеры и меньшевики предложили считать Волгу нейтральной территорией, свободной от участия в начинающейся Гражданской войне. Волжским капитанам и лоцманам идея нейтралитета пришлась по душе и поэтому, когда в Самаре началась стрельба, они демонстративно отвели пароходы метров на пятьдесят от берега, подчеркивая свое нежелание участвовать в любых авантюрах, хоть революционных, хоть контрреволюционных.

Пока друзья-мичманы обдумывали план захвата какого-нибудь судна с лодки, к самарской пристани пришлепал (при движении пароходов их колеса, ударяясь о воду, издавали громкий характерный звук) и пришвартовался небольшой пароходик из Симбирска. Мичманы, при поддержке чешских стрелков, влетели на его палубу как раз в тот момент, когда старый лоцман (капитана на судне не оказалось) снял шапку и перекрестился, благодаря Бога за благополучное плавание.

Георгий Мейрер с ходу призвал его на святое дело – спасать Родину. Лоцман от участия в этой миссии твердо отказался. Тогда Мейрер приставил револьвер к его голове и предложил немедленно стать на выбор – либо патриотом, либо мертвецом. Получилось излишне картинно, но результат был достигнут – лоцман перекрестился еще раз и согласился «попробовать».

В тот же день реквизированный пароход вышел на свою первую боевую операцию. Баржу с мукой лихо взяли на абордаж, благо охранявшие судно красные были пьяны и совершенно не понимали, что происходит. В Самару Георгий Мейрер возвращался триумфально – с трофеем на буксире.

Мичман закончил Морской корпус меньше года назад и впервые командовал кораблем. В 1918 году ему было всего 22 года.

Красные. Секрет прямого действия

Черноморские матросы на Волге.

Волжская военная флотилия красных начала формироваться примерно в то же время, что и белая. В июне 1918 года в Нижний Новгород прибыл комиссар большевиков Николай Маркин, матрос балтийского флота, личный помощник Льва Троцкого.

О предстоящих боевых действиях, конечно, никто не подозревал, военный флот на Волге нужен был красным для охраны хлеба, который отбирали у местных крестьян продотряды. За Маркиным в Нижний прибыл эшелон с тремястами матросами Черноморского флота. Большевистский комиссар столкнулся с той же проблемой, что и белогвардейский мичман в Самаре – никто из капитанов и лоцманов Волги не хотел воевать. Однако Маркин, по воспоминаниям Троцкого, знал «секрет прямого действия», позволяющий решать любые проблемы. Секрет этот Троцкий в своих мемуарах не раскрыл, но догадаться о нем можно.

12 июля Маркин устроил митинг на пароходе «Царицын», где был встречен неодобрительными выкриками речников. Капитан «Царицына» Тихонов заявил:

– На Волге мы воевать не должны. Волга должна быть нейтральной рекой, и братоубийством мы не будем заниматься.

Комиссар его внимательно выслушал, после чего приказал арестовать и расстрелять. Больше у красных с лояльностью речников проблем не возникало.

За месяц в Нижнем восемь пароходов было переоборудовано в канонерские лодки. А в Симбирске комиссаром Львом Берлином, недавним студентом Казанского университета, был организован Симбирский отряд вооруженных судов из пяти пароходов:

«Ольга», переименован в «Авангард Революции». Построен в 1899 г. Водоизмещение 445 т. Вооружение: одна 122-мм гаубица, одна 76-мм пушка обр. 1902 г., два пулемета;

«Коновод». Построен в 1894 г. Вооружение: три 76-мм пушки обр. 1902 г., 6 пулеметов;

«Лев». Построен в 1901 г. Вооружение: одна 76-мм пушка обр. 1902 г., одна 37-мм пушка Гочкиса;

«Братство». Построен в 1896 г. Вооружение неизвестно.

«Дело Советов». Экипаж 52 человека. Вооружение: одна 76-мм пушка обр. 1902 г., несколько пулеметов.

Белые. Битва за Симбирск

Бассейн реки Волга.

Через несколько дней Волжская военная белая флотилия приняла участие в новой боевой операции – пароход Мейрера перебросил батальон чехов под Ставрополь. Большевики десанта не ожидали и Ставрополь был сдан ими без боя. Теперь все осознали значение Волги для хода войны в Поволжье – это была главная транспортная артерия региона, кто брал под контроль реку, тот и побеждал в начинающейся Гражданской войне.

Штаб Самарского отряда Чехословацкого корпуса разрешил Мейреру реквизировать для своей флотилии любые суда. Мичман облюбовал два буксира и один пассажирский пароход. Один из буксиров назывался «Фельдмаршал Милютин» — могучий, один из самых больших пароходов на Волге, другой поменьше — «Вульф».

Их палубы подходили для установки артиллеристских орудий. Армейские трехдюймовки закрепили при помощи деревянных рам, позволяющих равномерно распределять по корпусу удар отката при стрельбе. Пулеметы пристроили на крутящиеся платформы, прикрытые железными цилиндрами – получились пулеметные башни, как на настоящих военных кораблях.

Так как никакой защиты от огня конструкция гражданских пароходов не предусматривала, Мейер приспособил для этого кипы прессованного хлопка, найденные на самарских складах. Весила такая кипа пудов двенадцать, толщиною была фута в два, и обеспечивала вполне надежное противопулевое бронирование рулевой рубки и бортов.

Пароходы-буксиры «Фельдмаршал Милютин» и «Вульф» превратились в настоящие волжские броненосцы.

Во второй половине июля подполковник Каппель, двигавшийся на Симбирск со своей армией по правому берегу Волги, встретил сильное сопротивление у села Климовка. Флотилии было приказано его поддержать.

У Климовки Каппель совершил один из своих многочисленных мастерских маневров. После ожесточенного фронтального боя, длившегося весь день, он ночью, оставив на позиции лишь дозоры с нарочно зажженными кострами, передвинул всю армию за тыл красным и на рассвете обрушился на них. Толпы красноармейцев были прижаты к реке, и флотилия била по ним картечью. Артиллеристы вошли в такой азарт, что палили до тех пор, пока с берега не стали махать простынями. Это было понято как сигнал: «Прекратите огонь — своих бьете».

Правый берег Волги был очищен от красных до самого Симбирска. В самом Симбирске была паника, четыре из пяти пароходов Симбирского отряда вооруженных судов отступили к Казани, а пятый пароход – «Дело советов» – комиссар Берлин отправил 22 июля навстречу врагу.

Дальнейшие события в «красной» версии истории выглядят так: пароход «Дело советов» встретился с тремя белыми пароходами и, выпустив по ним за 35 минут 250 снарядов, разбил на одном из пароходов рулевую рубку (корабль потерял управление и вышел из боя), а на втором пароходе метким выстрелом взорвал боекомплект, из-за чего противник быстро затонул, объятый пламенем. Сам пароход «Дело советов» повреждений не получил и вернулся в Симбирск с триумфом.

В «белой» версии истории события выглядят совершенно иначе. После 35-минутной перестрелки красный пароход «Дело советов» загорелся и выбросился на берег, а его команда, кто уцелел, разбежалась по камышам.

Возникает вопрос – кому верить?

Версия белых выглядит предпочтительнее по нескольким причинам. Во-первых, соотношение огневой мощи было сильно не в пользу красных (три орудия против одного). Во-вторых, пароход «Дело советов» после этого боя исчезает из истории.

А в третьих, красной версии истории верить вообще трудно, поскольку ими было написано две разных версий истории пароходной войны на Волге. Первую написали в 20-е годы, вскоре после событий. Вторую – в 30-е, когда многие герои Красной флотилии уже оказались врагами народа и историю пришлось кардинально переписать, чтобы вычеркнуть из нее их имена.

Красные. Миноносцы Троцкого

Красная флотилия.

В тот же день, 22 июля, Симбирск был взят каппелевцами. Почти здесь не задержавшись, Народная армия пошла на Казань. Белая флотилия, усилившись в Симбирске несколькими пароходами (в том числе самым быстроходным волжским пассажирским пароходом «Фельдмаршал Суворов») и морскими офицерами, продвигалась по реке со значительным отрывом от сухопутных частей.

Мейрер рассудил, что красных надо брать напором, не давая им времени организовать серьезную оборону. План работал, сопротивление красных носило разрозненный и хаотичный характер – почти каждый день путь белым пытались преградить один-два-три вражеских парохода, которые отступали после короткой перестрелки.

Георгий Мейрер вспоминал:

«В самом деле, речная война похожа на действия двух бронепоездов, находящихся на том же пути. Уйти от боя можно, лишь отступая в одном направлении — на свою базу. Маневрировать в бою можно лишь в пределах ширины реки. Таким образом, и в стратегическом, и в тактическом отношении можно лишь двигаться в двух направлениях: вперед и назад. Так вся кампания и велась — нос к носу с противником. Тактически, где ширина реки позволяла, выстраивались в строй фронта и шли в атаку».

Главное сражение состоялось 5 августа, в двенадцати верстах от Казани. Навстречу Белой флотилии вышли пароходы красных «Братство», «Лев», «Ольга» из состава Симбирского отряда вооруженных судов, а также буксиры «Бурлак» и «Белая акация», вооруженные в Казани.

Красные первыми открыли огонь. Мейрер приказал идти вперед. Во время атаки флотилии сошлись так близко, что «Вульф», шедший головным, пулеметным огнем разогнал орудийную команду концевого красного парохода. С этого момента Красная флотилия расстроилась, и каждый корабль стал удирать, как мог.

Буксиры «Бурлак» и «Белая акация» выбросились на берег, их команды разбежались под орудийным и пулеметным огнем. Симбирские пароходы со страху бежали мимо Казани вверх по течению. На следующий день «Ольга» и «Братство» были уже в Нижнем Новгороде.

Вечером Казань была взята Каппелем (за взятие Симбирска он получил звание полковника), красные отступили на другой берег Волги и окопались у Свияжска. 7 августа туда приехал Троцкий и принялся наводить порядок.

Первым делом он приказал расстрелять каждого десятого солдата из 2-го Петроградского полка, отступившего без приказа. Таким образом Лев Давыдович отдал дань древней военной традиции – римской децимации. И тут же обогатил военную науку новым изобретением – введением заградотрядов.

Эти меры позволили быстро организовали Красную армию как серьезную военную силу и заложили фундамент ее неподражаемого воинского стиля, который позднее, уже в годы Второй мировой войны, блестяще сформулировал Сталин:

– В Красной армии отступление требует большего мужества, чем наступление.

Разобравшись с делами на суше, Троцкий начал исправлять ситуацию на реке. К концу августа из Балтийского моря через Мариинскую систему на Волгу прибыли четыре эскадренных миноносца. Александр Широград в своей книге «Великая речная война» так описал военную классификацию мирных речных судов:

– В ходе той самой «единственной Гражданской» буксирные пароходы становились канонерскими лодками, а наливные шхуны и пассажирские пароходы — крейсерами. Даже мирные каспийские парусные рыбницы вооружались пушками и становились грозными пиратскими судами.

На этом фоне эскадренные миноносцы были игроками из другой лиги – речными дредноутами. Против них у Белой флотилии не было ни шанса: дальнобойность орудий миноносцев вдвое превышала дальнобойность пушек вооруженных пароходов, а их скорострельность была такова, что белый пароход затонул бы трижды, прежде чем вышел на свою дистанцию поражения.

К счастью для белых, красные пока не умели пользоваться своим преимуществом. В ночь на 31 августа Троцкий приказал прорваться мимо береговых батарей и атаковать флотилию белых, стоящую у казанской пристани.

Ночная атака на неизвестную систему обороны по незнакомому фарватеру на кораблях, которые для этих вод вообще не предназначены, – была форменным безумием. Безусловно, балтийские и черноморские матросы, которых было много в экипажах Красной флотилии, это прекрасно понимали, однако никто не выступил против. Ведь единственной альтернативой выполнению приказа стал скорый трибунал и расстрел в ближайшем овраге.

