Сигтунские врата

Глава 1

Год 1612. Нерадостное время…

От врагов и разбойников до нечисти лютой не было житья на Руси. Рушились устои, пресекались династии. Хохотали лешие в лесах, а по трактам сновали не то спасители Руси, не то осквернители святынь – сразу и не разберёшь.

Якоб Делагарди, начинавший как спаситель по вольному найму и плавно перешедший в разряд поработителей – исключительно по причине невыплаты заработной платы и тяжёлых условий труда, – скучал с остатками своего воинства в колыбели русской государственности, то есть в Новгороде.

Нет, он определённо гордился собой. Первый иностранец, взявший Новгород… Ну да, пусть и с помощью «доброго» человека по прозванию Ивашка Шваль, открывшего ворота крепости, – но по факту это ничего не меняет.

Но дальше начались серые будни сидения новгородского – стало скучно, холодно. Ландскнехты, пусть и в поредевшем составе, проедали всё награбленное, портили то, что не успело испортить местное население, и по одному, по двое методично исчезали в направлении Речи Посполитой.

Никогда не доверял немцам, и финнам, и голландцам… Никому не доверял Якоб.

Делагарди всё чаще скучал за чашей вина. Был он ещё молод, горяч; хотелось ему балов Стокгольма, белокурых дев. Он смотрел на портрет наречённой и вздыхал.

Подошёл к окну, глянул на вал Окольного города – грязный, на фашины неубранные, – плюнул и собрался было спать.

Открылась дверь – тоже скрипучая, несмазанная (как же это бесило!). Вошёл курьер, из шведов, и, поклонившись, передал конверт с королевской печатью.

– Велено в собственные руки от его королевского величества!

Делагарди принял письмо, налил гонцу чашу и спросил:

– Ну, рейтар, как на родине? Всё ли ладно?

– Ладно, господин генерал! – проорал рейтар.

– Да не кричи так, расскажи лучше.

Гонец уставился осоловелыми преданными глазами на Якоба.

– Что, господин граф?

– Как столица? Погода? Так же величественен Стокгольмский фьорд и несёт свои воды Ботнический залив? Также дают балы в Гамла‑стане? Красивы ли дамы? Какая нынче мода?

Рейтар от усердия свёл глаза к переносице, но большего выдать не смог.

Якоб внимательно посмотрел на него:

– Сударь, вы грамотны? Речью владеете ли?

– Так точно, господин генерал!

– Ну так говорите!

Тот снова округлил глаза и выдал:

– Велено в собственные руки!

– Это я понял. Дальше?

– Незамедлительно.

– Так, ещё?

– Всенепременно и в срок!

– Вам или мне?

– Мне!

– Хорошо. И вам?

– То, что изложено, не могу знать!

Якоб безнадёжно опустил голову. «Вот за что я люблю шведскую армию, так это за исполнительность», – подумал он.

Не слушать ему сладких рассказов о столице, балах… Делагарди вздохнул и спустил курок пистолета. Раздался выстрел. Рейтар тихо осел на пол.

В Новгороде залаяли собаки, с окраины донёсся вой волков… Опять пошёл снег – будь он неладен.

– Хонкаа! – крикнул Якоб.

– Чего изволите, господин генерал?

– Скажи своим финнам, пусть вывезут его и закопают за оградой.

– На кладбище?

– Ещё чего! Митрополит Исидор заругает: еретика, тьфу, верного католика – на русский погост? За окольным валом заройте.

– Так ведь снег, господин генерал… Не поедут.

– Потому тебя и позвал. Швед – это тебе как финну приятно должно быть. Что в карманах найдёшь – твоё.

Хонкаа воспрял духом.

– Так я и один управлюсь…

Он взвалил рейтара на плечи и вынес.

– А что вы их валите, господин Якоб? Третий уже? Зарядов не напасешься.

– Ну нельзя ж быть настолько тупыми, – вздохнул Делагарди.

– Так‑то ж швед… – засмеялся Хонкаа и осекся. Делагарди взял из‑за пояса второй пистолет.

– В смысле – швед?

– Сельский, необразованный, – продолжил финн. – Простите, больше не повторится… Закопаем в лучшем виде, свалим на казаков – они третьего дня по окраинам шастали. Я и рапорт напишу.

– Кому?

– Вам.

– Правильно. Иди и не болтай.

Делагарди зажёг ещё несколько свечей, снял сургучную печать и взял в руки письмо монарха.

