Шотландская пьеса

6. Бирнамский лес

Всё прекрасное — ужасно, всё ужасное — прекрасно.

Трагедия о Макбе́те

— Кто этот муж в кровавых одеяньях? Уверен я, он может нам сообщить...

Дункан был неплох, но не он был здесь королём. В постановку внесли небольшое, но интересное изменение: Макбет появлялся во второй сцене первого акта и произносил монолог Солдата. Грозный тан, разгоряченный недавней схваткой, рукавом камзола стёр с меча воображаемую кровь, невидящим взором обвёл поле битвы. Прекрасная находка, он просто гений. Посмотрел на короля, что-то на мгновение сверкнуло в его глазах. Опомнился. Опустил очи долу. Неловко, скованно поклонился: суровый рубака, в церемониях не силён. А ещё говорят, скоты эти газетные, которых Райндерс подкупил! Да ему и монологи не надо читать, всё лицом играет! А эта искорка в глазах, когда он посмотрел! Нет, это просто счастье невероятное даже на репетиции присутствовать, прям уже на ней ощущаешь шелест купюр и блеск монет! Театр будет полон. Цены повысить. За бинокли брать вдвое выше противу прежнего. Рвань из Боуэри сюда не ходит, а «Клуб Цинциннати» сметёт всё по любой цене. Я на одних сборах с этой пьесы все расходы за год окуплю. А ведь ещё будет «Отелло»! В роли Яго Уильям просто неподражаем. Мавр у них слабоват, конечно, но тут понятно под кого труппу составляли. Чтобы в рот ему все смотрели. А ведь есть куда смотреть! Вот пишут, что Бард мог один все роли отыграть, ему и партнёры не нужны были. Так и Макри́ди может. И очень просто. На программки добавить витые шнуры — золочёные такие, с кисточками. И тоже цену поднять. Бумагу самую дорогую на них. Всё окупится. Молодой Астор, говорят, просто обожает «шотландскую пьесу», всенепременно приглашение ему и супруге — в этом году унаследовал капиталы, небось, тоже хочет явить себя Меценатом, не хуже покойного батюшки. Что ему стоит сделать щедрый подарок театру? Вообще надо будет всем Асторам прислать, курочка по зёрнышку… И можно будет уже задумываться о прекрасном загородном доме.

Есть на примете один молодой архитектор, уже послужной список хороший, а берёт пока недорого. Ах, какое у меня там будет поле для крокета! Дальше так пойдёт и на Пятую потом можно будет замахнуться. Там хоть в собачьей конуре жить, лишь бы на Пятой!

Теперь надо на «Гамлета» его уломать. В контракте есть, что по желанию гостей (понятно, кого из гостей!) можно продлить гастроли на один-два спектакля. А желание у меня есть — конюшню к будущей усадьбе пристроить, дело за малым: завести в стойло этого английского жеребчика.

Тут главное польстить. Актёры падки на грубую лесть. А великие актёры падки на грубейшую.

Директор театра порывисто выскочил на сцену. Картинно заметался: всплеснул руками, потом прижал короткопалые ладошки к пухлой груди, вытащил платок, вытер якобы вспотевший лоб, просеменил к Макбету, снова всплеснул руками. Затем будто бы попытался обнять актёра, но вроде как стушевался, не посмел:

