Шоколадный солдатик

1-я серия

Василий Поликарпович Ермаков шёл по Дворцовому мосту не спеша, часто останавливаясь. Но вовсе не оттого, что уставал или идти ему было невмочь — нет, походка его, несмотря на возраст, была по-юношески легка. Останавливался же он для того, чтобы полюбоваться, как из-под моста по Неве стремительно выплывала шуга и искрилась отражённым светом фонарей моста и набережных — Английской и Университетской.

Была зима, заканчивался 1960 год. Недавно, 20 декабря, ему исполнилось 70. Рядом с ним шёл вёрткий непоседливый 6-летний мальчик, которого он называл странно — Саночка. Мальчика это и смешило, и раздражало, и, не умея скрыть или хотя бы осознать своё раздражение, мальчик шалил ещё больше.

В какой-то момент мальчик так расшалился, что вздумал влезть на перила моста.

— Саночка, Господь с тобой! — вскричал испуганно Василий Поликарпович. — Да что же ты это такое вытворяешь, Саночка-а?!

Он поспешно сгрёб мальчика сзади в охапку и, зашептав ему горячо назидание, наклонился над ним, отчего его чёрная каракулевая шапка-пирожок упала на заснеженную мостовую моста.

— Разве можно так вести себя, деточка?! — попеняла мальчику проходившая мимо старушка. — Надо слушаться дедушку.

Мальчик вывернулся из рук Василия Поликарповича и резко повернулся к старушке:

— А это не дедушка — это мой папа!

Старушка лишь укоризненно покачала головой и пошла дальше. А Василий Поликарпович наклонился, поднял шапку, отряхнул её от снежной пыли и счастливо заулыбался...

●●●

— Васюрочка, а что это вы тут с Жорой рисуете? — с любопытством спросила очень красивая девочка лет пяти, зайдя в комнату старшего, десятилетнего брата и застав его за непонятным занятием. — Покажите!

Два ученика аулиеатинского городского 2-классного училища, изрядно помогая себе языком, старательно водили карандашами по большому листу бумаги, расстеленному на письменном столе и прижатом по углам, дабы снова не сворачивался в рулон, двумя пресс-папье и двумя стеклянными чернильницами.

— Ах, Панюшка, отстань! — отмахнулся брат, заслоняя спиной предмет своего с приятелем творчества, и свысока добавил: — У меня очень важное неотложное дело, а Жорж мне помогает. Ты иди — это долго объяснять.

— Фи-и, вот ещё — «важное», — передразнила Павла, которую в семье звали Паней, а ласково — Панюшей или — чаще — Панюшкой. — Рисовать — это разве важно? Это же просто картинка.

— «Карти-и-инка»!.. — теперь уже брат передразнил её. — Тебе не понять, так что, сказано же, ступай!

— И не подумаю, — показала ему язык Панюшка, кося глазом на Жорку Баскова, которую брат, подражая взрослым, назвал Жоржем. — Я тоже рисовать могу. Посмотрите-ка. Я вот отсюда срисовывала.

Она сказала это вроде как им обоим, но подала свою картинку и её оригинал на почтовой открытке только Жорке.

— Ну и что ты там накалякала? — насмешливо сказал брат и из-за плеча приятеля посмотрел на листок, который тот взял у его сестры.

— Ух ты! — восхитился Жорка. — Смотри, Базиль, она срисовала рождественскую открытку — папенька тоже таких накупил третьего дня в магазине у Дуллы. Сегодня будет надписывать, а то к Рождеству не поспеют доставить. — Затем он перевёл взгляд на оригинал: — А что, очень даже похоже! И дома, и снег, и ёлочка с игрушками.

— Вот! — покосилась на брата Панюшка. — Есть же понимающие люди на божьем свете, — благодарно глянула она на Жорку, и тот самодовольно запунцовел. — А у папы нынче гость, так он знает и то, что будет через сто лет.

— Фиии, — презрительно ухмыльнулся её брат. — Да летом на ярмарку таких прорицателей понаехало до полна. Но кто ж им поверит, если проверить нельзя? То ли дело безрукий китаец — он прямо на глазах у людей рисовал картинки ногой! Или бородатая женщина в балагане...

— Да видела я, — отмахнулась Панюшка и, раз брату это не интересно, стала рассказывать Жорке: — А знаете, Жорж, папин гость такой важный, в мундире — только не как у папы, а в статском... Он говорит, что через сто лет начнётся двадцать первый век.

— Ну, и кто этого не знает, если теперь заканчивается девятнадцатый? — высмеял её брат и подмигнул приятелю. — А ещё через сто начнётся двадцать второй. Это новость только для тебя, Панюшка, ведь ты и до десяти ещё счесть не умеешь.

— А вот и умею! Один, два, три, четыре, шесть, семь, десять, — выпалила она — и мальчишки покатились со смеху.

— Нет, Базиль, нет, — давясь от смеха, пытался связно высказать мысль Жорка, сложившийся почти пополам. — Нет, как тебе, вообрази: после четырёх — сейчас же шесть?!

Панюшка обиженно глянула на него, словно он её незаслуженно предал, надула губки и, чтобы поправить положение, проговорила:

— А господин в мундире сказал, что через сто лет фотографические карточки станут передавать, как телеграммы, прямо из почтово-телеграфной конторы.

— А вот это уж враки! — добил её Жорж, на реабилитацию себя в глазах которого своим заявлением девочка больше всего и рассчитывала. — Телеграмма — это же просто слова; настучал их по буквам на электрическом аппарате, и они полетела по проводам. А фотографическая карточка, — назидательно сказал он, — напечатана на бумаге. Как же бумагу втиснешь в провод? — ехидно спросил он её. — Мы с папенькой, когда были в прошлом году в Ташкенте, снимались у Николяи — так мне объяснили, что карточку со стекла переводят на бумагу при красном фонаре, — щегольнул он знаниями.

Панюшка задумалась, потом пожала плечами.

— И вовсе не враки — это взрослый говорит, а взрослые, мама наказывала, не врут. Да вот хоть сами послушайте!

Она сделала призывный жест и увлекла их за с собой. Пройдя по темноватому коридору большого ермаковского дома, они на цыпочках приблизились к неплотно прикрытой двери в его тупике, которая вела в кабинет полковника Ермакова — отца Васюрочки и Панюшки.

Панюшка приложила пальчик к губам, а потом потыкала им в воздух в направлении нутра кабинета: дескать, слушайте.

Мальчик навострили уши.

— Увольте меня, драгоценнейший Поликарп Семёнович, это всё не более, как досужие бредни, — пренебрежительно говорил отставному полковнику Ермакову статский генерал, расхаживая по кабинету тяжёлой увалистой походкой. — Как, позвольте спросить, допустимо почерпывать пищу для ума в дамском журнале? Этот Джон Воткинс, естественным образом, не нашёл более подходящего места для изложения своих, соглашусь, — кивнул он большой головой на короткой шее в сторону полковника, сидевшего в мягком кресле с подлокотниками в виде львиных голов, широкая борода которого закрывала едва не половину груди, — довольно занятных выдумок, нежели издание для праздных особ женского пола.

Полковник Ермаков поёрзал в кресле и, поднеся к глазам сложенные очки в тонкой золотой оправе, взглянул на американский журнал «The Ladies Home Journal», который держал в руках.

— Однако же, Фёдор Михайлович, — заметил он сдержанно, — автор положительно утверждает, будто сей перечень своих предсказаний составил на основе бесед с несколькими десятками самых заметных учёных, которые он тщательно пересказал, не добавляя ничего от себя.

— Таковы, стало быть, и учёные, — раздражённо махнул рукой его собеседник. — Вам ведом хоть один могучий ум в Северо-Американских Соединённых Штатах, выключая, разумеется, Томаса Эдисона? — метнул он быстрый острый взгляд в собеседника, который лишь развёл в ответ руками. — Вот и я что-то не припоминаю. Все они выскочки, как и их...

Он не довёл сравнение до конца, возможно, чего-то предусмотрительно остерёгшись по причине известной осторожности своей натуры.

— «Клубника будет столь же крупной, как яблоки» — и придёт же такое в голову! — насмешливо подёрнул он плечом, вспомнив одно из предсказаний. — А эти чёрные, голубые и зелёные розы?! — вскричал он, немного напугав подслушивавшую ребятню. — Это же рассчитано явно на экзальтированных барышень, а не на рассудительных людей.

— Не стану спорить, — чуть приподнялся в кресле полковник Ермаков с явным однако намерением ему возразить. — И всё же вот этот пассаж как старый артиллерист я не могу отвергнуть. Вот, — ткнул он в журнал, развёрнутый на вызвавшей спор статье, — Воткинс пишет: «Гигантские пушки смогут стрелять на 25 миль. Их снаряды будут в силах сравнять с землёй одним выстрелом небольшой город».

— Какой ужас!.. Двадцать пять их миль это же около сорока вёрст? — мгновенно высчитал статский генерал и спросил недоверчиво: — Не перебор ли?

— Именно так — 37 вёрст с гаком, — подтвердил Ермаков — И это отнюдь не пустая выдумка, ваше превосходительство господин действительный статский советник. Что до меня, то я полагаю, мы в предстоящем веке непременно вернёмся к ракетам, столь недальновидно отброшенным военным ведомством в столетии уходящем. И тогда наши заряды смогут долетать, если нас, боже избави, тронут, и до Берлина, и до Лондона, и до их чёртова, прости Господи, Нового Йорка.

Ребятня слушала этот малопонятный разговор, затаив дыхание, постоянно переглядывалась, но опасалась перешёптываться, чтобы не обнаружить своего присутствия. И тут на противоположном конце коридора появилась мать Панюшки и Васюрочки. Дети бросились к ней.

— Кто это, мама, у папы в кабинете? — спросил сын нетерпеливым шёпотом. — Такой важный... как индюк.

— А вы, негодники, зачем крутитесь у отцовских дверей? — пожурила их в свою очередь Анна Николаевна, увлекая детей за угол, откуда собеседникам в кабинете их было уже не услышать. — Точно тени Гамлеткины, — насмешливо добавила она и пояснила: — Это господин Керенский. Он главный инспектор училищ Туркестанского края, приехал по службе. Они с папой знакомы давно, ещё Васюрочка, — потрепала она по голове сына, — не народился.

В этот момент дверь кабинета отца открылась на обе створки. Ребята с любопытством выглянули из-за угла коридора. Керенский тотчас их приметил цепким учительским взглядом, однако не прервал разговора с хозяином:

— Английский язык, говорите, будет кратким, пригодным для ёмкого выражения идей? — переспросил он, полуоборачиваясь. — Вот это мне по душе... Non multa sed multum.

— Меньше слов, а больше мыслей, — непроизвольно вырвалось у Васюрочки.

Керенский округлил глаза.

— Вы знаете латынь, голубчик?!

Васюрочка замялся. На помощь пришёл отец:

— Мой отпрыск... Уловил несколько крылатых выражений, не более. А вообще он у нас по другой части — картографической.

— Да что вы говорите? — больше из вежливости, чтобы потрафить хозяину, удивился гость и обратился к мальчику: — Не соблаговолите ли продемонстрировать, юноша, ваши познания, кои батюшка объявил?

Васюрочка беспомощно взглянул на отца.

— Покажи-ка, дружок, его превосходительству, что ты давеча мне показывал, — ласково сказал тот.

— Но она же ещё не кончена, папенька! — пробормотал мальчик.

— Ничего-ничего, друг мой, мы умеем узнавать целое по его части, — благодушно сказал Керенский и спросил одновременно у отца и сына: — Куда прикажете?

Васюрочка повёл гостя к себе в комнату.

— Ты ему свою картинку станешь показывать? — дёрнула его за рукав Панюшка. — А мне так не дал посмотреть...

— Да он же гость, — буркнул Васюрочка. — И потом, папа, сама видишь, велел.

— Ну-с, и где ваше произведение? Соблаговолите же предъявить, — густым голосом спросил Керенский, когда они пришли, и снисходительно улыбнулся вошедшему следом полковнику Ермакову.

Но тотчас увидел разложенный на столе большой лист плотной бумаги, прижатый к лакированной столешнице чернильницами и пресс-папье, и устремился к ней.

Сановитый гость долго молча рассматривал, подавшись всей своей широкогрудой фигурой и хмуря брови, ещё далеко не готовую карту, которую и вырисовывал юный Василий Ермаков с помощью своего приятеля Жорки Баскова.

— Изрядно, — наконец сказал Керенский. — Весьма изрядно! — Он как бы впервые заметил автора карты и внимательно, по-учительски в него вгляделся. — И что же, вы сами эту карту Туркестанского края начертали?

— Сам, — кивнул Васюрочка.

— Не может быть! — усомнился гость.

— Ему Жорж Басков помогал! — встряла Панюшка, вызвав благодушные улыбки взрослых.

— И всё же трудно поверить, чтобы без участия старших...

— Да сам я, сам! — перебил его Васюрочка, всхлипнул от обиды и уткнулся в подол материнского платья.

— Изрядно, — повторил мягко Керенский и спросил Васюрочку: — Не обижайтесь на моё недоверие — столь сложное дело далеко не всем и старшим по плечу. Что же, вы уже учитесь где-то?

— В городском училище, — ответил тот. — Окончил первый класс.

— Первым учеником, — гордо ввернула Анна Николаевна. Она хотела ещё что-то добавить в похвалу сыну, но осеклась, перехватив строгий взгляд мужа. И всё же преодолела его запрет: — Он у нас с детства увлекается географией.

— Ежели так, то укажите-ка мне, молодой человек, — приобнял Керенский Васюрочку, — на вашей карте преславный городок Аулие-Ата, где мы теперь имеем удовольствие находиться.

Мальчик ничуть не смутился.

— Вот Сырдарьинская область, — бойко обвёл он карандашом по границам северную часть Туркестанского края. — Вот река Талас, а вот и Аулие-Ата, — нарисовал он крошечный кружок на берегу реки.

— Хороша ваша река? — спросил Керенский.

— Хороша — раков много! — выпалил вместо друга Жорка — азартный рыболов.

— Только сейчас их не половишь, — вздохнул Васюрочка с мечтательным сожалением. — Теперь Рождество на носу...

— Наверстаете в грядущем столетии, — похлопал по плечам мальчиков полковник Ермаков и многозначительно раздвоил свою окладистую бороду. — А что, матушка, обедать не пора ли?

— Да, всё готово, — отвечала Анна Николаевна. — Милости просим, Федор Михайлович, к столу, — любезно пригласила она гостя, а потом обернулась к приятелю сына: — И ты, Жоржик, нынче обедаешь у нас.

И они все отправились в столовую.

●●●

— У нас в семье дети, Фёдор Михайлович, всегда — и по будним дням, и в дни торжественных приёмов сидят за столом вместе со взрослыми, — пояснила гостю по дороге Анна Николаевна. — Участвовать в разговорах старших им категорически запрещено, но слушать — сколько угодно. Глупых и дурных людей мы в доме не привечаем, а умных и достойных им послушать очень полезно.

— Резонно, — ответствовал Керенский. — В нашем доме заведено точно так же.

Взрослые расположились по одну сторону большого обеденного стола, детей усадили — по другую. Таким образом они могли не только внимать старшим, но и наблюдать за ними, следить за выражением лиц, примечать и мотать на ус.

Сев к столу, полковник сразу потянулся, скрипнув венским стулом, к селёдочнице, где лежала жирная селёдка под горчичным соусом.

— Предлагаю для начала посолонцеваться, — обратился он к гостю и сам положил ему на тарелку несколько селёдочных ломтиков.

Керенский степенно кивнул — их вкусы очевидно совпали; хозяин удовлетворённо хмыкнул.

Съев с аппетитом, который мог заразить бы любого, несколько ломтиков сельди, полковник заключил:

— А вот теперь можно и водочки для разогрева.

Не дожидаясь ответа гостя, он налил в гранёные хрустальные рюмки смирновскую из хрустального же графина, на дне которого плавали апельсиновые корочки.

— Полагаю, было бы резонно выпить за грядущий век, — поднял он свою рюмку, приглашая этим гостя присоединиться. — До его начала осталось всего-навсего две недели, и пусть, когда наступит третья, жизнь принесёт всем нам то особенно приятное, чего не мог нам дать девятнадцатый век.