После дежурных приветствий, из которых граф понял, что обоза и провианта опять не будет, шло собственно поручение:

«Стало нам известно, что в главном храме Новгородском не по праву хранится святыня столицы нашей, захваченная русичами в Сигтуне в 1178 году. Посему повелеваю вам, генерал Делагарди, снять медные врата сии и доставить в столицу для услаждения очей наших…

Король Густав II Адольф.»

«Ну, мог бы и не подписываться… Такое приказать мог только ты», – непочтительно подумал Якоб.

Пару лет наёмничества и пребывания в водовороте Смуты, в окружении отребья, предателей, воров, сбили с него и дворянский лоск, да и почтение к короне поубавилось – вместе с кормовыми.

Генерал швырнул письмо на стол и, выпив ещё одну чару, завалился спать, мысленно посылая монарха с его поручением куда подальше – в Торжок, например… Или ещё куда.

Утром, однако, пленник Устава и жёсткой дисциплины взял в нём верх, и Делагарди вызвал дьяка Василия – связующее звено между ним и митрополитом Исидором.

Дело в том, что завоеватель города, конечно, мог творить всё, что угодно: грабить, убивать, разрушать Кремль или, наоборот, укреплять его. Но в мирном соглашении, после которого он вошёл в Детинец, был один пункт, который он старался соблюдать: не лезть в религию, то есть в дела митрополита Исидора. Богослужения, пожертвования, имущество на митрополичьем дворе, дьяки, подношения – были его вотчиной. Посему швед старался даже не будить его в неурочный час.

Опыт Якоба подсказывал, что с первыми лицами церкви, особенно чернецами, надо дружить: и народ спокойнее, и внезапно крыша не запылает, да и кормлением при случае можно разжиться, ибо пути господни неисповедимы, а пути его местных представителей – тем более.

А король поручает ему, если отбросить преамбулу, «снять ворота с Софийского собора, разобрать и увезти в Швецию».

Делагарди закрыл глаза и представил себе лицо митрополита. На миг ему стало страшно: анафема, пылающие костры, ландскнехты, отбивающиеся от разъярённой толпы, пожар в Кремле… Но он взял себя в руки.

Дьяк Василий, прикидывающийся дурачком, был человеком пунктуальным, расчётливым, набожным и всегда давал Делагарди верные советы, не вступая, однако, в союз с поработителем. Ликом он был сер и незаметен, однако глаза уже вцепились в графа, пытаясь понять, что, собственно, этому шведу понадобилось в такую поганую погоду.

– Сядь, дьяк! – Якоб решил ударить напрямик. – Велено мне, наместнику новгородскому, коего власть вы признали, снять с храма великого Св. Софии воровским образом увезённые Сигтунские врата столицы нашей древней. Повеление я должен исполнить. Доложи митрополиту, чтоб не противился.

– Дошла до нас весть эта, – поклонился дьяк.

Делагарди обомлел:

– Это каким же образом? Вроде ты за столом со мной не сидел.

– Так денщик твой пьяный болтался с утра возле двора митрополичьего, просил чарку поднести…

Граф посмотрел на свой стол. Вспомнил, как швырнул во злости письмо и уснул, не убрав его. «Хонкаа, видно, убирался, да и… Вот знал ведь, что любопытен не в меру, сам виноват», – подумал он.

– Да не переживай, господин генерал, что с пьяного взять.

– Ладно, раз ведомо, не мешкая, снимайте ворота.

– Так нету их.

– Как нет?

– Отродясь не было таких врат, вот те крест – дьяк Василий с невинным видом развёл руками и ещё раз перекрестился.

Делагарди вздохнул, надел плащ и приказал:

– Ну, идём – я покажу тебе, раз неведомо…

Они спустились во двор.

Метель, зарядившая с утра, не давала разгораться кострам. Наёмники, злые как черти, загоняли вырвавшегося поросёнка. При виде немецкого кавалериста, нырнувшего за животиной в грязную глубокую лужу, Якоб плюнул и поспешил к собору.

– Вот это что? – он ткнул жезлом в ворота западного придела.

– Где? – отозвался дьяк.

– Василий, не доводи до греха – я тоже христианин… – Делагарди взялся за кинжал, но, подумав, убрал руку.

– А, эти… – прозрел дьяк.

– А других и нет, – мрачно заметил генерал.

– Так, свет мой, какие ж то Сигтунские врата? Это самые, что ни на есть Корсунские, и других не бывало. А про поход мы отродясь не слыхивали. Враки это.

