Шутка

I

Спокойный и белый, как снег, жеребец, уверенно стуча копытами по каменной дороге, неспеша двигался вдоль главной городской улицы, маня на себя взгляды проходящих мимо зевак. Верхом на коне, крепко сжимая узда правой рукой, а левою же приветствуя каждого встречного человека, ехал Павел Правдин – молодой, тридцатишестилетний полковник, что еще совсем недавно, каких-то пять лет назад, стал одним из героев известной ныне каждому русскому человеку битвы за Париж.

Собравшаяся на площади толпа, с восхищением наблюдала за движущимся на коне офицером. Тихий их говор сливался воедино с выкриками приветствия создавая единый радостный гул, накрывавший солдата словно лавина. В этот момент, казалось будто весь славный народ, не менее славного русского города N, явился на площадь встречать офицера. Но почему именно этот человек на белоснежном скакуне вызвал такой ажиотаж, никто дать явного ответа так и не мог.

Окруженный толпой, спешился Правдин с коня, под людские радостные возгласы, и оглядев близ стоящий перед ним народ, громко произнес:

– Этого доброго коня давеча забрал я у купца Мышкина за то, что он, чуть раньше посмел продать мою, дорогую мне сердцу саблю, что оставил я ему на хранение, одному паршивому французу! Вот уже несколько дней, как самого Мышкина уж нет на этом свете, и конь этот, значится, живет без хозяина!

– Как же без хозяина? – послышался язвительный вопрос из толпы, за которым тут же последовали следующие. – А вы ж тогда ему кто? Не хозяин ли? И что, собственно, случилось с самим Мышкиным?

– Мышкин же, – продолжил офицер. – Будучи по натуре своей хоть человеком гадким и довольно подлым, все же нашел в себе смелость пасть славной смертью настоящего мужчины...

– Как же? Как же? – продолжали раздаваться вопросы.

Радость толпы, после каждого произнесенного солдатского слова, постепенно начинала угасать.

– Мышкин погиб на дуэли, словив своим проклятым сердцем, мою ловкую пулю...

Тихое, едва уловимое удивление, сравнимое с ужасом, окатило словно ледяной водой окружившую офицера толпу. Женщины и старики, как по команде, схватились руками за сердце, что-то тихо приговаривая в адрес стоящего перед их глазами солдата. Мужики же, сжав от злобы кулаки, говорили чуть громче и отчетливее, и по словам их, догадался Павел, что совсем не рады были они услышать подобную новость о ныне покойном купце.

– Как же мы теперь без Мышкина-то, а? – завопила вдруг одна баба, едва не сорвав платок со своей головы. – Пропадем ведь совсем без него...!

– Верно говоришь, Марфа, – тут же поддержала другая. – Мы то уж все же не в Петербурге иль в Москве живем, городок у нас пусть и добрый, но малый, и Мышкин же единственным купцом в округе был, кто товару хорошего привозил!

– Ладно вам, бабы! – отмахнулся какой-то мужик, шагнув навстречу офицеру. – Не последним уж купцом на всем белом свете был этот Мышкин, тем более что человек он и правда был дрянь!

– Что ж вы такое говорите-то, Петр Ефимыч? – защебетала вдруг третья женщина. – Человеком, живым человеком, как никак ведь он все-таки был!

– Был да сплыл! – ухмыльнулся мужик. – Прошлой осенью хотел я у него, значится, сапоги себе новые купить, так он змееныш восемь рублей захотел с меня за них содрать! Слышите вы меня или нет!? Восемь рублей, я вам говорю!

– Остыньте, люди! – вскричал Правдин, сжав конские поводья в кулаке. – Прибыл я к вам сюда не для того, чтобы ругань и ссоры ваши слушать!

– А для чего же? – скрестив руки на груди, презрительно спросила молодая женщина, стоящая в десятке шагов впереди.

– Конь подлеца мне и даром не нужен! – продолжил Павел, вновь оглядев всех впереди стоящих. – Но быть может нужен он кому-то из вас!

– И что же ты предлагаешь? – продолжал ухмыляться мужик, которого бабы чуть ранее Петром Ефимычем именовали.

– Пока ехал я к вам сюда, решил для себя так; кто в бою честном одолеть меня сумеет, тому и отдам я коня.

– В бою? – испуганно зашептались женщины. – Как же это в бою? Мужик с мужиком только драться почитай должен, как же нам бабам то быть?

– А бабам конь и ни к чему, – все с той же ухмылкой проговорил Петр Ефимыч, под одобрительный мужской говор. – Ваше дело детьми заниматься, да дома сидеть. Некогда вам на лошадях-то скакать...

– Да что вы, люди добрые, слушаете этого скомороха! – засмеялся какой-то парень из толпы. – Приехал сюда на белоснежном скакуне, и шутки свои стоит шутит! Коня он, видите ли, отдаст, да не просто отдаст, а за бой честный! Не слушайте вы его, люди! Шутит он! Да вот только шутки у него не смешные совсем, а даже напротив – дурацкие!

Ничего не ответив, начали спешно переглядываться люди, да что-то шептать близ стоящему соседу.

– Шутки шутками, – неожиданно мягким басом заговорил высокий молодой бородатый мужчина, подойдя к офицеру. – Да вот только слово не воробей... Раз сказал, что отдаст коня тому, кто одолеет его, значит так тому и быть.

– От слов своих не отказываюсь, – поспешно покивал Правдин, оглядев стоящего перед ним незнакомца.

Высокий, крепкий, бородатый мужчина, в белой, слегка потемневшей от постоянной работы рубахе, стоял перед ним, оглядывая народ. Ростом он был на голову выше каждого стоящего в толпе мужика, а русые волосы его, казалось были длиннее, чем у каждой притаившейся в толпе, с его появлением, женщины. Улыбнувшись во весь рот, протянул он офицеру свою руку, и имя свое назвал, да так звучно и громко, что казалось, будто и не человек говорил это вовсе, а гром громыхал где-то в дали посреди ныне висящего над головою ясного неба.

– Степаном меня звать, кузнец я.

Пожав руку в ответ, Правдин после назвался и сам.

– А ты молодец, солдат, – улыбался кузнец, похлопав Павла по плечу. – Коли слово свое держишь. Заберу я твоего коня, потому как единственный я в округе мужик, что справиться с тобой сумеет.

– Одумайся, Степка! – испуганно зашептал позади стоящий Петр Ефимыч. – Неужто и правда поломаешь человека, за скотину-то?

– Не скотина это вовсе, – возразил кузнец. – А добрый конь, что верным другом мне будет. А ну разойдись народ! – скомандовал он после, махнув руками. – А не то ненароком зацеплю еще кого... Славный мордобой сейчас будет.

Передав поводья Петру Ефимычу, который отвел коня чуть в сторону, Правдин, похрустев пальцами, демонстративно махнул руками, приготовившись к драке. С улыбкой на устах, Степан медленно закатал рукава рубахи, не сводя глаз с офицера. Тот продолжал спокойно и уверенно стоять на ногах, словно и не опасаясь предстоящей схватки.

– Бросьте вы это дело, мужики! – завопил вновь какой-то парнишка из толпы. – Неужели и правда за коня будете драться? Неужели вы, добрый народ, будете на это смотреть? Я не могу поверить, что все это происходит на самом деле! Вся эта ситуация по истине больше походит на какую-то глупую шутку!

Ухмыльнулся лишь Степан от услышанных слов, да ударил наотмашь по офицеру, да только не попал, потому как увернулся тот, попятившись на два шага назад. За первым ударом тут же пошел следующий, от которого Павел, наклонившись и едва не присев на колени, также легко ушел. Ахнули испуганно женщины, наблюдая за всей картиной, а мужики в ответ лишь ухмылялись, дивясь ловкости солдата. После третьего не имевшего успех удара кузнеца, вынырнул Правдин перед самым его носом и нанес пять своих быстрых и ловких ударов прямо по Степанову пузу. Рассмеялся кузнец, словно не чувствуя никакой боли, и смех этот, ввел офицера в полное замешательство. Не заметив очередного замаха, свалился солдат на землю, пропустив четвертый удар, прилетевший прямо в челюсть.

Завопили бабы, испуганно прикрывая губы руками, да на кузнеца ругаться начали:

– Что ж ты делаешь, Степка!? Офицера русского почитай убил!

– Живой я, – прохрипел Павел, обтерев рукавом кровь, сочившуюся изо рта. – Меня французы не сломили, а кузнец ваш уж и подавно... – усмехнувшись, сел он после на землю, держась обеими руками за голову.

– Шутишь? – рассмеялся Степан, подойдя к солдату чуть ближе. – Значит не все так плохо, жить будешь.

– Конечно буду, – продолжал улыбаться Правдин, ощупывая челюсть. – Не пришло еще мое время умирать...

– Продолжать можешь? – гордо спросил кузнец, протянув солдату руку.

– Нет, – коротко ответил тот, приняв руку и поднявшись на ноги. – Как и обещал – конь теперь твой. Забирай.

– Слышали, люди? – улыбался во весь рот Степан, забрав поводья у Петра Ефимыча, и погладив коня по белой гриве. – Солдат-то наш – человек слова! Значит правду все-таки в народе говорят, что русский офицер – человек чести, и слово для него не пустой звук!

Волна одобрения тут же пронеслась по всей рядом стоящей толпе. Люди по одному принялись подходить к офицеру, поправляя и очищая ладонями от грязи и пыли его мундир. Хлопая солдата по плечу, они то и дело все приговаривали о том, что далеко не каждый оставался в здравом уме, а то и вовсе выживал, после драки со Степаном. В глазах народа, Правдин в один кратчайший миг стал уважаемым человеком, что драки не боится и слово свое держит. Восхваляя солдата, люди в какой-то момент и вовсе позабыли и о покойном Мышкине, и о том, что именно Павел отправил его на тот свет.

Веселье и радость народа прервал, однако, появившийся словно из неоткуда, граф Василий Семенович Шуткин, пятидесятилетний мужчина с черными, как ночь, волосами и бородой. Выйдя к офицеру, оглядел граф неодобрительным взглядом сначала улыбающихся людей, а после и самого Павла Правдина.

– Что у вас здесь происходит? – недоверчиво спросил он, не сводя с солдата глаз.

– Русский офицер кузнецу нашему Степану коня белоснежного подарил! – выкрикнул вдруг кто-то из толпы.

– Подарил? – удивился Шуткин. – Как это подарил? Вот так просто взял и подарил?

– Не просто, – продолжал выкрикивать неизвестный. – А за драку подарил, потому как слово свое держит!

– Какое слово? За какую драку? Ничего не понимаю... Может хоть кто-нибудь нормально, по-людски, мне наконец все объяснить?

– Конь этот, – начал объясняться Правдин. – Некогда был конем купца Мышкина. Теперь же он стал конем этого славного кузнеца, – указав рукой на Степана, Павел по-доброму улыбнулся.

– И правда, – замер в изумлении граф. – Был похожий конь у Мышкина... Только откуда этот конь у вас? Насколько я знаю, купец безумно любил своего коня, да настолько сильно, что в свое время даже отказался мне его продавать, хотя я, на минуточку, предлагал ему за это, аж целых двести пятьдесят рублей!

– Мышкин мертв, – холодно ответил Правдин, глядя графу прямо в глаза. – И конь его теперь стало быть и не его вовсе. Нашелся ему новый хозяин.

– Как это мертв? – в заметном испуге спросил Шуткин. – Как этот мерзавец посмел умереть, я вас спрашиваю? Три месяца назад он клялся мне здоровьем своей матери, что в августе привезет мне из Англии хороший сюртук! Что же это теперь получается, не видать мне своего сюртука?

– Видимо, нет, – помотал головой Правдин.

– Скажите-ка мне, – продолжал настаивать граф. – Откуда вам все-таки известно, о кончине Мышкина?

– Я лично приложил к этому руку, – спокойно отвечал офицер.

– Приложили руку к чему? – сдерживая внутренний ужас спросил Василий Семенович, хотя сам прекрасно понимал, о чем говорит солдат.

– Убил я вашего Мышкина, вот и все, – пожал плечами Правдин, отведя взгляд на чистое небо.

Схватившись за сердце, граф медленно попятился назад, не сводя с офицера глаз, но затем остановившись, и неожиданно рассмеявшись, он начал весело и довольно радостно говорить, да так громко, что напугал стоящих за его спиной женщин, что, испуганно вскрикнув, уставились на него своими презрительными, и недоверчивыми взглядами.

– Вы убили Мышкина!? Да быть такого не может! Этот паскудник ради своей выгоды и сам кого хочешь убьет, да еще и переживет всех нас здесь собравшихся вместе взятых! Это должно быть какая-то шутка с вашей стороны, верно? Если же так, то хороша шутка, стоит признать, действительно хороша! Шутки я люблю! И шутников уважаю! А знаете почему? Потому, что только смелый человек, позволит себе шутить над другими, а смелость, она знаете, у многих в чести! Солдат должен быть смелым, потому и шутят они всегда, что хватает им этой самой смелости!

С опасением выслушивая слова графа, никто из всей собравшейся толпы так и не решался прервать его речь и попытаться переубедить его в том, что Правдин, вероятнее всего не шутит, и купец Мышкин действительно мертв.