— Дай бог, — согласно кивнул Керенский. — Хотя, как мне представляется, золотой век Отечества так и останется в уходящем столетии.

— Не будем пессимистами, ваше превосходительство! — благодушно отозвался полковник. — Эвон как этот америкашка в своём бабьем журналишке пишет: английское-де наречие станет самым распространённым на Земле; да ну и пусть, а вторым-то всё одно — русский язык!

— То-то же, что лишь вторым, — нахмурился Керенский. — А должно ведь нам первыми всюду быть — при нашей-то громадности и широте души.

— За это и выпьем! — как «аминем» заключил Ермаков.

Когда мужчины опорожнили рюмки — уже под горячую закуску, гость, слегка покраснев, обратился к полковнику Ермакову:

— Я полагаю, Поликарп Семёнович, вашему сыну никак невозможно ограничиваться здешним городским училищем. Куда же ему потом? Широкой дороги не будет — разве что только в учительскую семинарию или техническое училище. Для сына полковника участь малоприглядная. А в университет путь закрыт...

Полковник едко усмехнулся:

— Отчего ж вы за десять лет службы на поприще главного инспектора училищ края не озаботились открытием в Аулие-Ата хоть какой-то гимназишки?

Самолюбивому и даже спесивому Керенскому этот вопрос явно не понравился, но он постарался скрыть неудовольствие.

— Это решается в министерстве народного просвещения — моё же дело только наладить достойное обучение в уже существующих заведениях, — сказал он и слукавил. И полковник понял, что слукавил. Поэтому Керенский поспешил добавить в оправдание: — Меж тем, я подавал, разумеется, записки с предложениями, но...

— Русскому человеку вечно «но» мешает, — снова, уже горько, усмехнулся хозяин.

— Уж это как водится... — спрятал глаза Керенский. — Однако выход, Поликарп Семёнович, всегда есть. Доверьте мне вашего сына: будущей весной, когда закончит училище, я отвезу его в Ташкент. Он будет учиться в той самой гимназии, кою в прошлом году закончил мой старший сын Александр и на будущий год заканчивает и младший, Фёдор. А жить станет в моей семье — не обидим, позвольте вас заверить.

Полковник Ермаков вскинул на него глаза, но ничего не ответил.

— В Ташкент поедешь! — с завистью ткнул друга в бок Жорка Басков. — Счастливый! Вот мне бы тоже...

— Чего я там не видел, в этом Ташкенте? — поморщился Васюрочка. — И инспектор этот противный. Заест... Никуда я с ним не поеду...

Обед был обильным и вкусным — гостя беспрестанно потчевали; тот отнекивался и сдавался; ему то и дело подливали и подкладывали в тарелки вкусную снедь. Жорка тоже уплетал все поданные блюда с удовольствием. А вот Васюрочка почти ничего не ел — настроение у него явно испортилось. Он часто поглядывал на отца — ждал, что тот решит. Но полковник к разговору об отправке сына в Ташкент не возвращался.

Дети давно насытились, но не смели попроситься из-за стола. Наконец, отец заметил это и коротким кивком отпустил их.

— Скажи, сынок, Авдотье, чтоб долила нам графинчик, — сказал отец Васюрочке, когда тот вставал из-за стола.

Мальчик кивнул и послушно взял со стола пустой графин.

— И я пойду — пора кормить Катюшку, — встала следом Анна Николаевна.

— Отчего же она не с нами? — недоумённо спросил гость.

— Рано ей, — улыбнулась умильно хозяйка. — Нынче летом только народилась.

Васюрочка с матерью были уже в дверях, когда отец наконец ответил гостю насчёт его предложения:

— Пожалуй что придётся всё же Василия отпустить... По правде говоря, не вижу иного выхода дать ему достойное образование. Владимир учится в Петербурге, в Институте инженеров путей сообщения, за него я спокоен — будет инженером, и, кажется, хорошим. Но хотелось бы и младшего сына выучить к пользе Отечества. Надеюсь, он вас и ваше семейство не обременит?

Васюрочка, услышав это, вздрогнул. Он понял, что решилась его судьба.

— Вы же знаете мою Надежду Александровну, — ответил хозяину гость, но ответ был бесцветный по интонации, какой-то формальный. Детское сердце Васюрочки это почувствовало и горестно сжалось.

●●●

В коридоре у него на глаза навернулись слёзы.

— Ты чего это нюнишь? — дёрнул его за рукав Жорка. — Не понимаешь своего счастья! Уедешь в большой город, там трамваи, железная дорога, синематограф, ателье Николяи...

— Оставь ты меня со своим Николяи! — отмахнулся Васюрочка.

— Ты не понимаешь, — с сочувствием проговорил Жорка. — У Николяи можно сняться на карточку хоть в лесу, хоть в Африке, а хоть во дворце — у него всякие полотнища есть, которые вешают на стену, позади тебя. Какое закажешь, такое и повесят. Я бы в Африке снялся, — размечтался он, приосанившись, — словно я охотник и только что застрелил льва.

— Не хочу я ни в какой Ташкент. И не поеду!

— Куда ты денешься, если отец велит? — резонно возразил Жорка. — Зато потом в университет запишешься, студентом станешь. А я бы, — переключился он тотчас на свои мечты, — хотел бы, как Николяи, фотографом сделаться. Ателье бы открыл напротив Дуллы. Или у нас тут, на Бурульской.

— Ладно, посмотрим, — стёр Васюрочка тыльной стороной ладони слёзы и понёс пустой графинчик в кухню.

Кухарка Авдотья наполнила его наполовину водкой из четырёхгранного штофа, который достала из высокого резного буфета.

— Не больно холодна, — посетовала она, вновь закупоривая штоф притёртой пробкой, — да ведь полковник не сказывал, что понадобиться ещё, нешто б я на лёд не поставила.

Она собралась нести графин, предварительно обтерев его салфеткой, в столовую, но Васюрочка воспротивился:

— Дай, я сам отнесу!

— Ну, держи, — поколебавшись, подала она графинчик Васюрочке. — Да смотри не разбей! А я покамест вынесу помои.

Авдотья подхватила большое ведро за буфетом, накрытое крышкой, и, склоняясь по его тяжестью на сторону, зашаркала по коридору.

Васюрочка, выглянул ей вслед, дождался, когда хлопнула дверь чёрного хода, и поставил графин на стол. Затем, встав на табурет, вытащил из буфета штоф, перелил в него обратно водку из графина, а вместо неё налил ковшом холодной воды из бака, недавно принесённого со двора из колодца.

Закончив злоумышление, он довольно оглядел тотчас запотевший графин и спешно, пока тот не нагрелся, понёс его в столовую.

— Спасибо, ступай! — кивнул ему благосклонно отец, приняв графин, и обратился к гостю: — Ещё по маленькой?

— Последняя, — категорически предупредил тот. — Да и то потому, что так аппетитно-холодна.

Васюрочка поспешил удалиться. Он побежал в свою комнату, где уже снова корпел над картой Жорка Басков.

— Ах, что сейчас будет! Что будет!.. — обмирая от предчувствия надвигающейся грозы, сообщил ему Васюрочка.

●●●

Полковник Ермаков наполнил гостю и себе рюмки до краёв.

— Хочу выпить за ваше здоровье, дорогой мой Фёдор Михайлович, — сказал он с некоторой торжественностью, — с особой благодарностью за великодушное предложение, конечно же, обременительное... да-да, не спорьте, голубчик — безусловно, обременительное и для вас самого, и для вашего семейства, дай бог ему здоровья и всяческого благополучия.

— Полноте, — вежливо, для порядку, возразил Керенский, слегка приподняв над столом руку, но не думая при этом скрывать, как всякий самолюбивый человек, что он польщён.

Он подцепил вилкой ломтик ветчины, приготовившись закусить ею, и резко опрокинул рюмку. Одновременно с ним это же сделал и хозяин. Ледяная жидкость побудила их крякнуть, и первый момент оба не заметили подмены напитка. Но в следующее мгновение лицо полковника начало вытягиваться.

— Ах шельмец! — выдавил он и, быстро пунцовея, с трудом поднял глаза на Керенского. — Ваше превосходительство...

Против ожидания хозяина, гость, коему следовало бы обидеться, покатился со смеху.

— Так опозорить отца.., — прерывистым голосом проговорил полковник.

— Оставьте, право же, оставьте, дражайший Поликарп Семёнович, — сказал Керенский, просмеявшись и вытирая платком весёлые слёзы. — Эта реакция мальчика так понятна. Совершенно очевидно, что он настолько привязан к вам, ко всему вашему обворожительному семейству, что известие о возможном расставании, причём, скором, побудило его протестовать. Но возражать отцу он не приучен, как вижу, — при этом полковник удовлетворённо кивнул, — что говорит о его хорошем воспитании, — тут полковник досадливо дёрнул головой: какое уж тут, мол, «хорошее воспитание», если мальчишка позволил себе отвратительнейшую выходку, и пристукнул кулаком по столу, — и потому избрал столь экстравагантный способ протеста. Он очевидно рассчитывал на мой гнев и отторжение, но он ошибся — я его почти полюбил. Он так похож своей живостью и способностью к выходкам на моего Александра...

Когда принесли нарезанный ломтями арбуз, чья тёмно-красная мякоть от спелости уже превратилась в сахарное кружево, и подали специальные серебряные ножи, хозяин и гость больше к этой теме не возвращались.

●●●

Мальчики в комнате Васюрочки, позабыв о недорисованной карте, сидели, прижавшись друг к другу, на кожаном диване и ждали неминуемо, как им казалось, грозы. Но она, к их удивлению, не разразилась.

Спустя недолгое время они услышали в коридоре оживлённые, громче обычного голоса, шарканье ног и замерли, готовые пережить нешуточный гнев полковника Ермакова. Однако вскоре шаги и голоса стихли, а спустя некоторое время в комнату заглянула Анна Николаевна.

— Да-а уж, Васюрочка, ну ты и учудил! — укоризненно сказала она. — Никогда больше не ставь, дружочек, родителей в столь неудобное положение. Папа готов был сквозь землю провалиться. Слава богу, Фёдор Михайлович незлобив и вроде бы не обиделся, не то...

— ...на нашу семью легло бы несмываемое пятно позора! — с видом отъявленного резонёра закончила за неё невесть откуда взявшаяся Панюшка.

Мальчишки покатились со смеху, повалились на диван и задрыгали ногами.

— Зато это индюк уж точно никуда меня не повезёт! — сквозь смех говорил Васюрочка.

Он схватил одной рукой Жоржа, другой — Панюшку, и они закружились хороводом по комнате, повторяя нараспев:

— Пронесло! Пронесло!

Посреди этого нервического веселья вошла Авдотья.

— Так что, там сарты ёлку привезли, — сообщила она. — Куда её девать — в сарай пока покласть али уж ставить?

— Пусть истопник несёт крестовину и тотчас же ставит — и как всегда, в гостиной, — распорядилась хозяйка. — А ты игрушки и свечи достань из чулана. Дети, — обратилась к моментально переставшей кружиться ребятне, — нынче вечером мы наряжаем ёлку.

— Ураааа! — заорал Васюрочка и треснул от полноты чувств по плечу Жорку так, что тот покачнулся, едва удержав равновесие. — Гром победы, раздавайся, веселися храбрый росс! — запел он и заскакал на одной ноге.

●●●

Экипаж, в котором сидели Керенский и Васюрочка, медленно продвигался по забитому арбами и телегами Чимкентскому тракту, по которому в Ташкент въезжали все, кто прибывал в столицу Туркестанского края и центр одноимённого генерал-губернаторства с севера. Мостовая была неровной, давно не ремонтированной, так что рессоры не помогали, и путников трясло и качало, а если их обгоняли более лёгкие повозки, то и обдавало тучами пыли.

Керенский молчал, только поминутно брезгливо морщился и утирал лицо платком, а Васюрочка во все глаза смотрел по сторонам, пытаясь определить, чем же таким особенным отличался Ташкент, о котором Жорка Басков прожужжал ему все уши.

Вот проехал огромный воз с сеном. Вот они вообще перешли на черепаший шаг, оказавшись посреди несметной отары овец, которую прямо по тракту гнали на скотобойню. А вот навстречу проплыл, равнодушно скользнув по Васюрочке волооким взглядом, верблюд. Где-то поблизости, за дувалами, пронзительно закричал ишак. Так это же всё есть и дома...

— Не находишь отличий от своего родного Аулие-Ата? — будто прочитав его мысли, сочувственно спросил сухими от жары и пыли губами Керенский. — Все туркестанские города похожи. Во сейчас едем мимо Зелёного базара — так он есть и в Аулие-Ата. Кстати, отчего город так называется, не слыхал?

— Папа сказывал, — не отрывая глаз от тракта, отозвался Васюрочка, — по-киргиз-кайсакски это значит «святой дед».

— Дед? — переспросил Керенский. — В каком смысле?

— Да старый он, наверное, был, этот Карахан — основатель династии Караханидов. У нас и мазарка его есть — на углу Кауфманской и Почтовой, против городского сада.

— Да, что-то такое, помнится, видел, — проговорил Керенский, смутно припоминая старинную постройку поодаль от дороги в восточном стиле, которой в своё время не придал значения. — А ты-то каков однако молодец: столько всего уже знаешь. Многим напоминаешь моего Сашу. Интересуешься историей?

— Очень! — впервые оторвался от уличных зрелищ Васюрочка. — Я уже всю «Историю Галльской войны» Гая Цезаря прочитал, — похвалился он. — Теперь хочу «Историю» Тацита прочитать, но в Аулие-Ата такая бедная библиотека — там Тацита нет, — огорчённо закончил он.

Керенский одобрительно усмехнулся.

— Можешь начать хоть сегодня — у меня эта книга есть, правда, сыновья её до такого состояния зачитали, что как бы не развалилась на части.

— Правда?! — восхитился Васюрочка. Он уже совсем не жалел, что уехал из дома, ведь ему открывались новые возможности. — А Геродотовы книги у вас тоже есть? А ещё я люблю Плутарха, — совсем размяк он и откинулся на кожаную спинку экипажа.

— Вкус ваш, юноша, вовсе не дурен, — с доброй иронией похвалил Керенский и заверил: — И свою жажду познания вы тут у нас вполне утолите. А вот летом ещё приедет Саша, он сейчас заканчивает второй курс Санкт-Петербургского университета, так он, думаю, даст вам свои гимназические книги, среди коих и труды его любимого английского историка Бокля — знаю наверное, что он их сберёг.

Достигнув Ниязбекской улицы, экипаж вильнул, подняв тучи пыли, и выехал с Чимкентского тракта на Московскую улицу.

— Вот уж и до дома недалеко, слава тебе, Господи, — обрадованно сообщил Керенский Васюрочке. — Устал поди?

— Немного, — смущённо признался мальчик.

Едва протолкнувшись сквозь столпотворение арб и вальяжно лежащих верблюдов у Алайского базара, они достигли наконец перекрёстка Московской и Воронцовского проспекта, где на углу под нумером 47 стояло большое красивое одноэтажное здание, в котором располагалось Управление учебными заведениями Туркестанского края. В казённой квартире при нём и обитала уже второе десятилетие большая семья главного инспектора училищ края Фёдора Михайловича Керенского.

Как ни любопытно было Васюрочке осмотреться, но сил у него с дороги совсем не осталось. Он соскочил с подножки экипажа и следом за Керенским поднялся на крыльцо парадной, по бокам которого меланхолично лежали крашеные каменные львы, отвернувшись друг от друга.

●●●

Не успели они войти в прихожую, как навстречу им из глубины квартиры почти выбежала солидная дама — супруга Керенского, Надежда Александровна. Лицо её было заплакано и слегка подрагивало от волнения.

— Фёдор! — воскликнула она с надрывом, но и некоторым облегчением и припала к плечу мужа, комкая батистовый платок. — Слава богу, что ты вернулся. — И почти прошептала: — Саша здесь...

— Что Саша? — не понял Керенский. — Прислал письмо? Как здесь?