— Дорогой мистер Макриди, сэр… Нет, не могу, простите старого дурака, я всем этим политесам не обучен, скажу попросту, по-американски: Милый Уильям, да, именно так скажу, ведь я вам в отцы гожусь и счастлив был бы безмерно, обнять вас, как сына! Но не смею! Не смею! Я многих повидал на этой сцене, но лишь Вы за краткий миг, даже не сказав ещё ничего, уже перенесли меня во времена самого Барда! Более того! Я сам помолодел и вспомнил, как в первый раз увидел сей спектакль. Человек я простой, вырос в городке, хоть и недалеко от Филли, но всё равно считайте — в лесу вырос, и там в глуши, в захудалом театришке, не чета сему величественному храму Мельпомены, воздвигнутому нашими всемилостивейшими покровителями из рода Асторов, подай Создатель им от щедрот своих бесконечного блага, здоровья и процветания (пусть доложат потом кому надо: лишний раз хозяев не похвалишь — далеко не уедешь) впервые увидал эту пьесу Барда! Играл кто-то такой, с бакенбардами, имя позабыл — столько лет прошло. И прескверно играл! Посмотрев шотландскую трагедию на сцене, я — молодой — обрёл свою мечту: найти бы под Луной хоть когда-нибудь самого лучшего, самого убедительного актёра, такого мастера, чей талант был бы соразмерен дарованию бессмертного Автора! И вот я состарился, и вот у меня уже и плешь, и внуки, и подагра, но узрел я то, о чём мечтал, лишь сегодня. А ведь, повторюсь, Вы ещё даже не вымолвили ни единого слова! — прочувствованно произнёс антрепренер и даже слезинку из правого глаза выжал (мог, когда хотел — сам актёром начинал). И про, мягко скажем, натянутые отношения Уильяма с Макриди-старшим он знал, в театральном мире всё про всех известно — играй ты хоть в Англии, хоть на острове Пасхи. Рискованно было на такое давить, конечно, но тут уж игра стоила свеч. «А вдоль подъездной дороги велю туи высадить», — мельком подумал он.

— Во как чешет, — ухмыльнулся осветитель, легонько пихнув локтем костюмера.

— А что ему ещё остаётся? Он из спектаклей с этим сэром-пэром хочет всё до последнего цента выжать. Желает виллу за городом построить и туями её обсажать в четыре ряда. Отуел уже с этими туями совсем, на ходу подмётки рвёт. А нам с этого дела — шиш. В прошлом месяце с зарплаты урезал — якобы я Юлию Цезарю на тогу не туда пуговицы пришил. Тьфу на него. — вполголоса ответил костюмер…

Лесть, поданная под соусом простодушной откровенности, — сила неодолимая. В актёрской среде так уж точно. Макриди заметно растрогался:

— Ну что вы, сэр, право не стоит…

— О нет же, стоит, стоит! Я прошу лишь об одном… Мы все, весь наш театр просит (он обернулся на стоящих чуть поодаль осветителя с костюмером и плотника с подмастерьем, выкатывающих из-за кулис Бирнамский лес на колёсиках), нет умоляет Вас сыграть хотя бы еще одну роль! Я знаю, что гастроли подходят к концу, но если бы мы увидели могли увидеть Вашего Принца Датского… Числа эдак десятого…

(«Как раз Вашингтон Ирвинг в город вернётся, надо будет и ему контрамарочку.»)

— Эй вы, — повелительно махнув рукой, прикрикнул директор на рабочих сцены, — смиренно умоляйте нашего благодетеля, великого Уильяма Чарльза Макриди, сыграть ещё одну роль!

Хмыкнул костюмер, что-то прогудел осветитель, крякнул плотник. К Макриди подбежал вихрастый помощник плотника и ломающимся юношеским тенорком, запинаясь, обратился к актёру:

— Мистер Макриди, сэр, я от лица всех, я от своего лица, я от лиц… Вы лучше всех понимаете Барда! А эта пьеса, «Макбет» — моя са…

Договорить он не успел. Макриди тяжёлой кожаной перчаткой, наотмашь, хлестанул его по скуле, сквозь зубы процедив:

— «Шотландская пьеса», недоумок! Пшёл вон отсюда!

-… мая любимая… — сломанным автоматоном договорил молодой человек, осёкся, дотронулся до щеки, горевшей пятипалым огненным цветком, глаза его предслёзно заблестели, он развернулся на каблуках и выбежал за кулисы, с грохотом опрокинув шаткий Бирнамский лес.

Плутая среди декораций, он выскочил, хлопнув дверью, из театра, сбежал вниз по лестнице, пронёсся мимо статного широкоплечего мужчины, нос которого напоминал корабельный бушприт. А тот его и не заметил. Постоял, посмотрел на роскошные колонны театра, зло пробормотал: «Опять припёрся, значит. Мало тебе в прошлый раз было.»

Сплюнул, резко повернулся и насупив брови размашисто зашагал прочь.