– Нравитесь вы мне..., солдат! – продолжал улыбаться граф, слегка щурившись от палящего солнца. – Скажите, пожалуйста, как хоть вас зовут?

– Павел Правдин, – спокойно ответил офицер.

– Павел Правдин, – с особым наслаждением повторил Шуткин, имя солдата. – Скажите же мне, Павел, что привело вас в наш маленький городок?

– Давеча я узнал, что покойный Мышкин был родом из этого города, – начал рассказывать Правдин, взглянув на коня, которого ласково поглаживал Степан. – И решил сообщить народу, чтоб больше не ждали возвращения купца. Забрав коня, который самому мне и даром не нужен, решил я отдать его первому попавшемуся человеку, что сможет одолеть меня в драке...

– Почему же были именно такие условия? – продолжал смеяться граф, расценивая слова офицера, как продолжение затянувшейся шутки.

– Я прекрасно понимал, что у простого народа ни за что не найдется денег, чтобы купить у меня коня, но и отдавать такое сокровище даром, мне не особо хотелось.

– Взгляните же люди на этого светлого человека! – вскричал вдруг Шуткин, указав руками на солдата. – Душа его настолько светла, что доброта его буквально не знает границ! Он явился в наш город только для того, чтобы даровать любому из вас своего прекрасного коня...! Правду все же говорят, что русские офицеры, одни из самых добрых людей во всем белом свете!

Слова графа знатно веселили Правдина, но все же сдержав улыбку, он опустил взгляд в землю, дабы не рассмеяться мужчине прямо в лицо.

– Скажите мне, Павел, что вы собираетесь делать дальше? – никак не унимался Василий Семенович. – Вероятнее всего, прямо сейчас, вам уже нужно как можно скорее возвращаться назад, откуда вы к нам, собственно, и прибыли? Быть может, вас уже давно заждалась красавица жена, что с особым нетерпением ожидает вас дома?

– Нет у меня жены, – сухо ответил офицер, вновь взглянув на графа.

– Как же так? – удивился Шуткин. – Ведь вы же солдат, а солдату порою так необходима женская рука и забота...

Ничего не ответив, Правдин как бы виновато пожал плечами.

– Ну ничего! – отмахнулся Шуткин. – Если останетесь в нашем славном городке чуть подольше, я думаю, вы спокойно сможете найти себе ту, что одарит вас своей любовью и заботой, до конца жизни. В нашем городке уж полно прекрасных и одиноких молодых дам...

– Да-да! – поддакнул кто-то из толпы. – Взять хотя бы ту же Катерину Васильевну!

– Так! – мгновенно вспылили граф. – Кто сейчас это сказал!? Кто сказал, я вас спрашиваю!?

Народ молчал, переглядываясь друг на друга с усмешками.

– Кто такая Катерина Васильевна? – не скрывая своего интереса, поинтересовался Правдин.

– Моя дочь! – резко ответил Василий Семенович, прожигая молчащую толпу своим свирепым взглядом.

– Неужели настолько хороша, что ваш народ не страшится упоминать ее даже в вашем присутствии? – продолжал интересоваться офицер.

– Она ангел, небесной красоты! – вновь повысил голос граф, а затем внезапно остыл. – Хотя, знаете, что, Павел..., как вас все же по батюшке?

– Егорович, – незамедлительно подсказал солдат.

– Павел Егорович, – улыбнулся Шуткин во все зубы. – А не хотите ли вы, составить компанию мне и моей семье на этот славный летний вечер? Человек, подобный вам, станет особо желанным гостем в стенах моего скромного имения.

– Гляди, гляди! – послышался тихий говор из толпы. – Как граф у нас раздобрел то сразу. Видать все же пригляделся ему офицер, раз в дом к себе его тащит.

– Ага! – тихо подхватил следующий. – Нашел все-таки жениха для своей доченьки...

– Кто это говорит, черт бы вас всех побрал? – снова вскрикнул граф, взглядом выискивая мерзавцев.

– Остыньте, граф, – с улыбкой произнес Павел, поправив мундир. – Я принимаю ваше предложение. Молвили вы, что в городке вашем полно прекрасных одиноких дам, так совсем и не против я познакомиться с каждой из них. Начнем, пожалуй, с вашей дочери...

– Как же вы мне нравитесь, Павел Егорович! – рассмеялся Шуткин, шутливо пригрозив офицеру пальцем. – Юмора у вас, хоть отбавляй! Пройдемте же за мной, моя карета уже давно меня ждет!

Попрощавшись с кузнецом, Правдин покорно последовал за Василием Семеновичем, который привел его к белоснежной открытой карете.

– Вези неспешно, Борис! – указал граф кучеру, усевшись поудобнее. – Торопиться нам некуда, весь день еще впереди!

Усевшись в карету, принялся офицер наблюдать, как после его ухода, толпа медленно и неохотно начала расходиться с площади. Один лишь Степан оставался стоять на месте, с улыбкой на устах, поглаживая своего белоснежного коня по его белоснежной гриве.

II

Усеянный березами дивный сад, мигом привлек внимание офицера, как только он прошел ворота графского имения. Приятный запах сотен ярких цветов моментально ударил внос, да так сильно, что глаза сами невольно начинали слезиться. Одинокая беседка, расположившаяся в нескольких десятках шагов от усадьбы, приманила на себя взгляд офицера уже после того, как он обтер ладонью свои мокрые глаза. Молодая девушка в красивом черном платье одиноко сидела за небольшим столиком, держа в руках зеленую книгу. Увлекшись чтением, она совершенно не заметила того, как в саду оказался молодой, незнакомый офицер, и лишь стук конских копыт, тащивших за собой карету, по каменной дорожке, чуть правее сада, смог вернуть красавицу в реальность. Отложив книгу в сторону, она с удивлением оглядела Павла Правдина, и затем, ступив черными туфельками на траву, обратилась к Василию Семеновичу Шуткину, неторопливо шагая в его сторону:

– Папенька, не хотите ли вы мне сейчас сказать, что у нас гости? Снова? – последнее слово она произнесла с заметным недовольством, слегка повысив тон.

– Катенька! – с виноватой улыбкой принялся оправдываться Василий Семенович. – Ты себе даже не представляешь, какого же человека я встретил около часа назад на городской площади..., хотя, – на секунду задумался граф, – Зачем же представлять? Вот же он, стоит перед тобою!

– Что у него с лицом? – все с тем же недовольством продолжала спрашивать девушка, вновь оглядев офицера.

– А что же у него с лицом? – растеряно спросил граф, также взглянув на солдата.

Задумчиво опустив взгляд, Павел начал ощупывать подбородок.

– Его щека красна, как пламя в печи, – холодно ответила Катерина, продолжая наблюдать за движениями незнакомца.

– Ах, вы об этом, – выдохнул Правдин, едва заметно улыбнувшись. – Не беспокойтесь, в этой красноте нет абсолютно ничего страшного. Я просто ударился...

– Ударились?

– Да.

– Бог ты мой, – устало вздохнула Катерина, прикрыв рукой глаза. – Папенька, сколько раз я тебе уже говорила о том, что кучер наш, Борис, вечно гонит лошадей, как ненормальный?

– Причем здесь это, милая моя? – удивился граф.

– Где же еще, если как не по пути сюда, этот человек мог, как он сам выразился, удариться? Явно ведь, что Борис снова не заметил яму на дороге или же в самый последний момент резко развернул карету на крутом повороте...

– Я совсем тебя не понимаю, – сухо произнес Шуткин, нахмурив брови.

– Вероятнее всего, – опередил офицер, слова Катерины. – Девушка хочет сказать, что удар свой я получил по пути сюда, находясь в вашей карете.

Скрестив руки на груди, Катерина одобрительно кивнула головой.

– Что ты, доченька? – рассмеялся граф, прижав ладонь к груди. – Красная щека у него от того, – внезапно замолчал мужчина, взглянув на солдата. – А впрочем я думаю Павел сам захочет рассказать нам эту интереснейшую историю. Пройдемте же в дом! – махнул рукой Шуткин, пройдя вперед. – Побеседуем внутри.

Расположившись в гостиной за большим дубовым столом, за чашечкой горячего чая, Правдин поведал графу и его дочери о том, как он оказался в местном городе и почему его щека приняла ярко красный оттенок. Слушая рассказ офицера, Василий Семенович то и дело заливался заразительным смехом после каждого услышанного слова, однако Катерина же напротив сидела абсолютно спокойно, расценивая слова Правдина, как некую сочиняемую им прямо на ходу сказку.

– Значит, вы говорите, что вы офицер? – после всего услышанного начала подводить итог девушка, под истеричный смех своего отца, что сидел за столом по правое плечо от нее, расплескав остатки чая из своей чашки себе на брюки.

– Верно, – кивнул в ответ Правдин, периодически, поглядывая на графа, и сдерживая улыбку.

– И вы хотите сказать, – надменно продолжала Катерина, не сводя с гостя глаз. – Что вы забрали коня у ныне покойного купца, которого, опять же, по вашим словам, вы собственноручно отправили на тот свет, и прибыли в наш город, дабы передать животное первому же попавшему вашему взору человеку, да отдать еще и не просто так, а за славную, как вы опять же выразились, драку?

– Именно так! – самодовольно кивнул Правдин, сделав глоток горячего чая.

– Папенька, я не верю ни единому слову этого человека. Если уж быть достаточно откровенной, то мне и вовсе кажется, что весь его рассказ, это просто на просто одна большая шутка.

– Знаю, милая, знаю! – с большим трудом прорвался ответ графа, сквозь накрывший его смех. – Именно поэтому я и пригласил Павла в наш дом, уж очень интересный он человек.

– Хорошо, Павел, – продолжила Катерина, не сводя с гостя своего недоверчивого взгляда. – Что же это была за сабля такая, ради которой, вы позволили себе убить человека?

– Это была моя любимая сабля, – печально вздохнул офицер, опустив взгляд. – Знали бы вы, Катерина Васильевна, сколько же французов я ею порубил..., а мерзавец Мышкин продал ее, да и не абы кому, а какому-то французу... Вот так ирония.

– Я могу вас понять, – тяжко вздохнула девушка. – Но неужели такая ерунда и правда стоила того, чтобы ради нее убивать человека?

– То была не просто сабля, – ответил Правдин, одарив Катерину своим холодным, задумчивым взглядом. – Мне подарил ее лично из своих рук один австриец, за несколько лет до того, как Наполеон ступил на наши земли. Он же в свою очередь получил ее от одного турка, несколькими годами ранее, и до того самого дня, пока он не передал саблю мне, она служила ему верой и правдой...

– Хорошо, – едва заметно кивнула Катерина, поднеся к своим губам чашку чая. – Но как же так вышло, что сабля ваша, оказалась у Мышкина?

– Подлеца Мышкина я знал довольно давно, и до дня его гибели думал, что могу ему доверять. Прибыли мы с товарищами в один славный русский городок, и решили, значится, как следует напиться вина, дабы отдохнуть хоть немного от службы. Прекрасно помня о всех своих прошлых похождениях, я решил оставить свои вещи Мышкину, которого мы чисто случайно повстречали на улицах города.

– Простите, Павел, – внезапно вставила свое слово Катерина. – Я вас перебью. Только что вы сказали – «прекрасно помня, о своих прошлых похождениях», – что вы имели в виду?

– Выпивать удается не часто, но, если все же появляется возможность, я делаю это до беспамятства. Бывало такое, и довольно не раз, что на утро, мне приходилось обнаруживать потерю личных вещей, что до того рокового дня, были со мной неразлучны.

– Каких же вещей вы не находили на утро? – с трудом успокоившись спросил Василий Семенович, сквозь улыбку, потирая мокрые от слез глаза.

– Однажды я где-то посеял свой мундир, а еще чуть ранее потерял кошель с чуть более сотней русских рублей...

– Ну и дела, – покачал головой граф, попытавшись сделать глоток из своей пустой чашки.

– Хорошо, – кивнула головой Катерина, желая узнать продолжение истории офицера. – Вы оставили саблю у Мышкина, и что же было потом?

– Через три дня я вернулся к этому мерзавцу и узнал, что он продал мою саблю какому-то французу, так как решил, что более я за ней не вернусь. Он протянул мне за нее половину вырученных с продажи денег, и виновато улыбнулся. Деньги я не взял, потому как не они мне вовсе были нужны, а моя сабля. Охваченный злобой и обидой, я вызвал паршивца на дуэль и застрелил его на следующий же день.

– Какая же складная у вас вышла история, Павел Егорович, – ухмыльнулся граф, поставив чашку на стол. – Даже и не верится, что все это правда.

– Хотите верьте, хотите нет, – пожал плечами Правдин, скрестив руки на груди. – Но все, что я рассказал вам здесь и сейчас, является чистой правдой.

– Должно быть после всех этих событий вы стали еще сильнее ненавидеть французов? – как бы невзначай поинтересовалась Катерина. – Сначала вы с ними воевали, а затем и вовсе некий француз заимел себе вашу саблю.

– Вы правы, – кивнул офицер. – Есть у меня к французам свои, так скажем, особые чувства...