Надежда Александровна была мужественной женщиной и всё же не знала как преподнести горькое известие.

— У него отпуск, — выдавила она, заглядывая мужу в глаза. — На год. Вот приехал нынче утром...

— Позволь, как это отпуск? — изумился Керенский. — Какие отпуска, Надюша, когда теперь в университете начинаются курсовые экзамены?! А где он сам-то?

— Мы не знали, что ты вернёшься сегодня, — кротко ответствовала супруга. — Ты хотя бы телеграфировал... Саша отправился повидаться с гимназическими педагогами в кондитерскую Эслера на Лагерном.. то есть, Пушкинской — всё никак не привыкну к новому названию. Да он скоро будет! — поспешно добавила она.

Керенский тяжело опустился на короткий жёсткий диванчик, обитый потёртым сукном.

— Ничего я что-то не пойму, Надюша, — сумрачно проговорил он, забыв о Васюрочке, который так и стоял в дверях, помалкивая: он чувствовал, что этой семье теперь совсем не до него. — Он что, захворал?

— Бог миловал, — сказала, опускаясь перед ним на колени, Надежда Александровна. — Ты только не волнуйся... Там была сходка. Он выступил в университете с речью. Политической... Его вызвал ректор и сказал, как передал Саша, мол, молодой человек, не будь вы сыном столь уважаемого человека, как ваш отец, внесшего такой большой вклад в служение стране — да, он так и сказал, я переспрашивала; видишь тебя высоко ценят в Петербурге! — я немедленно выгнал бы вас из университета. А так, мол, предлагаю вам взять отпуск и пожить некоторое время вместе с семьей.

Керенский слушал её, постепенно темнея лицом.

— Хорошенькое дело! — стукнул он себя кулаком по колену, когда супруга умолкла. — Достукались!

— Прошу тебя, Фёдор, успокойся! Это не повредит ни Сашиной учёбе, ни твоему положению. Я надеюсь, — неуверенно добавила она.

— Что моё положение! — воскликнул Керенский. — Мне уже шестьдесят, и моя жизнь совершилась вполне. А ему жить! Ему работать во славу России! — патетически накручивал себя он, всё повышая тональность возгласов. — Мы столько надежд на него возлагали... А теперь что, судьба Александра Ульянова? Или его непутёвого братца, Владимира, который, ещё и года нет, как отбыл трёхлетнюю ссылку в Сибири? Хорошо, бедный Илья Николаевич до всего этого кошмара не дожил...

— Бог с тобой, Фёдор! — испуганно вскрикнула супруга. — Да что ты такое говоришь?! Мы же давно договорились — об этих Ульяновых больше не вспоминать.

— Хотели, да сын нам напомнил, — вздохнул он. — Что ж, что стряслось, то свершилось, как батюшка мой говорил, — помолчав сказал он. — Вернётся Александр — скажи, чтобы тотчас же шёл ко мне! Да, — вспомнил он наконец о Васюрочке, — вели няне, чтобы устроили мальчика. Вот, знакомься — сын отставного полковника Ермакова из Аулие-Ата Василий собственной персоной. А это, — представил он её мальчику, — моя супруга, Надежда Александровна. Прошу любить и жаловать.

Васюрочка учтиво, как отец учил, поклонился и хотел было поцеловать даме руку, но она вывернулась и со смешком потрепала его по русой голове:

— У нас тут без этого, мой мальчик. У нас тут запросто. Екатерина Сергеевна-а! — окликнула она в недра квартиры няню. — К вам есть важное поручение.

— Вот этого милого господинчика, — сказала она, когда няня пришла, — устройте, голубушка, в бывшей детской. Да хорошенько устройте — он будет с нами долго жить. В августе Вася поступит в гимназию, и надо будет обустроить ему и письменный стол, и шкапчики, и всё другое с наибольшим удобством. А теперь пусть помоется с дороги, переменит бельё и пообедает.

Няня, женщина уже немолодая, почти ровесница Керенского, вырастившая всех его детей и теперь доживавшая свой век в их дружной семье, молча кивнула и повела Васюрочку в детскую, где в последние годы жила одна и которой на несколько лет предстояло стать и жилищем Васюрочки.

●●●

Васюрочка уже пообедал и раскладывал вместе с няней свои вещи в большом резном комоде, стоявшем в углу детской напротив окон, выходивших на Московскую улицу, когда к дому подкатила коляска. Васюрочка обернулся на стук её колёс и увидел, как с подножки легко спрыгнул невысокий длинноволосый молодой человек в студенческой тужурке с узким лицом, которое несколько портил чрезмерно большой пористый нос, эдакой грушей нависавший над верхней губой. Васюрочка догадался, что это и есть Саша Керенский.

Насвистывая опереточный мотивчик, тот взбежал на крыльцо, затем хлопнула входная дверь, и вскоре из прихожей послышались приглушённые голоса. Васюрочка и не думал подслушивать, поэтому ничего практически не разобрал. Но голоса приближались.

— Вот подожди, отец проучит тебя! — донеслось до него строгое предупреждение Надежды Александровны.

— Авось до розог не дойдёт, — беспечно отвечал Саша. — Как всегда, ограничится лишь нравоучением, а это вполне переживаемо, мамочка.

— Ступай прямо к нему, — велела мать. — Он уже битый час дожидается тебя в кабинете.

Когда Васюрочка выглянул из детской, Саша уже прошёл, а мать крестила его вслед.

Спустя несколько минут в кабинете Керенского, который располагался через стенку от детской, довольно шумно заговорили. Отец, надо полагать, порицал сына, а тот оправдывался.

— Если ты хочешь сделать что-нибудь полезное для Отечества, то должен думать о своем будущем, настойчиво учиться и избегать опрометчивых поступков, — расслышал Васюрочка отцовский упрёк, высказанный в крайнем раздражении.

Что отвечал ему Саша, он не разобрал, поскольку сын говорил гораздо тише. Васюрочку разбирало любопытство, и он под благовидным предлогом выскользнул из детской. Проходя по коридору мимо кабинета Керенского он услышал лишь обрывок доводов Саши:

— ...но это же знак отличия, который я получил в борьбе за свободу! — довольно экзальтированно воскликнул тот.

— Поверь мне, — сказал ему на это горько уязвлённый случившимся отец, — ты ещё слишком молод, чтобы понять нужды страны и разобраться в том, что с ней происходит. Станешь старше, поступай как тебе заблагорассудится. А пока, — чуть повысил он голос, — изволь слушаться отца!

Наступила тишина, после которой Саша ответил что-то, что побудило отца повести нелёгкий для обоих разговор к концу:

— И обещай мне впредь проявлять благоразумие и держаться в стороне от всякой политической деятельности до окончания университета.

— Обещаю, — внятно ответил Саша.

— Ну, то-то же.., — удовлетворённо проворчал Керенский и словно продолжил так славно оконченный спор с сыном: — Вот ты говоришь, Витте. Да если бы все вельможи Санкт-Петербурга походили на Сергея Юльевича, Россия была бы совсем другой страной...

●●●

Несмотря на всё своё природное проворство, Васюрочка не успел вернуться в детскую, когда из отцовского кабинета вышел раскрасневшийся сын и сходу наткнулся на мальчика.

— Вот те на! — воскликнул он. — А это что ещё за фрукт?

— Я не фрукт, — ответил Васюрочка несмело. — Я человек.

Саша Керенский посмотрел на него с явным интересом.

— Человек, говоришь? А чего же мямлишь? Не слыхал разве, что «человек» — это звучит гордо?

Васюрочка не нашёлся, что ответить, и смутился.

— Александр Керенский, — назвался Саша. — А с кем имею честь?

— Василий Ермаков.

— А-а, так ты тот самый сын полковника Ермакова, который перед Рождеством угостил в Аулие-Ата нашего папеньку самой вкусной на свете водочкой? — лукаво спросил он. — Он мне писал; мы хохотали всей нашей студенческой компанией.

— Тот самый, — признался Васюрочка.

Услышав это, Саша сделал серьёзную мину.

— Тогда тебе, друг мой, предстоит искупить свою вину перед нашей славной фамилией, — проговорил он многозначительно и упреждающе поднял руку: — И не отвертишься!

В следующую минуту он увлёк Васюрочку в свою комнату, расположенную по другую сторону отцовского кабинета, и запер дверь. Васюрочка с нарастающей тревогой наблюдал за действиями хозяйского сына.

— Расслабься, — улыбнулся, заметив это, Саша. — Искупление будет не только безболезненным, но даже и совершенно не обременительным.

Он достал из бюро четвертушку бумажного листа и подал Васюрочке:

— Пиши.

— Что писать? — спросил тот.

— Известно что: «Игумен Пафнутий руку приложил».

— Зачем? — уставился на него мальчик. — Какой такой игумен?

Саша посмотрел на него снисходительно:

— Ну да, ты, разумеется, не читал пока сочинений Фёдора Достоевского... Тогда пиши, что вздумается.

Васюрочка пожал плечами, подошёл к письменному столу, обмакнул одну из ручек, что стояли в стакане — он выбрал ту, что была выточена из жёлтого янтаря, с изящным перышком «рондо» — и написал что-то на полученном от младшего Керенского листке.

Когда он закончил, Саша зашёл ему за спину и присвистнул:

— Да ты, брат, форменный князь Мышкин! Надо же, какой каллиграф, кто бы знал!

Он выхватил из-под Васюрочкиной руки листок и стал восхищённо его разглядывать. На листке исключительно красивым почерком было выведено: «Игумен Пафнутий руку приложил», — причём, без единой ошибки!

— Этот автограф мы тоже сохраним для истории — как и мой дневник приготовишки, — пообещал он. — Знаешь, я проштрафился, было дело, в приготовительном классе гимназии, — пояснил он смысл сказанного, — и наш инспектор Неудачин накатал мне в дневник замечание. И правильно: сын главного инспектора не должен пользоваться привилегиями по сравнению с остальными учениками! Но дома все разнюнились, когда читали эту запись, а папа так вовсе обиделся, сделал внушение нашему директору Остроумову и пообещал ему: «Мы сохраним этот дневник для истории!».

— А зачем? — пытался осознать смысл этого обещания Васюрочка — и не мог.

— Ну как же, — криво усмехнулся Саша, — наш папа всегда считал, что его старшего сына ожидает великое будущее — да такое, что даже его школьные дневники будут бесценной реликвией для восторженных потомков.

Вот оно что! Васюрочка рассмеялся.

— А меня мама всегда, наоборот, осаживала, когда я заносился, — доверительно сообщил он Саше, с которым ему было почему-то легко, хотя тот был вдвое его старше. — Она говорит, что великое будущее уготовано только скромным людям.

— А ты-то скромный? — спросил Саша.

— А это же легко проверить!

— Как?

— Надо подойти к зеркалу и, глядя самому себе в глаза, совершенно серьёзно сказать: «Какой я умный!» — и не расхохотаться.

— А ну давай попробуем! — загорелся Саша. — Айда в гардеробную.

Гардеробной Керенским служил самый обычный чулан, где стояли сундуки и массивный платяной шкаф, в резную дверцу которого было вставлено большое, уже изрядно помутневшее от времени зеркало.

Первым к нему подошёл Васюрочка.

— Какой я умный! — заявил он самому себе — и тотчас прыснул от смеха.

— Что ж, теперь я попробую, — отодвинул его Саша. — Какой я умный! — театрально сказал он, манерно подбоченясь и, кажется, будучи готовым тоже рассмеяться.

Однако, повторив и два, и три раза столь выспреннюю фразу, на лице его не появилась даже слабых признаков веселья.

— Н-да, не видать мне, похоже, великого будущего.., — махнул он рукой и повёл Васюрочку обратно.

— Пишешь ты замечательно: весьма разборчиво и без ошибок, — вернулся он к своему поручению, выполнение коего должно было искупить Васюрочкину вину за подмену водки ледяной водой. — Поэтому тебе можно доверить ответственное дело. Так вот, друже, пожалуйста, не в службу, а в дружбу, сходи в почтово-телеграфную контору — она тут рядом, на Московской, отсюда даже в окно видно. — Он отдёрнул плотную штору: — Во-он, в доме Гориздро, видишь? — Подай телеграмму от моего имени одной девице в Петербург. Вот адрес и текст.

Он написал всё это на той же четвертушке бумаги, где Васюрочка делал пробу пера, и подал мальчику.

— Да, держи деньги, — достал он из кармана кошелёк и протянул Васюрочке рубль. — Слово стоит пять копеек да ещё пятнадцать — подепешная плата, так что хватит за глаза и за уши. А сдачу оставишь себе — на сласти. Ну как, справишься?

Васюрочка кивнул. Так вот оно, оказывается, какое искупление — совсем лёгкое, подумал он.

— А мне, брат, нынче показываться на телеграфе никак невозможно, — объяснил, почему перепоручает деликатное дело, Саша. — Там некая барышня... она в этом доме живёт... ну, словом, не стоит, чтобы она знала, что я шлю депеши в Петербург.

Он заговорщически подмигнул Васюрочке, сделав его поверенным своей тайны, что впечатлительному мальчику весьма польстило.

— Ну, ступай, — проводил он Васюрочку до входной двери. — Только гляди, под арбу не угоди — они тут так и шныряют. Если кто после спросит, где был, меня не выдавай! А я скажу, мол, ты пошёл прогуляться поблизости.

Они обменялись понимающими взглядами, и Васюрочка спустился с крыльца.

●●●

Краевой центр, в отличие от сонного заштатного Аулие-Ата, жил бурной жизнью. Жара начала понемногу спадать, туркестанская «сиеста» подходила к концу, и к Военному собранию, что размещалось в красивом здании на другом углу Воронцовского проспекта, одна за другой подкатывали пролётки. Фатоватые офицеры помогали сойти с подножек изящным дамам и девицам в нарядах, какие в его родном захолустном городишке сроду не увидишь.

Васюрочка загляделся на них, прислушался к музыке духового оркестра, доносившейся из густого тенистого сада, подступавшего к Военному собранию снизу, от арыка Чаули, и, подумав, что он там ещё обязательно побывает, пересёк наискосок перекрёсток с Московской. Стараясь держаться в утлой тени пирамидальных тополей, он зашагал в сторону Константиновского сквера к почтово-телеграфной конторе, которая и правда виднелась между деревьями.

Но не успел ступить и десяти шагов, как перед ним выросла няня с кошёлкой, полной снеди.

— Это куда ж ты, голубок мой, наладился? — удивлённо спросила она мальчика, заступив ему дорогу. — Иду из лавки и думаю, не наш ли авлеатинский гостенёк навстречь шагает. И точно! Да нешто можно мальцу одному по незнакомому городу разгуливать?

Мальчик не смутился.

— А мне, Екатерина Сергеевна, всего-навсего телеграмму папе и маме подать, — солгал он самую чуточку. — Вон же она, почтово-телеграфная контора, — указал он за её плечо. — Мне Саша в окно указал.

— С Саши станется! — усмехнулась с издёвкой няня. — Нет бы тебя самому проводить... Негоже дитю одному по городу слоняться. Что ж мне с тобой делать? — задумалась она. — А повременить нельзя с подачей телеграммы?

— Никак нельзя, — вздохнул Васюрочка. — Папа наказывал немедля отбить, как приеду в Ташкент. Волнуются мои...

— Оно-то понятно! — закивала няня. — А мы вот так с тобой уладим. Стой на углу, а я скажусь хозяйке и провожу тебя. А посля ещё и на Лагерный сходим — мне наказано к чаю купить пирожных у Эслера.

Пока няня ходила «сказаться», Васюрочка вернулся следом за ней на угол Московской и Хивинской, откуда хорошо был виден подъезд Военного собрания и встал в тени шарообразной кроны старого карагача. Его внимание привлёк роскошный экипаж, из которого вышел очень высокий лысый господин в пенсне, одетый в чесучовый китель и такие же штаны, а с ним — сразу две дамы, говорившие заметно громче и веселее приличного.

— Фу-ты, охальник! — услышал Васюрочка сердитый возглас няни за спиной. — Пойдём-ка, неча глазеть на это непотребство! — решительно взяла та его за руку.

— А это кто? — спросил Васюрочка, мягко, но решительно высвобождая руку — что он, младенец, то ли, с няней за ручку ходить.