Красным удалось пройти незамеченными к казанскому порту и внезапно открыть огонь по стоявшим там судам. Тут реку осветили прожекторами и флотилию Троцкого начали расстреливать со всех сторон. При отступлении один красный пароход затонул, два других поврежденными выбросились на берег, но главное – были серьезно повреждены два эскадренных миноносца, причем один из них выбыл надолго.

Белые. Золото контрреволюции

Пароход «Фельдмаршал Суворов», ледокол «Саратовский»

Каппель продержался в Казани месяц. Вскоре чехи потеряли интерес к войне в России, Красная армия начинала действовать все решительнее, а ее самолеты принялись ежедневно забрасывать суда белых на казанской пристани бомбами.

Наконец 5 сентября красные пошли на штурм.

По Волге двинулись миноносцы «Прыткий» и «Ретивый», а также вооруженные пароходы «Дядя Ваня», «Добрый», «Ташкент», «Дельфин», «Олень», «Пересвет» и плавбатарея «Сережа». Батареи белых подпустили флотилию на 20 кабельтов (3660 м), а затем открыли огонь с обоих берегов. Вскоре «Ташкент» и «Дельфин» были подбиты и начали тонуть. «Дельфин» приткнулся к берегу и сгорел, а «Ташкент» затонул посреди фарватера, причем красные артиллеристы продолжали вести огонь с кормового орудия, пока пароход не скрылся в воде.

10 сентября красные высадили десант на казанскую пристань. Каппель уже отступил из города и Казань была взята, о чем большевики отправили в Москву простодушную телеграмму:

– Казань пуста, ни одного монаха, попа, буржуя. Некого и расстрелять.

Белая флотилия все это время занималась загрузкой в трюмы золота. В пароходы Мейрера был погружен взятый в Казани золотой запас Российской империи (всего около 660 миллионов золотых рублей), который было поручено перевезти в Самару.

Мейрер вспоминал: – Интересно было наблюдать, как пассажирские пароходы, специально для этого предназначенные, садились все глубже и глубже под тяжестью золота.

Теперь по Волге напористо наступали красные, пытающиеся догнать «золотой караван» («Фельдмаршал Милютин», «Вольф» и «Фельдмаршал Суворов»).

Под Шалангой им навстречу вышли наскоро вооруженные пароходы «София», «Грозный», «Чеченец», «Горец», «Могучий» и «Вандал», прикрывающие отход каравана к Симбирску. Их атаковала Красная флотилия из пароходов «Андрей Ляхов», «Михаил Крутов», «Свобода», «Революция», «Москва» и «Казанка» и двух катеров-истребителей.

Суда обеих сторон выстроились в боевую линию и находились в зоне огня около часа. Потом белые не выдержали и отступили.

На следующий день они вновь вышли на бой, но красные их удивили – вооружили и провели по реке ледокол «Саратовский», непробиваемый для вражеских орудий. Белая флотилия опять отступила, при этом один из ее пароходов сильно горел.

12 сентября пал правобережный Симбирск, пароходы с золотом спешно отступили к Самаре. Там Мейрер сдал груз в неприкосновенности, иронично отметив в воспоминаниях, что «к дальнейшей перевозке государственного запаса золота проявили необычайную заботливость как русские, так и чехи».

24 сентября красные высадили на левом берегу Волги десант из бойцов Симбирской дивизии 1-й армии РККА. Они заняли село Петровское, потом Чердаклы и, опрокинув белых в районе современных окраин Нового города, начали наступать к мосту через Волгу. Одновременно оборону белых у моста прорвал красный бронепоезд «Свобода или смерть». Отступающих каппелевцев расстреляли десантники.

Победа красных была полной.

После взятия Симбирска Троцкий ненадолго вернулся с фронта в Москву. Позднее он описал радость Ленина при сообщении о взятии его родного города: «Мы выиграли! Мы выиграли!», – кричал Ильич в полном восторге.

=======================================

Ничего они пока не выиграли. Впереди была еще вся Гражданская война, а большевики всего лишь не проиграли ее в самом начале.

Вскоре после Симбирска пала Сызрань. Белая флотилия оказалась запертой в ловушке. В конце месяца Георгий Мейрер и офицеры его штаба эвакуировались поездом в Сибирь, где продолжили борьбу с большевиками под знаменами Колчака. Корабли Белой флотилии – пароходы “Фельдмаршал Милютин”, “Вульф” и “Фельдмаршал Суворов” – были оставлены врагу.

После окончательного поражения Белого движения Георгий Мейрер бежал в США, где устроился управляющим дочернего предприятия авиационной корпорации Сикорского. Он прожил долгую, счастливую, насыщенную жизнь, в конце которой очень любил вспоминать беспощадные бои своей юности за почти забытую Россию.

Первая психическая атака

Первая "психическая" атака в Гражданской войне случилась в августе 1918 года в боях под селом Тетюшское, когда каппелевцы пошли в наступление на сводную Симбирскую дивизию. Читайте на 73online.ru воспоминания свидетелей и участников той атаки.

Август 1918 года - самое начало Гражданской войны. Ранее сопротивление красным было плохо организовано и ничего подобного "психическим" атакам не демонстрировало. Хотя в самом явлении ничего нового, конечно, не было - в сражениях Первой мировой идти в полный рост на пулеметный огонь было делом привычным, никак иначе до вражеских позиций ты не дойдёшь.

Позднее советские кинематографисты перенесут этот боевой эпизод во времени и пространстве, сделав частью легенды о Чапаеве (на самом деле каппелевцы и чапаевцы никогда не сталкивались) и самой знаменитой батальной сценой в отечественном кино.

На самом деле и на поле боя под Тетюшским всё было иначе, и обстоятельства этого сражения сильно отличалось от чапаевской истории.

После стремительного захвата Симбирска 22 июля 1918 года армией Каппеля, сенгилеевско-ставропольская группа красных под командованием Гая попала в окружение. Когда на следующий день главком Восточного фронта красных Вацетис приказал 1-й армии Тухачевского отбить город, командарм доложил, что его части не боеспособны.

Вскоре к ним прорвалась группа Гая, в которую на стоверстном пути вливались добровольцы: рабочие Сенгилеевского цемзавода, ткачи Екатериновской суконной фабрики, матросы из портов Шиловка и Криуши, лесорубы из Ташлы, члены сельхозкоммуны из Тушны. Они вышли к станции Майна 26 июля, а на другой день приказом командарма были реорганизованы в сводную Симбирскую дивизию, командиром которой был назначен Гай. Кроме Симбирской, в состав 1-й армии Тухачевского входили ещё две дивизии: Инзенская и Пензенская. Командарм планировал закончить подготовку к наступлению к концу августа.

Каппель в Симбирске не задержался, поспешив наступать по Волге. Вскоре он взял Казань. Вацетис приказал Тухачевскому срочно начать штурм, чтобы отвлечь силы белых. Выполнить приказ вызвался командир Симбирской дивизии. Гай написал командарму: "Вся дивизия рвется в бой за Симбирск. Энтузиазм большой. Разрешите наступать".

Вскоре стало ясно, что наступление не задалось. Белые легко отбивали разрозненные атаки. Немного спустя они сами перешли в контрнаступление. Самые жаркие бои завязались у села Тетюшское (современный Ульяновский район). "Психическая" атака случилась где-то в его окрестностях, 8 или 10 августа (источники расходятся). Со стороны красных участвовал 2-й полк Симбирской дивизии. На них пошла вместе с офицерским георгиевским батальоном и ротой Народной армии рота местных добровольцев "Святая чаша", с хоругвями и священниками.

"Другой бой был за село Тетюшское. Около полудня 10 августа дозоры нашего 2-го Симбирского полка севернее этого села вошли в соприкосновение с противником. Двигавшийся в колонне полк перестроился в боевой порядок. С обеих сторон батареи открыли шрапнельный огонь, а вскоре столкнулась и пехота. Завязалась рукопашная схватка. Село не раз переходило из рук в руки… Белые шли в "психическую" атаку сомкнутой колонной, с винтовками "на руку". Когда кто-нибудь падал раненым или убитым, раздавалась команда: "Сом-кнись!" (Корицкий Н.И., "В штабе армии").

Владимир Хрулёв в книге "Чехословацкий мятеж и его ликвидация", изданной в 1940 году наркомобороны для командного состава РККА, утверждает, что бой случился 8 августа, и описывает его иначе: "Ночью на 8 августа на левый фланг Симбирской дивизии, в районе с. Тетюшского, неожиданно напал георгиевский батальон белых. Вначале красноармейцы пришли в замешательство, но, оправившись, перешли в контратаку. Бой, длившийся несколько часов, закончился штыковым ударом, в результате которого белые понесли большие потери (среди убитых было 8 офицеров, в том числе и командир батальона). Особенно отличилась здесь Смоленская батарея. Когда белые вплотную подошли к орудиям, артиллеристы, оставшиеся без пехотного прикрытия, отбили шашками атаку белых и захватили четыре пулемета".

Штаб 24-й Железной дивизии с почётным Красным знаменем, станция Инза. В центре сидит Гай. Знаменосец – в форме Симбирского уланского полка, захваченной в Симбирске. Из книги: В.Г. Новохатко «Шесть дней июля: о Г.Д. Гае»

Из мемуаров красного военного разведчика Тимофеева, летом 1918 года воевавшего под Симбирском: "Ночь прошла без происшествий. И когда уже рассеялась предрассветная мгла, когда земля пробудилась от сна и родился новый день, вдруг послышались тревожные звуки фанфар, затем грянул духовой оркестр, и точно из-под земли вдали показались шеренги солдат с винтовками наперевес. За штурмовой колонной белых колыхались знамена, виднелись церковные хоругви на длинных древках. По бокам колонны шли священники в светлых ризах, с крестами в руках, дьяконы с дымящимися кадилами, подростки с подсвечниками.

Лежавшим в окопчиках красноармейцам атакующие со стороны восходящего солнца белогвардейцы казались великанами. Среди бойцов отряда началось замешательство. Уверенные в успехе белогвардейцы быстрым шагом подходили к нашим окопам. Оставалась сотня шагов — и штыковая схватка казалась неизбежной. На бруствер свежевырытого окопа поднялся командир латышского отряда, и в напряженной тишине раздался его громкий, спокойный голос:

— По белогвардейцам прицельно — огонь!

Огонь из винтовок и пулеметов скосил передние шеренги атакующих, но психическая атака продолжалась.

— В штыки! — скомандовал латыш и первым бросился вперед. За ним поднялись бойцы интернациональных отрядов. Атака была отбита.

Зачем понадобилось организаторам психической атаки бросать против наших окопов своих солдат и офицеров? Ведь мы последнее время отступали и лишь за два дня до этого, впервые после Туймазы, заняли оборону. Вероятно, белогвардейцы хотели показать чехословацкому командованию, как надо спасать Россию от большевизма".

С последним рассуждением автора можно не согласиться. Скорее всего, офицеры-фронтовики, составлявшие костяк армии Каппеля, стремились подавить малобоеспособного противника своим боевым опытом, взять его на испуг и не дать закрепиться в обороне. Результат атаки был как в кино: красные подпустили белых поближе, а потом расстреляли их. Затем красные, попытавшись ворваться на плечах отступающих в их окопы, тоже нарвались на пулемётный огонь и отступили с большими потерями.

Мог ли рисковый манёвр каппелевцев оказаться успешным? Вполне. Поручик Бобриков описал удачную "психическую" атаку, которая случилась немного позже, 2 февраля 1919 года, в Башкирии: "Впервые нам пришлось столкнуться с красными у Амидбаево. Мы пошли в лоб... Солдаты наши вязли в снегу. Красные сделали себе окопчики из снега и ждали нас. Капитан Серебров отдал приказание не стрелять и идти молча, "ура!" тоже не кричать. Мы двинулись вперед. Красные тоже молчали. Здесь были их отборные и дисциплинированные части. Мы подошли уже на 1000 шагов — красные молчат… Какая-то дрожь охватила меня. Долго ли будет продолжаться это молчание?.. Мы шли, взяв штыки наперевес. Приблизились на 800 шагов — красные молчали... Минута была жуткая: хотелось бежать назад без оглядки — так действовала эта убийственная тишина. В это время на санях по фронту проехал Серебров и говорил:

— Если красные начнут стрелять, вы идите молча, как шли.