– Ах! – вновь рассмеялся Василий Семенович, хлопнув себя ладонью по колену. – Один француз, что прямо сейчас гостит в нашем доме, вероятнее всего нисколько бы не хотел слышать ваши слова!

– О ком вы говорите? – настороженно спросил Правдин у графа, но посмотрел почему-то, на Катерину.

– Прямо сейчас, в нашем имении, гостит хороший друг моего отца, французский поэт, Жак Ляпорт.

– И где же он? – сухо продолжал спрашивать офицер, оглядевшись по сторонам, словно ожидая, что француз все это время прятался где-то рядом и сейчас, услышав упоминание о себе, появится в гостиной буквально из неоткуда.

– Должно быть отдыхает в гостевой комнате, – опередил слова дочери, граф.

– Верно, – подтвердила Катерина. – Целыми днями он только и делает, что читает мне свои нудные стихи. Я просто благодарна всевышнему за то, что хотя бы на два часа в день он оставляет меня в покое, и уединяется в комнате для гостей.

– Каждый день, ровно с трех до пяти, Жак спит, после второго приема пищи, – поспешил объяснить Василий Семенович. – Такой уж у него режим...

– К сожалению, скоро часы пробьют пять, – с заметной печалью, вздохнула Катерина. – А это значит, что мне вновь придется выслушивать непрекращающийся поток комплиментов в свой адрес, и десятки повторяющихся четверостиший, что вот уже третий день заливаются в мои уши, час за часом, по кругу...

– Катенька, милая, – любезно протянул граф. – Умоляю тебя, потерпи еще немного. Жак вовсе не плохой человек, своими стихами и добрым отношением к тебе, он просто старается быть милым. Не могу же я выгнать на улицу друга, когда он приехал меня навестить. Потерпи еще немного, уже завтра он покинет наш дом.

– Уедет он, и кто же приедет снова? – недовольно спросила девушка, отведя взгляд на ботинки офицера. – До приезда поэта, у нас неделю гостил князь Рыбкин, со своей семьей, а чуть раньше графиня Любимова посетила нас аж на целых три недели! До нее у нас гостил ныне упомянутый Мышкин, будет же земля ему пухом, а до него нас посещал еще один твой давний друг детства, полковник Воробейников. Я могу продолжить список, но в этом совершенно не будет никакого смысла. Последние полгода я живу словно не в родном доме... У нас вечно ошиваются какие-то люди! Мне не комфортно так жить! Даже сейчас вы, папенька, привели в наш дом какого-то офицера, которого буквально просто встретили на улице! Извините меня, Павел Егорович, – виновато, но на повышенных тонах обратилась Катерина к солдату. – Но я и правда совсем не рада вас здесь видеть...

– Что же ты такое говоришь, Катенька? – Шуткин с улыбкой смущения оглядел сидящего перед ним солдата. – Разве можно так относиться к гостю?

– Устала я от ваших гостей, поймите же вы меня наконец!

– Быть может мне уйти? – тихо спросил Правдин, чуть наклонившись в сторону графа.

Но не успел Шуткин дать свой ответ, как в дверях гостиной показался французский поэт Жак Ляпорт, что, потирая свои сонные глаза, оглядел собравшихся за столом, растерянным взглядом. Увидев поэта, Катерина тут же устало закатила глаза, и резко вышла из-за стола. Заметив девушку, француз быстро натянул улыбку на свои уста, и сделав шаг ей навстречу, мягко произнес с едва заметным иностранным акцентом:

– О, милая Катерина! Вы все так же прекрасны, какой прекрасной и оставались перед нашей разлукой! Эти два часа без вас были для меня словно мука! Хотите я прочитаю вам свои стихи?

– Пойдите прочь! – выкрикнула девушка, оттолкнув поэта, стоящего в проходе.

Стуча каблуками по деревянному полу, она резким ударом распахнула двери имения и вышла в сад, запустив после себя, свежий летний ветер, что моментально заполнил собою гостиную, окутав ее приятным запахом листвы и цветов. Осев в беседке, Катерина взяла в руки зеленую книгу, что оставалась лежать на столике, и нервно перелистывая страницы, делая медленные глубокие вдохи носом, пыталась успокоиться. Наблюдавший за этим лакей Константин, что спокойно сидел на одной из скамеек сада, однако не стал тревожить девушку. Пройдя в усадьбу, он лишь осторожно прикрыл распахнутую дверь, и поднеся гостям еще чаю и угощений, вновь удалился прочь, по своим делам.

– Василий Семенович, – с загадочной улыбкой, смешанной с нотками высокомерия в голосе, обратился поэт к графу, робко коснувшись кончиками пальцев горячей чашки. – Не расскажите ли вы мне, что вдруг такое случилось с нашей Катериной?

– Не обращайте внимания, Жак, – шутливо отмахнулся Шуткин, спешно отпив чая. – У молодых девушек, в ее возрасте, это довольно частое явление.

– Явление какое? – продолжал спрашивать француз, переведя взгляд с горячей чашки на офицера.

– Переменчивое настроение, – тут же подметил Правдин, обхватив свою чашку ладонью и сделав два больших глотка.

– Василий Семенович, – улыбался Жак, взглянув на солдата с некой надменностью. – Вы не представите мне нашего гостя?

– Не много ли чести, представлять простому французскому стихоплету русского офицера?

– Что ж, – протянул поэт, приподняв брови над заметной ухмылкой. – В таком случае, быть может, русский офицер представится сам?

– Не имею ни малейшего желания, – продолжал отвечать Павел, скрестив руки на груди.

Нервно постучав пальцами по столу, француз отодвинул от себя чашку чая и вышел из-за стола, обратившись к Василию Семеновичу:

– Чувствую, что в данную минуту я лишний человек за этим столом. Не смею более мешать вашей беседе. Сам же сейчас, с удовольствием, оставлю вас наедине и составлю компанию Катерине.

– Не думаю, что это хорошая идея, – продолжал говорить Правдин в то время, как Шуткин, с изумлением и растерянностью наблюдая за своими гостями, продолжал молча попивать свой чай. – Катерина довольно ясно дала вам понять, что совершенно не желает вас видеть.

– Что вы можете знать об этом? – ухмыльнулся Жак, застыв на месте. – Девушка всегда с нескрываемым удовольствием слушает мои стихи.

– Может быть раньше, это действительно и было так, но теперь...

– Ну же, договаривайте! – вспылил поэт, сжав кулаки.

– Теперь она не желает вас видеть, – сухо закончил офицер.

– Друзья мои! – с неловкой улыбкой, дружелюбно заговорил Василий Семенович, попытавшись развеять то напряжение, что внезапно окутало собою всю гостиную. – Между вами так и видна некая недосказанность. Давайте посидим здесь за чашкой чая, и спокойно побеседуем, как порядочные люди.

– Я был отнюдь не против этого, – с досадой произнес поэт, мельком взглянув на солдата. – Но этот человек, явно не желает того, чтобы я находился с ним в одной комнате.

Ничего не ответив, Правдин лишь едва заметно ухмыльнулся, сделав еще несколько глотков.

– Помилуйте, Жак! – рассмеялся граф, оглядев гостей. – Вам должно быть просто показалось...

– Нет, мне не показалось, – недовольно ответил француз, направившись в сторону двери. – Беседуйте с ним сами, Василий Семенович. Я же составлю компанию Катерине. Есть у меня для нее одна книга, – внезапно продолжил говорить он, остановившись у стола после того, как прошел пару шагов. – И хотел я подарить ее завтра, когда должен буду уезжать, но теперь, мне придется сделать это сейчас...

– Оставьте девушку, – холодно произнес Павел, схватив француза за руку.

Оторопев от действий солдата, Жак попытался вырваться из нежеланного капкана, но хватка офицера была крепка.

– Что вы себе позволяете? – вскричал поэт, схватившись свободной рукой за офицерский мундир.

Встав из-за стола, Правдин оттолкнул от себя француза, и тот, едва устояв на ногах, влетел спиной в позади стоящий книжный шкаф.

– Чертов мерзавец! – громко крикнул поэт, поправляя сюртук. – Думаете, я не смогу вам ответить? В своем багаже я имею отличную турецкую саблю, и, если вы не прекратите меня донимать, клянусь богом, за ваши действия и слова, я порежу вас на мелкие кусочки!

Услышав о сабле из французских уст, Правдин замер, недоверчиво взглянув Жаку в глаза.

– Покажите оружие, – сдержанно произнес он, сгладив ладонью рукава своего мундира.

– Сомневаетесь в правдивости моих слов? – усмехнулся француз, глядя Павлу в глаза. – Прямо сейчас я принесу сюда свою саблю, чтобы вы лично убедились в истине моих высказываний!

Покинув гостиную гордой походкой, Жак вернулся менее чем через минуту, держа в руках прекрасной красоты саблю. Сердце Правдина замерло, когда он взял оружие из вспотевших ладоней поэта.

– Искренне благодарю вас, Василий Семенович, – с надменной улыбкой говорил тот, пока офицер молча разглядывал саблю. – Тот купец, которого советовали вы мне, оказался просто прекрасным человеком. Мало того, что я приобрел у него действительно хорошую французскую книгу, которую собираюсь дарить Катерине, так еще я заимел и такую восхитительную саблю, и всего по смешной цене!

– Сколько стоила сабля? – хмуро спросил Правдин, от обиды крепко сжав рукоять.

– Двадцать пять рублей! – гордо ответил Жак.

– Паршивый ублюдок! – внезапно вскричал Павел, чем напугал поэта и графа. – Не зря все же я отправил его на тот свет!

– О чем вы говорите? – испуганно проговорил француз, прижавшись спиной к стенкам шкафа.

– Мышкин сказал мне, что продал мою саблю какому-то французу! Теперь то я вижу, какому именно французу он ее продал!

– Вашу саблю? – растерянно спросил Шуткин, выйдя из-за стола.

– Нет, нет, – спешно произнес Жак, попытавшись забрать оружие из рук офицера. – Эта сабля моя. Моя! Слышите вы меня или нет?

Попятившись назад, офицер вновь оттолкнул поэта, не позволив ему забрать оружие:

– Я не отдам вам ее...

– Как же не отдадите, Павел Егорович? – удивился граф.

– Если она вам так сильно понравилась, – шутливо улыбнулся Жак, сквозь окутавшее его волнение. – То я могу вам продать эту саблю. Купите ее у меня. Я возьму не больше тридцати рублей.

– Я должен купить у вас свою вещь? – рассмеялся офицер, перехватив рукоять правой рукой. – Нет, так не пойдет...

– В таком случае, что же вы предлагаете? – нахмурил брови поэт. – Отдавать вам вещь, за которую я заплатил свои кровные деньги, я не намерен!

– Дуэль! – резко и коротко ответил солдат.

– Что-что? – думая, что ему послышалось, с улыбкой переспросил Василий Семенович.

– Я вызываю вас на дуэль!

– Должно быть, это какая-то шутка? – оторопел поэт, нервно улыбнувшись.

– Никакая это не шутка, – продолжал отвечать офицер.

– Но это же самый настоящий абсурд!

– Минуту назад вы сказали мне, что готовы порубить меня на кусочки. Так в чем же проблема? Или вы жалкий трус, что не готов отвечать за свои слова?

Последнее высказывание оскорбило поэта до глубины души. Не сумев сдержать эмоции, он вцепился Правдину в мундир, громко крикнув прямо ему в лицо:

– Кого ты посмел назвать трусом, паршивый русский пес!

Лишь одним ловким ударом в живот, Павел повалил поэта на землю, и бросив саблю на стол, схватил уже лежащего француза за грудки, нанеся второй удар прямо в зубы. Взвыв от боли, Жак прижал ладони к губам, продолжая лежать на полу. Испуганный граф, молча стоял в стороне наблюдая за происходящим с широко открытым ртом.

– Я убью вас, – тихо простонал француз, с трудом поднявшись на ноги.

– Очень хорошо! – с облегчением выдохнул Правдин, и после обратился к Василия Семеновичу. – Найдется ли оружие в стенах этого прекрасного имения?

– Да, – покорно кивнул Шуткин, совсем не веря в происходящее.

Ровно через пятнадцать минут после всего случившегося, Павел и Жак, во главе с Василием Семеновичем вышли в сад. Одиноко сидящая в беседке Катерина, поначалу с некой злобой взглянула на гостей, но заметив в их руках оружие, злость ее тут же сменилась страхом. Бросив книгу на стол, она выбежала из беседки и направилась к отцу.

– Что здесь происходит? – громко спросила она, видя, как офицер и поэт начинают заряжать пистолеты.

– Дуэль, милая, – непринужденно пожал плечами граф.

– Какая еще дуэль? – тихо спросила Катерина, растерянно оглядев гостей. – Вы с ума сошли? Какая еще дуэль, я вас спрашиваю?

– Этот подлый человек посмел оскорбить мою честь! – нервно ответил Жак, зарядив оружие. – И он за это ответит!

– Пусть ваша честь идет к черту, – ухмыльнулся Правдин, ухватив оружие правой рукой. – Меня интересует лишь моя сабля.