— Да князь великий.., — без всякого почтения сказала няня, чем удивила мальчика, приученного к почтению к царской семье.

— А чего он не в Петербурге?

— Дык ведь сослали в Туркестан, — неохотно ответила няня. — Что-то он там такое ещё в молодых годах натворил непотребное, своровал вроде брильянты. Так дедушка государя императора нынешнего нашего Александр Освободитель, царство ему небесное, — при этих словах её лицо просветлело и наполнилось благоговением, — загнал его от своего двора за можай — попервости в Оренбург, а потом и сюда, на самый край империи.

Васюрочка оглянулся, чтобы хорошенько рассмотреть опальную августейшую особу, но ни его самого, ни его разбитных спутниц, ни роскошного экипажа у подъезда Военного собрания уже не было...

●●●

В почтово-телеграфной конторе неграмотная няня, хотя и ничем не могла ему помочь, для порядку озабоченно спросила Васюрочку:

— Сам-то управишься — дело-то чай недетское?

— Легче лёгкого! — заверил Васюрочка. — Я сто раз телеграфировал, — слукавил он, ибо имел по этой части совсем скромный опыт.

Няня удовлетворилась его ответом, присела на деревянную лавку у печки, которая летом была холодна, и прижалась к её железному телу. А Васюрочка со знанием дела взял из стопки на столе, стоявшем посреди конторы, чистый бланк телеграммы, пододвинул казённую чернильницу, всю заляпанную синими чернилами, и развернул бумажку, полученную им от Саши. «Милая Оленька тоскую люблю нетерпением жду встречи тчк Твой Саша», — прочитал он и в точности скопировал этот текст на бланк своим непревзойдённым почерком

Когда он подал бланк усатому телеграфисту, тот, прочитав на нём написанное, вскинул на мальчика глаза и пробормотал не без удивления:

— Однако, молодой да ранний...

— Это мне старший брат поручил, — поспешил объяснить Васюрочка, понизив голос, чтобы не услышала няня.

— А, ну, если брат, то, конечно, — равнодушно буркнул телеграфист, пересчитал слова и выписал квитанцию, пристукнув по ней штемпелем, оставившим красивый чёткий синий оттиск.

Сдачи, полученной от телеграфиста, хватило бы ещё на одну телеграмму — домой. Но как её подать, чтобы няня, увязавшаяся за ним, не догадалась, что первоначально он выполнял чужое поручение? Васюрочка задумался, делая вид, что пересчитывает сдачу. И тут ему помог случай.

На улице за большими окнами почтово-телеграфной конторы вдруг сделался какой-то шум. Конторские служащие, до того чинно сидевшие за своими столами, повскакивали со стульев и прильнули к окнам, отодвинув плотные занавески, защищавшие внутренне пространство от жгучего летнего зноя. Общее любопытство увлекло и няню, которая вообще выбежала на крыльцо.

Примеру товарищей хотел последовать и телеграфист, но, увидев, что Васюрочка вновь заполняет телеграфный бланк, неохотно остался на своём месте.

«Сегодня прибыл Ташкент приняли хорошо здоров тчк Василий», — написал Васюрочка на бланке, проверил, нет ли ошибок, и дописал в правом верхнем углу адрес: «Г-ну Поликарпу Ермакову Аулие-Ата Бурульская улица в собственном доме». Затем просунул бланк в стеклянное окошко телеграфисту, расплатился и, опустив в карман брюк вторую квитанцию и оставшуюся мелочь, вышел вслед за няней на крыльцо.

●●●

Вышел — и тотчас отпрянул назад. По Московской от Константиновского сквера гнали партию заключенных. Вслед за окруженной конвоем из солдат скорбной колонной, в которой брели, звеня кандалами, и русские, и сарты в их национальной одежде, двигался фургон, набитый женщинами и детьми. Когда Васюрочка увидел наполовину обритые головы осужденных с недобрым выражением лиц, услышал звон их кандалов, то в ужасе опнулся на пороге и хотел было спрятаться в почтово-телеграфной конторе.

— Ты куда? — заметила его няня. — Неужто и в самом деле боишься, что они обидят нас? Лучше пожалей этих несчастных. Нам ли судить и осуждать? Ради Христа, будем добры к ним.

И, приобняв Васюрочку за плечи, добавила:

— Ну-ка, Вася, вот я сейчас куплю лепёшку, а ты пойди к солдату, тому, что впереди, и попроси, чтоб разрешил отдать её несчастным. И радость придёт не только к ним, но и к тебе.

Няня тут же осуществила своё замысел, благо невдалеке очень кстати проходил разносчик горячих сартовских лепёшек.

— Тохта, максимка! Кель менга ва битта оби-нон беринг, — крикнула она ему по-сартовски, что означало «постой, торговец, иди ко мне и дай одну лепёшку». Максимками в туркестанском обиходе звали всех торговцев — базарных и уличных.

Немолодой «максимка» остановился, откинул с большой корзины, сплетённой из прутьев тала — местной ивы, чистую тряпицу, удерживающую тепло и оберегающую от уличной пыли, и подал няне лепёшку, которая в Ташкенте называлась «оби-нон». Няня заплатила ему копейку, а лепёшку вручила Васюрочке.

Лепёшка была уже не очень горяча, поэтому Васюрочка, не смея отказаться и кое-как преодолев страх перед кандальниками, взял её и понёс к скорбной колонне.

— Господин солдат.., — несмело начал он, протягивая лепёшку.

— Так что, ступай прочь, малец! — сурово отогнал его головной солдат.

Васюрочка беспомощно оглянулся на няню. Но тут к нему подбежала красивая девушка и ободряюще взяла за руку.

— Ты что себе позволяешь?! Кто командир? — решительно и громко спросила она турнувшего Васюрочку солдата. Тот не успел ответить, как к ней подскакал красивый поручик на гнедом жеребце.

— Вы, Nicolas? — изумилась она.

— Мадемуазель Гориздро, — приветственно козырнул он девушке, удерживая за узду гарцующего коня, который наседал на девушку. — Пожалуйста, отойдите, сделайте одолжение, в сторонку — как бы вас арестанты ненароком не зашибли.

— Я была лучшего мнения о вас, поручик Ищенко, — разочарованно протянула девушка. — Так вы — тюремщик?..

— Никак нет, — придерживая шашку, возразил поручик. — Выполняю приказ начальника гарнизона сопроводить арестантов в тюремный замок.

— Так велите солдатам не мешать мальчику отдать хлеб этим несчастным! — повысила она голос.

Поручик оглядел Васюрочку и молча позволительно ему кивнул.

Васюрочка подбежал к арестантам и сунул лепёшку ближайшему из них.

— Спаси Христос, — глухо поблагодарил его арестант и, зазвенев кандалами, стал рвать лепёшку на кусочки и передавать идущим рядом.

Девушка благодарно улыбнулась офицеру.

— Имею честь пригласить вас, Лиза, вечером в Военное собрание на благотворительный спектакль, — учтиво козырнул вновь тот.

— Спасибо, Nicolas, — опустила она глаза, — но я уже приглашена.

Лицо поручика потемнело.

— А-а, этим выжигой Керенским? — уязвлённо бросил он. — Студентишка.., — пренебрежительно продолжил офицер. — И, передают, бунтовщик. Вам ещё не опротивела его груша вместо носа? — насмешливо закончил он и попрощался: — Честь имею! Ну, чего встали?! — зычно крикнул он солдатам и арестантам, срывая досаду. — Шаго-ом марш!

Кандалы зазвенели сильнее и более зловеще. Васюрочка инстинктивно прижался к няне.

— Вот и молодец, голубчик, — погладила она его по голове. — На сердце небось стало радостней от доброго дела.

— Здравствуйте, Екатерина Сергеевна, — подошла к ним заступившаяся за Васюрочку девушка, провожая взглядом арестантов, которые уже пересекли Хивинскую и звенели кандалами под окнами фотографического ателье Назарова.

— И вам, Елизавета Феоктистовна, доброго здоровьичка, — ласково отозвалась няня. — Храни вас бог, что Васю оборонили. Здоровы ли батюшка с матушкой?

— Слава богу, — поблагодарила девушка. — А вы домой теперь?

— Пожалуй, — сказала няня. — Вася, наш гость из Аулие-Ата, телеграмму уж подал, богоугодное дело совершил — можно и ужинать идти.

— Славный мальчик, — похвалила девушка и обернулась к Васюрочке. — Будем знакомы?

— Это Елизавета Феоктистовна Гориздро, — объяснила няня Васюрочке, — доченька хозяина этого дома, — она указала рукой на почтово-телеграфную контору, у крыльца которой они всё ещё стояли, — и главного ташкентского почтового начальника.

Васюрочка учтиво поклонился новой знакомой.

— Какой галантный, скажите пожалуйста! — одобрила девушка и обратилась к няне: — Раз вы домой, тогда, пожалуйста, передайте Александру Фёдоровичу, что я не смогу пойти с ним нынче вечером в собрание, — смущенно попросила девушка няню.

— Оно понятно, — кивнула понимающе та. — Энтот-то эвон какой красавец...

— Да будет вам! — смутилась и покраснела девушка. — И с поручиком Ищенко я не пойду — мне нынче, я забыла, недосуг.

— Ну и ладно, — отозвалась няня. — Скажу, голубушка, скажу. — И посмотрела на Васюрочку: — Напомни, коль запамятую, милый. А вон и Фёдор наш домой пошёл.

Васюрочка проследил за её взглядом и увидел гимназиста-старшеклассника, проходившего на другой стороне улицы мимо парадного входа в Военное собрание, с которым ему ещё только предстояло познакомиться.

●●●

У Керенских его ждали новости.

— Ты куда запропастился, мальчик мой? — встретила маленького гостя в прихожей Надежда Александровна. — А знаешь ли, кто о тебе справлялся, пока ты пропадал? Павла Семёновна Ермакова. Известна ли тебе такая особа? — уточнила она с ласковым лукавством.

— Тётя Паня! — радостно подскочил на месте Васюрочка. — Это же папина сестра! Она в Ташкенте? Приезжала к вам?

— Только на минутку — по пути на почтовую станцию, узнать не приехал ли ты ещё. Очень жалела, что тебя не застала, а ждать ей недосуг — сегодня же отбывает в Петербург.

Васюрочка скис — у них очень любили красавицу-тётку, младшую сестру отца, в честь которой и его сестрёнку Панюшку назвали.

— Она непременно приедет к нам, как только вернётся, — попыталась немного утешить мальчика хозяйка. — А вот и Федя, — ласковой улыбкой встретила она младшего сына. — Он у нас нынче держит выпускные экзамены в гимназии. Не столь, увы, блестяще, как Саша, — добавила она с долей огорчения, — однако же вполне достойно фамилии Керенских.

— Тебя там брат спрашивал, — вместо приветствия довольно бесцеремонно сказал Васюрочке Фёдор. Видно было, что мальчик ему совершенно неинтересен — он весь был в своих мыслях.

●●●

— Ну что, брат, получил практический урок христианства от нашей нянюшки на примере современной жизни? — смешком встретил его Саша, когда Васюрочка, деликатно постучав, пошёл в его комнату. — Мне Фёдор успел рассказать в лицах: он видел, как ты с барышней Гориздро с этим солдафоном Ищенко цапался. Няня и нас с Федькой точно так же приобщала в детстве к человеколюбию. А когда мы с братом затевали драку, стыдила нас обоих, приговаривая: «Ах вы, маленькие злыдни! Христос повелевает нам прощать друг друга, так-то вы выполняете его завет!». Ну и как тебе она? — вдруг спросил он. — Не правда ль хороша? А умница какая!

Васюрочка понял, что речь уже идёт вовсе не о престарелой няне, а о заступившейся за него девушке.

— Красивая, — согласился он. — И добрая. Только она хочет идти нынче в собрание с этим офицером, а не с вами, — простодушно добавил он.

— А тебе-то откуда знать? — изумился Саша. — И вообще откуда ты про собрание знаешь?

— Офицер её пригласил. А она сказала, что идёт с вами.

— Ну вот видишь! — самодовольно воскликнул Саша.

— А потом просила няню передать вам, что и с вами не пойдёт — занята будто чем-то...

Саша нахмурился и вполголоса чертыхнулся.

— Я догадался сразу — это она, вы не хотели, чтобы знала, что я отправляю вашу телеграмму в Петербург? — прямодушно спросил Васюрочка.

— Что? — задумчиво спросил Саша. — А, да, она-она... Хотя теперь всё равно. Что, подал телеграмму Ольге?

— Подал. И вот квитанция, — протянул ему Васюрочка жёлтый клочок бумаги с лиловым штемпелем, стараясь не глядеть Саше в глаза.

— Осуждаешь? — спросил, заметив это, Саша. Ему вдруг стало неловко, что мальчик стал свидетелем его двуличия.

— Какое мне дело.., — махнул рукой Васюрочка. — Я вашу Ольгу и не знаю вовсе...

— Зато мы с Ольгой знаем друг друга, верим друг другу и вместе хотим войти в жизнь, как два товарища, у которых общие цели и стремления! — с пафосом сказал Саша.

Васюрочке, хоть и был он ещё всего-то десятилетним мальчиком, тем не менее показалось, что Саша словно уговаривал себя.

●●●

На другой день ему предстояло посещение гимназии. Она располагалась совсем недалеко от казённой квартиры, где жили Керенские. Всего-то с полверсты: предстояло пройти мимо Военного собрания до угла Константиновского сквера, свернуть направо, потом вскоре налево, миновать женскую гимназию, пересечь Кауфманский проспект — и вот она, мужская гимназия.

Однако поехали они в гимназию в казённом экипаже. Керенский надел по этому случаю партикулярную чесучовую пару.

— Отчего же ты не в мундире? — удивлённо спросила его вышедшая проводить их на крыльцо Надежда Александровна.

— Так будет, полагаю, лучше, — ответил, целуя её в висок одним касанием губ, Керенский. — Следует подчеркнуть этим частный характер визита. Я ведь нынче еду в гимназию не как главный инспектор училищ сего богом забытого края, а лишь как опекун будущего ученика.

Оба здания гимназий были выстроены из жжёного кирпича, выделанного из туркестанской жёлтой глины, без штукатурки и имели характерный буро-жёлтый цвет. Над окнами как спасение от несусветной жары нависали белые полотняные маркизы. Там, за ними, в этот час держали экзамены выпускники 1901 года — первые в новом веке.

Оба — и Керенский и Васюрочка — словно подумав об одном и том же, подняли глаза на окна, выйдя из экипажа. Их тоже заметили сверху.

— Батюшка, Сергей Степаныч, гляньте-ка, кого нечистая несёт! — подозвал к окну священника Сергея Уклонского, преподававшего закон божий классный наставник Крымов.

Тот выглянул и, увидев у парадного входа Керенского, перекрестил его и его маленького спутника с елейной улыбкой, а сам буркнул Крымову:

— Явился воздать вам, Владимир Петрович, что были худым классным наставником его Александру. Видите, я всегда говорил: бог, он всё видит!

— Да ну вас! — шутливо отмахнулся Крымов и поспешил предупредить гимназическое начальство.

Благодаря этому директор гимназии Остроумов, одетый в белый парадный, по случаю экзамена, мундир, встретил их в приёмной, вызванный прямо с экзамена.

— Ваше превосходительство.., — шагнул он почтительно навстречу начальству, хотя «превосходительствами» они были оба, находясь в одном чине действительных статских советников — штатских генералов, о чём говорили знаки различия в петлицах Остроумова.

— Моё почтение, Николай Петрович, — степенно поклонился Керенский, не подавая директору руки. — Надеюсь, экзамен следует своим чередом без происшествий, и я вам не помешал?

— Нисколько! — сдержанно ответил Остроумов, ибо они с Керенским с первых же дней друг друга недолюбливали. — Ваш сын Фёдор, кстати, только что выдержал — и, рад сообщить, на «отлично».