Некоторые наши солдаты стали отставать и пятиться назад, но капитан Серебров подъехал к одному и выстрелил в него из револьвера: пуля просвистела мимо его ушей, и тот вернулся в цепь. После этого случая никто не захотел более оставаться сзади цепи.

Если у нас были напряжены нервы до крайности, то и красные чувствовали себя очень скверно: я видел, как некоторые красноармейцы покидали окопы и уходили назад. Когда между нами и красными оставалось не более 400 шагов, кто-то у них выстрелил (не выдержал!), и вслед за тем послышались выстрелы и затрещали пулеметы. Мы молча шли вперед. Через две минуты красные бежали. У нас были убитые и раненые (человека 3 или 4 убитых и около 20 человек раненых). Когда красные повернули спины, мы открыли по ним огонь и, закричав "ура!", кинулись вперед".

Но всё же чаще всего "психические" атаки - чтоб без выстрелов да с оркестром - в Гражданской войне проваливались и приводили к большим потерям. Воспоминания Бобрикова - свидетельство редкое, большинство участников таких атак в них же и погибли, не написав мемуаров.

Сам Каппель позднее прибегнул к этому приёму лишь единожды (и на этот раз успешно), в самом конце войны, под Иркутском. Но та атака была уже не психическая, а от отчаяния: у белых закончились патроны, и оставаться на своих позициях они не могли - красные бы их просто расстреляли артиллерией. Бой более-менее достоверно (оркестр, гибель медсестры, последовавший за ней натиск) реконструирован в фильме «Адмирал».

Августовский штурм Симбирска закончился с парадоксальным результатом. Стратегически это был успех: Каппель был вынужден отвлечь силы от штурма Свияжского моста под Казанью, перебросив по Волге сводный отряд, который обрушился на левый фланг Симбирской дивизии в районе Погребы — Отрада, и нанёс ей полное тактическое поражение.

Большие потери красных командиров не обескуражили, сводная Симбирская дивизия начала готовиться к сентябрьскому штурму, который станет для неё победным.

Интернациональный полк. Красночехи и красновенгры в боях за Симбирск

А вы знали, что 12 сентября 1918 года среди взявших наш город красноармейцев были китайцы и даже польские кавалеристы?

Термин “белочехи” намертво прилип к бойцам Чехословацкого корпуса, принявшим участие в гражданской войне в России. Хотя воевать с красными легионеры (сами чехи называли себя легионом) начали ещё до появления белого движения, да и поддерживали они его своеобразно, под конец войны сдав красным на расстрел белого главнокомандующего Колчака.

При этом иностранцев, воевавших на стороне большевиков, советская историческая пропаганда никогда “красновенграми” или “краснокитайцами” не называла. Более того, в СССР о них обычно вообще не вспоминали. И появилась такая традиция с самых первых мемуаров о гражданской войне. Командующий 1-й революционной армии Тухачевский, например, об Интернациональном полке Симбирской дивизии в своей истории Первой армии не упомянул ни разу. Хотя этот полк был самым боевым подразделением дивизии и несколько раз сыграл решающую роль в боях за Симбирск осенью 1918 года.

Бой у станции Охотничья

В этническом плане под Симбирском за красных кто только ни воевал. Помимо 216-го интернационального полка из мадьяр и чехов, в дивизию Гая вошёл ещё и эскадрон поляков под командованием Боревича (по одним источникам – Петра, по другим – Игоря). Любили в революцию звонкие имена – если Симбирская дивизия при создании назвала себя железной, то польский эскадрон задолго до своего первого боя стал называться “Победа”.

Позиции белых у станции Охотничья

Были в Симбирской дивизии и китайцы в неизвестном количестве, о которых сохранилось мало информации. Но один из них упоминается в списке погибших героев дивизии, приведённом в сборнике воспоминаний о ней, вышедшем в 1927 году, через девять лет после событий.

В сборнике “9 лет Железной” говорится о решающей роли Интернационального полка в тяжелых сентябрьских боях у станции Охотничья, в самом начале третьего, успешного, штурма Симбирска красными.

Начальник штаба Первой Революционной армии Корицкий в книге “Как сражалась революция” рассказал об этом эпизоде подробнее: “Основная тяжесть борьбы за Симбирск легла на Железную дивизию. Оказывая упорное сопротивление по всему фронту дивизии, белогвардейцы у станции Охотничья построили окопы полного профиля и обнесли их проволокой в три ряда. В середине дня 10 сентября здесь разгорелся горячий бой. Значительная часть сил Симбирской Железной дивизии была брошена в обход флангов противника, и в центре, по линии железной дороги, действовало лишь два полка. Противник встречал атакующих пулемётным огнём и засыпал шрапнелью. Несколько атак противником было отбито. Тогда Гай бросил на Охотничью свой резерв — Интернациональный полк, состоящий в основном из венгерских коммунистов. Они в образцовом порядке подошли к исходной для атаки позиции и дружно бросились на окопы противника. Забросав окопы ручными гранатами, штыками-ножами проделывая проходы в проволоке, венгры ворвались в окопы и в рукопашной схватке уничтожили почти весь батальон белогвардейцев. Около 20 человек венгерских интернационалистов пали здесь, у станции Охотничья, вдали от родной Венгрии, за Советскую власть”.

Штурм Симбирска

Мы уже рассказывали, как судьбу города 12 сентября 1918 года решил один удачный манёвр 1-го Симбирского полка 1-й Симбирской дивизии. Однако роль интернационалистов в штурме была ничуть не меньше.

После развала обороны белых и начала их отступления к волжскому мосту, всадники Боревича, польский эскадрон “Победа”, ворвались в Симбирск и превратили отступление противника в бегство.

Первыми из штурмующих до центра города дошли 4-я и 5-я чехословацкие роты Интернационального полка под командованием Славояра Частека. Около здания Кадетского корпуса (сейчас он находится на территории, закрытой военными от посещения горожан) их встретили в штыки самые стойкие части белых, не побежавшие на левый берег вместе со всеми. Чехов от Кадетского корпуса отбросили, но вскоре к ним подошла 3-я венгерская рота Дьюлы Варги. Интернационалисты снова ударили в штыки, и белые, не выдержав их напора, побежали к мосту.

16-17 сентября к Симбирску подошли каппелевцы и попытались отбить город атаками через мост. Его обороняли венгры Дьюлы Варги. Об этом бое в приказе по дивизии, а потом и в своих воспоминаниях, пламенно рассказал сам Гай: "Под кинжальным огнём белых неустрашимый товарищ Варга с горсточкой героев не только удержал переправу, но даже захватил у белых с того берега несколько пулемётов. В этой героической битве погибло 17 товарищей интернационалистов, пусть спят спокойно они в братской могиле на главной площади Симбирска!".

Интернациональная Красная армия

После победы в Симбирске Железная дивизия пошла воевать за счастье трудового народа дальше, и Интернациональный полк отправился вместе с ней.

В научно-историческом двухтомнике “Интернационалисты. Трудящиеся зарубежных стран - участники борьбы за власть советов”, 1967 года издания, рассказывается об их дальнейшем боевом пути:

"Мужество и отвагу проявили интернационалисты в боях под Самарой, действуя совместно с боевыми отрядами местных рабочих. В начале октября 1918 г. полк интернационалистов и рабочие отряды попали в окружение и вынуждены были принять неравный бой, который продолжался 36 часов. Прорвав вражеское кольцо, интернационалисты и рабочие-дружинники соединились с наступающими частями Красной Армии и вместе атаковали передовые позиции противника. Опасаясь окружения, противник оставил город.

В конце 1918 — начале 1919 г. 216-й интернациональный полк, пополненный иностранными коммунистами, отличился в боях за освобождение Бузулука, а затем под Уральском. Интернационалисты заняли Майтуги, Бердяшево, Султангузино, Бай-мак (Таналык), Халилово и многие другие населенные пункты. В феврале 1919 г. в бою под хутором Воробьевка одна из рот полка, вплотную подпустив к своим окопам белоказаков, бросилась в атаку. Казаки в панике бежали, преследуемые интернационалистами.

В том же месяце исключительное мужество полк проявил в бою за деревню Бердяшево. Несмотря на значительный численный перевес противника, занимавшего оборону вокруг деревни и установившего сильные огневые точки на переднем крае, бойцы-интернационалисты разгромили белогвардейцев и овладели этим населенным пунктом".

Упоминается там и о польских кавалеристах Боревича: “На Восточном фронте также прославился своими успешными боевыми действиями польский кавалерийский эскадрон, развернутый затем в полк, которым командовал И. Боревич. Полк прошел в составе 24-й стрелковой Железной дивизии славный боевой путь от Волги до Урала, участвуя в освобождении Симбирска, Сызрани, Самары, Бузулука, Оренбурга и других городов”.

Командир Интернационального полка Славояр Частек после взятия Самары был с повышением переведён в Москву. Поздней осенью 1918 года большевистское руководство активно поддерживало формирование интернациональных частей, что хорошо задокументировано. 15 ноября Ленин направил телеграмму главнокомандующему Вацетису, в которой просил «разрешить в благоприятном смысле проект... относительно формирования польского и литовского ударных батальонов». 7 декабря он возмущался задержкой отправки интернационалистов на украинский фронт.

Большевики строили на иностранцев большие планы, Славояр Частек в Москве должен был заниматься формированием интернациональной Красной армии. Однако в 1919 году он умер от тифа, едва успев собрать одну бригаду.

Славояр Частек

Вместо него Интернациональный полк Симбирской дивизии возглавил Дьюла Варга, который здорово помог Славояру Частеку 12 сентября у Кадетского корпуса в Симбирске. Бывший обер-лейтенант австро-венгерской армии, попавший в русский плен в 1915 году, в 1916-м стал коммунистом, а в 1918-м вступил в РККА и быстро сделал там карьеру.

Дьюла Варга, обер-лейтенант австро-венгерской армии

Идее коммунистического интернационала Дьюла Варга остался верен до конца жизни. С 1943 года он командовал красными венгерскими частями, воюющими за СССР, хотя вся остальная Венгрия воевала тогда за Гитлера. После войны страна попала в советскую зону интересов, вскоре там была образована Венгерская Народная Республика. Проверенный советский товарищ Варга, недавно против венгров воевавший, стал генерал-лейтенантом Венгерской Народной Армии.

Всё это, конечно, помнили в 1956 году восставшие жители Будапешта, которые первым делом пошли убивать самых ненавистных коммунистов. Варга со своим приятелем несколько часов отстреливались от соотечественников из наградного пистолета и двустволки. Старики продержались в доме до прибытия подмоги.

Варга в старости

К сожалению, очень мало осталось информации о простых бойцах-интернационалистах. В списке героев Железной дивизии упоминаются только два рядовых этого полка, венгр и китаец.

Симбирские кадеты: история знамени корпуса

Весной 1918 года кадеты 7 класса второй роты выкрали из здания Симбирского корпуса, занятого и охраняемого красногвардейцами, свое корпусное знамя и переправили его барону Врангелю. Существует две версии того, как это произошло.

Георгий Ишевский

Самые яркие воспоминания о дореволюционном Симбирске оставил в явно автобиографическом романе "Честь" загадочный человек - Георгий Ишевский. В предисловии к книге, изданной издательством "Вече" в 2007 году, утверждается, что ее автор 22 марта 1922 года участвовал в покушении на бывшего министра иностранных дел Временного правительства Павла Милюкова, желая отомстить тому за февральский переворот. Во время этого неудачного покушения был убит отец писателя Набокова.

В Сан-Франциско, где Георгий Ишевский прожил вторую половину своей жизни, его знали под прозвищем Иш, он был организатором театральных постановок, прекрасно пел и музицировал. О России Иш никогда не говорил.