– Я не верю, – нервно улыбнулась Катерина, помотав головой. – Должно быть это какая-то шутка? Это ведь шутка, правда? Снова ваши дурацкие игры, Жак? Таким образом вы вновь пытаетесь привлечь на себя мое внимание? Вы заигрались, Жак! Очень сильно заигрались! Что вы устроили в нашем доме!? Дуэль!? С русским офицером!? Он же убьет вас! В нашем саду не прольется кровь! Я запрещаю вам этого делать!

Громко высказывая недовольство в адрес поэта, Катерина набросилась на него пытаясь отобрать у него пистолет, но тот, ловко увернувшись сильно оттолкнул девушку в сторону, отчего она больно упала на траву. Наблюдавший за этим Василий Семенович, от злости стиснул зубы и сжал кулаки, но перечить французу не стал.

– Уже только лишь за то, что ты поднял руку на девушку, я должен застрелить тебя прямо сейчас, даже не дав тебе шанса на ответный выстрел, – холодно произнес Правдин, прожигая поэта взглядом.

– Не делайте этого, я прошу вас! – сидя на траве заплакала Катерина, прикрыв лицо руками. – Не нужно этой глупой дуэли... Папенька, ну что же ты молчишь? Неправильно ведь все это. Как же секунданты? Вы обговорили хотя бы правила своей дуэли? А думал ли хоть кто-нибудь из вас о последствиях, которые может повлечь за собою ваша дуэль? Еще совсем недавно, мы все дружно сидели за столом... Что же случилось?

Выслушивая слова дочери, граф ненадолго задумался. Все, что говорила Катерина было истиной хотя бы потому, что ни одна дуэль не начиналась в тот же самый день, когда на нее был брошен вызов. Назначался определенный день, обсуждались определенные правила. Но Василий Семенович игнорировал эти факты лишь потому, что сама личность Жака Ляпорта была ему искренне неприятна. Самодовольный француз, который вечно не оставлял попыток ухаживать за его дочерью, буквально выводил графа из себя. Не мог перечить ему Василий Семенович лишь потому, что шесть лет назад, этот самый француз буквально спас ему жизнь. Находясь во Франции, Шуткин проиграл в карты солидную сумму денег одному французскому графу, и не имея возможности отдать долг, потому как основная часть денег осталась в России, чуть было едва не ощутил на себе кару местной власти. За него, однако вступился Жак, который в свою очередь положил глаз на Катерину. Помогая русскому графу, поэт рассчитывал на то, что его дочь в свою очередь отблагодарит спасителя своего отца. Катерина действительно отблагодарила француза, но лишь словом, которого тому было мало. Поначалу Василий Семенович был совсем не против подобного общения дочери с французом, но после его настойчивость начала надоедать. Будучи человеком добродушным, граф не мог прогнать поэта, прекрасно помня о том, как в свое время тот помог ему на чужбине избежать ненужных проблем, и потому терпел выходки француза, в адрес его любимой дочери. Сейчас же, когда появился хоть малейший шанс избавиться от французской занозы, не замарав собственных рук, Василий Семенович решил этот самый шанс и использовать.

Встав на самый центр каменной дорожки, ведущей от ворот до крыльца усадьбы, граф велел дуэлянтам разойтись друг от друга ровно на двадцать шагов. Встав спина к спине, Павел и Жак медленно начали идти вперед, читая шепотом каждый сделанный шаг. Внезапно остановившись на восьмом шагу, француз резко развернулся в сторону продолжающего шагать вперед офицера, и вытянув руку с оружием вперед, сделал выстрел. Продолжавшая сидеть на траве Катерина, испуганно ахнув, прикрыла губы рукой. Василий Семенович, округлив удивленные глаза, перевел взгляд на Павла Правдина, что еще мгновение назад спокойно шел вперед, шепотом считая собственные шаги. На звук подлого французского выстрела в саду сразу же показались лакей Константин, конюх Иван и кучер Борис. Лица остальной прислуги, словно портреты, начали появляться в стеклах закрытых окон усадьбы.

С едва заметной ухмылкой на устах, Павел развернулся, оглядев испуганных людей, собравшихся в саду. Выронив пистолет из дрожащих рук, Жак медленно попятился назад, схватившись руками за сердце. Пуля, которую он подло выпустил офицеру в спину, прошла ровно над его головой.

– Трусливый сукин сын, – холодно произнес Правдин, продолжая ухмыляться.

Быстро вытянув оружие вперед, он прострелил французу правое колено, от чего тот, свалившись на землю, принялся истерично кричать, обхватив рану руками.

Поднявшись с земли, Катерина тут же подбежала к Жаку, вытирая слезы со своих глаз:

– Какой же вы мерзавец! На месте солдата я бы ответила вам тем же, что посмели сделать вы! Убирайтесь прочь, из нашего дома! Я не желаю вас больше видеть!

– Как же больно, Господи! – продолжал кричать поэт, не обращая на слова девушки никакого внимания. – Пожалуйста, помогите... Я очень вас прошу...

– Иван! – обратился Василий Семенович к конюху, что наблюдал за происходящим с широко открытым ртом. – Готовьте с Борисом лошадей, в город к лекарю поеду...

Подойдя к офицеру, граф незаметно похлопал его по плечу, тихо шепнув на ухо:

– Хороший выстрел, Павел Егорович...

– Спасибо, – усмехнулся офицер, удивившись словам графа.

– Если вас не затруднит, будет у меня к вам еще одна просьба.

– Говорите.

– Во время моего отсутствия, не могли бы вы побыть с моей Катериной? Очень боюсь, что та картина, которую ей пришлось лицезреть прямо сейчас, сильно ранила ее душу. Я бы сам остался с ней, но нужно отвезти француза в город... Эх, сколько же проблем сейчас будет..., долго придется объясняться докторам, как и почему человек, прибывший к ним, получил свое ранение..., но это уже не ваша забота. Думаю, я смогу уладить это недоразумение.

Вновь похлопав офицера по плечу, Василий Семенович удалился к раненому, не дождавшись ответа. Наспех перевязав ногу француза какими-то тряпками, Борис и Иван погрузили его в карету, усадив прямо напротив графа. Прижав ладонь к ране, и задрав голову вверх, сквозь тяжелое и частое дыхание, Жак, презрительным взглядом, косился в сторону Шуткина, что сидел перед ним, закинув ногу на ногу, глядя в сторону леса, с едва заметной ухмылкой на лице. Когда карета покинула имение, конюх Иван и лакей Константин тут же налетели на Правдина с вопросами. Рассказав им все как было, солдат проследовал в усадьбу, чтобы исполнить волю графа о его любимой дочери.

III

– Уходите прочь, Павел Егорович! – кричала Катерина сквозь слезы, закрывшись в спальне. – Я не желаю вас видеть!

Прижавшись ухом к закрытой двери, Правдин слушал тихий плач девушки, и странное чувство вины за ее слезы, терзало его душу.

– Послушайте меня, – начал говорить он, но Катерина не давала ему сказать и слова.

– Не буду! Безумно горько мне от того, что вы устроили в нашем доме! Вы же русский офицер! Зачем вы ввязались во всю эту ерунду!?

– Поймите же меня, – продолжал говорить Павел, коснувшись ладонью двери. – Эта сабля для меня ценнее собственной жизни, я был просто обязан вернуть ее себе...

– Какая сабля? Да что же вы такое говорите?

– Моя сабля, – уточнил солдат. – Она оказалась у вашего француза...

– Как же так? – невольно сорвались слова с губ Катерины, хотя желания разговаривать с офицером у нее совсем и не было.

– Как я говорил уже чуть ранее, Мышкин продал мою саблю французу, и этим самым французом оказался ваш Жак.

– Он не мой! – неожиданно вспылила девушка, раскрыв двери спальни.

По щекам ее текли слезы, а хрустально чистые глаза, словно море, глядели на Павла со злобой и недоверием. Скрестив руки на груди, она нахмурила брови, и до того поманила Правдина ее красота, что он невольно шагнул ей навстречу. Отступив назад, она позволила ему войти, после сразу же закрыв за ним двери.

– Вы стрелялись из-за сабли!? – вновь повысила голос Катерина, перестав плакать.

Злость ее всего в одно мгновение взяла вверх над страхом и тоской.

– Да, – тихо ответил Павел, опустив взгляд.

– Вы безумец, – выдохнула девушка, сев на кровать. – Хотя, стоит признать, чувство благодарности к вам, во мне все же сидит.

Промолчав, солдат удивленно взглянул на девушку, слегка приподняв брови.

– Позвольте, я вам объясню, – продолжила она, сделав глубокий вдох. – Жак прицепился ко мне словно банный лист еще несколько лет назад, когда мы были с папенькой во Франции. В один момент он появился словно из неоткуда, и поначалу его ухаживания казались мне довольно милыми. Мы проводили совместные вечера, гуляли ночами по Петербургу и Москве, он читал мне свои стихи. Но затем, компания поэта постепенно начала мне надоедать. Я начала делать ему намеки, якобы ничего у нас с ним не получится, но он их совсем не понимал, или может лишь делал вид, что не понимал. Так или иначе, до этого самого дня, он ходил за мной словно хвостик, совсем не давая мне покоя. Я много раз говорила папеньке об этом, но он и слушать меня не хотел. Говорил, что Жак хороший мужчина, и что с ним мне будет хорошо, но, если честно, – внезапно Катерина перешла на шепот. – То мне кажется, что папенька совсем так не думал.

– Тогда почему он позволял Жаку общаться с вами? – с нескрываемым интересом спросил Правдин.

– Ах, Павел Егорович, – тяжко вздохнула девушка, пробежавшись взглядом по своей спальне. – Если бы я только знала ответ на этот вопрос.

– Все же я думаю, – улыбнулся солдат, глядя на Катерину. – Что более француз не доставит вам проблем.

– Очень на это надеюсь, – ответила Катерина, и затем, продолжая сидеть на кровати, чуть-чуть наклонилась в сторону офицера, что все это время продолжал стоять у дверей. – А расскажите-ка мне, Павел Егорович, как же все было? Как случилось так, что вы с Жаком по итогу начали дуэль? Он хоть человек мне и неприятный, но всегда был сдержан и спокоен. Абсолютно ничего и никогда не могло его заставить выйти из себя.

– Греха таить не буду, я сам вывел француза из себя, – начал словно оправдываться Правдин, опасаясь разгневать Катерину, хотя в глубине души ему безумно хотелось еще хотя бы раз хоть одним глазком взглянуть на ее нахмуренные бровки, и недовольное личико. Уж больно хороша была она в тот момент, когда со слезами на глазах открыла ему дверь, и злость, окутавшая все ее тело, делала ее такой недоступной и от того желанной.

– Зачем? – Катерина удивленно посмотрела Павлу в глаза.

– Не люблю я их, этих французов, – пожал плечами он, вновь опустив взгляд. – Просто не люблю, и все...

– Только и всего? – не сходило удивление с лица девушки.

– Когда наш разговор с поэтом не задался, он захотел составить компанию вам, дабы не сидеть в гостиной со мной и вашим отцом. Я не позволил ему уйти к вам, и схватил его за руку, дабы остановить...

– Почему вы не позволили ему этого сделать? – улыбнулась Катерина, мысленно благодаря офицера за этот поступок.

– Вы явно оттолкнули его в проходе не просто так, – заметив улыбку девушки, Правдин улыбнулся и сам. – Лишь дурак бы не понял того, что вы не желали видеть француза рядом с собой.

– Что же было дальше, Павел Егорович? – продолжала улыбаться девушка, наслаждаясь ответами офицера.

– Дальше? – на секунду призадумался тот. – А дальше слово за слово, и началась дуэль...

– Вот так просто?

– В ходе перепалки, француз сказал, что порежет меня своей турецкой саблей. Я зацепился за эти слова и попросил ее показать. Он исполнил мою просьбу, и я узнал в его оружии, свою родную сабельку...

– И вы решили вернуть ее себе, – тихо произнесла Катерина, когда Правдин неожиданно замолчал, застыв взглядом на ее черном платье. – Вы не боялись погибнуть? Вызвать человека на дуэль из-за сабли, довольно глупый, но все же рискованный поступок.

Ничего не ответив, Павел лишь улыбнулся, робко пожав плечами.

– Вы любите вино? – неожиданно спросила Катерина, встав с кровати.

– Конечно! – громко ответил Правдин, удивившись собственной воодушевленности.

– Тогда, быть может, разделите со мной бокальчик? – предложила девушка, достав откуда-то из-под стола бутылку. – Когда мне грустно, я начинаю читать книги, чтобы отвлечь свои мысли и хоть какое-то время не думать о проблемах. Но бывает и так, что книги уже не могут мне помочь, и тогда я рассеиваю свою печаль уже другими, так скажем, средствами, что абсолютно всегда поднимают мне настроение.

– Ни слова больше! – улыбнулся офицер, пройдя к Катерине чуть ближе. – Я вас прекрасно понимаю!

Вечером того же дня, когда солнце постепенно начинало опускаться за горизонт, и его ярко-рыжие лучи окрасили бронзой верхушки стройных деревьев, растущих в саду, лакей Константин и конюх Иван, стоя в конюшне, вели добрую дружескую беседу.

– Вот хоть убей меня, брат, а я все никак не могу понять, – глубоко вздохнув, произнес Иван, расчесывая гриву красивой гнедой кобыле. – Почему только барин терпит этого француза?