— Отрадно слышать, — осклабился Керенский, вальяжно располагаясь в кресле подле стола директора гимназии. Ему явно польстило известие Остроумова. — Но я здесь нынче, как вы, должно быть, догадались, по иной причине, — указал он на всё ещё стоявшего в дверях Васюрочку, коротко по этому случаю накануне подстриженного и одетого в матросский, по моде того времени, костюмчик. — Вот, имею честь представить вам моего подопечного — сына артиллерийского полковника Поликарпа Семёновича Ермакова, коего привёз для учёбы во вверенной вам гимназии.

— Поди сюда, голубчик, — ласково подозвал Васюрочку Остроумов. — Говоришь, Ермаков Поликарпов сын? — спросил он приобнимая мальчика, когда тот подошёл, за талию. — Зовут как?

— Василием.

— Василий, стало быть, Поликарпович... Знавал, знавал твоего батюшку в бытность его командиром Туркестанской артиллерийской бригады. Здоров ли теперь папенька?

— Благодарю, ваше превосходительство, — учтиво отвечал Васюрочка.

— Вот только без этих казённых «превосходительств»! — оборвал его неодобрительным возгласом Остроумов. — Меня зовут Николаем Петровичем — того и будет довольно.

— Благодарю вас, Николай Петрович, — поправился Васюрочка, заметив краем глаза, как не понравился Керенскому, чуравшегося всякого демократизма в отношениях с теми, кто стоял ниже на должностной или социальной лестнице, возглас директора гимназии. — Неделю назад был совершенно здоров, а писем из дому пока не получал — известно, что почта ходит лишь однажды в месяц...

— Разумен! — оценил Остроумов ответ мальчика. — Который же тебе год, отроче?

— Одиннадцатый, Николай Петрович.

— Не маленький, однако ж... И что же ты, прежде исключительно дома учился? У вас ведь там гимназий так и не открыли, хотя к империи Аулие-Ата присоединили, помнится, прежде Ташкента — и даже столицей края первоначально сделать намеревались, — не отказал он себе в удовольствии исподволь кольнул начальника, от энергичности коего во многом зависело создание новых учебных заведений в Туркестане.

— Закончил аулиеатинское городское училище.

— Вот как? Что ж, в таком случае к гимназическому курсу вполне подготовлен, — удовлетворённо кивнул Остроумов. — Буду польщён принять в нашу гимназическую семью отпрыска старого туркестанца. Я же ничего не путаю? — вопросительно глянул он на Васюрочку.

— Нет, конечно, Николай Петрович! — воскликнул с жаром Васюрочка. — Дедуля мой, старший фейерверкер Семён Иванович Ермаков, участвовал вместе со славным генералом Черняевым — «ташкентским львом» во взятии восемьсот шестьдесят четвёртом Аулие-Ата и в восемьсот шестьдесят пятом — Ташкента.

При этих словах Остроумов посмотрел на Керенского, не относившегося к так называемым «старым туркестанцам», и многозначительно поднял брови: знайте, мол, наших. Васюрочка же воспринял это как поощрение к продолжению ответа на заданный ему вопрос:

— В Ташкенте дедуля дрался прямо на улицах под началом подполковника Жемчужникова. У них было пять орудий, да ещё двухпудовая мортира — дедуля рассказывал, что привёз её из Омска, где прежде служил. А ещё они с фейерверкером Глазовым наладили ракетный станок системы генерала Константинова и дубасили из него двухдюймовыми фугасными ракетами по сартам — вжах, вжах!

Разошедшийся Васюрочка вдруг понял, что, забывшись, слишком увлёкся и резко смолк. Керенский смотрел на него равнодушно, а директор гимназии — с изрядным воодушевлением.

— Вот, ваше превосходительство, — подчёркнуто протитуловал Остроумов начальство, — кого бы весной поставить перед генералом Куропаткиным, а не того недотёпу! И служил бы ваш крестник, а мой зять Николай Гурьевич в сём гимназиуме по сию пору... — Он на секунду поник, вспомнив какой-то неприятный эпизод, но тут же, растопырив пальцы, взъерошил свою густейшую бороду и кивнул на Васюрочку: — Видели — как от зубов отскакивает отечественная история, если воспринята из уст её непосредственных вершителей.

Васюрочка смекнул, что в этой директорской обмолвке кроется какая-то интересная тайна, и навострил уши. Но взрослые знали суть «тайны» и потому детали её, понятно, не обсуждали, а спрашивать, да ещё о зяте своего будущего директора ему бы и в голову никогда не пришло. Однако кое-что приоткрылось само собой.

— Сей бравый отрок и Тацита, как хвалится, читал, а не только слышал героические побасенки дедушки, — сказал не без иронии Керенский. — А что до Николая Гурьевича, весьма, надо признать, прискорбная история с ним вышла, — сочувственно покачал он головой. — Маллицкий и в самом деле в известном смысле мой крестник. Весной девяносто пятого, кажется, поехал я в Петербург: мне, как вы помните, весьма нужен был тогда учитель истории и географии в учительскую семинарию. Отправился в педагогический институт подыскать такового. Захожу к директору Кедрову — нет ли у того на примете умника, кто бы решился поехать учительствовать в этакую тмутаракань. — При этих словах Остроумов поморщился — он любил Туркестан, в отличие от всегда чувствовавшего себя там чужаком Керенского. — И кто-то сообщил Маллицкому, как раз заканчивавшему курс и, как оказалось, давно грезившему Туркестаном, — поморщился теперь уже Керенский, — об этом моём намерении. Он ворвался к директору и стал умолять меня взять его в Ташкент. Кедров тогда, помнится, огорчился и рассердился — у него самого были на Маллицкого виды: хотел оставить его при институте. Ну. не конфузить же Кедрова? Оттого говорю юноше, что мне нужен человек знающий, а не всякий желающий попутешествовать на краю империи. А Кедров на это только руками развёл: «Да он у нас лучший...». Я, конечно, охотно зачислил Маллицкого, и тот, окончив институт, поехал в Ташкент. И кто бы мог знать, что с ним тут этакое приключится...

— Натура.., — проговорил более уважительно, нежели осуждающе Остроумов.

— Где он теперь, кстати, обретается? — осведомился Керенский.

— Я посоветовал ему куда-нибудь съездить, развеяться, — ответил Остроумов. — Отправился на Кавказ и в Крым. А мы тут покамест думаем, какую работу поручить этому даровитому, но не по чину, прямо скажем, самолюбивому молодому человеку...

— Инспектор народных училищ края Граменицкий советовал мне назначить Николая Гурьевича на свободное место инспектора народных училищ в Новый Маргелан, — сказал Керенский. — И я полагаю, он бы там был совершенно уместен. Другое дело, что уж, конечно же, дыра и никакого достойного общества...

Остроумов лишь огорчённо развёл руками и поспешил вернуться к цели визита начальника.

— Ну те-с, ваше превосходительство, соблаговолите составить официальное прошение о приёме в нашу гимназию вашего протеже, — протянул он Керенскому отпечатанный типографским способом бланк, куда в оставленные свободные места надо было вписать недостающие сведения. — А вы, въюноша, ответьте-ка мне, сделайте милость, какого месяца и числа сей нынешний достославный центр Туркестанского края был завоёван для России?

— Июня шестнадцатого дня! — тотчас выпалил Васюрочка, оглушив обоих взрослых.

— А нынче какое?

— Четырнадцатое июня, Николай Петрович.

Остроумов лукаво глянул на мальчика:

— И что это значит?

— Это значит, — всем своим видом давая понять, что вопрос директора — никакой для него не подвох, — что завтра — очередная годовщина начала штурма Ташкента.

— Да ведь, каков молодец, Александр же Фёдорыч! — вскочил и с чувством обнял мальчика в матроске Остроумов. — И в этот памятный день, дружочек мой славный, чтоб ты знал, у нас устраивают крестный ход из военного собора к братской могиле русских воинов, павших при взятии Ташкента, что у Камаланских ворот.

— Правда?! И я бы пошёл им поклониться, да только мне не с кем, — огорчённо вздохнул Васюрочка. — Дедуля мой уж умер, папа — далеко, а сам я ещё маленький — меня няня Саши Керенского даже на телеграф вчера одного отпустить не хотела...

— Мы будем там вместе, — неохотно отозвался заполнявший бланк Керенский. — Панихида по убиенным воинам совершается на братской могиле всегда в присутствии генерал-губернатора и всех властей, так что мне там быть положено, хочешь не хочешь...

— Вот же как здорово! — обрадовался мальчик. — А прежде-то мой дедуля всегда тут из пушки своей палил для салюта.

— Ну вот, Николай Петрович, получите, — закончил заполнение документа Керенский.

Остроумов взял у него бланк и быстро прочитал его вслух бормотанием:

«Господину Директору Ташкентской мужской Гимназии

ПРОШЕНИЕ

Желая дать образование сыну полковника от артиллерии Ермакова П.С. — Ермакову Василию во вверенном Вам учебном заведении, имею честь просить распоряжения Вашего о том, чтобы он был подвергнут надлежащему испытанию...»

— Уже подвергся — и вполне выдержал, — вставил Остроумов.

«...и медицинскому освидетельствованию и помещён в тот класс, в который он по своим познаниям и возрасту может поступить; при чём имею честь сообщить, что он приготовлялся к поступлению в приготовительный класс и до сего времени обучался в аулиеатинском высшем начальном училище, где закончил первый класс. Желаю, чтобы мой питомец Ермаков Василий, в случае принятия его в заведение, обучался в назначенных для того классах обоим новым иностранным языкам, если окажет достаточные успехи в обязательных для всех предметах, в противном же случае...»

— Ну, «противного случая», я уверен, не будет, — вставил Остроумов.

«При этом прилагаются:

1. Аттестат за первый класс аулиеатинского высшего начального училища.

2. Метрическое свидетельство.

3. Свидетельство о звании.

Действительный статский советник А.Ф. Керенский.

г. Ташкент.

14 июня 1901 г.

Жительство: в казённой квартире главного инспектора училищ Туркестанского края А.Ф. Керенского».

Дочитав, Остроумов наложил резолюцию: «Принять в 1-й класс. Диктовки и решения арифм. задач не требуется. Подвергнуть мед. освидет.», — и, вызвав колокольчиком письмоводителя, отдал тому прошение Керенского:

— Заведите, пожалуйста, ещё одно ученическое дело, Алей Андреевич.

— Словно и не прошло восьми лет, Фёдор Михайлович, когда вы писали подобное прошение о приёме в гимназию вашего младшего сына Фёдора, — проговорил он ностальгически, когда письмоводитель вышел. — Да и относительно Александра хорошо помню.

Керенский кивнул:

— Верно говорят: бог любит троицу — довелось вот и в третий раз к вам обращаться. Ну, первый-то был «золотой», — самодовольно умостился он поудобнее в кресле. — Помимо моего Александра, ещё двое учеников, помнится, получили тогда золотые медали. А Фёдор подкачал... Или снижается уровень преподавания? — воздел он на Остроумова маленькие мигающие глаза.

— А этого-то я бы не сказал, — возразил директор. — И нынче будет кого наградить золотой медалью. Александр Панков её более чем заслужил. Надеюсь, в будущем, если, конечно, дальше не шагнёт, станет нашим учителем.

— Ну что ж, похвально, — бесцветно отозвался Керенский и поднялся. — Честь имею кланяться и надеюсь, что в ваших руках Василий Ермаков образуется в достойного слугу Отечества и престола.

— Не извольте сомневаться! — с облегчением, что начальство наконец-то покинет гимназию, заверил Остроумов. — Я, с вашего разрешения, оставлю вас — хотел бы продолжить присутствовать на экзамене. Рад буду увидеться снова завтра на воинских торжествах. А впрочем, в вечеру, если позволите, навещу вас, Александр Фёдорович, да не один. — сказал он, как бы вспомнив, и пояснил: — Прелюбопытный человек приехал на завтрашнюю панихиду. Хотелось бы вас друг с другом не без пользы перезнакомить.

— Как всегда, милости прошу, — одобрил Керенский. — Заинтриговали! — признался он, уже спускаясь по широкой лестнице.

— Изыди! — прошептал ему вслед Крымский, осторожно выглядывая из-за угла.

●●●

Часов около 9 вечера, когда в Ташкенте уже порядком смерклось, к дому, где квартировал Керенский, подкатил извозчичий экипаж. Из него вышли Остроумов и невысокий, смуглокожий, лобастый с характерными азиатскими чертами лица офицер.

— Полтинник, пожалте, — потребовал извозчик.

— Чего это ради? — возмутился офицер, отсчитывая ему лишь четыре гривенника. — Полтинник положен ночью, а теперь, любезный, ещё только девятый час.

— Так ведь тёмно уже, — гнул своё, хотя уже и не так нахраписто, извозчик.

— Ночная езда считается с полуночи, хоть бы и солнце не зашло, — упорствовал и офицер. — Ну-ка достань-ка печатный экземпляр таксы — посмотрим!

— Да где-то обронил.., — извозчик понял, что с этого воина где сядешь, там и слезешь.

— Ты обязан предъявлять его по требованию пассажиров — нешто правил не знаешь?

— Будет вам, Лавр Георгиевич, принципиальничать на пустом месте, — мягко попенял ему Остроумов. — Держи, любезный, — протянул он извозчику ещё один гривенник, — и впредь тоже не лезь в бутылку!

— Как прикажете, барин, — мгновенно повеселев, отозвался извозчик и с гиканьем взмахнул кнутом.

— Неразумно, Николай Петрович, позволять всякой швали себя облапошивать, — проворчал офицер, доставая портсигар закуривая. — Чай мы не баре — на медные деньги учились.

— Ваша правда, дорогой Лавр Георгиевич, — согласился Остроумов и предупредил: — Только смотрите при Керенском об этом не вздумайте завести разговор.

— Заносчивый? — неодобрительно прищурился офицер.

— Не то слово! — всплеснул руками Остроумов. — Меня всегда коробит, почему Керенский никогда в частных разговорах со мной не упоминает о своем происхождении из духовного сословия и о своем первоначальном обучении в Пензенской духовной семинарии, хотя знает же, что я тоже бывший семинарист, только тамбовский. Видать, самоуслаждение чином действительного статского советника и присвоенным этому чину громким титулом «Ваше превосходительство» не располагает Керенского признаваться в своем весьма скромном происхождении. Так что держите ухо востро! И пойдёмте — вы давно докурили, так что как бы, глянув ненароком в окна, не заподозрили подвох — люди они очень мнительные.

●●●

— Лавруша! — непроизвольно вскричал Васюрочка, увидев входящего в квартиру Керенских штабного капитана и тотчас осёкся: — Ой, простите, дядя Лавр...

— Да ничего, друг мой Васюрочка, — весело потрепал мальчика по голове офицер. — Вот так встреча!

— Я в детстве так звал дядю Лавра, — пояснил Васюрочка своё амикошонство Остроумову и вышедшему из кабинета на голоса Керенскому.

— Да ты, как я посмотрю, чуть не весь русский Туркестан знаешь, — усмехнулся Керенский.

— Девять лет назад я вышел из Михайловского артиллерийского училища подпоручиком в 5-ю батарею Туркестанской артиллерийской бригады — очень уж на родину после Питера потянуло. Тогда той бригадой командовал батюшка этого славного мальчишки — правда, самого сего дитятки тогда ещё и в замысле не было, — пояснил офицер. — Очень тепло ко мне, желторотому ещё, полковник Ермаков относился — опекал, запросто приглашал к себе обедать, прощал оплошки. Он-то и звал меня, как сына, Лаврушей, — а потом уж и старший сынок его Владимир собезьянничал, а затем и этот чижик, — щёлкнул он Васюрочку по носу, — подхватил. А ты-то сам как тут оказался? — спросил он мальчика.

— Приехал только вчера — учиться в гимназии буду.

— Хорошо, братец, мы ещё повидаемся — я пока буду в Ташкенте, — улыбнулся ему офицер и повернулся к Остроумову: — Виноват. И сам не ожидал.

— Очень вас понимаю, друг мой, — понимающе улыбнулся Остроумов и обратился к Керенскому: — Ваше превосходительство, позвольте представить вам штаб-офицера для поручений при штабе Туркестанского военного округа капитана Корнилова Лавра Георгиевича.

— Очень приятно, — пристально всмотрелся в молодого гостя Керенский и пригласил широким жестом: — Прошу пожаловать в мой кабинет — там уже весьма интересное общество собралось.