В 1955 году он издал в Париже книгу, посвященную Симбирскому кадетскому корпусу. В ней увлекательно и со знанием предмета описал кадетскую жизнь в нашем городе с 1905-го по 1912 год:

- Лучший спортсмен корпуса, первый силач, кадет 7-го класса Ватеркампф прислал 3-й роте наглый вызов на снежки. Один против всей роты. В вызове указывался день, час и условия боя. Второй класс без колебания принял вызов. Ватеркампфу в резких и оскорбительных тонах был послан ответ. Ротные стратеги приступили к работе… Тщательно разработан план захвата Ватеркампфа в плен. Проведены две репетиции в ротном зале. Автор плана кадет 2-го класса Арванитаки был уверен в полном успехе. Решено было Ватеркампфа, по захвате в плен, посадить в ротный карцер. Ватеркампфа в плен не взяли, сражение проиграли, и несколько отважных малышей от метких ледяных снежков Ватеркампфа с подбитыми глазами были отправлены в лазарет, как тяжело раненые.

К.Р.

Культовой фигурой для всех российских кадетов в те времена был генерал-инспектор военно-учебных заведений империи великий князь Константин Константинович, известный в творческом мире столицы как поэт под инициалами К.Р.

Великий князь о кадетах отзывался так: "В мире я самый счастливый отец… У меня 15 тысяч сыновей в возрасте от 10 до 17 лет, и все кадеты". Особенно Константин Константинович любил симбирских кадетов. "Не могу описать тебе радости быть опять у моих симбирцев. К ним у меня особенно нежные, идиллические чувства", - писал он своей сестре, греческой королеве.

Одной из главных традиций Симбирского корпуса было срезание красной подкладки генеральской шинели великого князя, прибывшего с проверкой. Сделать это следовало, ни в коем случае не повредив сукна. Подкладка потом разрезалась на тонкие ленты и разбиралась кадетами на память. Корпусное командование в каждый приезд генерала-инспектора из кожи вон лезло, чтобы предотвратить злодеяние, и каждый раз проигрывало своим воспитанникам в этой борьбе. Константин Константинович относился к происходящему со спортивным интересом - он болел за кадетов.

В русско-японскую войну первый симбирский кадет стал Георгиевским кавалером. Му­дар Анзо­ров, кор­не­т Се­вер­ско­го дра­гун­ско­го пол­ка, дер­зкой ата­кой сво­его эс­кадро­на оп­ро­кинул и об­ра­тил в бегс­тво стой­кую япон­скую пе­хоту.

В 1906 году Константин Константинович вручил Симбирскому кадетскому корпусу дарованное российским императором знамя. Кадеты зачитали перед великим князем написанную Петром Великим присягу: "За оным знаменем пока жив следовать буду и во всем так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному солдату надлежит. В чем да поможет мне Господь Всемогущий".

Я так счастлив

Личная трагедия великого князя стала предвестником великой трагедии, которая вскоре обрушилась на всех кадетов.

23-летний поэт, князь Олег Романов, сын Константина Константиновича, бывший кадет Полоцкого корпуса, получил смертельное ранение в одном из первых сражений Первой мировой. В конной заставе, командуя взводом, корнет Романов встретился с германским разъездом. Русские кавалеристы атаковали немецких и опрокинули их. Князь первым врубился во вражеский строй и сбил с коня нескольких противников. Один из них, лежа на земле, выстрелил в него из пистолета. Через несколько дней Олег умер на руках отца со словами:

- Я так счастлив, так счастлив. Это нужно было. Это поднимет дух. В войсках произведет хорошее впечатление, когда узнают, что пролита кровь царского дома.

Эта потеря надломила великого князя, и в 1915 году он умер. Вскоре был оставлен Витебск, Полоцкий корпус раскидали по другим городам, штаб и канцелярия со знаменами были перевезены на хранение в Симбирск. Потом война покатилась к поражению, случилась Февральская революция, за ней Октябрьская...

В 1917 году петроградские и московские кадеты несколько дней с оружием в руках защищали свои учебные заведения от нападений большевиков. Для тех стало очевидно, что кадеты и юнкера - их классовые враги, и одним из первых решений новой власти стало закрытие кадетских корпусов по всей России и переформирование их в военные училища. Погоны при этом указывалось сдать представителям Советов.

В Омске кадеты сложили свои погоны в гроб и похоронили.

Под старой липой

В эти тревожные времена в Симбирск из Петрограда приехала сестра милосердия Евгения Свирчевская-Овтрахт, которая в 50-х в США рассказала эту историю Георгию Ишевскому. В семье Мельниковых она познакомилась с живущими у них кадетами Володей и Сережей. Их фамилии женщина не назвала.

В некоторых источниках (например, в русской Википедии), со ссылкой на роман "Честь", они представляются Владимиром и Сергеем Мельниковым, но это явно неверно понятая цитата: "Два друга, Володя и Сережа, кадеты выпускного класса, уже давно ходили в отпуск в хорошую, патриархальную семью Мельниковых. Добрые, сердечные и бездетные Мельниковы за 5 лет полюбили их, и дети платили им тем же".

Однажды, после рассказа Свирчевской-Овтрахт о героической защите юнкерами Павловского военного училища, друзья остановились в здании корпуса у молчаливого бюста Александра II.

— Сережа, давай сегодня ночью, когда все уснут, проберемся в церковь, срежем знамя и убежим из корпуса, — с горящими нервным блеском глазами шепотом сказал Володя.

— Но как же? — нерешительно возразил Сережа.

— Трус!

Этот довод решил спор: "Три дня друзья тщательно обдумывали возможные планы проникновения в церковь, где хранились знамена Симбирского и Полоцкого корпусов. Корпус облетела тревожная весть, что власти отбирают знамена у полков Симбирского гарнизона. Эта весть взволновала 7-й класс, и вопрос спасения знамени принял форму остроты и неотложности. Шепотом обсуждались всевозможные планы, и в конце концов все единогласно остановились на плане двух друзей передачи знамени лицу, которого никто не знает. Эта тайна передачи знамени и являлась залогом дальнейшего спасения знамени. Ночью, при помощи всего класса, расставленного махальщиками во всех угрожающих пунктах, Володя и Сережа проникли в церковь, срезали знамена с древок, одели на осиротелые древки чехлы и, как было решено, закопали знамена в левом углу плаца под большой липой".

Потом знамена передали Евгении Свирчевской-Овтрахт, она зашила их в свою подушку. Через три дня прибывший в корпус комиссар обнаружил пропажу. Гневу его не было предела.

- В Красную Армию всех пошлю служить, если не сознаются виновные, — заявил он перед фронтом построенной по его приказу строевой роты.

"Володя и Сережа вышли два шага вперед. Они были арестованы и преданы суду военного трибунала. Воспитанники чести сознались на суде, что срезали знамена по своему личному почину и категорически отказались указать, где знамена и кому они их передали. Их отважно защищал присяжный поверенный Малиновский, и за эту защиту был судим и приговорен к расстрелу".

Квартиру Мельниковых обыскивали несколько раз, все вещи Евгении Павловны перерыли, но в постель не полезли. Вскоре она выехала из Симбирска в Царицын, на который наступала Кавказская армия барона Врангеля. После взятия белыми Царицына она передала ему знамена Симбирского и Полоцкого корпусов и получила за свой подвиг Георгиевский крест.

Мальчишки, согласно книге Ишевского, смогли из симбирской тюрьмы убежать и, скорее всего, присоединились к уходящим из города на восток, в уральские степи, кадетам-старшеклассникам под командованием командира второй роты полковника Горизонтова по кличке Конь. Ишевский так описал уход корпуса из Симбирска:

- Наступила последняя ночь. Со стороны Киндяковки, Поливны слышалась артиллерийская канонада. Шальные бризантные снаряды раскатами грома рвались в далеких пригородах. Кадеты не спали, не было паники, была мертвящая тишина прощания с родным корпусом. Совершив последнюю молитву перед ротными образами, черная колонна строем двинулась к берегу Волги. КОРПУС ОКОНЧИЛ СВОЙ ЖИЗНЕННЫЙ ПУТЬ. 12 сентября в корпус вползла пошлая, оскотинелая, преступная революционная нечисть… С заволжской позиции симбирский кадет, капитан Б. прощальными снарядами мортирного дивизиона бил по родному корпусу.

Полковник Горизонтов вывел остатки корпуса в Иркутск, где зимой они почти все погибли в боях с красными. Поэтесса Снасарева-Казакова посвятила кадетам-добровольцам, погибшим под Иркутском, такие стихи:

Как звезды были их глаза.

Простые, русские кадеты;

Их здесь никто не описал

И не воспел в стихах поэта.

Те дети были наш оплот,

И Русь поклонится их гробу;

Они все там до одного

Погибли в снеговых сугробах.

На дне бочонков с пальмами

Однако есть и другая версия этой истории. Ее приводит без ссылки на источник белогвардеец Александр Марков в своей книге "Кадеты и юнкера":

- Среди известных случаев спасения знамен, принадлежавших кадетским корпусам, самое значительное дело было совершено кадетами-симбирцами, которые вместе со знаменем своего корпуса спасли и хранившиеся с ним два знамени Полоцкого кадетского корпуса.

Это славное дело выделяется не только числом спасенных знамен, но и количеством лиц, принимавших в этом то или иное участие.

К началу марта 1918 года Симбирский кадетский корпус уже находился под контролем местных большевиков. У входа в корпусное здание стояли часовые. В вестибюле располагался главный караул с пулеметами. Знамена находились в корпусной церкви, дверь которой была закрыта на ключ и охранялась часовым. А рядом, в столовой, был караул из пяти красногвардейцев.

О намерении большевиков отобрать знамена сообщил пришедший во 2-е отделение 7-го класса полковник Царьков, один из корпусных преподавателей, особенно любимый кадетами. Поцеловав близ стоявшего кадета, полковник этим намекнул кадетам на их обязанности в отношении корпусной святыни.

Отделение поняло намек и, не посвящая других кадетов, составило план похищения знамен, в исполнении которого приняли участие все без исключения кадеты славного второго отделения, выполняя полагающиеся, сообща продуманные и распределенные задачи.

Кадетам А. Пирскому и Н. Ипатову посчастливилось незаметно снять слепок ключа от церковной двери. А вечером, когда хитростью удалось отвлечь внимание часового и караула, заготовленным по слепку ключом открыли церковь, сорвали полотнища и, охраняемые всюду расставленными «махальными», доставили знамена в свой класс.

Снимали знамена: А. Пирский, Н. Ипатов, К. Россин и Качалов — прикомандированный кадет 2-го Петербургского кадетского корпуса.

Большевики, утром заметившие исчезновение знамен, производили обыски во всех помещениях корпуса, но безрезультатно. Знамена очень находчиво были скрыты в классе же, на дне бочонков с пальмами. Но возникла новая задача — вынести знамена из корпуса. Через два дня... решили действовать "на ура". Самые сильные кадеты отделения спрятали знамена за пазуху, их окружили толпой и разом кинулись через швейцарскую, мимо растерявшихся часовых, на улицу.

Потом, когда передача знамен уже была произведена, вернулись в корпус и объяснили свою выходку желанием подышать свежим воздухом, прогуляться.

Дальше версии почти совпадают - знамена передали сестре милосердия Евгении Овтрахт, а она отвезла их Врангелю, за что была награждена Георгиевской медалью (по версии Ишевского - крестом) приказом № 66 от 29 июня 1919 года.

Третья версия

После поражения в Гражданской войне Евгения Павловна Свирчевская-Овтрахт уехала в Мюнхен, где приняла постриг и под именем игумении Эмилии жила до конца Третьего рейха. После Второй мировой она переехала в США и стала там первой игуменией Ново-Дивеевского женского православного монастыря, открывшегося в 1949 году в 40 минутах езды от Нью-Йорка.

Я связался с его нынешней настоятельницей, игуменией Макарией, и с ее помощью получил от президента научно-исторического общества российских соотечественников «Северный крест» Юрия Сандулова еще одну версию тех событий, подписанную в 50-х лично игуменией Эмилией.

В ней кадетов, срезавших ночью знамя в корпусной церкви, было трое.

Судьба знамени

После поражения в Гражданской знамена Симбирского и Полоцкого кадетских корпусов уплыли сначала в Югославию, а потом в США, и хранятся теперь в Сан-Франциско, в соборе "Всех скорбящих радость".