– Не знаю, друг мой, – спокойно отвечал Константин, наблюдая за работой конюха. – Быть может после всего того, что случилось сегодня, Василий Семенович, наконец, откроет глаза и увидит истинное лицо своего любимого гостя.

– Надеюсь на это, потому как этот француз мне уже порядком поднадоел. Всякий раз, когда он проходит около конюшен, он то и дело дает мне свои ненужные советы по тому, как лучше ухаживать за лошадьми. Будто я и без него не знаю, как и что мне делать...

– Понимаю тебя, друг мой, – спокойно продолжал кивать Константин, не сводя с лошади взгляда. – Очень тебя понимаю...

– Какой же он все-таки мерзкий человек! – с нескрываемым презрением произнес Иван, развернувшись в сторону лакея. – В присутствии Катерины бегает за ней как собачка, а только ее нет рядом, взгляд его прыгает с юбки на юбку, словно лягушка на болоте.

Поняв, о чем говорит конюх, Константин молча кивнул еще три раза, и после шагнув в сторону кобылки, поднес ей яблоко, что все это время держал в ладонях.

– Давеча, помнишь, я тебе рассказывал, как этот французик к нашей кухарке Машке приставал? – продолжил Иван, обтерев руки белой тканью, висевшей на поясе. – Уже тогда я хотел придушить эту сволочь голыми руками за то, что Катерину нашу дурит, в глаза ей комплименты говорит, а за спиной к другим бабам лезет, и за то, что к Машке нашей посмел подойти, а она ведь девушка добрая у нас, видел я прекрасно, как ей все это неприятно было, отстранялась лишь она, да отказать ему нормально не могла, боялась его... Я как увидел тогда это все, такая злость меня взяла. Закатал рукава, думал, сейчас уже его французскую улыбку-то подправлю...

Замолчал неожиданно Иван, нахмурил брови и кулаки от злобы сжал. Заметил Константин, как досада охватила друга, и тут же поспешил слово свое вставить:

– Ох, и наделал бы ты тогда делов, друг мой. Уберег Всевышний и тебя и Машу от беды, Василий Семенович вовремя в дверях появился. Обошлось все, да и слава богу.

– Обошлось, обошлось, – хмуро повторил Иван. – Еще часа два Машенька на плече у меня плакала, очень уж сильно она тогда испугалась...

– Вот и Катерину нашу, можно сказать, поэт сегодня до слез довел, – тихо произнес лакей, и после резко поднял взгляд на конюха. – Катерина! Где же Катерина?

– В усадьбе с офицером наверное, – пожал плечами Иван, и вновь возвратился к лошадям.

Выбежав из конюшен настолько быстро, насколько он никогда не бегал прежде, Константин направился к усадьбе не разбирая дороги. Запнувшись в спешке о свою ногу, он повалился коленями на траву, испачкав штаны землей. Тихо выругавшись, он забежал внутрь и остановившись у спальни Катерины уже хотел постучаться, как вдруг неожиданно остановил руку, начав тихо прислушиваться, прижавшись щекой к двери.

– Ой, Правдин, что вы себе позволяете? Разве ж не чувствуете вы, что эти двери для вас закрыты?

– Помилуйте, Катерина, – хихикнул в ответ Павел. – Я ни в коем случае не собирался врываться без стука.

– Спуститесь же чуть ниже, я вам говорю! – строго и недовольно требовала девушка.

– Ах, голубушка моя, манит меня к вам еще сильнее, всякий раз, когда вы сердитесь.

– Неужели теперь вы будете делать все для того, чтобы я сердилась? – игриво спросила Катерина.

– Если потребуется, – с улыбкой коротко ответил офицер.

– Ах, вот какой вы все-таки человек! – раздался звонкий девичий смех. – Знаете, все-таки нет, не хочу я вот так... Хочу лежать тут, и смотреть в ваши бесстыжие глаза.

– Наблюдать за вашим сладким личиком есть для меня особое удовольствие, – мягко ответил Павел, и после из спальни послышался нежный женский стон.

Медленно попятившись от двери, Константин потер глаза дрожащими руками. Мысль о том, что граф будет просто в бешенстве, прознав обо всем, что происходит сейчас в спальне его дочери, издевательски не выходила из головы.

Побродив с минуту около закрытых дверей спальни, быстрыми шагами лакей покинул усадьбу и вышел в сад. Заприметив у ворот возвратившегося домой графа с улыбкой на устах, сердце Константина бешено застучало в груди, а подступивший к горлу ком, и вовсе лишил возможности дышать. С трудом натянув улыбку на лицо, лакей все же подошел к графу, сжав ладони в замок. Кучер Борис окинул друга странным, недоверчивым взглядом и после подозвал к себе конюха. Погладив ладонями рукава сюртука, и взглянув лакею в глаза, бодрое настроение Василия Семеновича начинало медленно угасать, видя во взгляде прислуги тихий ужас. Глядя на графа в ответ, Константин покорно молчал, ожидая вопросов. Но вопросов не поступало.

IV

– Ну, гляди, Степан, за таким конем особый уход нужен, – мягко приговаривал Тихон Игнатьевич, сорокалетний фельдшер местной больницы, глядя на то, как кузнец с особой осторожностью и нежностью поглаживал ладонью белую гриву.

– Знаю, Тихон Игнатьевич, знаю, – с улыбкой приговаривал тот, не сводя с коня глаз.

– Эх, и добрая же скотина, – протянул следом и Петр Ефимыч, стоя рядом, и прижав ладони к груди. – Повезло ж тебе, Степка.

– Солдату нашему спасибо, – радостно ответил кузнец, забавно усмехнувшись. – Сделал мне добрый подарок.

– Только где ж ты седло такое старое взял? – никак не унимался Петр Ефимыч, бродя по кругу вокруг животного, и рассматривая его со всех сторон.

– Батьки моего седло это. С его кобылки я его и снял...

– К такому зверю хорошее седло нужно, – по-доброму улыбнулся Тихон Игнатьевич. – Под стать ему. Это ведь не просто конь, а самый что ни на есть богатырский!

Рассмеялся Степан, потрепав коня по гриве, да неожиданно замолчал, прислушавшись к приближающемуся тихому топоту копыт. Не дождавшись полной остановки, Василий Семенович выпрыгнул из кареты подобно снежному барсу на свою добычу, и подойдя к фельдшеру, невольно остановился взглядом на коне.

– Доброго вам дня, Василий Семенович, – ярко улыбнулся Тихон Игнатьевич, взглянув на графа. – Вы ни как снова захворали?

– Ошибаетесь, Тихон Игнатьевич, ох ошибаетесь, – тут же улыбнулся Шуткин, взглянув на фельдшера в ответ.

– Тогда по какому поводу вы здесь? – удивился мужчина. – Неужели что-то случилось с нашей дорогой Катериной?

– С Катенькой все в порядке, – продолжал улыбаться граф. – С гостем моим, однако приключилась беда.

– Бог ты мой, – прошептал Петр Ефимыч, прикрыв губы рукой, но слова его, однако услышали все рядом стоящие. – Что-то случилось с солдатом?

– Нет, – довольно помотал головой граф, не прекращая улыбаться. – С Павлом Егоровичем все хорошо, а вот с другим моим гостем отнюдь не очень...

– Речь идет о том мужчине, что сидит сейчас в вашей карете? – спокойно спросил фельдшер, глядя на человека за спиной графа, прикусывающего от боли нижнюю губу.

– Представьте себе, – начал говорить Шуткин, мельком обернувшись в сторону Жака. – Этот безумец выстрелили себе в ногу из пистолета.

– Из пистолета? – хором переспросили Степан и Петр Ефимыч.

– Именно, – продолжал Василий Семенович. – Пришлось везти его сюда, дабы вы, Тихон Игнатьевич, осмотрели его ногу.

– Ведите его внутрь, – коротко ответил фельдшер, наспех закатав рукава, и после скрылся в глубинах больничных коридоров.

Подойдя к карете, кузнец и кучер спустили француза на землю, и осторожно повели его к больничным дверям. Аккуратно ступая невредимой ногой по земле, Жак с ненавистью глядел на улыбающегося графа, что неспеша шел вровень с Борисом и Степаном, глядя куда-то вверх.

– Как же так вышло-то, – неожиданно заговорил кузнец, остановившись у больничного крыльца. – Что вы ногу-то себе прострелили?

– Я прострелил? – громко выкрикнул француз, и затем прикусил губу от вновь охватившей его боли. – Мою бедную, несчастную ногу прострелил мне русский солдат...

– Как же так? – ничего не понимая спросил Петр Ефимыч, что все это время незаметно плелся позади.

– А вот так! – рявкнул Жак, взглянув на Шуткина. – Уж будьте уверены, Василий Семенович, об этом инциденте, случившемся в стенах вашего имения, узнают все! Русский офицер чуть было не убил простого поэта, заманив его на дуэль!

– Так будет же вам известно, Жак, – широко улыбнулся граф, не сводя глаз с поэта. – Что в таком случае будет же людям известно и то, как простой французский поэт подло и бесчеловечно выстрелил русскому офицеру в спину в то время, как по правилам дуэли, во время выстрела дуэлянты должны стоять друг другу лицом...

– Вся эта дуэль, что учинил ваш русский пес, сама по себе одно большое недоразумение, которого и вовсе не должно было быть!

– Точно так же, как не должно было быть и вашего выстрела, однако же вы позволили совершить себе этот трусливый поступок...

– Ноги моей больше не будет в вашем доме! – громко выкрикнул Жак, обратив на себя взгляды простого люда, бродившего около больницы. – Как друг для меня впредь вы тоже мертвы! Как вообще я мог положить глаз на вашу Катерину!? Такая же абсолютно упертая, трудная и невыносимая дура, как и ее отец!

Не успел Василий Семенович набрать воздуха в грудь, чтобы ответить бывшему другу на оскорбления его дочери, как кузнец Степан сделал это за него. Вырвав француза из хвата кучера Бориса, что поддерживал поэта, дабы тот не упал, бросил Степан подлеца на землю, да схватив за грудки, грозно произнес:

– Ты Катюшу нашу не трогай, собака. Добрее девушки чем она во всей округе не сыщешь.

– Верно! – поддакнул Петр Ефимыч, с опаской взглянув на графа. – Потому и ходят в народе шутки про доченьку вашу, якобы она настолько хороша, что все мужики наши, от мала до велика, быть с ней хотят... Только не шутки это вовсе, и вы не гневайтесь уж, Василий Семенович, вам ведь наоборот слова эти должны сердце греть, потому как Катериночка и вправду очень хороша.

– Замолчи, мужик, – устало выдохнул Шуткин прикрыв глаза. – Ничего больше не говори, просто молчи...

– Отпусти меня, холоп! – прошипел француз, попытавшись вырваться из рук кузнеца.

– Рано, голубчик, – улыбнулся Степан, затащив Жака на крыльцо. – Ты мне еще и за оскорбление русского офицера ответишь...

– Какое еще оскорбление? – растерянно спросил поэт.

– Сейчас я тебе напомню...

– Куда ты меня тащишь? – испуганно продолжал спрашивать француз, тащившись по земле за Степаном. – А как же лекарь!? У меня рана, протри же ты свои глаза!

– Лекарь подождет, – спокойно отвечал кузнец, таща француза по земле, словно мешок. – Сначала наказание...

Не желая видеть того, чего ему совершенно не хотелось видеть, Василий Семенович окликнул кучера и уселся обратно в карету. Мысли о том, что впредь Жак больше никогда не появится в его доме и не будет докучать Катерине, по-особенному согревали душу. Возвратившись в имение с улыбкой на устах, настроение графа резко переменилось, когда увидел он ужас на лице своего доброго лакея Константина. Глядя в его серые глаза, что были наполнены страхом, Шуткин и сам, на удивление себе, боялся задать хоть какой-нибудь вопрос, чтобы узнать, что же такое, за время его отсутствия, все же случилось, что так сильно напугало его прислугу. Так и стояли они в тишине, глядя друг другу в глаза, пока внезапно открывшееся окно, не ответило графу на все интересующие его вопросы. Со звонким грохотом, едва не разбив стекла, открылось окно спальни Катерины, и мягкой музыкой донесся из него ее мягкий, нежный стон, что словно музыка, окутал собою весь сад. Затем послышался говор, из которого Василий Семенович узнал до боли знакомые голоса:

– Ах, Павел! Если бы стекла разбились, папенька был бы очень и очень зол!

– Иди ко мне, голубушка моя! Злость твоего отца, это последнее, о чем ты должна думать прямо сейчас!

– Вы правы, Павел! Вы, как всегда, правы! Возьмите же меня, любимый...

– Любимый!? – громко вскрикнул Шуткин, но несмотря на это, говор из окна и стоны по-прежнему не утихали.

Взглянув на лакея, что стоял перед ним сжавшись от страха, словно котенок, Василий Семенович резко зажмурил глаза, попытавшись забыть все то, что он только что услышал.

– Я люблю вас, Павел! Я очень вас люблю! – продолжал раздаваться голос дочери из открытого окна.