●●●

— Корнилов — ну надо же! И кто бы мог подумать, — поднялся с кожаного дивана с резной спинкой и подлокотниками в виде головы Мефистофеля пышноусый генерал от инфантерии. — Как рад я снова повстречаться, батенька! — приобнял он Корнилова.

— А уж я как, Михаил свет Ефремович! — вторил ему тот, крепко пожимая протянутую руку.

— Геройский, право слово, человек! — похлопал Корнилова по спине генерал и представился Остроумову: — Честь имею, наказной атаман Семиреченского казачьего войска Ионов.

— И, ко всему, губернатор Семиреченской области, — поддакнул Остроумов. — Да кто ж у нас не знает столь славного исследователя Средней Азии, совершившего поразительную по смелости экспедицию через неисследованные районы Памира. Жаль только, прежде не встречались.

— Да речь не обо мне, судари мои, — отмахнулся генерал, тряхнув эполетами. — Вот кто форменный сокол, вот кто истинный молодец — Лавр Корнилов, казак наш семиреченский!

Восторженная манера генерала говорить немного коробила Керенского, а Остроумову нравилась.

— Отчего же вы, досточтимый Михаил Ефремович, столь в сём убеждены? — ещё больше подзадорил он старого казака.

— Жизнь, батенька, убедила! Она очень аргументированно, знаете ли, убеждает. По осени 1898 года сей славный воин прибыл в Керки и начал служить под моим началом в Первой Туркестанской линейной бригаде. А тут, как вы помните, британцы в Афгании сызнова закопошились, стали вовсю зачем-то вооружать пуштунов. И Главный штаб поставил нам задачу — выведать тайны англо-афганских приготовлений. Перед самым приездом Корнилова в бригаду наши отбили у афганцев Термез. Прямо против него, на другом берегу Амударьи, есть город Мазари-Шариф — центр Афганского Гиндукуша. Здесь, у входа на перевалы Гиндукуша, для прикрытия путей через Бамьян на Кабул, афганцы поспешно строили крепость Дейдади и целую сеть мелких опорных пунктов.

— И вот мне, — продолжал азартно генерал Ионов, — страстно хотелось выяснить характер работ, предпринятых афганцами и, по возможности, воздвигнутых ими укреплений. Однако крепость стояла в 50 верстах от берега, афганцы были бдительны и неумолимы к нашим разведчикам, так что сведений об укреплениях мы не имели. Мне не давала покоя недоступность Дейдади для русской разведки.

Генерал помолчал.

— И вдруг после очередной неудачной попытки разведчиков из туземцев добыть информацию этот молодец Корнилов просит съездить на три дня в отпуск. Чего вдруг?! — генерал и теперь, вспоминая, неподдельно возмущается. — А надо, мол, упёрся. Ну, дал... А на третий день явился ко мне и протянул фотографии и чертежи каких-то укреплений. Что, спрашиваю, такое. «А это Дейдади», — говорит...

Керенский недоверчиво покачал головой.

— Смелая, авантюрная, но в месте с тем — просчитанная до малейших деталей разведывательная операция была подготовлена лично Лавром Георгиевичем, — подчеркнул генерал Ионов. — Он много якшался с туркменами — язык-то их знал превосходно. Расспрашивал о происходящем на афганском берегу. Наконец, условился с двумя верными ему туркменами, что те проводят его в глубь афганского берега. Удачное вышло переодевание, — рассмеялся он. — Голова выбрита, усы подстрижены, полосатый халат, высоко подогнанные стремена и гортанный говор — и в сутулом туркмене уже не узнать капитана Корнилова! За несколько верст от Термеза его переправили на афганский берег. Через широкую горную реку перебрались на утлом плоту из надутых козьих бурдюков.

— Каков смельчак, однако! — восхищённо покачал головой Остроумов и посмотрел на Корнилова, который невозмутимо слушал бывшего командира. — И чем же дело завершилось?

— Пусть сам расскажет, — предложил казачий генерал. — Он же там был — не я.

— Наш маленький отряд высадился у небольшого торгового городка Чушка-Гузарь, — не стал отнекиваться Корнилов. — Там пересели на лошадей, что нам приготовили в ближайшем селении. На рассвете добрались до крепости, но разглядеть её в утреннем полумраке было невозможно. У самой крепостной стены приметил чайхану, где сидели караульные афганские солдаты. Ну, я моим туркменам провожатым говорю, мол, айда внутрь. Когда пришли, приказал подать завтрак. Поели, стали чаи гонять — тянули время до полного рассвета, чтобы лучше изучить профиль крепости. Уже совсем рассвело, когда к нам подъехал афганский офицер — почуял, видать, неладное. Но я ему свой приезд в Дейдади объяснил желанием поступить во вновь формируемый эмиром Абдурахманом Туркестанский конный полк. И представьте — этот олух поверил! А дальше я проехал буквально у стен крепости, всё рассмотрел и даже удалось сделать несколько фотографических снимков укреплений.

— Да вы настоящий герой! — в присущей ему манере с пафосом вскричал Саша Керенский, до того тихо сидевший в углу кабинета и жадно слушавший Корнилова.

— И я так считаю, а вот в Петербурге.., — шумно вздохнул генерал Ионов. — По моему рапорту командующий округом вполне заслуженно представил сего молодца к ордену Св. Владимира 4-й степени. А в Главном штабе — не утвердили!

— А что ж так? — спросил Керенский.

— Вы их спросите... Думаю, что из зависти... Прицепились к тому, что Корнилов нарушил субординацию — не доложил о своих намерениях вышестоящему начальнику — то есть, мне. Сверх того, видишь ли, — кипятился он, — оформил фиктивный отпуск на три дня! А коли так для дела было надо? Но их разве проймёшь... Развели турусы на колёсах, мол, авантюра в духе романов Майн Рида... В конце концов капитану Корнилову было указано на недопустимость подобных действий впредь, а мне ещё и объявили выговор за то, что рискую-де попусту способными офицерами…

Вслух критиковать армейскую косность следом за генералом Ионовым собравшиеся в кабинете не стали. Саша Керенский хотел было высказаться — явно в таком духе, уже вскочил с места, но отец, хорошо знавший его натуру, предостерегающе понял руку.

— А теперь вы откуда? — спросил Корнилова Остроумов.

Тот лишь усмехнулся:

— В других местах бывал — теперь уж только по приказу... Сделал несколько долгих исследовательских, скажем так, экспедиций в Восточном Туркестане, Афганистане и Персии. Изучал этот загадочный край, встречался с китайскими чиновниками и дельцами, ну и ещё кое с кем, — уклончиво объяснил он. — Начало нового века встретил в Кашгаре, древнейшем центре древнего «Великого шелкового пути» у ворот Индии.

— И снова, слышал, не без приключений? — вставил вопрос казачий генерал.

— Да всё бы ничего, — поморщился Корнилов, — да наш кашгарский консул Петровский учить меня вздумал, каналья, как собирать сведения... Терпел я его, терпел, да подал рапорт о невозможности дальнейшей совместной с ним работы... Поверьте, — воскликнул Корнилов, хотя никто и не думал сомневаться в его искренности, — меня вынудили к этому не тягость службы, не боязнь ответственности. От службы, какова бы она ни была, я никогда не уклонялся, ответственность, как бы тяжела она ни была, никогда меня не пугала… Меня вынудило просить об отчислении искреннее убеждение, что дальнейшее мое пребывание там не принесет никакой пользы делу…, а может пожалуй, оказаться даже вредным. Взгляды Петровского и мои в данном вопросе расходятся диаметрально!

Корнилов хмуро помолчал, как бы заново переживая случившееся.

— Потом ещё глаза лечил — захворали от яркого горного солнца и лессовой пыли. А меж тем книгу написал, называется «Кашгария, или Восточный Туркестан» — она будет нынче напечатана средствами Туркестанского военного округа.

Он победительно обвёл собравшихся в кабинете стреляющим взглядом своих калмыцких глаз, обрамлённых покрасневшими веками, и те, один заражая другого, зааплодировали.

●●●

На следующий день в Ташкенте отмечали годовщину начала штурма города войсками генерала Черняева. У первого ташкентского православного храма — Иосифо-Георгиевского собора, что стоял напротив дворца опального великого князя Николая Константиновича, собрался чуть ли не весь русский Ташкент.

Был там в белом мундире и пышнобородый генерал-губернатор — генерал-лейтенант Николай Александрович Иванов, назначенный государем лишь недавно, в конце января 1901 года. Его боевая и административная деятельность протекла исключительно в Туркестане, развиваясь под руководством устроителя края покойного генерал-адъютанта Кауфмана. Поэтому он лично знал большинство присутствовавших, с коими и весьма дружелюбно раскланивался.

Одним из первых к паперти собора подошёл полностью, до бровей бритый великий князь Николай Константинович с морганатической супругой Надеждой Александровной Искандер — так ей было высочайше повелено именоваться в 1899 году.

В каждом слое пёстрого ташкентского общества все раскланивались со всеми, все со всеми обсуждали новости и сплетни, дожидаясь начала крестного хода.

Наконец из собора вынесли иконы, клир затянул вечную память, публика нестройно, как умела, подхватила, и процессия, во главе которой шествовали наиболее высокопоставленные или имущие горожане, двинулась в путь.

Чтобы достигнуть братской могилы, на которой в конце 1880-х годов была поставлена скромная часовня, крестный ход прошёл часть русского города и значительную часть туземного. Обочины улиц, по которым следовало шествие, кровли и заборы домов были переполнены туземцами.

Васюрочка шагал вместе с Корниловым, братьями Керенскими и семьёй Остроумова. Керенский-старший с генералом Ионовым шествовали в свите генерал-губернатора, то есть далеко впереди них.

У ограды братской могилы церковное шествие встретили ветераны покорения Туркестана — оставшиеся в живых немногочисленные сподвижники легендарного генерала Черняева.

Панихида по убиенным воинам совершалась на братской могиле в присутствии генерал-губернатора и всех властей. Затем был орудийный салют, после чего крестный ход отправился обратно в Военный собор.

Уже у собора к Корнилову, Остроумову, братьям Керенским и Васюрочке подошёл Керенский-старший.

— Имею счастье первым вас поздравить, — протянул он руку ничего не понимающему Корнилову. — Николай Александрович, наш новый генерал-губернатор рассказал нам сейчас, — заявил он немного рисуясь, — что утром из Петербурга получена телеграмма: государь пожаловал вас, уважаемый Лавр Георгиевич, за работу в Восточном Китае орденом Святого Станислава 3-й степени.

Это известие было встречено радостными возгласами.

— Благодарствуйте, — поклонился Корнилов, однако скрипнул зубами: его, мужественного офицера, пользовавшегося в Туркестане стремительно нараставшей славой, царь удостоил самого младшего по старшинству ордена в иерархии государственных наград, использовавшегося главным образом для отличия чиновников.

Все взрослые это поняли, но не подали виду и с возможно большей искренностью поздравляли молодого амбициозного офицера.

— Ничего, батенька, — довольно громко шепнул ему генерал Ионов, — ваши боевые ордена ещё впереди. Быть вам ещё российским верховным главнокомандующим. — И, поймав насмешливый взгляд услышавшего его неуклюжий шёпот Керенского, добавил: — Как вашему, Фёдор Михайлович, сыночку Александру, я его вчера с удовольствием послушал, быть, ей-ей, — воздел он палец, — председателем совета министров России. Вот поверьте старому казаку!

— Ураааа! — закричал на всю площадь от полноты чувств Васюрочка и бросился обнимать Корнилова.

Все дружно расхохотались от такой непосредственности.

— Устами младенца глаголет истина, — назидательно и вполне серьёзно сказал на это генерал Ионов.

2-я серия

Рождество 1904 года выдалось в Аулиеатинском уезде морозным и снежным. Но в доме отставного полковника Ермакова на Бурульской улице, недалеко от угла Почтовой было жарко натоплено — саксаул давал почти такой же жар, как лучший антрацит, а его припасли по навесом сарая столько, что и на три зимы хватит.

Едва массивные напольные часы с двумя сверкающими тяжёлыми гирями, покрытыми затейливой гравировкой, размеренно пробили в полковничьем кабинете восемь раз, как под окнами раздался глухой стук конских копыт по присыпанному снегом насту и скрип санных полозьев. Поликарп Семёнович выглянул в окно. У ворот, между двумя подступавшими к ним шеренгами уже заматеревших карагачей, посаженных им собственноручно при закладке усадьбы, остановилась извозчичья повозка.

— Ахти ты! — вбежала к мужу Анна Николаевна. — Да ведь это Панечка Васюрочку привезла! Иди, отец, встречай!

Поликарп Семёнович, набросив армяк из верблюжьей шерсти и нахлобучив баранью шапку, сам отпер калитку и светил приехавшим керосиновым фонарём, пока те шли двором до входа в дом, который был в глубине просторной летней веранды. На веранде уже ждала Анна Андреевна, кутавшаяся в оренбургский платок, а из дверей в щелочку выглядывали заметно подросшая Панюшка и трёхлетняя Катюшка.

В просторной прихожей Павла Семёновна поочерёдно расцеловалась со всеми.

— Ах вы, мои милые, мои цветочки! — не могла она оторваться от девочек. — Панюшка-то какая большая стала! А Катюшка как выросла! Сколько же я вас, деточки мои ладенькие, не видела?

— Да Катюшку-то хоть видела ль вообще? — иронично спросил полковник, принимая у сестры приталенную шубку и меховую шляпку.

— Вот ещё! Что за выдумки? — стукнула та брата по плечу маленьким изящным кулачком. — Всех видела, всех люблю, всем — подарки: как-никак Рождество!

Девчонки завизжали от радости и потянули любимую тётушку в дом.

— Эт-то куды ставить, вашество? — спросил запыхавшийся извозчик, с трудом втаскивая тяжеленные кожаные баулы.

— Да тут и ставь, — сказал хозяин и покачал головой: — Ну и навезла же, как всегда!

Он расплатился с извозчиком, дал ему щедро на водку и повернулся к сыну, который тем временем молча снимал башлык и бекешу и вешал их в гардероб.

— Ну, здравствуй, Василий. Чем родителей порадуешь? Здоров ли?

— Здоров, слава богу, — ответил Васюрочка, подойдя вплотную к отцу и целуя ему руку. — А вы, папа?

— Тоже бог милует, — улыбнулся отец. — Дай-ка обниму тебя, гимназистик ты мой.

— Вот ещё.., — смущённо повёл плечом Васюрочка, но в следующее мгновение сам обхватил руками ширококостную фигуру отца.

Тот почти сразу оторвал от себя сына и с весёлой суровостью взглянул ему в глаза:

— Табель, надеюсь, привёз?

— Привёз, да он только скучный — одни пятёрки...

— А поведение? — вкрадчиво уточнил отец.

— Ну-у.., — протянул Васюрочка и прищурился, — четвёрочка...

— Шалишь, стало быть?

— Непредумышленно.

Полковник расхохотался.

— Как это? Черти, что ли, тебя иглами тычут? Скажет же тоже — «непредумышленно»... Ну, шельмец!

— А где подалки? — выскочила в прихожую Катюшка. — Папенька, дай подалки!

— Ступай-ка быстро в дом, подарошница, — простынешь тут неровен час, — шугнул её отец. — Ну что, Василий, взяли по баулу? И что в них тётка наложила — никак, кирпичи...

А Павла Семёновна уже шла им навстречу.

— Тебе, братец, не понять: я женщина, а не солдафон какой — мне шинели с фуражкой, представь себе, мало, чтобы не стыдно было показаться в обществе. Вот этот, — она указала на баул в руках Васюрочки, который тот не столько нёс, сколько волок по крашеному полу, — несите в кабинет: я там, Аня сказала, буду нынче квартировать, а тот, с подарками — прямо в гостиную.

— Хорошенькое дело, — проворчал полковник, — опять тихой обители в этом содоме лишаюсь. А чем тебе плохо в детской, как прежде, с племянницами?

— А ты пожалел любимой сестре свой кожаный диван? — зыркнула на него Павла Семёновна.