Недавно начальник Ульяновского гвардейского суворовского военного училища полковник Владимир Шкирков ездил на американское западное побережье и пытался договориться о передаче знамени Симбирского кадетского корпуса на хранение ульяновским суворовцам.

- Главная загвоздка – юридически знамя принадлежит собору в Штатах, поэтому и последнее слово – за ними, - рассказывал он в 2017 году в интервью 73online.ru. - Никто из них особо не против передачи. Только в части условий у них всякие "чудеса" происходят. То они готовы передать знамя… но лично Путину. Потом говорят, мол, передадим, когда Ульяновск переименуют в Симбирск. В свое время, когда мы первый раз ездили в Сан-Франциско, мне председатель общества кадетов Нью-Йорка князь Голицын сказал: "Владимир Федорович, знаете, мы не готовы ничего отдавать, потому что… попросту не привыкли к этому". Вот и весь разговор.

Но можно взглянуть на ситуацию с другой стороны. Кадетов из России выгнали, их здесь преследовали и убивали, а затем еще и оклеветали на несколько поколений вперед, и вот спустя 100 лет к ним вдруг приезжают из России и предлагают отдать им самое святое... Ничего себе просьба! Князь Голицын российскому полковнику на нее еще вежливо ответил, интеллигентно, я бы, например, совсем другие слова счел бы подходящими случаю.

Так что пока (и, видимо, надолго) в Ульяновске хранится лишь реплика легендарного знамени, сделанная пять лет назад на производстве Московской Патриархии в Софрине за 480 тысяч рублей.

Первые годы советской власти в Симбирске: война троцкистов и ленинцев

Белогвардейский плакат 1918 года «Ленин и Троцкий - врачи больной России»

Рассекреченные документы из Государственного архива новейшей истории: письма о политическом расколе в Симбирске в 1921 году и чекистские донесения в Москву с компроматом на главных симбирских коммунистов.

У кризиса, который расколол советскую власть в конце 1920 года, было две главные причины.

Во-первых, борьба двух большевистских лидеров - Троцкого и Ленина. По оценке секретаря Сталина Бориса Бажанова, во время Гражданской войны «сотрудничество Ленина и Троцкого было превосходным», с окончанием же войны значительное усиление Троцкого, как главы Красной армии, перестало устраивать Ленина, предвидевшего «важный и опасный поворот при переходе к мирному строительству».

Во-вторых, была проблема с пониманием этого самого «мирного строительства» - на третьем году своей власти, почти уже победив в Гражданской войне, большевики осознали, что плохо представляют себе, что делать с захваченной ими страной. Политика «военного коммунизма» к этому времени провалилась и надо было решать, как жить дальше и преодолевать разруху. Троцкий предлагал милитаризировать профсоюзы и через них управлять фабриками и заводами «по-военному», его оппоненты хотели, наоборот, убрать из профсоюзов весь госконтроль и позволить им управлять предприятиями самостоятельно. Ленин же занимал «центристскую позицию» между этими двумя точками зрения.

В 1920 году опыт милитаризации производств показал свою низкую эффективность, и авторитет Троцкого пошатнулся. Ленин воспользовался этим на 8-м съезде советов, прошедшем в последние дни декабря, на котором некоторые сторонники Троцкого потеряли свои посты, а его противники - Сталин, Зиновьев и Каменев - наоборот, укрепились.

Теоретические споры в Москве оборачивались в провинции яростными битвами за власть. Для симбирской делегации они начались ещё в поезде.

Письмо Абезгауза

В конце 1920 года товарищ Абезгауз, чусоснабарм (чрезвычайный уполномоченный по снабжению Красной Армии и Флота) Приволжского округа и председатель Симбирского группового объединения суконных фабрик, написал своему начальнику в Москве, товарищу Рыкову, длинное письмо с подробным описанием симбирских дел.

Начинается оно с рассказа о возвращении местных партийцев с 8-го съезда: «Приехавшие делегаты 8-го съезда, симбирцы, между собой рассорились... до того, что обратно ехали в двух отдельных вагонах, две группы: группа старых работников, возглавляемая предгубисполкома тов. Гимовым, вторая группа, возглавляемая тов. Каучуковским, членом ВЦИК 8-го созыва... Доехали до Инзы ничего. В Инзе перепились пьяными до чортиков, так что чуть не убили Швера («отец советской журналистики в Симбирске», как оказалось, ездил на съезд по фальшивому мандату - прим. ред.) и двух гимназисток, принужденных перейти в вагон группы тов. Гимова; потребовали и получили отдельный паровоз, прибыли в Симбирск и тут началась вакханалия. Власти в губернии не было: старый губком раскололся, обе половины требовали срочной губконференции для отзыва из губкома противников... Раскол пошел вовсю, каждый день обыватели буддировали слух о драках, пьянстве и побоище среди коммунистов».

Михаил Гимов

Абезгауз писал, что председатель губкома Гимов - ленинец, а ответсек губкома Каучуковский - троцкист, за каждым стояла ватага сторонников и глубокое убеждение в своей правоте. Сам Абезгауз тоже стоял на ленинских позициях и вскоре он попытался взять под контроль Ишеевскую фабрику, поставив во главе ее фабкома своего человека - тов. Мельникова. Однако люди Каучуковского не приняли Мельникова, так как он ранее вышел из партии.

Обстоятельства, при которых старый коммунист Мельников вышел из партии, очень любопытные: «Дело было так: ячейка (партийная - прим. ред.) в один день осознала себя заградительным отрядом, вышла на базар, отобрала у крестьян масло, молоко, сметану, чтоб не спекулировали, и тут же, на виду у этих же крестьян, стала поедать всё. Крестьяне схватились за дреколья, бросились на фабрику искать коммунистов, чтобы убить их, и хотели разрушить фабрику. Все коммунисты спрятались, только тов. Мельников вышел и провел митинг. Кончилось тем, что митинг принял резолюцию, что советская власть хороша, но нужно очистить ряды советских работников от примазавшихся коммунистов. После этого, убив главного зачинщика, председателя ячейки, и взяв с остальных обещание клятвенное перед иконами, что они перестанут быть коммунистами, удалились. Только Мельников такое обещание дать отказался, но из ячейки вышел», - пишет Абезгауз, не уточняя, где и когда происходили эти события.

Вскоре против тов. Мельникова была совершена политическая провокация. Ишеевские троцкисты пригласили его в гости к местной учительнице и там, во время застолья, показали ему портреты Ленина, Либкнехта и Троцкого. «По словам Мельникова, он, глядя на портрет Троцкого, сказал: «Троцкий не хорош здесь, смотрит слишком серьёзно». Секретарь же ячейки через две недели заявил, что он сказал, что «у Троцкого идиотское выражение лица». Ячейка постановила арестовать его и отправить за 65 вёрст в Симбирск, в губчека», - пишет Абезгауз, подчинённым которого удалось вызволить Мельникова из ЧК и вернуть на фабрику. Однако потом Мельников сам попросил его отозвать: за ним постоянно шпионили, не давали работать, и он опасался, что рано или поздно его точно посадят.

Григорий Каучуковский

На городском собрании, проходившем для выборов нового губкома, победила группа Каучуковского 30-ю голосами против 15-ти группы Гимова (Симбирск в первые годы советской власти всегда был оппозиционен своему земляку Ленину - сначала тут верховодили левые эсеры, потом троцкисты). «На оглашении результатов выборов нового губкома тов. Гимов потребовал слова для внеочередного заявления и бледный, громовым, но дрожащим голосом прочитал заявление, в котором он дал прекрасную характеристику некрасивым личностям нового губкома, каждого в отдельности. Характеристика убийственная и оскорбительная. Но влияние глубокой искренности и боли, исходившее от личности Гимова, было таково, что никто и одним звуком не прервал его, а сами личности до того были ошеломлены и растерялись, что не шелохнулись до скончания речи. Когда он кончил, кто-то из нового губкома крикнул: убить его! Но рабочие, только что голосовавшие против избрания Гимова, заявили, что кто посмеет тронуть его, Гимова, будет иметь дело с ними, что не для того товарищ Гимов сидел в тюрьмах, чтобы мальчишка Каучуковский сидел в губкоме... что они идут взяться за оружие и разнесут новый губком», - пишет Абезгауз. Он добавляет, что настроение было, как при убийстве Муравьёва (в 1918 году командующий Восточным фронтом попытался поднять в Симбирске восстание левых эсеров и был застрелен на экстренном заседании губисполкома - прим. ред.).

Письмо Гимова о том, что он покидает губернскую партконференцию в знак протеста против захватившего губком большинства, «стремящегося к карьеризму и авантюризму за спиной рабочего класса, и тем втоптать в грязь красное знамя Революции»

Все эти большевистские дрязги окончательно добивали и без того разваленное губернское хозяйство, а спекулянты на базаре принимали ставки: «Шла биржевая игра на Гимова и Каучуковского... фабрикам грозила опасность остановиться, крестьяне отказывались исполнять гужевую повинность, говоря: «Ленин с Троцким подрались и у нас дерутся. Скоро возьмем их в вилы»... Развал полнейший... Совнархоз развалился окончательно, производительность упала донельзя. Воровство и пьянство усилились до максимума», - сообщает в центр Абезгауз. Свое письмо он заканчивает сообщением, что и ему троцкисты угрожают арестом и не дают работать, и просьбой прислать из Москвы комиссию, которая наведет в Симбирске порядок.

Письма чекистов

Не только чусоснабарм Абезгауз беспокоился ходом симбирских дел. Местные чекисты тоже волновались.

29 декабря 1920 года заведующий секретным отделом Симбирской ЧК Пельман написал своему начальнику в Москве Самсонову заявление, в котором были такие строки: «К нам поступают агентурные сведения: о вытребовании себе из аптекарских складов шампанского (в открытой форме), для поправления здоровья членов губкома, о дележке промеж себя шуб и ковров из ликвидированного ломбарда - дележке, производимой для украшения себя и своих помещений (пусть и служебных), в то время, когда рабочие ходят оборванными и босыми, и в детских домах царит нищета».

В конце Пельман тоже просил Москву вмешаться. Письмо также было подписано председателем Симгубчека. К нему были приложены десятки агентурных сообщений, изобличающих симбирских коммунистов в разных неблаговидных делах. Вот две истории: про патоку, которая ехала к Гимову, и про то, как Каучуковский поменял место в губисполкоме на лошадь.

Помимо письма в центр, симбирские чекисты... написали статью в газету. В редакцию большевистской «Зори», которую редактировал тот самый едва не убитый Швер с фальшивым мандатом, пришло письмо, в конце которого была приписка: «Тов. редактор, прошу Вас, если не найдёте нужным разместить статью в газете, то сообщите, по какой причине, по следующему адресу: «Чрезвычайная комиссия, уполномоченному Докторову». Надо думать, статья вышла передовицей.

В статье, в художественной форме описывалась такая история: автор и два старых рабочих видят летящие по Симбирску сани, в которых сидит молодой человек в шикарной шубе. Автор вспоминает, что где-то видел этого человека, но никак не может вспомнить, где, и спрашивает рабочих, кто это. Ответственный секретарь губкома Каучуковский, отвечают они ему. «Вдруг все вместе заговорили, так нельзя, когда сотни тысяч человеческих существ нуждаются в хлебе, топливе, одежде и жилье, роскошь есть преступление. Для того, чтоб она существовала, дети рабочих должны умирать с голода, поэтому мы не должны этого допустить, и мы должны с этим бороться. И так закончилась беседа под открытым небом рабочих», - завершает свой рассказ чекист Докторов.

В новом, 1921 году, из Москвы, из ЦК, действительно, приехала комиссия. В марте Гимов лишился своей должности и был отправлен в Пятигорск, где в мае умер, заразившись тифом. Возможно, ему повезло: Каучуковский, переведённый в том мае из Симбирска в Петроград, прожил на 17 лет дольше него, но закончил свою жизнь в расстрельном рву, казнённый в 1938 году по сталинскому списку.

Первые годы советской власти в Симбирске: два заявления жены чекиста Боровкова

Фрагмент антирелигиозного плаката 1921 года.