– Друг мой, – нервно усмехнулся Василий Семенович, положив ладони на плечи лакея. – Я искренне надеюсь на то, что все что я услышал сейчас, мне просто послышалось? Ведь так? Ты же не хочешь сказать, что моя дочь...

– Да, Василий Семенович, – робко ответил Константин, едва заметно шагнув назад. – Ваша дочь и офицер..., они..., там в спальне...

– Я не верю, – холодно ответил граф, убрав ладони с плеч лакея. – Я просто не хочу в это верить...

– Но это так, Василий Семенович, – продолжал с опаской говорить Константин, не поднимая на барина глаз. – И с этим уже ничего нельзя сделать...

– Нет, друг мой, – помотал головой граф, пройдя глубже в сад и взглянув на открытое окно. – Должно быть это просто какая-то шутка? Та самая дурацкая шутка, которые Павел до этого неоднократно уже шутил. Они просто договорились с Катенькой и решили надомной пошутить, ведь так?

Но лакей молчал, все так же боясь поднять на графа взгляд, а целующиеся в окне Павел и Катерина, своим видом лишь доказали Василию Семеновичу то, что все те опасения, о которых он мог переживать, но о которых, ко всей своей наивности и глупости переживать не хотел, к сожалению, подтвердились, и та шутка, брошенная Правдиным во время их первой встречи, как бы невзначай, о его дочери, к сожалению, оказалась правдой.

V

– Скажите мне, Павел Егорович, – начал говорить Василий Семенович за поздним ужином, вечером того же дня. – Что вы собираетесь делать дальше?

Тая злость и обиду в душе, граф, однако, решил не нападать на офицера с неприятными вопросами и обвинениями, касаемыми его любимой дочери, а немного подождать и попытаться вытянуть из него ответ, прикрываясь заинтересованностью его дальнейшей судьбой. Смущенные Павел и Катерина, сидя рядом за накрытым столом, даже не догадывались о том, что граф знает о них куда больше, чем сами они того бы хотели. Уставившись взглядом на бокал вина, что стоял на столе, Катерина и вовсе боялась поднять на отца взгляд, думая только лишь о том, как бы он не прознал о ее близкой связи с офицером. Сам же Правдин совершенно не страшился подобного исхода и потому, глядя Шуткину прямо в глаза, с улыбкой дал свой ответ на заданный им вопрос, но говорил все же осторожно, наблюдая за эмоциями графа в оба глаза:

– Я вот что думаю, Василий Семенович, нравится уж больно гостить мне у вас... Так что, если вы не против, остался бы я вашим гостем еще на пару добрых дней.

– Допустим, – молча размышлял Шуткин, отпив вина из бокала. – Еще не бежит, а это уже хорошо...

– Так что же, папенька? – с опаской взглянула Катерина на отца, ожидая его ответа. – Позволишь остаться Павлу еще на какое-то время?

– Пусть остается, конечно, – спокойно ответил граф, поставив бокал на стол. – Только вот, что же дальше, Павел? Что вы собираетесь делать после того, как покинете наш дом?

– Дальше служба, – отвечал Правдин, так же попытавшись сделать глоток вина.

Улыбнувшись отцу, Катерина незаметно пихнула офицера ногой, чтобы тот поставил бокал наместо, потому как выпил уже достаточно еще днем, когда они уединялись в спальне. Поняв намек девушки, Павел лишь для виду пригубил вино, и затем опустил бокал на стол, благодарственно улыбнувшись.

– Дальше служба? – хмуро переспросил граф, скрестив руки на груди. – Вы хотите сказать, что по прошествию пары дней вы покинете наш дом и уедете бог знает куда?

– Уеду туда, откуда прибыл! – отшутился солдат, взглянув на Катерину.

Девушка продолжала молча сидеть за столом, не сводя глаз со столовых приборов. После ответа офицера, она лишь тяжко вздохнула, но глаз ни на него, ни на отца так и не подняла.

– Уедете? Вот так просто возьмете и уедете? – никак не унимался Василий Семенович. – И неужели вас совсем ничего не остановит?

– Что же должно меня остановить? – продолжал улыбаться солдат, начав понемногу догадываться, к чему клонит граф.

– Ваша совесть, к примеру, – ухмыльнулся Шуткин, отпив еще вина.

Испуганно ахнув, Катерина прикрыла губы рукой и взглянула на отца.

– Да-да, Катенька, – кивнул Шуткин, взглянув на дочь в ответ. – Я все знаю...

– Что вы знаете, Василий Семенович? – настороженно спросил Павел, рукою невольно вцепившись в бокал.

– Все знаю, Павел Егорович. Все!

– И что же теперь?

– Это вы мне скажите. Что же мы будем делать теперь? Как я слышал, Катерина, – строго обратился к дочери граф, сделав на ее имени заметный акцент. – Там в спальне, ты довольно открыто признавалась офицеру в любви. Теперь осталось лишь понять, взаимна ли эта любовь...

– Боже! – вздохнула Катерина, от внезапно подступивших слез. – Неужели вы все слышали?

– Не только слышал, но и видел, к своему огромному сожалению...

Закрыв лицо руками, девушка в слезах выскочила из-за стола и быстрым шагом направилась к дверям. Хлопнув ладонью по столу, Василий Семенович рявкнул словно дикая собака, приказав девушке сесть на место, и затем мельком взглянув на офицера, поймал на себе его неодобрительный взгляд.

– Не смейте говорить с ней таким тоном, – холодно произнес Правдин, отодвинув в сторону державший бокал.

– Вы смеете указывать мне в моем доме, как мне разговаривать с моей дочерью? – тут же вспылил Шуткин, вновь хлопнув по столу, и затем обратился к застывшей посреди комнате дочери. – Быстро сядь на место, Катерина!

Натянув лукавую улыбку на уста, Правдин все же сделал глоток вина из своего бокала, и затем спокойно, но строго произнес:

– Вам повторить еще раз? Вижу, вы не поняли меня с первого раза...

– Надо же! – рассмеялся граф, почесав щеку. – Паршивый офицерский пес вновь оскалил зубы! Уж послушай сейчас мой совет, солдатик! Я тебе не француз, и выходки твои терпеть не намерен! Я протянул тебе руку дружбы, пригласив в свой дом, а ты сейчас ее кусаешь? Поверь мне, будешь перечить и дальше, у тебя будут проблемы! Причем очень большие!

– Папа, не нужно, – тихо проговорила Катерина сквозь слезы, продолжая стоять на месте.

– Сядь на место, я тебе сказал! – в третий раз крикнул граф, взглянув на дочь освирепевшим взглядом.

Не выходя из-за стола, Правдин резко наклонился в сторону графа, и схватив его за грудки, притянул к себе. Собрав сюртуком все блюда, и пороняв бокалы вина, стоящие на столе, Шуткин зажмурился от страха, ожидая дальнейших действий офицера.

– Я убью тебя, собака, – прохрипел он после, мельком взглянув на Правдина, и приоткрыв глаза.

Подбежав к Павлу, Катерина нежно обняла его за плечи, и ласково поцеловала в щеку. Из глаз ее ручьем текли слезы, а мокрые ладони, мертвой хваткой вцепились в офицерский мундир. Видя то, как его дочь вместо того, чтобы вступиться за отца, обнимает солдата, Василий Семенович вновь вышел из себя. Начав барахтаться на столе, словно пойманный в ловушку зверь, дабы вырваться из хватки офицера, он невольно свалился со стола прямо на пол.

– Век не видать тебе мужчин, неблагодарная дрянь! – прохрипел Шуткин, пытавшись восстановить дыхание после падения. – Никогда более не выйдешь ты из этого дома, раз не можешь удержать в себе свою страсть! А ты, Правдин, – обратился граф к офицеру, поднявшись на колени. – Я привел тебя в свой дом, а ты опорочил мою дочь! Пошел прочь из моего дома именно туда, откуда ты прибыл! Пока я жив, ноги твоей больше не будет в моем доме!

Поднявшись на ноги и бегло оглядев комнату, замер граф в недоумении. Ни солдата, ни своей дочери он не увидел, и лишь резкий грохот дверей, а затем щелкнувший звук замка позволили ему наконец понять, что же произошло. Заперев отца, Катерина быстрым шагом покинула усадьбу и вместе с Павлом отправилась к конюшням. Разъяренный крик Шуткина, в одно мгновение разбудил весь дом. Слуги словно по команде повыпрыгивали из своих кроватей, пытаясь с сонных глаз понять, что же, собственно, происходит.

Столкнувшись на выходе из усадьбы с Константином, Правдин дружески схватил его за плечи, и с виноватой улыбкой произнес:

– Братец, позабыл я сабельку свою в гостиной. Не окажешь ли ты мне последнюю услугу, не принесешь ли ее мне?

– Последнюю услугу? – взволнованно переспросил лакей. – Вы что, уже покидаете нас? На ночь то глядя?

– Прошу тебя, Костя! – умоляюще обратилась к прислуге Катерина. – Сделай пожалуйста то, что он просит.

Растерявшись от слов девушки, Константин нервно кивнул и скрылся в стенах усадьбы. Вся эта неожиданная вечерняя встреча, заставляла его нервничать, но разве мог он отказать той, что всегда относилась к нему с теплом и добротой? Конечно же нет, вот и сейчас решил не отказывать, хотя и подозревал во всей этой просьбе, и торопливой встрече в целом, что-то неладное.

Забежав в конюшню, Катерина тут же подбежала к своей любимой и родной сердцу гнедой кобылке. Погладив лошадь по гриве, девушка прижалась к ней щекой, и невольно улыбнулась, едва не прослезившись. Пробудившийся ото сна конюх, потирая глаза, с недоумением взглянул сначала на Катерину, а затем и зашедшего за ней солдата.

– Где же седло моей любимой девочки? – улыбаясь спросила Катерина, не сводя с лошади глаз.

– Здесь оно! Здесь! – торопливо проговорил конюх, встав на ноги. – А вы, Катерина Васильевна, ни как на прогулку собрались?

– Именно так, Ванечка, – ответила девушка, взглянув на конюха в ответ. – Накинь седло, очень тебя прошу. Поедем мы с Павлом Егоровичем в лес кататься.

– Хорошо, – засуетился Иван, схватив в руки седло. – Только неужели вдвоем на одной лошади поедете?

– И правда! – усмехнулся Павел, обратившись к Катерине. – Нас двоих то она далеко не увезет.

– Увезет, – расцвела в улыбке девушка, вновь прижавший щекой к гриве лошади. – Она у меня сильная.

С тяжелой отдышкой ожидаемо, но все же неожиданно влетел в конюшню Константин, держа в руках турецкую саблю. Протянув оружие офицеру, вытер лакей со лба проступивший пот, и сел на горку сена, что лежала неподалеку.

– Барин двери ломает! – сквозь прерывистое дыхание произнес лакей, глядя словно в пустоту. – Кто-то запер его в...

– Лошадь готова! – громко перебил конюх, обратившись к Катерине.

– Прошу тебя, Костя, – девушка приблизилась к прислуге, коснувшись ладонями его щек, и глядя прямо ему в глаза тихо проговорила. – Отвори ворота, очень тебя прошу.

Покорно поднявшись с места, Константин торопливо оттряхнул штаны от сена, и покинув конюшню, скрылся за поворотом, освещенным ярким светом луны.

Оседлав лошадь, Правдин усадил Катерину позади себя, и неспеша выехал в сад. Выбежавший в гневе из усадьбы граф, на мгновение заставил офицера испугаться, но погнав кобылу галопом, и выехав из сада, проскочив через приоткрытые ворота, тревога его, как дым, рассеялась в ночном, освещенном луною, лесу.

– Сбежали, подлецы! – запыхавшись кричал граф, остановившись у ворот. – Ты зачем ворота открыл? – обратился он после к Константину, что стоял рядом, виновато опустив глаза в землю. – Зачем открыл, я тебя спрашиваю!?

Но лакей молчал, боясь поднять на разъяренного барина свой взгляд.

– Кто коня им дал? – не прекращал кричать Шуткин, растерянно оглядываясь вокруг. – Где конюх!?

– Здесь я, – робко отозвался Иван, выглянув из конюшни.

– Вы что здесь все совсем уже обнаглели? – ухмыльнулся граф, потерев ладони. – Бунт на корабле решили устроить? Дочь ослушалась и сбежала с солдатом, который воспользовавшись гостеприимством, воспользовался еще и ей самой! Холопы возомнили себя не пойми кем! – громко крикнул Василий Семенович, схватив Константина за руку и притянув к себе. – Зачем ворота открыл!? Последний раз тебя спрашиваю!

Зажмурившись от боли в кисти, что сжимала рука барина, лакей упал на колени, но продолжал молчать.

– Я вам всем здесь устрою веселую жизнь! – не унимался граф, и после, отпустив руку Константина, со всего размаху ударил по лицу подошедшего к нему конюха. – Зачем ты выдал им коня!? Паршивый ты увалень! Что они тебе сказали!?

– Сказали они, что собрались на прогулку! – хмуро ответил Иван, прижав ладонь к пылающей словно огнем щеке.

– Ночью!? На какую такую прогулку, скажи мне, они собрались ночью!? Кругом леса! Где они собрались прогуливаться!?