Граф смотрел на ворота, потом на дьяка, снова на ворота. Откровенно говоря, он тоже ничего не слышал о походе русичей в Сигтуну в XII веке. У него болела голова, и бесило одно – то, что он занимается этим.

– Если Густав II Адольф, король шведский, это пишет, значит, так оно и есть, – выпалил он. – Напомню, что Новгород присягнул ему на верность и просит за его наследника как за монарха? Так ли, дьяк Василий?

Чернец дипломатично уклонился от ответа и кратко добавил:

– Все мы грешны, все ошибаемся. Где, господин генерал, на них написано, что они Сигтунские? Покажи мне – и кончим беседу.

– А где написано, что Корсунские?

– Ну а зачем на шведских вратах имя русское? – и дьяк ткнул в человеческую фигуру, под которой явственно виднелась надпись «Авраам». – Ибо православные врата привезены из Киева, а до этого – из Херсонеса, а до того…

– Стоп, – сказал слегка озадаченный Делагарди. – А это что? – Он указал на звериные пасти на ручках.

– Где? – подслеповато щуря глаза, переспросил дьяк.

– Здесь! – взревел Якоб и указал жезлом. Это львы, символы могущества шведской короны!

– Я не понимаю тебя, граф: то ты про могущество, то про то, что кто‑то сжёг у вас столицу и ворота увёл.

Делагарди побелел от злости:

– Отвечай, что это?

– Звери чудные. Ибо мастер велик был в художестве своём и разнообразил орнамент тем, что видел в святой Византии, – продолжал Василий без устали.

– А, он уже и в Византии побывал?

– Нельзя исключать того, судя по росписи и декору…

– Молчать!

– Коли злю я тебя так, граф, прости грешного, будь милостив. Иди и скажи владыке, что врата эти не Корсунские, а Авраам – мастер – по‑русски имя своё в Сигтуне начертал. И забирай с Богом.

Делагарди замешкался. Зло посмотрел на Василия и проворчал:

– А как настроение у Исидора?

– На метель неможилось…

– Стало быть, слаб? – обрадовался Делагарди.

– Нет, в гневе, – кротко ответил дьяк. – Служка ему не ту рясу подал – он его посохом и оходил, а после трапезы бросился чаркой в протодьякона: тот слова напутал в заутрене.

– Господь простит, – торопливо закончил Василий.

Генерал снова задумался. Идти или не идти?

К паре, ведущей столь историческую дискуссию, приблизился командир кавалерии наёмников – урождённый немец, тот самый, который ещё четверть часа назад прыгал за беспризорным поросёнком в лужу. Последние несколько минут спора он слушал аргументы сторон и, держа свою добычу одной рукой, также разглядывал врата.

Потом, дождавшись паузы, торжествующе указал на другую фигуру человека и надпись на латыни:

– Господин генерал, этот русский вас бессовестно обманывает! Это епископ моего родного Магдебурга, вот и имя его – Вихман. Значит, врата эти сделаны немецким мастером и не могут быть византийскими! – Он оживился. – Вот и фигуры создателей сего творения – Риквина и Вайсмута!

За его спиной столпилось ещё несколько человек и также принялись изучать предмет спора.

– Нет, Ульрих, – вмешался польский наёмник, отставший от гетмана Жолкевского и присоединившийся к компании Делагарди под Смоленском. – Посмотрите сюда: вот фигура и надпись – это епископ Плоцкий, Александр. Значит, врата сделаны для Плоцкого храма.

Ландскнехты заговорили разом, тыкая пальцами в разные места ворот. Голландец узрел в узорной вязи тюльпаны и вспоминал Маастрихт; финны утверждали, что звериные головы – из эпоса «Калевалы».

– Магдебургские!

– Плоцкие!

Поляк и немец сцепились между собой. Шум нарастал. Наконец Делагарди не выдержал и заорал:

– Молчааааать!

Шум мгновенно стих. С визгом убежал поросёнок, вырвавшийся из рук Ульриха во время дискуссии. Хонкаа и другие финны мгновенно испарились с глаз долой. Рассерженный генерал взял в руку пистолет – а они прекрасно знали, чем заканчиваются его вспышки гнева.

Наёмники спешно расходились: кто‑то отправился немного пограбить посад, а кто‑то – со вздохом – на караул…

Дьяк Василий иронично заметил:

– Всегда приятно видеть человека, способного привести стадо человеческое в упорядоченное состояние. Ибо дисциплина для трудов ратных, – он посмотрел вслед убегающему поросёнку, – первейшее дело.