— Да бог с тобой, я так...

●●●

В гостиной посреди комнаты стояла большая ёлка, вставленная в массивную крестовину, прибитую к полу. Она была ещё не наряжена.

Павла Семёновна присела к баулу и принялась доставать из него подарки.

— Сначала — нашей крошке, — весело комментировала она. — Эх, что б ей подарить? Должно быть...

— ...куклу, — предположила Панюшка.

— А вот и нет! — лукаво прищурилась тётка. — Куклу мы на сей раз подарим маме.

— Маме? — удивилась девочка. — Она же в куклы не играет!

— А вы кто — разве не куколки её? Две есть — так пусть будет ещё! Но это позже. А вот Катюшке мы подарим... мы подарим.., — задержала она руку в бауле, так что Катюшка не выдержала, подошла и попыталась заглянуть в баул. — Чур, не подглядывать! — пожурила её тётка, но не стала долго томить. — Вот что мы подарим нашей Катюшке — этот миленький изящный стульчик!

И она извлекла в самом деле прелестный детский розовый стульчик — как раз впору Катюшке. Та тотчас уселась на него рядом с баулом и обвела всех ликующим взглядом: вот, мол, я какая.

— Теперь очередь моей славненькой тёзки, — интригующе сказала Павла Семёновна. — Она у нас уже совсем теперь стала мадемуазель, не правда ли, поэтому тётенька привезла ей... Шляпку!

Из баула была извлечена модная детская шляпка, купленная в лучшем ташкентском магазине — в пассаже Ариф-Ходжи. У Панюшки аж сердце зашлось от восхищения и зависти к самой себе. Она прижала кулачки к груди и, сгорая от нетерпения, ждала, когда тётя Паня вручит ей свой потрясающий подарок.

— Где мы её примерим? — спросила тётка. — Прямо здесь?

— Ну как же без зеркала! — вмешалась Анна Николаевна. — Пойдём, доченька, наденем праздничное платье — и за одно примерим шляпку. Ждите нас тут! — велела она остальным. — Мы мигом.

Но Катюшка, волоча за спинку стульчик, потопала вслед за ними.

— Остались одни мужчины, — констатировала Павла Семёновна. — Вы у меня оба люди умственные, оттого и подарки вас ждут соответствующие. Васюрочке приготовлен самый увесистый подарок. Иди, племяшек, помогай.

Вместе они достали из баула большой пакет, очень бережно обвязанный шпагатом — на сгибах были вставленные согнутые полоски толстого картона.

— Ну давай, распаковывай сам! — подтолкнула его тётка.

Васюрочка сбегал за ножницами, быстро раскромсал шпагат, бережно снял два слоя плотной синей упаковочной бумаги — и ахнул. Перед ним на ковре лежал, сияя золотом тиснения, роскошный синий пятитомник Шекспира, только что завершённый изданием русско-германской издательской фирмой «Брокгауз и Ефрон» в серии «Библиотека великих писателей». Каждый его том был вставлен, для пущей сохранности, ещё и в особую картонную коробку.

— Тётенька! — совсем по-детски бросился к ней от полноты чувств в совершенном восторге 14-летний Васюрочка.

— Это тебе, мой дорогой, на рождение, что было третьего дня, — нежно обнимая сиявшего племянника, пояснила она. — Знала, что будешь рад: ты же у нас известный книгочей! Ну а на рождество — совсем пустячок, не обессудь — календарь «Товарищ» на будущий учебный год — на этот-то у тебя уже есть,

— Спасибо большое-пребольшое, тётечка Панечка! — уткнулся в тёткину грудь Васюрочка, прижимая к себе книжечку календаря карманного формата в тёмно-сером коленкоровом переплёте.

— Совсем ты его задарила, — сказал с благодарной усмешкой полковник.

— Так ведь любимец мой, как же! А тебя никак, завидки берут, господин полковник?

— Да ещё бы! — шутливо признался ей брат. — Где ж ты такое сокровище раздобыла в нашей глухомани? — поднял он с ковра тома Шекспира и перенёс на застеленный синей бархатной скатертью с золотыми кистями стол.

— А вот раздобыла! — Павла Семёновна хотела поинтриговать, но, как всякая женщина, не сдержалась. — Одному своему воздыхателю из штабных поручила купить в Москве, на Кузнецком мосту, когда ездил в отпуск в Малороссию. Молодец, не опоздал! За что ему и воздалось, — перемигнулась она с братом.

— А вот и мы! — провозгласила Анна Николаевна, входя в гостиную с переодетой Панюшкой.

— Батюшки светы! — воскликнул, изумившись перемене в дочери полковник. — Да хоть сейчас за Жорку Баскова отдавай!

— Вот ещё, — фыркнула Панюшка. — Он за Ленкой Всехсвятской, дочкой законоучителя в нашем училище стал ухаживать.

— Тогда, конечно, — рассмеялся полковник, любуясь красавицей-дочкой. — Такого нипочём спускать нельзя!

— Ну, и как мы вам нравимся? — спросила, отходя в сторонку Анна Николаевна, чтобы не отвлекать на себя внимание.

— Шарман! — оценила Павла Семёновна. — И верно, не стоит этот неверный Басков нашей Панечки. Небось не поповская дочка.

— Ой, — увидела тут книги на столе Панюшка, — это никак тебе, Васюрочка, подарили? Дашь почитать?

— Если только чистыми руками станешь листать, — важно ответил брат. — И не слюнить страницы, как ты любишь.

— А теперь — очередь папеньки с маменькой! — провозгласила, хлопнув в ладоши, Павла Семёновна. — Что же им такое бог послал?

— Куклу! — вспомнила Панюшка.

— Точно: маменьке, конечно, кукла.

Она достала из баула и тщательно распрямила пышный, расшитый кружевами и тесьмой колпак на чайник, на верху которого хлопала глазками от покачиваний фарфоровая кукольная головка, раскрашенная совершенно как взрослая женщина-вамп.

— О-ля-ля! — воскликнул полковник и дурашливо нахлобучил колпак себе на голову.

— Тебе-то впору, — расхохоталась его сестра. — Теперь бы ещё чайник бы в неё уместился.

— Аккурат по нему, — заверила кухарка, которая до того молча наблюдала за кутерьмой в гостиной.

— Ну, раз Авдотья утверждает, так тому и быть, — стянула Анна Николаевна с головы расшалившегося мужа колпак и вручила его кухарке.

Когда она подошла поцеловать золовку за подарок, та шепнула ей на ушко:

— Нюрочка, ты не подумай: у меня тебе ещё и материи на платье привезено — и креп-де-шин, и сатин-зефир, и канаус, и тафта-глясе. Но это мы попозже всё переберём, это же только нам, дамам, и интересно.

— Спасибо, милая! — расчувствовалась та.

— Ой, кажется, братца забыла! — деланно испугалась Павла Семёновна.

— Именно, — отозвался тот. — Нехорошо-с...

— Немедленно исправляюсь. Вот тебе, дорогой Поликарпушка, подарок, который тебе точно кое-что напомнит.

Она извлекла с самого дна «сдувшегося» баула длинный тонкий свёрток. Бумага вокруг содержимого была намотана в виде ленты, и по мере освобождения от неё перед всеми предстала щегольская лакированная трость. Она была коричневого цвета, вся покрытая тонкой резьбой, с небольшим чёрным набалдашником и выпуклым кольцом из слоновой кости под ним.

Павла Семёновна протянула подарок брату и выжидающе на него поглядела.

— А ведь совсем как у батюшки нашего, Семёна Ивановича! — воскликнул удивлённый и обрадованный полковник.

— Вспомнил значит? — улыбнулась его сестра.

— Как не вспомнить... И историю, с нею связанную, тоже мне не забыть.

— Что за история, папа? — тотчас навострил уши Васюрочка, внимательно слушавший взрослых, несмотря на то, что при этом вроде бы увлечённо перелистывал тома брокгаузовского Шекспира. — Отец загадочно улыбнулся. Васюрочка перевёл взгляд на других взрослых — те тоже ухмылялись. — Расскажите же!

— История, Васюрочка, обыкновенная, — подошла и обняла его мать. — Суровенек был тестюшка Семён Иванович. Сильно не хотел он, чтобы генеральский сынок женился на девице мещанского звания. А тот упорствовал. Ну вот и обломал однажды тестюшка свою тросточку о спинушку твоего папеньки.

Васюрочка, услышав это, невольно почесался, чем вызвал всеобщий смех.

— Ну, а эта тросточка уж про твою спинку заготовлена, — со смешком уведомил отец, — коль, как Митрофанушка, не захочешь учиться, а пожелаешь жениться.

— Ему что, папочка, вообще жениться нельзя теперь будет? — всерьёз спросила Панюшка и округлила глаза.

— По крайней мере, ещё лет пяток, — ответил отец.

— А Ксенечка Суханова так рассчитывала.., — вздохнула жеманно Панюшка, явно копируя Ксению.

Васюрочка покраснел и подскочил к ней:

— Ты что такое болтаешь, Панюшка! Вздор это! — Он обвёл взглядом взрослых. — Честное слово — вздор!

— Как знать.., — ухмыльнулся отец. — Спрашивает-то о тебе она частенько. Да вот и открыточку прислала к Рождеству. Она у тебя в комнате лежит, на письменном столе.

Васюрочка снова вспыхнул алым румянцем.

— Какие у нас тут, оказывается, страсти! — лукаво улыбнулась Павла Семёновна. — А впрочем, что я удивляюсь — экий красавчик растёт, — потрепала она племянника по русым волнистым волосам, расчёсанным на косой пробор.

— Ну, тётя! — смущённо взмолился Васюрочка и погрозил Панюшке из-за спины кулаком. Та, улучив момент, когда на неё никто не смотрел, в ответ показала ему язык.

Но это заметила только Катюшка. Она подбежала к старшему брату и стала прыгать вокруг него, то и дело показывая язык по примеру сестры.

— Полно вам, оставьте его, — защитила смущённого сына Анна Николаевна. — Пошли, Катюшка, — тебе уж давно пора в кроватку! А завтра будем вместе ёлку наряжать. Авдотья, накрывай на стол: они ж с дороги — готовы поди собаку с шерстью съесть.

— Я — точно! — воскликнул Васюрочка. — Пойду пока переоденусь.

На самом-то деле ему явно не терпелось прочитать открытку Ксении.

— Ну разве что, если чего-то на ночь лёгкого.., — с напускным равнодушием отозвалась Павла Семёновна и проводила его понимающим взглядом.

— А собака с шерстью — это лёгкое? — вырвалась вдруг из рук матери Катюшка, подбежала к тётке и вцепилась ей в подол. — Я тоже хоцу собаку с шерстью!

— Да бог с тобой! — рассмеялась мать и окончательно увела её из гостиной под общий смех родных.

●●●

Прошмыгнув в свою комнату, Васюрочка и не думал переодеваться — он только повесил на спинку стула гимназическую тужурку. Оставшись в одной сорочке, он первым делом отыскал открытку Ксении, о которой обмолвился отец.

Открытка была самая обычная, каких всегда много продаётся перед Рождеством и в почтово-телеграфной конторе, и в универсальном магазине у Дуллы, и в маленьких лавочках. На ней мальчик с девочкой наблюдают из-за сугроба, как Дед Мороз с мешком подарков за плечами карабкается по заснеженным крышам. Внизу была традиционная надпись золотом «С праздником Рождества Христова!».

Васюрочка усмехнулся, бегло глянув на эту простодушную пастораль, и торопливо перевернул картонный прямоугольник.

В тексте открытки, написанной круглым девчоночьим почерком, тоже не было ничего особенного: «Дружочек Васюрочка! Всей душой поздравляю тебя с Рождеством Христовым и наступающим Новым годом! Учись хорошо, слушай родителей и не забывай о тех, с кем дружишь с детства. Надеюсь, увидимся на святой неделе — если ты, конечно, не умчишься в свой Ташкент. Ксения Суханова». Справа, где разлиновано место для адреса, было написано: «Василию Ермакову в собственном доме. Аулие-Ата, Бурульская у...». Остаток слово «улица» был скрыт жирной кляксой.

Словом, открытка как открытка. Но Васюрочка-то был не промах. Он внимательно присмотрелся к марке. Марка тоже была самая обычная — трёхкопеечная, с российским гербом. Но приклеена-то с наклоном короны в левую сторону! Васюрочка обмер, зажмурился, потом рванулся к письменному столу и, порывшись недолго в верхнем ящике, достал потрёпанную открытку с надписью «Язык почтовых марок». На ней объяснялось значение того или иного положения марки на письмах.

Васюрочка положил две открытки рядом, сличил их и расплылся в улыбке: наклеив марку с наклоном короны влево, Ксения тайно сообщала ему: «Вспоминаю тебя постоянно».

Он отложил её послание, бросился с ногами на диван, заложив руки за голову, и, мечтательно улыбаясь, задумался. И сам не заметил, как заснул.

Спустя некоторое время в комнату к нему заглянула мать, чтобы поторопить к позднему ужину. Увидев, что сын крепко спит, она пожалела его будить, только сняла с него ботинки и укрыла тонким стёганым верблюжьим одеялом, которое в у них в семье называли «лечебным»: им укрывались, когда простуживались.

●●●

Утром, когда Васюрочка проснулся от луча солнца, проскользнувшего в узкую щелочку между ставнями и упавшего на его веки, ему почудилось, что в комнате он не один. Васюрочка резко откинул «лечебное» одеяло, встряхнул вспотевшей головой, резко сел — и столкнулся с таким же кинжальным, как солнечный луч, взглядом старшего брата Владимира, который лежал на его кровати.

— Тыыы?! — остолбенел Васюрочка, словно ему явилось привидение.

— Как видишь, — подтвердил, улыбаясь, брат.

— Но ты же... Ты же был в Петербурге! — никак не мог осознать происходящего мальчик.

Владимир развёл руками.

— Был, да сплыл. Всё, брат, течёт, всё меняется — как сказал кто?

— Гераклит из Эфеса, — машинально ответил Васюрочка.

— Хорошо учат в гимназии, — похвалил брат.

— Этому нас там ещё не учат?

— Ну, значит, я сам когда-то научил — больше-то некому.

Васюрочка перебежал комнату и присел на краешек кровати.

— Ты ночью приехал, Володечка?

— Под утро. И даже успел поспать, — хрустко потянулся брат.

— Надолго ли к нам?

— Как сложится...

Васюрочка ничего не мог понять и смотрел на брата. Владимир поднялся с постели и стал одеваться. Васюрочка впервые видел его в мундире инженера путей сообщения.

— Понимаешь, брат мой Васюрочка, уволили меня с Николаевской-то чугунки — и двух годков не прослужил.

— За что?! — воскликнул Васюрочка.

— Нашли за что.., — отомкнул он ставни и впустил солнечный свет. — Да мало того, что уволили, — повернулся он к брату, — так ещё и выслали в Аулие-Ата под гласный надзор полиции.

Васюрочка совсем был сбит с толку.

— Что ж ты такое натворил? — враз севшим голосом спросил он с ужасом.

Брат помолчал, разглядывая повзрослевшего за те годы, что они не виделись, Васюрочку.

— Видишь ли, брат мой Василий.., — начал он тоном Базарова. — Ни ты, ни один из твоих соклассников не имеете ни малейшего представления о проблемах, которые волнуют молодых людей ваших лет в других частях России и толкают многих из них еще в школьные годы к участию в нелегальных кружках. Вас не пичкают бездушными формальными догмами, как там, — он махнул рукой в сторону воображаемого севера. — Тут, в Туркестане сложился особый благостный социальный, политический и психологический климат, и ваша оторванность от жизни молодых людей в европейской России сказываются на формировании вашего мировоззрения. А там всё по-другому. Именно незнакомые тебе условия российской жизни позволили мне постепенно изменить свои взгляды и освободиться от веры в благодетельного царя.

— Так ты против самого государя? — прошептал Васюрочка. Он, казалось, был даже немного разочарован тем, что нафантазированное им злодейство брата свелось к подобным пустякам.