Опустив глаза в землю, молчал конюх, не убирая ладонь с щеки. Взбесило это молчание графа еще сильнее, и замахнулся он вновь, чтобы ударить Ивана, но в последний момент разжал кулак в ладонь, и отмахнувшись, устало произнес:

– Пошли все прочь... Не желаю вас, бестолочей, больше видеть...

Медленной походкой скрывшись в стенах усадьбы, уселся Василий Семенович в кресле в гостиной, и набрав себе полный бокал вина, опустошил его залпом, и после, прикрыв глаза, коснувшись кончиками пальцев пульсирующих от злобы висков, тихо задремал.

Скача галопом по ночному, освещенному луною лесу, во весь голос смеялись Павел и Катерина, ведя кобылку вперед по узенькой дорожке. Прижавшись щекой к спине офицера, прикрыла на мгновение Катерина глаза, и наконец успокоилась, ощутив на душе такую желанную свободу. Проехав чуть дальше, почуял вдруг солдат что-то неладное, и остановив лошадь, ласково обратился к Катерине:

– Чего же ты, голубушка, прижалась к спине моей словно к печке? Да и дрожишь ты вся, словно лист кленовый на ветру?

– Холодно здесь, – выдохнула девушка, потерев замерзшие ладони.

– Летние ночи нынче холодны стали, это верно, – ответил Правдин, спешившись с лошади. – Возьми-ка мой мундир, он уж тебя согреет.

Улыбнувшись, Катерина накинула на плечи офицерский мундир, и затем, когда Павел вновь повел кобылку вперед, прижалась к его спине так же, как прижималась до этого. Улыбался солдат, неспеша ведя лошадь по тропке, и безумно приятно ему было ощущать на своей спине, нежные касания рук его дорогой Катерины. Так и ехали они неспеша до самого утра, пока утреннее солнце не окрасило золотом всю лесную округу.

VI

Новость о кончине купца Мышкина, и неудачной дуэли в имении графа Шуткина, разлетелись по округе с невероятной скоростью. Уже к обеду следующего, десяток разных купцов, собрались у больницы Тихона Игнатьевича, дабы услышать всю эту историю у раненого француза Жака Ляпорта из первых уст. Сидевший на скамейке француз, с перевязанной ногой, и гордым видом рассказывал купцам обо всем, что случилось в графском имении в мельчайших подробностях, не забывая при этом, всякий раз упоминать свое ранение. Выслушивая поэта, купцы с важным видом молча кивали головами, и затем один из них недовольно произнес:

– Поговаривают, эта собака также застрелила и Мышкина! Теперь я нисколько в этом не сомневаюсь! Видимо наш солдатик почувствовал на своей шкуре всю ту власть и безнаказанность, что уже не один десяток лет идут плечом к плечу со всей нашей армией!

– Верно говоришь! – тут же подхватил второй, почесав затылок. – Вечно это продолжаться не может! Наказать нужно одного, чтобы впредь другие хорошо подумали, прежде чем учинить что-нибудь подобное...

– Солдаты наши русские поистине герои! – подал голос и третий. – Но бывает и так, что и среди порядочных людей, находится подонок и мерзавец!

Бурное обсуждение и негодование со стороны купцов, прервал, однако, подъехавший к больнице Правдин, с сидящей позади него Катериной. Тяжело дыша, девушка то и дело почти каждый раз, когда делала вдох, очень сильно кашляла, прижав левую ладонь к груди. Спешившись с лошади, солдат помог ей спуститься, и не успел он даже толком осмотреться, как из глубин больницы, к нему навстречу вышел Тихон Игнатьевич. Фельдшер холодным взглядом осмотрел офицера, но заметив за его спиной Катерину, безразличие его тут же сменилось удивлением.

– Доброго дня вам, Катерина Васильевна. Вы ни как захворали?

– Простыла она, пока ехали мы ночью, – быстро проговорил Правдин, подняв девушку на руки. – Морозит ее очень сильно, и кашель буквально разрывает горло...

– Ночи то холодные нынче стали, – взволнованно ответил фельдшер, покачав головой. – Только где же ваш батюшка Василий Семенович? Почему прибыли без него, да еще и на одном скакуне? И кто, позвольте узнать, этот мужчина?

– Тихон Игнатьевич… – попыталась ответить Катерина, но тут же залилась сильным кашлем.

–Барин дома, – сухо ответил солдат, пройдя в сторону больницы. – Дела у него, а я просто друг семьи.

– Друг семьи, значит, – задумчиво повторил фельдшер, пройдя за Правдиным чуть вперед. – Ведите Катеньку в первую палату, сейчас я ее осмотрю...

Оставив Катерину на свободной кровати первой палаты, Правдин вновь вышел на улицу и привязал лошадь на коновязи. Рядом с другими жеребцами, заметил солдат и ранее знакомого ему белого коня, что также покорно стоял возле больницы. Погладив его по белой гриве, невольно усмехнулся Павел, вспомнив о его новом хозяине. Попятившись назад, и мельком взглянув на собравшихся купцов, вдруг услыхал он среди них уже до боли ранее знакомый голос.

– Надо же! Русская собака, а ты здесь какими судьбами? Не поверишь, но мы буквально пять минут назад, вспоминали о тебе с моими новыми друзьями!

Вновь взглянув в сторону купцов, рассмотрел Правдин среди них сидящего на скамье поэта, что глядел на него в ответ, с надменной ухмылкой.

– Жак! – весело произнес солдат, раскинув руки. – Жаба ты французская! Еще оскверняешь землю русскую своим присутствием? А я-то надеялся, что ты еще вчера уж наконец окочурился, а ты нет, смотри, жив еще!

– Я вас всех еще переживу, – гордо ответил француз, не прекращая улыбаться.

– Мышкин тоже так думал, и где он сейчас?

– Ах, значит это правда! – послышались тихие голоса среди купцов. – Он убил Мышкина...

– Послушай, солдат, – продолжил говорить Жак серьезно, скинув улыбку со своего лица. – Мои друзья говорят, якобы ты убил того славного купца Мышкина, у которого давеча я позволил себе купить турецкую саблю. Я погляжу она как раз у тебя с собой, это хорошо. Не придется возвращаться за ней к этому старому козлу Шуткину.

– Ты не получишь эту саблю потому, как она моя, – холодно ответил офицер, положив ладонь на рукоять. – Я подстрелил тебя на дуэли, помнишь? Победил я, значит и сабля моя.

– Той дуэли вообще не должно было быть! – повысил голос поэт, скрестив руки на груди.

– Однако же ты принял на нее вызов.

– Ты вынудил меня!

– Это ни о чем не говорит. Ты принял вызов, ты выстрелил мне в спину, ты получил пулю в ногу и наконец лишился сабли...

– Нет, дружок, – усмехнулся Жак, помотав головой. – Это и правда уже дело принципа. Сабля моя, и сейчас ты мне за нее ответишь.

– Интересно, как же? – рассмеялся Правдин.

– Убивать я тебя не стану потому, так как и ты сохранил мне жизнь, и не стал карать меня за мой, признаюсь, нехороший поступок...

– Нехороший поступок? – сильнее рассмеялся Павел, скрестив руки на груди. – То был не просто нехороший поступок, а самый что ни на есть скотский!

Топот копыт за спиной Правдина заставил на мгновение прекратить русско-французскую перепалку. Остановившись прямо перед офицером на красивом вороном коне, на землю спешился конюх Иван, вытирая пот со лба.

– Я мчался сюда со всех ног, как только узнал, что вы здесь! – быстро протараторил он, глядя Павлу в глаза с улыбкой облегчения.

– Братец, ты как здесь оказался? – улыбнулся солдат, похлопав конюха по плечу.

– В имении творится сущий кошмар, – принялся объясняться Иван, мельком поглядывая на купцов с недоверием. – На рассвете барин избил Константина и Бориса, устроил погром на кухне, когда готовился завтрак, и все грозился отыскать вас и Катерину. Уж что будет, когда он вас все-таки найдет, даже представить страшно...

– Понятно, – покачал головой Правдин, оглядев конюха с головы до ног. – Но ты то здесь какими судьбами? Неужто прибыл сюда уговаривать меня вернуть Катерину домой? И как вообще сумел отыскать нас?

– Граф пьянствовал всю ночь и продолжает сейчас, – продолжил говорить Иван чуть тише, заприметив в толпе купцов сидящего француза. – Я забрал его лучшего коня и помчал до города, что есть мочи. Уже там поговорил с местными, и они сказали мне, что видели вас в городе, но затем вы направились к Тихону Игнатьевичу, нашему лекарю. Я не собираюсь упрашивать вас возвращаться назад, мне просто хотелось убедиться в том, что с вами и Катериной все хорошо, и быть может, когда барин проспится, эта новость хоть немного облегчит горе, что так терзает душу. Константину не слабо сегодня досталось за то, что ночью он открыл вам ворота. Уверен, руки графа дошли бы и до меня, но я сумел спрятаться в конюшне, и потому он с пьяных глаз про меня и не вспомнил.

– Передай графу, братец, – начал отвечать Правдин, дружески похлопав конюха по плечу. – Что с Катериной все в порядке и пусть он не беспокоится о ней.

– Хорошо, – робко улыбнулся Иван, а после спросил. – Но ежели все в порядке, почему вы тогда остановились у Тихона Игнатьевича?

– Ночи нынче холодные, но думаю ты и сам прекрасно это знаешь. Захворала Катенька по пути, вот и заехали мы к фельдшеру... Сам то я на земле вашей плохо ориентируюсь потому, как человек я здесь, почитай, новый, но Катерина, подсказала мне куда ехать. Ехали лесами мы долго и неспеша, самой дальней дорогой. Опасались, что ежели граф пойдет за нами в погоню, то так и не найдет, добравшись до города быстрее...

– Прошу прощения, что так грубо и бесцеремонно прерываю вашу добрую беседу! – подал голос француз, выглянув из-за спин купцов. – Но, если вы не забыли, мы с вами здесь и сейчас еще минуту назад выясняли отношения!

– Иди в баню, – устало отмахнулся Правдин, отведя конюха чуть в сторону, дабы продолжить разговор.

– В баню? – завопил поэт, обнюхав собственный сюртук. – Ну уж нет, такого оскорбления я терпеть не намерен! Пусть я и европеец, но знайте же вы, что пахнет от меня достойно, потому как мытьем собственного тела я не брезгую!

На неприятный французский крик, появился на улице, потирая сонные глаза, кузнец Степан, что, заметив неподалеку стоящего офицера, тут же расцвел в широчайшей улыбке.

– Ну и крепкая же у тебя голова, солдат! – воскликнул Степан, обняв Правдина, и похлопав его по спине. – Такая крепкая, что сумела повредить мою такую же крепкую руку!

– О чем ты говоришь, друг мой? – рассмеялся Павел, охваченный радостью от встречи с кузнецом.

– Говорю, что работать мне надо, а вместо этого, я у Тихона Игнатьевича отдыхаю.

– Так работай, братец! В чем же проблема?

– Уверен я, помнишь ты про свой подарок и про то, как бились мы с тобой за него. Я тогда на землю то тебя повалил, да видимо неудачно к щеке твоей приложился, что, как говорит Тихон Игнатьевич, получил легкое растяжение кисти.

– Ничего, братец! – рассмеялся Правдин, оглядев кузнеца с ног до головы. – Рука она заживет, не переживай. Много французов о меня зубы поломало, но нашему русскому человеку я отнюдь не страшен, раз после встречи со мной, он лишь руку свою слегка повредил!

Рассмеялся Степан, да обняв офицера вновь, пока объятия их не прервал вновь давший о себе знать Жак:

– Дослушаешь ли ты наконец мои слова, солдат? Или так и будешь уходить от нашего с тобой разговора, словно трус?

– Ты чего тут разорался? – грозно спросил кузнец, взглянув на француза. – Закрой свой рот, я тебе говорю. Ты мне еще ночью надоел, и продолжаешь действовать на нервы и сейчас. – Взглянув на Правдина и Ивана, начал Степан объясняться. – Всю ночь сегодня на кровати ворочался, толком спать не давал. Говорил, клопы его кусают.

– Они и правда кусали! – возразил француз, хлопнув ладонью по скамье. – Не могло же мне показаться!

– Одеяло просто колючее было, бестолочь! – повысил голос Степан, сжав от злости кулаки. – Шерстяное ведь оно!

Быстро поднявшись на здоровую ногу, махнул поэт рукой, да гордо с улыбкой произнес:

– Ну-ка повтори все, что ты только что сказал, холоп! Кто еще из нас бестолочь, паршивый ты кузнец?

Нахмурившись, купцы дружно окружили француза, закрыв его своими спинами, угрожающе глядя на кузнеца, конюха и офицера. Ударяя кулаками о ладони, они то и дело показывали свою полною готовность к драке.

– Вы чего, мужики? – ухмыльнулся Степан, закатав рукава рубахи. – Я же вас всех поломаю, пусть даже и одной рукою.

– Чего ты добиваешься, сволочь французская? – неожиданно выкрикнул Иван, прожигая купеческую толпу взглядом. – Стравливаешь друг с другом русский народ?

– Вы мне и даром не нужны! – рассмеялся Жак, выглянув из-за спин купцов. – Мне нужен лишь солдат.