Делагарди убрал пистолет за пояс.

– Будет язвить, дьяк. Каждый из них по‑своему прав: врата эти не Корсунские, знаки эти не православные, тем более – имена мастеров, епископов европейских, на латыни выбиты.

– Так что делать будем, Василий?

– Хочешь совет, друг Якоб?

– Допустим.

– Отобедай сегодня с Исидором, там и поговорим о беде нашей.

Нехотя кивнув, Делагарди провёл рукой по рисунку кентавра на воротах и удалился.

Седовласый владыка Исидор имел вечно сердитый вид, но в дипломатии не уступал ни Делагарди, ни своему дьяку.

За обедом он был ласков и обходителен, но в речах твёрд и последователен.

– Молод ты, господин генерал, – вещал митрополит. – Нечто я врат для тебя жалею? Якоб, я о судьбе твоей пекусь. Ландскнехты твои и так достали народ грабежом. Детинец во что превратили – грязь, богохульство, смотреть страшно!

– Владыка, не забывай, под кем земля ваша – под короной шведской.

– Помню, генерал, а надолго ли? Святая София, почитай, 6 веков стоит, а твои оборванцы с мушкетами да пиками – долго ли протянут? И так к полякам бегут по одному, думаешь, не знаю про то?

– Владыка! Не заговаривайся.

– Ну, не о том речь. Ты ешь, пей и послушай, что скажу тебе. Тебе король велел вернуть ворота Сигтуны, но ты сам убедился, что по рисункам и надписям никак они не могли быть там сделаны.

– Ну и про Херсонес с Византией – тоже сказки, – выпалил Делагарди.

– Ну, допустим, – Исидор недовольно посмотрел на дьяка Василия. – Что ж получается, друг мой Якоб? Привезёшь ты королю врата: на них епископ немецкий, епископ польский, тьфу… звери языческие, кентавры и фигура мастера Авраама с русской надписью, а под латинскими словами толкования русские. И что ты скажешь? Да король тебя первого за ложь и подвесит, дескать, не те врата, а святыню столицы нашей не добыл.

– Так что это за ворота, в конце концов?

– Да тебе‑то что, генерал? Тебе один конец: Корсунские они, Магдебургские, прости господи, Плоцкие – ну никак не из Швеции, не из Сигтуны. Ты как объяснишь сии картины и надписи королю?

Делагарди опрокинул ещё чашу и загрустил.

– Так делать‑то что? – спросил он в расстройстве

Исидор сделал знак Василию. Дьяк подошёл и подал бумагу.

– Не побрезгуй, наместник наш, принять черновик ответа монарху своему. Прочти, Якоб, – почти ласково сказал Исидор. – Что не по нраву – вычеркни. Думаю, король возблагодарит тебя за сохранение спокойствия в землях Новгородских. Это же твоя главная задача. Ну а потребует ещё раз – приходи, подумаем, как быть.

Делагарди прочёл:

«Относительно медных врат, которые его королевское величество желает, чтобы ему прислали из Новгорода ради их достопримечательности, тем более, что они были некогда взяты из Сигтуны, – то я очень бы желал исполнить приказание его королевского величества. Но так как эти врата… служат входом в главный храм митрополита здесь, в кремле, куда он ежедневно ходит, то это причинило бы много крика, жалоб и беспокойства…»

– Умно повернул, Исидор, – мрачно прокомментировал граф.

– То не я, то Василий. Ну и не век же воевать тебе и сидеть здесь. Король не врата хочет, ему земли наши надобны. А тебе – возвращаться и карьеру при нём делать.

– А тебе, владыка, вроде и земель новгородских не жаль? – спросил Делагарди.

Исидор встал и отвернулся, осенил себя крестным знамением.

– На всё воля Божья, жизнь она покажет, – заключил он.

Генерал вышел от митрополита в дурном настроении и долго всматривался в рисунки ворот. Чудились ему ожившие звери, что скалили зубы и бросались на него; кентавр целил из лука в его сердце, и только мастер Авраам смотрел на него с тоской и беспросветной печалью.

«Магдебург, Плоцк, Новгород…» – пронеслось у него в голове. Только его родины нет здесь.