Дух Америки

Директор театра, упомянув, что его златая младость прошла в Филадельфии, сам того не ведая, всё-таки наступил на больную мозоль Макриди. «Город братской любви» до сих пор снился Уильяму в кошмарах, а мозолью был упомянутый выше господин с бушпритным носом. Прознав, что английская труппа приехала на гастроли, американец стал преследовать её с неутомимостью мстительных Эриний из древнегреческих легенд. В каждом городе клакеры и подпевалы Эдвина Форреста пытались сорвать представление, закидывая актёров тухлыми яйцами и гнилыми яблоками, порчеными помидорами и (о, разумеется!) вонючей треской. Увенчала всё это безобразие омерзительная сцена в филадельфийском театре, что располагался в бывшем здании цирка и до сих пор попахивал слоновьим навозом. Пока все в зале, затаив дыхание, внимали его Лиру, какой-то дюжий мо́лодец подбежал к сцене и швырнул в него полутушей дохлой овцы. Жуткое вместилище жирных белых опарышей, с хлюпающим звуком упало на подмостки, распространив вокруг себя облако удушающего смрада. Черви расползлись по сцене, Корделию вырвало в суфлерскую будку, а наглец (без сомнения нанятый Форрестом), подбочась, заявил, что принёс англичашкам их любимое угощение — овечью задницу, каковую дети Альбиона, по его мнению, предпочитают иным кушаньям.

После этого Макриди поклялся, что его нога никогда не ступит на землю Северо-Американских Штатов. Но время и щедрое предложение от Асторов, как известно, лечат любые раны. Всё было за счёт принимающей стороны: самые лучшие костюмы, декорации, роскошнейший отель для проживания всей труппы, и буквально королевский особняк на Пятой Авеню для него, светские рауты, на которых цвет от цвета Нью-Йорка восхищенно ловил каждое его слово, наконец, этот роскошнейший театр с наимоднейшим газовым освещением.

И тут директор упомянул Филадельфию. Разумеется, он сорвался, выместив злость на этом мальчишке со щенячьими глазами. Уильяму стало немного стыдно, но стыд быстро сменился холодной ненавистью от которой заломило в висках. К чёрту всё, к чёрту их навозный Филли, подобно титану, он раздавит, уничтожит этого носатого паяца, и, причём, сделает это на его же территории. Жребий брошен.

— Ещё один спектакль? — удержав лицо, небрежно спросил он, — Что ж, было бы жаль не отблагодарить сей город и семейство Асторов за их радушное гостеприимство. Надеюсь их порадует мой Гамлет.

«Надеюсь, что хватит ещё и на фонтан у парадного входа», — подумал директор театра.

Кипучая злая сила наполняла Эдвина, словно попутный ветер дул в туго натянутые паруса, бушприт носа рассекал манхэттенские волны — тысячу шагов до своего театра он прошёл вдвое быстрее обычного. Да, интересная арифметика — ничего не имеющая общего со школьными учебниками. Всего лишь тысяча шагов и ты в мире антиподов.

У Астор-Плэйс чистая брусчатка — ни соринки, ни пылинки. Лошади там, небось, тоже не гадят. Терпят. Нищих нет, господ с троглодитской внешностью и недобрыми ухмылками тоже нет, гулящих девок нет. Все приличные, все чопорные. Он даже видел несколько урн. И никто мимо них не кидал. Одним словом, аристократия.

Высшего общества, в котором деньги — лучший флёрдоранж, Форрест, впрочем, не чурался и раутов раньше не избегал, да и сам мог похвастать солидным состоянием, но в последнее время он этих чистенько прилизанных оазисов сторонился. Во-первых, любая светская беседа рано или поздно — намёками да экивоками — скатилась бы к его бракоразводному процессу: весь Нью-Йорк — одна большая сплетница о тысяче языков; во-вторых, он в последнее время не мог терпеть ни грана английскости. Едва он вспоминал того хлыща, будто бы доставленного через океан прямиком из ателье на Сэвил-Роуд… И с этим недомерком его жена…

Он лучше побудет пока здесь — шум и гам, заплёванная мостовая, на которой исходят паром свежие навозные кучи, многие пьяны с утра, потому что не знают доживут ли до вечера.