– Чего ты хочешь от меня? – спокойно спросил Правдин, скрестив руки на груди, ожидая скорого ответа.

– Хочу, чтоб ты принял пулю в свою ногу, как сделал это я!

– Свою пулю ты получил заслуженно, хотя признаться, глядя на всю эту картину, я уже очень сильно жалею о том, что не добил тогда тебя собаку.

– Мне плевать, о чем ты сейчас думаешь! – ухмылялся Жак, глядя офицеру в глаза. – Так просто отсюда ты уже не уйдешь.

Шепнув на ухо, что-то одному из купцов, тот достал из-под кафтана небольшой мешочек, и уже из него вынул красивый, окрашенный словно золотом, желтый пистолет.

– Давай же его сюда! – неторопливо произнес француз, вытянув руку вперед.

– Сначала купите его у меня, сударь, – вежливо улыбнулся купец, отведя оружие чуть в сторону.

– Куплю, дай сюда! – грозно ответил Жак, вырвав пистолет из рук. – Так, а где порох и пуля?

– Купите их, – продолжал с улыбкой настаивать купец.

– Боги, да оплачу я все, оплачу! – нервно выкрикнул поэт, закатив глаза, и после, получив все необходимое и зарядив оружие, тихо, едва слышно, добавил. – Чертовы вы жлобы...

– Катерина, стойте! Куда же вы? – раздался взволнованный голос Тихона Игнатьевича, из глубин больницы.

Сразу после этого, на улицу словно бабочка выпорхнула Катерина, касаясь тыльной стороной ладони своего лба. Заприметив окруженного купцами Жака, направляющего пистолет на Правдина, на глазах девушки невольно выступили слезы. Подойдя к офицеру, она обняла настолько крепко, насколько смогла, и прижавшись щекой к его груди, взглянула на француза.

– Что ты устроил здесь, Жак? – тихо и хрипло спросила она, едва не раскашлявшись. – Не живется тебе спокойно?

– Отойди от него, Катерина, – холодно произнес поэт, глядя на слезы, что текли по щекам девушки. – Не то моя пуля зацепит и тебя.

– Пусть зацепит, – спокойно продолжала отвечать Катерина, обняв офицера чуть крепче. – Зато Павел останется невредим.

– Я все равно выстрелю, поняла ты меня или нет! – крикнул француз, от злобы сжав пистолет до белизны костяшек собственного кулака. – И ни ты, ни кто другой меня не остановит.

– Уйди прочь, девчонка! – хором заговорили купцы, недовольно смотря на Катерину. – Этот человек ответит за гибель нашего друга Мышкина.

– Катерина, я даю тебе последний шанс! – хмуро проговорил Жак, подняв пистолет чуть выше, целясь офицеру прямо в грудь. – Либо отойдешь сама, либо отправишься на тот свет вместе с солдатом.

Ничего не ответив, Катерина отвела от поэта холодный взгляд, и прижалась лицом к мундиру солдата. С тихой злобой, что отчетливо выдавали лишь глаза, Павел глядел на француза в ответ, обняв Катерину за плечи. Усмехнувшись, Жак на секунду опустил пистолет, и взглянув куда-то в сторону, покачал головой, затем вновь вытянув руку вперед, и уже приготовившись сделать выстрел, внезапно ощутил он резкую, неприятную боль в голове, от чего рука его дрогнула, и выпущенная случайно пуля вновь прошла чуть выше головы Павла.

– Ты чего это творишь, негодник? – строго проговорил Тихон Игнатьевич, огрев француза валявшейся неподалеку деревяшкой, что некогда была частью скамьи.

Обернувшись, и держась рукою за затылок, взглянул Жак испуганными глазами на фельдшера, и от растерянности даже слова сказать не смог. Вырвал один из купцов тогда пистолет из его рук, и отбросив его в сторону, громко обратился к остальным:

– Нет толку от француза, братцы! Сами справимся с солдатом! Ох и горько же пожалеет он о том, что погубил нашего друга! Нас больше, да и деваться ему некуда! А ну, мужики, навались!

Побросали купцы с плеч кафтаны, да закатав рукава рубах, бросились с криком на Правдина, стоящего в обнимку с Катериной, но не дрогнул солдат, продолжая спокойно стоять, глядя на бегущую в его сторону толпу.

Усмехнувшись, обошел Степан офицера, и закрыв его своей спиной, принялся встречать купцов, роняя каждого приблизившегося своими огромными, словно мельница, взмахами рук.

Не стал стоять в стороне и Иван. Оббежав купцов справа, влетел конюх в бегущую толпу, сбив с ног двоих мужиков, и оглядев остальных, уже лежавших на земле, после ударов кузнеца, и тех, что еще стояли на ногах, яро направлявшихся в их сторону, задорно рассмеялся.

Поцеловав Катерину в щеку, оставил Павел ее стоять одну, отведя чуть в сторону, и после сам вступил в мордобой.

Повалив на землю конюха, принялись четверо купцов запинывать его ногами пока он, прикрывая голову руками, отчаянно пытался подняться. Отогнал офицер мужиков, окруживших Ивана, быстрыми взмахами рук, и разбив одному нос, прямым ударом по лицу, а другому выбив зуб, ровным ударом в челюсть, быстро помог конюху подняться, что с ухмылкой продолжал смотреть на купцов в ответ, вытирая ладонью сочившуюся изо рта кровь. Схватив за шкирку одного из тех, кто нанес ему несколько неприятных ударов по пузу, отбросил его Степан в сторону на десять шагов сразу после чего весь боевой купеческий настрой, в один миг поутих. Переглянувшись между собой, несколько мужиков медленно начали пятиться назад, опасаясь гнева кузнеца. Те, что все же остались биться до последнего, сумели нанести Правдину несколько неприятных ударов по лицу, после чего получили в ответ почти десяток ударов по груди и ребрам. В конце концов, разбежавшиеся в страхе купцы, бросив четверых своих товарищей, что, продолжая лежать на земле издавали тихие стоны и были не в силах подняться, попрыгали на своих лошадей, и подняв облако пыли у ворот больницы, ускакали прочь.

Переглянувшись, рассмеялись Павел, Степан и Иван, да обнимать друг друга принялись, дружески похлопывая по спинам, да поздравляя, пусть и с маленькой, но победой. Строгий говор Тихона Игнатьевича, в адрес Жака, немного позже, все же заставил Правдина, обратить внимание на столь неприятного ему всею душой француза. Взяв под руку Катерину, что перед этим ласково поцеловала его в щеку, вытерев пятнышко крови своим большим пальцем с его подбородка, остановился солдат в паре шагов от Жака, и взглянул прямо ему в глаза.

– Что же ты молчишь, бесстыдник? – продолжал грозно говорить Тихон Игнатьевич, потрепав поэта по плечу. – Язык проглотил? Офицер русский стоит перед тобой, так скажи же ему хоть слово... С оружием-то в руках, ой какой говорливый ты был, а как лицом к лицу встретились, так сразу и замолчал...

Но француз молчал, сидя на скамье, скукожившись от страха. Взглянув на него в последний раз, махнул Правдин рукой, да оставил его в покое сидеть, ничего ему не говоря, и ничего с него не требуя.

– Спасибо вам, мужики, что встали за меня, – немного погодя поблагодарил он конюха с кузнецом, что, потирая синяки, глядели на него и Катерину с улыбками.

– Тебе спасибо, солдат! – рассмеялся вдруг Степан, невольно зажмурившись от палящего солнца. – Подарок твой век не забуду.

– От меня вам тоже личное спасибо, – робко обратился Иван к офицеру. – За то, что француза еще тогда в имении наказали. Он никогда мне не нравился, уж простите меня за мои слова, Катерина Васильевна.

– Ничего, Ванечка, – улыбнулась Катерина в ответ, обняв руку Павла, и прижавшись щекой к его плечу. – Все хорошо. Возвращайся ты лучше домой. Уж не знаю я, как ты здесь оказался, но, если папенька прознает о том, что покинул ты имение без его ведома, будут у тебя большие проблемы. А судя по тому, что вижу я на привязи его любимого коня, уехал ты все-таки в тайне.

Улыбнулся конюх догадливости девушки, да поклонившись собирался уж было ехать назад, но перед тем, как сесть на коня, и умчаться прочь, все же позволил себе задать последний вопрос:

– Скажите, Катерина Васильевна, если ваш отец все же прознает о том, что я видел вас, что мне в таком случае ему передать?

– Передай ему, чтоб не ждал меня к ужину, – спокойно ответила девушка, ощутив на макушке, теплое касание губ офицера.

Спешно поклонившись, уселся Иван на графского коня и тут же уехал прочь, оставив влюбленных в компании кузнеца и фельдшера. Проводив Катерину до палаты, Павел оставил ее под присмотром Тихона Игнатьевича, а сам же в это время вновь вышел на улицу, да устало сел на скамью. Сопроводив француза до кровати, позже к офицеру присоединился и Степан, что, глубоко вздохнув, уселся рядом, прижавшись рубахой к офицерскому мундиру.

– Захворала Катенька? – выдохнул кузнец, обтерев пот со лба.

– Захворала, – тихо ответил Павел.

– Ну, ничего страшного. Ночи-то нынче вон какие холодные... Не боись солдат, Тихон свое дело знает, в миг поставит ее на ноги.

– Надеюсь, – вздохнул солдат, опустив голову.

– Переживаешь, ясное дело, – улыбнулся Степан, похлопав офицера по плечу. – Любишь ее, значит?

– Люблю...

– Многие мужики и по сей день мечтают оказаться сейчас на твоем месте, однако выбрала же она тебя.

– И ты мечтаешь? – невольно улыбнулся Правдин.

– Нет! – рассмеялся кузнец. – Куда уж мне? Есть у меня жена, другой мне и не надо!

– Правильные слова, мой друг. Очень правильные.

– Можно спросить у тебя, солдат? Раз уж беседуем мы с тобой.

– Спрашивай.

– Но предупреждаю, вопрос будет не скромный.

– Спрашивай ты уже, пока я не передумал, – улыбнулся Правдин, наигранно возмутившись.

– Что вы будете с Катериной делать дальше? Ты солдат, а она графская дочь. У тебя служба, а ее наверняка будут искать. Уж не думаю я, что барин оставит все как есть и позабудет о дочери...

– В жены я ее возьму, чего уж тут думать, – продолжал улыбаться Павел, взглянув на чистое, голубое небо. – А уж со всеми проблемами мы как-нибудь да разберемся...

Лежа на кровати, перед открытым окном и слушая разговор Павла и кузнеца, улыбнулась Катерина после всех услышанных слов, и от счастья тихо заплакала. Прикрыв губы рукой, взглянула она на стоящего перед ней Тихона Игнатьевича, что глядел на нее в ответ с той же улыбкой. Прослушав дыхание девушки, погладил фельдшер ее ладонью по голове, и поправив подушку, тихо произнес:

– Ничего серьезного у вас нет, через пару дней будете как новенькая, а пока отдыхайте, сейчас вам нужен покой.

Но не могла Катерина спокойно спать, желая любимого своего увидеть, о чем и попросила фельдшера:

– Тихон Игнатьевич, пригласите офицера сюда, очень вас прошу.

Улыбнулся лекарь, да отказывать не стал, окликнув солдата в открытое окно. Как появился он в палате, так не стал Тихон Игнатьевич задерживаться, а тут же вышел, оставив влюбленных наедине.

Встав на колени рядом с кроватью, поцеловал Павел руку своей любимой Катерины, да провел ладонью по ее волосам. Уснули они вместе; Правдин, стоя на коленях, положив голову рядом с рукой Катерины, тихо задремал, ощущая на макушке нежные касания ее рук. Затем уснула и она, оставив ладонь на его волосах, осторожно закрыла глаза и сон моментально захватил ее в свои объятия. Возвратившийся чуть позже Тихон Игнатьевич с пониманием отнесся к увиденному. Аккуратно прикрыв дверь палаты, укрыл он влюбленных от лишних глаз, и сам отправился проведать побитого Степана, у которого помимо руки, теперь еще появились и новые проблемы в виде ссадин и синяков.

И ведь никто из них, ни простреленный француз, ни конюх Иван, ни кузнец Степан, ни лакей Константин, ни остальная прислуга имения, а также и Тихон Игнатьевич даже не догадывались о том, что так и мог русский офицер Павел Правдин прожить свою славную жизнь, и не повстречать на своем пути прекрасную Катерину Васильевну. И благодарить на самом то деле должен был солдат тот случай, когда купец Мышкин продал его любимую саблю и за это получил пулю в сердце, ведь если бы этого не произошло, то остался бы купец жив, и не повел бы Павел Правдин его коня в местный город, отдать животину первому встречному, что в драке его одолеть сумеет. Не встретил бы он там графа Шуткина, который не воспринял бы всю рассказанную Правдиным историю как некую шутку, и не заинтересовавшись в таком случае интересной личностью офицера, не пригласил бы его к себе в дом...

Что было дальше, уже известно. Вот так шутка офицера, которая на деле выдавалась им за истину, но не была воспринята всерьез, подарила ему прекрасную любовь, с которой прожили они вместе и в горе, и в радости не один десяток лет.