Семейно-революционная драма из госархива новейшей истории: в 1921 году чекиста Боровкова уволили за венчание в церкви, и его жене пришлось написать в партячейку Симгубчека два заявления, объясняющих, что от программы коммунистической партии он отступил ради любимого человека.

Когда в наше время вспоминают о чекистах первых лет советской власти, на ум приходят, прежде всего, аресты да расстрелы (и понятно почему), но ведь роль чекистов в революции только к этому не сводилась.

Сами себя они часто называли в документах авангардом революции и реально старались им быть. Если за ВКП(б) на третий год её правящего положения уже потянулся шлейф произвола и коррупции, то чекисты продолжали оставаться своеобразным рыцарским орденом фанатиков коммунистической идеи, ещё реально пытавшихся строить на земле новое общество.

На практике это означало, что чекист должен был не только карать и пугать, но и подавать личный пример. Партийная ячейка Симгубчека об этом немало заботилась: для повышения культурного уровня сотрудников водили на музейные экскурсии и выделяли им рабочие часы на изучение "Азбуки коммунизма".

А тех, кто образцовым коммунистом быть не справлялся, из Чека увольняли.

За этой строкой из протокола об увольнении стоит настоящая драма. Супруга, из-за которой товарища Боровкова уволили, явно потом обивала все пороги и написала два заявления в чекистскую партячейку, чтобы объяснить ситуацию и оправдать мужа. Девушка тщательно обдумывала каждое своё слово и написала оба текста так, что перечитать их стоит и через сто лет.

Оба заявления короткие, потому что жене Боровкова в ячейке Симгубчека давали для них маленькие листы бумаги (умела партия работать с людьми, ничего не скажешь). Боровкова же использовала их очень рационально.

"В виду тех обвинений, которые сыпятся на тов. А. Боровкова со всех сторон за то, что он обвенчался в церкви, нахожу необходимым объяснить, что его вина в том не настолько сурова и преступна, как это считают, так как на этом настояла я в силу своих религиозных убеждений, так что обвинять его в этом совсем несправедливо.

Он, как партийный работник, кажется, ни в чём не был замечен, так что одно отступление от пунктов программы коммунистической партии, сделанное им из уважения к человеку, с которым вступает на жизненный путь, не навредило ни его убеждениям, ни коммунистической партии. Тем более, что он не соглашался со мной, так что его убеждения остались те же, но была сделана лишь небольшая уступка любимому человеку.

Прошу принять это к сведению и не придавать большого значения поступку тов. Боровкова."

“Считаю своим долгом объяснить причину, которая заставила тов. Боровкова отступить немного от программы коммунистической партии, а именно обвенчаться со мной в церкви. Во-первых, он как коммунист отказывался и отрицал этот обряд, но я, в силу своих религиозных и традиционных убеждений, не могла ограничиться лишь записью в отделе соцбраков. Что же ему оставалось делать: или отказываться от меня, или же, делая такой важный шаг в жизни, как брак, уступить. И он согласился.

Думаю, что это не настолько важное, серьёзное преступление, его даже нельзя назвать преступлением, т.к. с его стороны это лишь простая уступка, основанная лишь на уважении к любимому человеку. Да и потом, он старый партийный работник, успел проявить себя в преданности советской власти, так что маленькое отклонение можно извинить.

Вот моя просьба, которую прошу не оставить без внимания, а поглубже её рассмотреть, не делать ничего по одному лишь неясному слову”.

Конечно, чекисты-коммунисты были не теми людьми, которых могут растрогать девичьи письма - товарища Боровкова, несмотря на все доводы, уволили. Любопытно, что от него самого никаких заявлений не поступало. Знал товарищ Боровков, что всё равно уволят, понимал, на что шёл, когда с любимой в церкви венчался... Интересно, как у них после этого семейная жизнь сложилась.

Как ульяновцы жили при Сталине: рабочий класс-гегемон

В интернете не прекращаются споры о том, как людям жилось в СССР. Расскажем, как жила в самый хардкорный советский период, в сталинские тридцатые, официальная элита того времени - рабочий класс, пролетариат.

Мы сможем это сделать благодаря документам, хранящимся в областном Государственном архиве новейшей истории. В их числе - ежемесячные доклады НКВД городским властям о настроениях рабочих на важнейших ульяновских заводах. Наверное, это самое интересное чтение о тех временах. Работники НКВД о происходящем рассказывали добросовестно, углов не сглаживая. Теперь из донесений их стукачей мы можем услышать голоса той эпохи.

С докладов было сделано несколько копий на кальке чернилами, документ в ГАНИ - одна из них. Аббревиатура ЦРК не гуглится, но по контексту более-менее понятна. Обращает на себя внимание стилистическая особенность чекистских докладов: они не ставят в них знаки вопроса - даже когда смысл предложения вопросительный, в конце стоит точка. Любопытно, сохранилась ли эта черта у подобных докладов до сих пор.

Вредительство идет полным ходом

В рабочей справке от 29 октября 1930 года чекисты информируют городские партийные власти о настроениях в среде рабочих механического завода:

26/X - 30 г. Калмыков Петр, 36 лет, в частной беседе со служащим завода Орловским: "На постройке завода все время не хватало материала, все время были перебои с цементом, железом, балками и пр. Масса простоев. Нет, как-то делается все не так, как надо".

У рабочих зарождаются дурные мысли - простои, брак и прогулы, все это зависит не от самого рабочего, а от плохой постановки дела в мастерской. Инженер т. Скотников не обращает внимания, что творится в цеху. На вопрос "Дайте станок для работы", Скотников отвечает: "Нет станка, иди к мастеру", мастер посылает к заву Альбову, Альбов - к мастеру, последний - к Скотникову, и так творится изо дня в день. Вредительство идет полным ходом. Рабочие возмущаются, но боятся роптать на завов.

О начальниках

Рабочие о недавнем снятии с должностей директора завода и нескольких его приближенных:

Иванов Петр Иванович: "Да, людей снимают за слабую работу, а они жали на рабочего изо всех сил".

Вхоновский: "Нельзя соцсоревнования проводить, когда рабочий голоден и бежит с завода".

О немецких рабочих

В 1930 году СССР сильно поддерживал немецкое коммунистическое движение Веймарской республики, немецкие рабочие нередко приезжали работать на советских заводах.

24/X - 30 г. Никитин, слесарь механической мастерской завода, зная немецкий язык, разговаривает с немцами, которые ему передают, что очень плохо кормят здесь рабочих, так что у них лучше кормят скотину, что будто бы двое не потому уехали на родину, что заболели, а потому, что здесь ничего нет и заработок там выше здешнего.

На слова, что у вас мастерская пополнена квалифицированными немцами, Корявов сказал: "Лучше бы их и не присылали. Они в наших условиях работать не могут. За что только им деньги будет государство платить. Ведь обидно, что немцы ни за что будут получать деньги. Нет, немцы нам помощи не оказывают".

В помещении столовой монтажной мастерской электромонтер Даниил Крупский в присутствии других рабочих говорил: "Если раньше нашим детям привозили два бидона молока, то сейчас один отняли немцам. У нас уже отнимать для немцев нечего, а, пожалуй, что и у детей уже нечего отнимать, кроме как последний бидон молочишка".

О зарплате

30/IX - 30 г. На заводе имени Володарского проводилась выплата аванса за сентябрь, причем по согласованию с завкомом всем рабочим и служащим были выданы абонементы ЦРК в размере 30% заработка каждого.

По этому поводу было очень много возмущений, как со стороны рабочих, так и служащих, потому что знаки ЦРК трудно реализовать. Слесарь Игнатьев, б/п, ругаясь по матушке, говорил, что в ЦРК нечего купить, так на что им эти абонементы. Характерно, что абонементы ЦРК не принимаются в уплату за картошку и капусту, поставщиками которой является само ЦРК.

Бумский Сигизмунд Антонович - полк. г. Варшавы, проживает в городе Ульяновске, Московская улица, в доме №32,9 говорил, что "они натравливают массу друг на дружку. Конечно, работать как полагается не будут, раз есть нечего, и будут ходить к заведующему брать отпуск".

16/X - 30 г. Рабочий хлебозавода Сидоров Арсений Иванович кричал: "Довели, сволочи, коммунисты, до голода, заработай, а свои деньги неделями не получишь", а когда Захаров стал его убеждать, Сидоров кричал: "Голову вам, коммунистам, надо кирпичами сломать".

Выплата неполностью жалования и не в срок пожарникам (мы знаем, что правильно "пожарным", но так в документе - прим. ред.) создает среди них всевозможные толки и разговоры. Чернышев, пожарник 1-го депо, говорил: "Получаем несчастные гроши, да и то не сразу, дело идет к худшему, перебои с зарплатой стали как в 1922 году, значит, мы не вперед двигаемся, а назад, что мы на свое жалование будем делать, надо на дрова, на овощи и на квартиру, незнай что дальше будем делать". Присутствующий пожарник Макаров со злобой добавил: "Купите 10 арбузов и жрите".

21/X - 30 г. Слесаря механической мастерской Широков и Прудников говорили, что "администрация завода вредит работе, не выдает зарплату вовремя и что Соввласть сама не заботится о рабочих, одни, мол, умирают с голода, а другие обжираются. Соввласть весь хлеб и другие продукты вывозит за границу, мы голодаем, а за границей обжираются русским хлебом, маслом и др. продуктами".

Маршанов, пожарник 1-го депо, в группе пожарников говорил: "На базаре воз дров стоит 30-40 рублей, что не под силу рабочему. ЦРК нисколько не заботится о снабжении дровами населения, несмотря на то, что Ульяновск кругом в дровах, а дров нет, своевременно ЦРК этим вопросом не занималось, а когда зима на носу, тогда только заметались с заготовкой дров". Присутствующий Моргунов добавил: "От нас лес вывозят за границу и другие места республики, поэтому низкооплачиваемый рабочий должен сидеть зиму без дров и мерзнуть, кто виноват в этом. И виновных не найдут, потому что везде безответственность, а рабочий за это везде отдувайся своей шкурой и разными лишениями".

Первая пятилетка

Прокофьев, пожарник 1-го пожарного депо, говорил: "С крестьянина из 2 коров одну отбирают, из 3 овец одну отбирают, причем отбирают скот, что ни на есть самый лучший, а видит ли мясо рабочий. Куда оно девается. Крестьян разбили на категории - кулак, средняк и бедняк, рабочих тоже разбили на категории, вот мы все разрозненно и впряглись в пятилетку, как лебедь, щука и рак, и тянем все в разные стороны, что ни год пятилетки, то все хуже. Крестьянин-единоличник не заинтересован в разведении скота, так как он выкормит, а хозяева найдутся и отберут, рабочий живет в собачьих условиях, жалование мало, цены на рынке возросли по сравнению с прошлым годом чуть не в пять раз, и рабочий должен переносить такое на своей спине и молчать".

Сотрудник НКВД на механическом заводе докладывал об обнаружении в заводском туалете надписи на стене:

Встань-ка, Ленин,

Глянь-ка, дедка,

Как .... нас

Пятилетка!

Видимо, этот стишок был популярен тогда в Ульяновске. Другой чекист сообщал, что слышал, как его пели на мотив частушки несколько занятых делом рабочих на другом заводе.

Расстрельный дом

Осенью 1937 года в особняке купца Сачкова на улице Льва Толстого было убито более 300 ульяновцев. Теперь в этом здании живет симбирский митрополит, и это так же странно, как если бы московский патриарх жил на Лобном месте.Источник фото: @Ezhoff

26 сентября 1936 года Николая Ежова назначили наркомом внутренних дел СССР. 30 июля 1937-го он подписал приказ №00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов». С него началось то, что потом назовут «Ежовщиной», или «Большим террором».

Этот приказ фактически вводил территориально-административную разнарядку на расстрелы. Согласно ему, Куйбышевскому областному управлению НКВД предписывалось расстрелять не менее 1000 человек. Ульяновскому отделению НКВД поручили расстрелять 100 человек.

4 августа 1937 года начальник горотдела НКВД по Ульяновску Коробицин получил секретное письмо от начальника Куйбышевского НКВД майора Панасенко. Этим письмом на Коробицина возлагалась обязанность по организации смертных казней.