И вдруг – то ли от вина хмельного, то ли от усталости – показалось ему, что обрёл он на несколько минут дар предвидения: увидел сына своего, ещё нерождённого Акселя Делагарди, отступающего с разбитыми шведскими войсками из Эстляндии… Узрел внука, сгинувшего в водовороте Северной войны, своих потомков, оставляющих прибалтийские земли и Нотебург, крушение империи и прекрасные глаза Эббы, его невесты, с упрёком смотрящие на него сквозь метель. И, отшатнувшись от врат, оторвавшись от их странной дохристианской языческой магии, он поспешил к себе, силясь отогнать видение, и закрыться крепко на засовы от чудищ с храмовых дверей новгородской Софии.

Пьяные крики наёмников вернули военачальника к реальной жизни. Финны дрались с немцами за винную бочку, караульные мрачно смотрели на него, и равнодушие в глазах их, усталость от скитаний, грабежа, безразличие к делу шведскому ещё больше разозлили генерала.

Он стрельнул для острастки в воздух, навёл порядок и, потребовав коня, поехал с проверкой застав вокруг города. И не один раз денщик Хонкаа перезаряжал пистолеты своему хозяину.

Ночью, после всего пережитого, Делагарди крепко спал, а у ворот собора между тем мелькали тени и слышался скрежет.

– Отгибай аккуратно, Василий, легче, говорю, под крайней левой пластиной…

– Я помню, владыка.

Звякнула пружина, и в подставленный Исидором мешок посыпались монеты.

Чего здесь только не было: византийские солиды и милиариссии, денарии, гульдены и дукаты, дирхемы и увесистые новгородские гривны.

– Всё собрал?

– Да, батюшка.

– Знаешь, куда нести?

– Ну как не знать, сам тайное место делал.

– Тише, не ровен час, шляется пьянь из воинства благодетеля нашего. И ты, дьяк, ещё раз Корсунские врата помянешь при Делагарди – посоха не пожалею, об тебя сломаю!

– Бес попутал, владыка.

– Бес его попутал. Иди и спрячь к остальному. И Петра с кузни после позови, а то отрывать ты мастер, а вот чинить…

– Позову, владыка.

Через час Исидор и Василий стояли у придела Рождества Богородицы внутри храма святой Софии. Щёлкнула медная пластина, закрывшая тайник в Корсунских храмовых дверях.

– А про них Густав II Адольф не знает и знать ему не надобно, – заключил Исидор, протягивая Василию опустевший мешок.

– И вообще, – Исидор задумался, – открывать надо их пореже. Скажи, чтобы служки поменьше через них шлялись. Будет швед упираться – води его, как и прежде, к наружным вратам, соловьём пой, ругайся именем моим, но не вздумай уступать, понял, дьяк?

– Да, владыка.

– Ну ступай.

– Отче, скажи, что ж будет, если посадят на престол шведа‑наследника? Как жить станем? Тогда не только врата – всё повывезут…

– Перемелется всё, Василий, – махнул рукой Исидор. – У Делагарди и того страх в глазах. Плохое нынче время, да и оно уйдёт. Что год, пять – песчинка, капля в реке… Тает его воинство, как снег весной, с ним и сила иноземная исчезает… Через терпение пройдём, с божьей помощью и это.

– А злато, владыка?

– Злато, дьяк, тебя касательства не имеет. До лучших времён, – обозлился Исидор. – И смотри: полезешь в тайник или сболтнёшь кому – узнаю!

– Да что ты, батюшка, мне жить при тебе.

– При мне, при другом – какая разница… – Исидор вложил монету в руку Василия и всмотрелся в его бесцветные глаза. – Мой тебе совет: не жадничай, чти заповеди… хотя бы иногда.

Дьяк поклонился и, перекрестившись, отправился прочь.

– Василий! – окликнул его митрополит.

– Слушаю, владыка? – отозвался из темноты слуга божий.

– Навести завтра господина генерала. Надоумь на мысли праведные, отвлеки от дел служивых. Возьми пару соболей – он дело меховое любит.

– Понял, – ответствовал Василий.

В 1616 году Делагарди ответил Густаву II Адольфу по поводу врат Сигтунских. По странному стечению обстоятельств текст письма совпал с черновиком, написанным дьяком Василием.

Магдебургские или Сигтунские врата, по правде говоря, собранные из нескольких соборных дверей и несколько раз переделанные новгородцами, по‑прежнему вызывают споры, но находятся на своём месте в Софийском соборе Великого Новгорода.

А что стало с тайником Исидора в Корсунских вратах у придела Рождества Богородицы – доныне никто не знает.

Говорят о них меньше.

Не так они и заметны. Не так легендарны.

Но, может быть, это и к лучшему?