Забудется искусством в «Чертоге Мельпомены», да-с. Фонари у нас масляные, публика попроще, в слове «Чертог» букву «р» перепутали с «т», зато тут весело. А скоро будет ещё веселее. Плевать на жену, плевать на паршивый Друри-Лэйн. Скоро он свистнет, и как свистнет! Гораздо громче, чем тогда, в Англии. И у паршивца Макриди от этого посвиста заложит уши.

Навстречу ему стремительно выкатился антрепренер — тоже антипод: не плешивец с бритым студенистым лицом, как у Асторов, а коренастый краснощёкий бородач, смолокудрый, в цилиндре набекрень. Одним словом, вылитый шиллеровский типаж — настоящий лесной разбойник. Фамилия у него только была не из пьесы Шиллера — Перкинс. Из англичан он, что ли? Кстати, вполне возможно, что из него такой же Перкинс, как из Гамлета — вождь краснокожих. В Адской Кухне можно было разжиться любыми бумагами, да и в этой части Манхеттена — тоже дело нехитрое.

— Ого-го, а вот и наш герой-победитель! Как раз к тебе иду! — Перкинс энергично потряс его руку, — Как там с «Духом Америки»? Афиши заказывать? Может, потом Метамору пустим, как художники говорят, на контрасте? Как ты этого индейца в Филли на Честнат Стрит отыграл, ух! Слыхал, Макриди прикатил, это ж надо ж! Будет господ у Асторов развлекать. Задал ты ему тогда перцу! Так что с афишами?

«Духом Америки» называлась новая пьеса выигравшая организованный самим Форрестом конкурс драматургов. Как правило побеждали в нём произведения, в которых главный герой — энергичный американский патриот, настоящий мужчина (широкоплечий ещё такой, с фактурным носом и буйной шевелюрой) стоически преодолевал жизненные невзгоды, а в конце непременно оказывался победителем. И про англичан что-нибудь смешное ещё. Про то, какие они тупые. И щёголи, и неженки. И на чужих жён заглядываются.

В «Духе» же — трагический актёр отстал от своей труппы, заплутал в лесных дебрях, но спасся: питаясь кореньями, и разгоняя диких зверей громкой декламацией шекспировских монологов, он, наконец, вышел к индейцам. Те привязали было его к тотемному столбу (Форрест, сколько ни бывал среди индейцев, никогда не видел у них ни одного тотемного столба, ну да и ладно), но вождю было видение Духовного Гризли, что бледнолицего следует пощадить. Актёр решил остаться жить с этими наивными детьми природы, (настоящий Форрест тоже как-то, по молодости, отстал от труппы, попал к индейцам, и пропьянствовал с ними две недели, потому что вместо всяких невнятных видений у него был козырь получше — едва початый бочонок рому. Вождь, кстати, действительно тогда допился до горячки: бегал в чем мать родила по лесу, отбиваясь от невидимых гризли — зелёных, в красный горошек. Несколько перелицованная история его индейских похождений — с мудрым немногословным вождём, одухотворённым шаманом, тайно влюблённой в юного трагика дочерью вождя, волчьейохотой и ночными бдениями у костра, до сих пор приносила Эдвину хороший процент), выучил их язык, перевёл на него несколько пьес Шотландца, женился на дочери вождя, голыми руками поймал болотного лося, создал из индейцев труппу и поставил с нею Гамлета. В конце представления на сцену являлся дух великого драматурга и актёр, обращаясь к нему, пылко заявлял, что родись Шекспир в девятнадцатом веке, он непременно был бы американцем. И Бессмертный Бард одобрительно кивал в ответ.

— Печатать, Перкинс, как же не печатать афиши эти. И листовки для раздачи печатать. Плати двойную цену, но чтоб к вечеру всё было. И раздавать вечером чтобы начали. Только «Дух Америки» мы пока играть не будем, — весело сказал ему Форрест, потрепав бородатого пройдоху по плечу.

— То есть… это как, Эдвин?

— То есть — это так, Фрэнки. Мы «шотландскую пьесу» ставить будем. Завтра.

— З-Завтра?

— Завтра…