Особняк купца Сачкова

Генерал-майор Алексей Бызов, служивший в Симбирской ЧК в 20-е годы, в своих воспоминаниях писал: «В Ульяновске органы почему-то обладали очень непоседливым характером и прямо какой-то манией смены «квартир». Вначале ЧК была размещена в «архиерейском доме», затем некоторое время в женском монастыре, позже в двух одноэтажных домах по улице Московской (ныне Ленина), оттуда ЧК переехала в «Троицкую гостиницу» в одно здание с театром. В «Троицкой гостинице» и закончила своё существование Губчека, превратившись в Губернский отдел ГПУ, который разместился в особняке купца Сачкова, что по улице Л. Толстого».

В 30-е годы УНКВД занимало пять зданий в районе улицы Льва Толстого, в том числе и дом №73 – бывший дом купца Сачкова, спроектированный известным симбирским архитектором Августом Шодэ. Хозяйственный Коробицин оценил в этом красивом здании толстые стены и большие подвалы. Там он и приказал проводить расстрелы, предусмотрительно попросив у областного НКВД грузовую машину, чтобы вывозить трупы.

Ульяновские чекисты перевыполнили план более чем в три раза. К концу 1937 года они расстреляли 347 человек, причем 217 человек - в декабре. 30 декабря, за сутки, они убили 90 человек - явно старались закрыть год с хорошими показателями, а также хотели освободить следующий день для праздника.

Как убивали в СССР

Осталось на удивление много свидетельств о том, что происходило в расстрельных подвалах в последние минуты. Советская власть работу своих палачей скрывала, но о передаче их богатого опыта молодым специалистам заботилась. Наиболее опытные палачи даже читали лекции, некоторые из которых были записаны и сохранились.

Петр Магго, легендарный палач московской ЧК, застреливший с 1917 года до конца 30-х около 10 тысяч человек, рассказывал: «У того, кого ведешь расстреливать, руки обязательно связаны сзади проволокой. Велишь ему следовать вперед, а сам за ним. Где нужно, командуешь «вправо», «влево», пока не выведешь к месту. Там ему дуло к затылку и трррах! И одновременно даешь крепкий пинок под задницу. Чтобы кровь не обрызгала гимнастерку и чтобы жене не пришлось опять ее отстирывать».

Василий Блохин, организовавший Катынский расстрел (лично застрелил около 700 польских офицеров), объяснял: «Опытный палач стреляет в шею, держа ствол косо вверх. Тогда есть вероятность, что пуля выйдет через глаз или рот. Тогда будет только немного крови, в то время как пуля, выстреленная прямо в затылок, приведет к обильному кровотечению — вытекает больше литра крови. Если убивать по 250 человек в день, то уборка помещения становится серьезной проблемой».

Один советский палач в телеинтервью как-то сказал: «Что ни говори, а работа была тяжелая».

Палачи дурели от запаха крови

Убивать ульяновцев тоже было непросто. Областной НКВД вскоре забрал у Коробицина машину, трупы приходилось возить по городу до Стрижова оврага на телегах и санях. Палачи дурели от запаха крови в душном подвале. Выход был найден традиционный - в подвал выдали 10 литров медицинского спирта, и они принялись крепко выпивать в перерывах между партиями приговоренных.

Через год, в 1938-м, звезда Ежова закатится, в 39-м его арестуют (среди обвинений будет и такое - совершал акты мужеложства, действуя в антисоветских и корыстных целях), в 40-м расстреляют (Ежов в подвале запоет «Интернационал»; вряд ли он был такой уж пламенный большевик, скорее всего, до последнего верил, что это проверка). Занявший его место Лаврентий Берия начнет чистку НКВД, многие палачи будут арестованы и дадут показания, благодаря чему мы теперь знаем подробности того, что происходило в Ульяновске в августе-декабре 1937 года.

Сразу бросается в глаза плохая организация процесса забоя людей. И это неудивительно, таких рекордсменов, как Блохин и Магго, в Ульяновске не было: «К участию в исполнении приговоров бывший начальник горотдела Андронов привлек весь оперсостав, часть фельдъегерского и обслуживающего персонала (многие потом на следствии утверждали, что их заставляли угрозами - прим. ред.). В период исполнения приговоров оперативный состав в дневное время вел следствие, а в ночное занимался указанным выше», - говорится в материалах уголовного дела, возбужденного против этого Андронова, возглавившего горотдел в ноябре 1937 года и командовавшего декабрьскими расстрелами (в 1939-м осужден на шесть лет без поражения в правах).

Работая в таком режиме, чекисты отвозили трупы то в Стрижов овраг, то в Репьев овраг, то на место в районе нынешнего моста через Свиягу. Закапывали кое-как, иногда оставались торчать руки и ноги. Есть показания бывшей жительницы города Н.Е. Кожевниковой, которая в 12 лет ходила в Стрижов овраг искать отца. Он был убит выстрелом в висок, когда она его откопала, из глаз потекла кровь.

Общий вид на Стрижов овраг. Источник: ulgrad.ru

На территории особняка купца Сачкова тоже был бардак. Иногда убивали не в подвале, а в здании бани, а иногда прямо во дворе и там же закапывали. Из письма председателю КГБ Александру Шелепину от 9 мая 1959 года: «Со слов тов. Романова известен такой факт, когда в 1942 году при копке траншеи под фундамент санпропускника, на территории двора были обнаружены два трупа расстрелянных, на черепах которых имелись пулевые пробоины».

Акт списания израсходованных патронов

Сохранился очень интересный документ тех дней.

В ЖЖ этот акт проанализировали: «Больше всего израсходовано патронов для 7,62-миллиметрового револьвера системы наган - это штатное оружие чекистов. А вот остальные 312 патронов калибров 7,65 мм и 6,35 мм - это пистолетные патроны браунинга: оба этих боеприпаса применялись в малогабаритных, полицейских или карманных пистолетах иностранных систем, обычно того же браунинга или маузера. Такие пистолеты, чаще всего наградные, были и у многих чекистских начальников. Еще под браунинговский патрон 6,35 мм, выпускавшийся с 1934 года (кстати, в том же Ульяновске), был рассчитан пистолет Коровина (ТК), которым тоже оснащали начальствующий состав НКВД. Вряд ли в горотделе НКВД глухо провинциального Ульяновска, где и начсостава всего ничего, могло быть много лиц, обладавших иностранными пистолетами или тем же ТК, - скорее всего, лишь два и было. Даже можно предположить, у кого именно: у сменявших друг друга начальников горотдела НКВД Коробицина и Андронова».

Обращает на себя внимание количество потраченных патронов. Либо каждого в подвале убивали пятью выстрелами, либо нам открыта не вся информация о числе расстрелянных тогда.

Короткая история Петра Башмачникова

Интересных документов опубликовано немало. Вот, например, недолгая история Петра Башмачникова, бывшего владельца веревочного завода, убитого в Димитровграде:

Но было бы ошибкой подумать, что расстреливали только классово чуждых (их к концу 30-х в области осталось немного). С классовостью вообще получилось некрасиво: 135 человек из расстрелянных оказались рабочими, а 115 - советскими служащими. Скорее всего, мели всех подряд, а расстреливали тех, кого удавалось максимально сломать на допросах, остальным давали лет по десять лагерей.

В 1992 году прокурором Ульяновской области было возбуждено уголовное дело о незаконных массовых репрессиях по политическим мотивам в годы сталинизма. Следователь по особо важным делам ульяновской прокуратуры советник юстиции Игорь Шлейкин установил, что сотрудники НКВД «применяли физическое воздействие: избиения, «стойки», когда в течение нескольких часов и суток допрашиваемым не давали спать и принуждали все время стоять, добиваясь самооговора в преступлении».

Тех, кого таким образом удавалось раскрутить на ВМН (название смертной казни в советском уголовном праве - прим. ред.), расстреливали «следующие оперативные работники: Андронов, Балашов, Бочаров, Буранов, Вертянкин, Гринберг, Зотов, Иванов, Иудин, Капочкин, Коробицин, Краснов, Красиков, Кузнецов, Либкнехт, Миронычев, Монин, Молодоженов, Новичков, Осипов, Подольский, Пономарев, Рогов, Родионов, Романов, Семенов, Тарасов, Украдыго, Фадеев, Филатов, Филихин, Хазов, Царьков, Щиганов, Яковлев».

«Посудите сами, товарищ Жданов»

Один из перечисленных - Филихин - в 1939 году написал жалобу на имя секретаря ЦК ВКП(б) Жданова: «Не отдельные изверги-перерожденцы били и давали стойки арестованным, а все, начиная с областного руководства и кончая помощником уполномоченного районного аппарата, и это поощрялось, и внушалось работникам НКВД, что это в данный момент необходимейшее мероприятие в связи с черезвычайными мерами в борьбе с врагами – право-троцкистами, фашистами и другими, так как, мол, цель, то есть уничтожение врагов народа, оправдывает все средства. Вследствие чего эти методы работы считались нормальными».

Письмо Филихина. Источник: novayagazeta.ru

Чекист Епифанов на вопрос «Сколько вы расстреляли невиновных людей?» ответил: «Все были виновные, я исполнял приговор».

«Мы простые рядовые бойцы, посланные партией на это дело, - писал секретарю ЦК палач Филихин. - Я не жалуюсь, но посудите сами, товарищ Жданов, 18 лучших лет своей жизни я отдал работе в войсках и органах ОГПУ-НКВД. Ни разу в жизни не был на курорте или в доме отдыха. Редкий год пользовался нормальным отпуском. Работал честно и безотказно, укрепляясь мыслью в минуты душевных переживаний, после исполнения приговоров, особенно в описанный период времени, что моя работа необходима нашей партии и Советской власти».

Из письма Филихина мы узнаем профессиональный сленг ульяновских палачей. Как и все люди подобного рода занятий, они избегали называть некоторые вещи своими именами. «Расстрелять» на их жаргоне значило «спустить в подвал».

Резиденция митрополита

Сегодня внутренний двор особняка купца Сачкова скрывает самый бескомпромиссный забор на улице Железной дивизии.

Здание принадлежит Симбирской епархии, на запрос 73 онлайн на фотосъемку в подвале секретариат ответил: “После неоднократных перестроек в бывшем особняке купца Сачкова подвалы дома заложены и в настоящее время в них нет доступа”.

Известно, что расстрельный дом сегодня занимают покои симбирского митрополита, это его личная резиденция, он там живет. Что, конечно, делает самую трагическую страницу ульяновской истории немного сюрреалистичной.

Интересно, в этом дворе в 1942 году откопали всех, кого закопали в 37-м? Задумывается ли об этом митрополит, когда по нему гуляет?

Советский Ватикан

В январе 1943 года в Ульяновске не только была образована новая область, но и завершился многолетний раскол Русской православной церкви.

Советская власть с первых дней революции не скрывала курс на уничтожение церкви. Средства для достижения этой цели использовались разнообразные - от прямого репрессирования церковных иерархов до завуалированного грабежа под предлогом помощи голодающим.

Антирелигиозная агитация

Но самым эффективным средством против церкви был её раскол на традиционную, "патриаршую", и обновленческую, просоветскую. Принципиальных идеологических различий среди них не было (разве что обновленцы разрешали своим епископам жениться), да они и не требовались: обновленчество изначально задумывалось Львом Троцким только как "таран для разрушения церкви". Иерархов, не перешедших к обновленцам, репрессировали, а переход означал потерю авторитета - церковь была поставлена перед выбором, в котором не было хорошего варианта.

Сломанный митрополит

Досоветская биография Ивана Страгородского, постриженного в монахи под именем Сергий, была весьма пёстрой: он успел побывать членом духовной миссии в Японии, судовым священником на крейсере «Память Азова» и даже избраться депутатом Учредительного собрания. Революционной осенью 1917 года он стал митрополитом.

Митрополит Сергий (Страгородский) за работой

В январе 1921 года митрополит Сергий был арестован и провёл несколько месяцев в Бутырской тюрьме. Выпустили его довольно быстро, уже на Пасху, но, очевидно, заключение произвело на Сергия большое впечатление: в следующем году он перешёл к обновленцам, пробыл с ними около года, никаких нововведений не признал, со всеми перессорился и вернулся к традиционной РПЦ, публично покаявшись перед патриархом Тихоном.

Репрессии тем временем шли своим чередом, и в ноябре 1926 года оказалось, что посажены и расстреляны все высшие иерархи, и только Сергий может возглавить церковь, как заместитель патриаршего местоблюстителя. Тогда им снова заинтересовались в ОГПУ. Митрополит вновь был арестован и снова провёл несколько месяцев в заключении. Вернулся он оттуда уже другим человеком. В июле 1927 года издал "Декларацию", в которой заявил о вредительской и диверсионной деятельности «наших зарубежных врагов», в связи с чем особо важно «теперь показать, что мы, церковные деятели, не с врагами нашего Советского государства... а с нашим народом и Правительством». В 1930 году, когда Папа Пий XI обратился с призывом молиться за «гонимую Русскую Церковь», в газетах «Правда» и «Известия» было опубликовано его "интервью", написанное главным советским безбожником Емельяном Ярославским и отредактированное лично Сталиным. Сергий протестовать не стал.

Лобызания с раскольником

В середине октября 1941 года, когда падение Москвы многим представлялось вполне вероятным, Сталин принял решение эвакуировать из столицы не только правительство в Куйбышев, но и церковное руководство в Оренбург. Причём большевики, в религиозные тонкости не вникавшие, отправили одним поездом иерархов всех трёх церковных ветвей: номинального (в отсутствие патриарха и его местоблюстителя) главу традиционной православной церкви митрополита Сергия, обновленческого первоиерарха Александра Введенского, старообрядческого архиепископа Иринарха и нескольких руководителей русской баптистской общины. Но пауки в банке вели себя на редкость дружелюбно. Вот как описывают встречу обновленца Введенского с митрополитом Сергием: «Едва уселись по местам – в дверях суматоха, внесли чьи-то вещи, почтительно раскрылись двери вагона, и в вагон вошел среднего роста старичок с седой окладистой бородой, в золотом пенсне, с подергивающимся от нервного тика лицом, одетый в рясу и монашескую скуфейку. "Какая встреча!" – бросился к нему А.И. Введенский. Улыбнувшись, старичок дружески с ним облобызался».

Обновленческий первоиерарх Александр Введенский

По дороге, на станции Рузаевка, митрополит Сергий почувствовал себя плохо. От его имени в Москву была послана телеграмма с просьбой отправить поезд в более близкий Ульяновск. На это решение, скорее всего, повлиял сопровождавший митрополита протоиерей Александр Смирнов, уроженец Симбирска, бывший преподаватель латинского языка в Симбирской духовной семинарии. Сталин вместе с Сергием отправил в Ульяновск всех скопом - и обновленцев, и старообрядцев, и баптистов.

Богоспасаемый град Симбирск

Поезд прибыл в Ульяновск через две недели. В это время город был районным центром Куйбышевской области, а теперь он становился на ближайшие два года «русским Ватиканом» – церковной столицей, местопребыванием церковного руководства всех трёх ветвей русского православия.

- Как ни странно, именно война положила начало возрождению церковной жизни в Ульяновске. На протяжении целого десятилетия Церковь в Ульяновске уничтожалась жестоко и последовательно... К 1940-м годам в епархии вообще не было ни одного архиерея. В это время в городе действовал с некоторой периодичностью единственный храм – на старом кладбище. В нем служил молодой иеромонах, с весьма сомнительной репутацией, много кочевавший по различным течениям, в прошлом григорьевец, потом – обновленец, ныне и сам хорошо не знавший, кто он такой, - пишет Илья Косых в истории Архиерейского служения в Симбирской (Ульяновской) епархии. - Однако теперь, с прибытием поезда на перрон города Ульяновска, пришло в епархию новое время – время заступничества в ней за Церковь будущего патриарха. Собственно, он епархией и управлял на протяжении двух лет. Ульяновским преосвященным с ноября 1941-го по 1 августа 1942 года был архиепископ Иоанн (Соколов), а вот с августа 1942-го по август 1943 года архиерея на кафедре не было. Все указы относительно Ульяновской епархии в этот период подписаны именем митрополита Сергия, что и позволяет судить о его единоличном управлении епархией.

Между тем, когда поезд прибыл, то выяснилось, что для эвакуированных места в городе нет. Ульяновск в это время принимал эвакуированные предприятия, отправлял на фронт призывников, размещал раненых, и прибытие нескольких вагонов всевозможных церковных начальников городское руководство совсем не обрадовало. «Размещением церковных иерархов и их свиты занимались председатель горисполкома М.С. Погоняев и его зам И.М. Солнцев. Солнцев позже вспоминал: «Погоняев возмущённо говорил, что ко всему тому, что уже разместили в городе, надо ещё разместить «этих длинноволосых», - пишет Brandergofer.

Однако "длинноволосых" явно сопровождала серьезная бумага из Москвы, так что подсуетиться ульяновцам всё же пришлось. Бумага, очевидно, была настолько сурова, что сперва они даже перестарались: подобрали Сергию дом на волжском косогоре с прекрасным видом на Волгу, но оказалось, что у митрополита, которому было сильно за 70, нет сил каждый день подниматься на гору, так что вскоре ему нашли небольшой дом на окраине города. А обновленческий первоиерарх Александр Введенский настолько был поражен красотами Ульяновска, что несколько дней вообще не мог заставить себя выйти из вагона. Тем не менее, вскоре и для него нашелся дом – по улице Радищева, 103, куда он переехал со своим семейством.

Дальше встал вопрос о храмах, потому что служить в храме на кладбище было невозможно - он находился в ужасном состоянии. Протоиерей Николай Колчицкий обнаружил на улице Водников (нынешняя Корюкина) бывший католический польский костел с примыкающим подсобным помещением – небольшим двухэтажным домиком ксендза. В этом здании находилось общежитие завода Володарского. После совещаний в горсовете общежитие было переведено, а здание передано под новый кафедральный собор, который был освящен в честь Казанской иконы Божией Матери. Три последующих года в этом костеле-общежитии на улице Водников оглашались послания главы РПЦ, а в документах патриархии местом издания был указан «Богоспасаемый град Симбирск».

Католический костел в Симбирске. В этом здании на улице Водников (Корюкина) 30 ноября 1941 года был освящен Казанский Патриарший собор Ульяновска

Обновленец Александр Введенский храм для своего религиозного направления нашёл лично, гуляя по городу. "Во время одной из прогулок он набрел на деревянное здание, отдаленно напоминающее храм. «Бабушка, что здесь раньше было?» – спросил он у первой попавшейся старушки. «Церква, церква здесь была, гражданин. Неопалимая Купина», – ответила бабушка». Но когда Александр Васильевич узнал, как использовалось это здание, его энтузиазм поостыл. К тому времени храм стал складом обмундирования МГБ... С приходом войны на этот склад свозили обмундирование, снятое с погибших солдат. Здесь его отстирывали, зашивали и отправляли обратно на фронт. Во время стирки из храма вытекали ручейки красной воды, которые стекали в специальную канаву, а по ней – через весь город в еще не зарытую речку Симбирку. От кровавых потоков река стала красной, а в городе царил трупный смрад. Более того, образовалось красное озеро, фактически в центре города. Впоследствии озеро, как и реку, зарыли, а на месте озера построили стадион. Тем не менее, власти свое слово сдержали – склад был переведен, а здание храма передано под обновленческий собор".

Патриотическая конкуренция иерархов

Митрополит Сергий ещё 26 июня 1941 года на проповеди в Богоявленском соборе говорил об "очистительной военной грозе". Он раньше Сталина понял, что война сблизит РПЦ и Советскую власть. И теперь, оказавшись в Ульяновске, он не собирался упускать этот шанс. За первые два года войны им было написано около 20 патриотических воззваний, главное из них - обращение 30 декабря 1942 года ко всем архипастырям, пастырям и приходским общинам с призывом жертвовать средства на сооружение танковой колонны имени Димитрия Донского. Он понимал, что Сталин будет оценивать не слова, а реальную пользу от церкви воюющей стране. 5 января 1943 года он направил Сталину телеграмму об открытии счета для сбора пожертвований. Сталин к просьбе митрополита отнесся не просто положительно, а даже опубликовал в "Правде" свою ответную телеграмму с благодарностью от Красной Армии духовенству Русской православной церкви. Счёт был открыт, и таким образом за РПЦ впервые с 1918 года были признаны права юридического лица.

Александр Введенский также рассылал обращения о сборе средств к обновленческим приходам. Но у обновленцев в принципе была "труба пониже, дым пожиже", да ещё и личностная разница двух иерархов сказалась. Сергий работал с утра до вечера, а Александр Введенский - неплохо жил. "Поначалу ошарашенный местом своего нового обитания, Александр Введенский вполне прижился уже через несколько недель. В Ульяновске он не изменял обычного образа жизни: рояль был главным украшением скромной комнатки. День начинался с Шопена, вечером обычно вступал в свои права Лист".

Результат церковно-патриотического соревнования получился для обновленцев весьма позорным. На собранные Русской Церковью средства было изготовлено 40 танков Т-34 и создана эскадрилья самолетов имени Александра Невского. Верующие передали в фонд обороны страны более 300 миллионов рублей, не считая драгоценностей, вещей и продуктов. Значительная часть этих пожертвований была сделана ульяновцами. Обновленцы сумели собрать 3 тысячи рублей, в то время как на содержание Введенского в Ульяновске было потрачено 627 тысяч рублей.

Передача 38-му и 516-му полкам танковой колонны «Дмитрий Донской», построенной на средства, собранные верующими по призыву митрополита Сергия. От РПЦ в церемонии участвовал митрополит Крутицкий и Коломенский Николай (Ярушевич)

Встреча со Сталиным

В июле 1943 года в Ульяновске состоялось предсоборное совещание иерархов Московской Патриархии, на котором митрополит Сергий был рекомендован к избранию патриархом. 31 августа он возвратился в Москву. Ночью 4 сентября его и ещё двух крупных иерархов вызвали на дачу к Сталину.

Первым делом владыки заговорили, конечно, о свечках. Их продажа была для церкви основным источником дохода, и они попросили снизить на них налог. Сталин отнесся к проблеме с пониманием. Потом обсудили предстоящее избрание патриарха. Сталин против кандидатуры Сергия возражений не имел. Затем Сергий попросил об освобождении заключенных священнослужителей. «Составьте список, мы рассмотрим», – ответил вождь митрополиту. У Сергия список из 26 имён уже был готов, он передал его присутствовавшим на встрече чекистам. Когда те проверили, выяснилось, что из 26 священников не расстрелян только один.

Главный итог этой встречи - Советская власть признала за церковью право на существование. Был учрежден даже отдел по делам религии (естественно, в структуре НКВД). Было принято ещё одно значительное для русской религиозной истории решение: Сталин свернул эксперимент с обновленцами, просто ликвидировав их структуру. Иерархи-обновленцы вскоре один за другим начали каяться за участие в расколе и возвращаться в лоно традиционной церкви.

Александр Введенский попытался спасти положение, срочно выехав в Москву, но на полпути вернулся в Ульяновск, где у него родилась дочь. А потом ему просто запретили выезд из нашего города, и он мог лишь бессильно наблюдать за развалом дела своей жизни. В 1945 году он сам просил о приёме в юрисдикцию Московской Патриархии, но ему ответили, что он может быть принят лишь мирянином, на место рядового сотрудника «Журнала Московской Патриархии». Введенский отказался и умер в 1946-м раскольником. Сергий, избранный 12 сентября 1943 года патриархом, умер в 1944 году.

Вручение жезла новопоставленному патриарху Московскому и всея Руси Сергию. Москва, Богоявленский кафедральный собор, 12 сентября 1943 года

После войны закрытие епархии на родине Ленина стало для ульяновских коммунистов делом чести. В начале 1950-х все открытые ранее храмы вновь были закрыты.

Фото: pravoslavie.ru, Brandergofer, Wikipedia