— Ну да, — подтвердил брат, заметно удивлённый его видимым разочарованием? — А ты уж подумал, не тот ли я самый Джек-прыгун, который бесчинствует одновременно в нескольких районах Англии, а недавно прикончил человека, что просто ночевал на улице в Ливерпуле? Эх ты, мой фантазёр!

Он сгрёб брата шутливо в охапку, и они стали бороться, почти не отличаясь в этот момент возрастом. В таком виде — катающимися по полу на грубой кошме и нашла их мать.

— Мы садимся завтракать, мальчики — сказала она довольно холодно. — А вы ещё, я вижу, даже и не умывались.

●●●

Завтрак, накрытый, по обыкновению, в гостиной, только этим и походил на прежние шумные и весёлые завтраки Ермаковых. Оживлена была, в силу своего простодушного возраста, лишь Катюшка, которой никак спокойно не сиделось за столом.

Отец вышел к завтраку в старом полковничьем мундире без погон и был чернее тучи. Видно было, что он мучительно переживал позорную, с его точки зрения, ссылку старшего сына. Но зло сорвал на младшем:

— Ты как сидишь, Василий! — прикрикнул он на него. — Локти!

Васюрочка чуть не выронил от неожиданности ложку, которой начал было есть рисовую кашу, щедро сдобренную кухаркой маслом. Он судорожно прижал локти к туловищу, как некогда учил его в детстве отец, но было поздно.

— У нас в Омском кадетском корпусе на сей счёт не церемонились, — в сотый раз, судя по выражениям лиц сидящих за столом, начал он один из своих излюбленных воспитательных рассказов. — Надзиратель совал под мышки по книге — и извольте бриться. Ешь, а сам только о том и думаешь, как бы книги не выронить.

— Поликарпушка, оставь ты хоть теперь свои казарменные замашки, — осадила его сестра. — Сколько можно? Дай мальчику поесть с удовольствием.

— А мне кто даст?! — грохнул полковник ложкой по столу. — Меня кто пожалеет — верой и правдой послужившего трём государям? Как мне в глаза смотреть людям... да чёрт с ними с людьми — как мне самому себе в глаза смотреть в зеркало, когда у меня сын чуть не кандальник? Ермаковы всегда были честны и верны престолу — и вот, полюбуйтесь на арестанта, — ткнул он ложкой во Владимира.

— Какой же я, папа, арестант.., — начал было тот. — И потом, чем же я не честен?

Но отец снова, ещё громче пристукнул ложкой по столешнице, так что даже Катюшка зашлась рёвом от испуга.

— Молчать! Тебя впустили в приличный дом и посадили за стол с приличными людьми, — но это не значит, что считают таковым же!

— Извольте — я тотчас же съеду, — начал вставать Владимир.

— Ещё чего! — пуще вскипел отец. — Чтобы весь Аулие-Атинский уезд, да что там — вся Сырдарьинская область, где меня каждая собака знает, судачила, дескать, сын полковника Ермакова, мало что злоумышлял противу государя императора, так ещё и болтается по чужим домам. Сиди, ешь и слушай, что говорит отец, раз не слушал в своё время, когда я внушал тебе, что нет ничего превыше Отечества.

— И вы это внушили мне, уверяю вас, папа, накрепко! — ответил Владимир. — Но царь и его монархо-бюрократический деспотизм не есть синонимы Отечества.

— Дерзить вздумал? — уже не столь громко, но возмущённо погрозил полковник сыну пальцем. Потом долго сумрачно молчал и лишь затем продолжил: — Положим, я тоже отнюдь не в совершенном восторге от образа правления Николая свет Александрыча. Хватит того, что позволил япошкам втянуть себя в дурацкую войну — на чёрта нам сдалась эта Манчжурия! Да ещё назначил командующим Маньчжурской армией этого обалдуя генерала Куропаткина — тоже нашёл полководца! Профукал победу под Ляояном, имея численный перевес над противником в пятьдесят тысяч штыков. Между тем, даже японцы признавали, что победа или поражение в течение нескольких часов колебалась одинаково между обеими сторонами, — сетовал он, принимая неудачи русской армии на Дальнем Востоке слишком близко к сердцу. — Сколько людей зря положили — и туркестанцев в том числе... Где-то там и наш ведь Лавруша Корнилов. Подполковник уже, в начале года стал в Главном штабе не последним офицером, а не смог отсиживаться в столице, добился перевода на Дальний Восток и, говорят, хорошо показал себя под Сандепу. Н-да... — Он снова вспомнил о своей кручине. — Но не одобрять, Владимир, я тебе скажу, это одно, а вот злоумышлять!..

— Поверьте, папа, я вовсе не злодей.

— Хотелось бы верить...

Он едва не начал новый круг нравоучений, но вдруг Панюшка громко спросила:

— А кто такая Нюрка Батракова?

Полковник осекся, все переглянулись, а братья даже прыснули от смеха. Анна Николаевна тоже слегка улыбнулась, но, справилась с собой и спросила:

— А ты не знаешь, милая?

— Неа, — покрутила головой Панюшка.

— И почему это тебя занимает? — спросил, подняв бровь, полковник.

— Да вспомнила, как вчера мать Ксюхи Сухановой сказала матушке Всехсвятской: «Ах как несносна эта Нюрка Батракова!»

При этих словах все взрослые покатились со смеху. За компанию с ними захохотала и маленькая Катюшка.

— Как зовут твоего любимого дедушку? — просмеявшись, спросила дочь Анна Николаевна.

— Николай Яковлевич.

— Ну, верно. А про фамилии?

— Батра.., — начала Панюшка и, сообразив, что она сморозила, закрыла лицо руками.

— Ох и злыдни — кто бы мог подумать! — подивилась Анна Николаевна. Какими были сплетницами в прогимназии, такими и остались.

— Это мамаша твоей пассии так нашу Аннушку причесала? — наклонилась Павла Семёновна к Васюрочке, сидевшему рядом с ней.

— Ах, тётечка! Какая пассия?! — набычившись, дёрнулся Васюрочка.

— Да, ладно тебе, ладно, — погладила его тётка по спине. — С визитом к ней теперь уж не поедешь?

— Не знаю...

— Ну вот и хорошо, что не передумал! — прочитала в его сердце тётка. — А не пора ли саночки закладывать, полковник? — спросила она брата. — Мне столько нынче визитов надобно сделать. А детям время ёлку наряжать.

— Да-да, — слегка повеселел, отвлёкшись, её брат. — Авдотья! — крикнул он. — Сходи-ка за Махмудом — волынить нечего, пусть быстро запрягает!

Завтрак закончился, все встали, и только тогда полковник спросил вполголоса старшего сына:

— Когда тебе отмечаться в полиции?

— По четвергам.

Отец поморщился.

— Оказия, будь она неладна... Вот что... Похлопочу о твоём переводе в Ташкент — чего тебе киснуть в этой дыре, — вдруг сказал он. — Только ты уж, сын, больше меня не позорь, сделай милость.

Владимир ничего не обещал. Он только подмигнул Васюрочке и благодарно поцеловал отца.

●●●

Заканчивался апрель 1905 года. В Ташкенте жары ещё не было, но солнце уже припекало изрядно. Однако в казённой квартире Керенских той весной окна не открывали, и в комнатах, отделённых от мира толстыми стенами, стояла непривычная звенящая тишина. Объяснялось это тем, что в спальне умирала Надежда Александровна, которая уже давно тяжело болела.

Все в доме ходили на цыпочках. Фёдор Михайлович, чтобы обеспечить супруге максимальный покой, отныне проводил тревожные ночи на кожаном диване в своём кабинете. А Васюрочка, пообедав после гимназии, брал ранец и уходил готовить уроки подальше от духоты и стойкого запаха лекарств — в Константиновский сквер, до которого было рукой подать — меньше полувесты. Сквер в ту пору ещё был засажен карагачами, между которыми буйно цвела сирень, и это напоминало ему родной дом в Аулие-Ата и очень помогало его занятиям на свежем воздухе.

В тот день, когда Надежда Александровна едва не отошла, он по обыкновению вернулся из гимназии после пяти уроков около трёх часов пополудни. Входную дверь, чтобы не беспокоить больную звонками, держали на палец не притворённой, поэтому, для безопасности, в обширной прихожей с утра до вечера сидела совсем уже старая нянька с каким-нибудь вязанием.

Когда Васюрочка вошёл, она отложила спицы с начатой работой.

— Совсем плоха, — сказала громким шёпотом нянька, утирая слезу концом платка, которым даже летом были повязана её голова. — Кончается поди, наша касаточка. Доктор в полдень был, пускал кровь, да, мнится мне, без толку...Ты уж поди, Васенька, сам поешь в кухне — я тебе на супницу колпак нахлобучила, чтобы щи не простыли. И там ещё котлетки найдёшь да пюре, тоже ещё тёплые — Фёдор Михайлович недавно обедал. Только не ешь, Христа ради, без хлеба! — прибавила она дежурное наставление. — А мне отседа отлучаться никак нельзя — вдруг кто наведается.

— Конечно же, сам управлюсь! — заверил её Васюрочка. Он повесил синюю фуражку с белым кантом и посеребрённым гербом из скрещенных листьев лавра на вешалку, а видавший виды ранец с давно оборванными в боях на переменках ремнями небрежно пихнул под неё. — Я его тут оставлю, ладно? — объяснил он няне. — Всё равно после обеда опять пойду зубрить в Константиновский сквер.

●●●

Едва Васюрочка успел доесть котлеты, как в кухню вошёл Керенский. Он был, против обыкновения, в комнатных туфлях, лёгкой домашней коломянковой тужурке, которую Васюрочка прежде что-то на нём не замечал, и выглядел помятым, как-то сразу, с резким обострением болезни жены, утратив весь свой былой генеральский лоск, который поддерживал даже дома.

— Ах вот ты где, голубчик, — сказал он, подсаживаясь к столу. — Здравствуй. Заморил червячка, можно бороться наравне с голодным? — Васюрочка кивнул с полным ртом. — Ты ешь, не спеши, а потом одолжи меня — исполни, сделай милость, одну просьбу. Надежде Александровне недавно стало хуже, — сказал он тусклым, пропитанным горем голосом, когда Васюрочка дожевал котлету и пригубил холодный квас. — Боюсь, хотя это и вымолвить жутко, не дотянет она у нас до утра. Так ты съезди к Сваричевским — пусть приедут проститься. И Саше с Федей надо бы телеграмму послать... И, конечно же, Елене... А вот Аннушку пока беспокоить не будем — ей и без наших бед на фронте достаётся, бедняжке.

— Фёдор Михайлович, я готов, — вскочил Васюрочка.

— Вот тебе на извозчика и телеграммы, — подал ему трехрублевую зелененькую кредитку Керенский. — И не мешкай, голубчик, очень тебя прошу. Господи, как же Саша, если что с мамой, поедет — только что сын родился? Дай нам всем силы, боже всемогущий!.. — перекрестился он. — И Аннушку спаси и сохрани.

Васюрочка пулей вылетел из дому, забыв на вешалке фуражку, и помчался через Воронцовский к Военному собранию. Там взять извозчика было проще всего — коляски то и дело подвозили офицеров, съезжавшихся под вечер играть на бильярде.

— Куда прикажете, господин гимназист? — сам подкатил к нему легковой извозчик — немолодой опрятный мужик.

— На угол Андижанской и Кауфманского!

— Не к господину ли аркитектору Сваричевскому, осмелюсь спросить? — обернулся извозчик.

— К нему, — нетерпеливо подтвердил Васюрочка. — Только скорее, ради всего святого!

— Как прикажете, — отозвался извозчик и натянул вожжи, направляя лошадь по Хивинской. — Только Георгия Михайловича теперь в Ташкенте нет: он, сказывают, достраивает вокзал в Туркестане-городе — слухи от проезжих доходят, не вокзал будет, а чистый дворец.

— Да мне хоть кого-то застать: у него тёща при смерти.

— Ну надо же! — крякнул извозчик. — Тогда наддать сам бог велел!

Они мигом домчали до длинного двухэтажного доходного дома с двумя башенками, построенного Сваричевским на своём участке на Андижанской неподалёку от Кауфманского проспекта ещё перед свадьбой со старшей дочерью Керенского Надеждой, где они после свадьбы и обитали.

Приняв плату, извозчик наказал вслед Васюрочке:

— Кланяйтесь от меня Георгию Михайловичу при случае — мол, Ерофей-извозчик велел. Я его милость частенько вожу. А то может вас обождать, — предложил он, — коли вы всё одно к матушке его супруги вертаться будете?

— Верно! Ждите!

Надежда Фёдоровна увидела Васюрочку в окно и выбежала навстречу, так что они едва не столкнулись:

— Что, Васенька? Что? Всё? Нет? Нет, ты скажи, — затормошила она его.

— Худо вашей матушке, но она, слава богу, жива, — сходу успокоил Васюрочка. — Фёдор Михайлович послал за вами, чтобы, если что... Извозчик ждёт под окнами.

— Сейчас!

Дочь Керенского стремительно скрылась в недрах своей квартиры, которую превратила за годы совместной жизни со знаменитым архитектором в уютное гнёздышко. Было слышно, как она отдаёт какие-то распоряжения прислуге.

— Теперь я готова, — выбежала она, путаясь в длинной юбке, спустя несколько минут.

— Наше вам, Надежда Фёдоровна, — степенно поклонился ей извозчик и помог сесть в коляску, но она этого, кажется, и не заметила.

— Ох, только бы не опоздать, — закусила нижнюю губу дочь Керенского. — И что за напасти на нас валятся, Васенька: трёх лет не прошло, как мы нашего сыночка Юрочку потеряли — и вот теперь мамочка...

Она спрятала лицо в кружеве большого платка и так и ехала молча до самой квартиры Керенских.

●●●

Когда, подав телеграммы братьям Керенским и их сестре Елене в Петербург, где Александр уже год как подвизался помощником присяжного поверенного, Фёдор учился на юридическом факультете университета, пойдя по стопам брата, а Елена по окончании Петербургского женского медицинского института служила в столичной Мариинской больнице, Васюрочка через полчаса вернулся на квартиру Керенских, было слышно, как в гостиной тихо переговариваются отец с дочерью.

— Ну как тут, Екатерина Сергеевна? — спросил он шёпотом у няни, которая продолжала нести вахту в прихожей.

— Полегчало, кажись, — радостно отозвалась та и, оторвавшись от вязания, истово перекрестилась. — Ох, и напугала же нас матушка Надежда Александровна, — вздохнула она и прибавила: — Ты, Васенька, ранец-то подбери, а то уж Фёдор Михайлович ходил тут бурчал, чего, мол, наш гимназист поразбрасывал свои вещи.

— За ранцем и зашёл, — выудил Васюрочка потрёпанный ранец из-под вешалки, куда пихнул его час назад, пристроил под мышкой, вспомнив про головной убор, без которого гимназистам было запрещено появляться в общественных местах, на цыпочках пошёл к двери.

— Переживает он уж больно, — словно повинилась няня за ворчанье хозяина. — Пришло, пока ты ездил, письмо от доченьки Аннушки с войны — досталось ей, по всему видать, под энтим Мукденом китайским. Ей бы на фортепьянах играть, мой ласточке, а она, поди ж ты, подалась на войну.

— Да ладно — сам нарвался, — сказал уже в дверях Васюрочка. — Если Фёдор Михайлович спросит, скажите, мол, телеграммы я в Петербург подал, а после пошёл заниматься, как всегда, в Константиновский сквер.

●●●

Васюрочка занимался очень сосредоточенно. Ему не мешали ни оживлённые разговоры и громкий смех прогуливающихся по аллеям сквера, ни звуки настраиваемых инструментов военного оркестра, который собирался развлекать вечернюю праздную публику. На широкую чугунную скамейку, где он разложил учебники и тетради, никто не подсаживался, хотя многие, особенно ровесники, проходя мимо, посматривали на него иронично, а то и с откровенной насмешкой.

— Ах, полюбуйтесь же, какой примерный ученик! — услышал он вдруг девичий голосок над самым ухом.

Васюрочка поднял глаза и увидел красивую гимназистку-ровесницу, лицо которой было ему смутно знакомо, вот только не помнилось откуда, и потому смутился.

— Представьте себе, — не больно-то дружелюбно отозвался он, маскируя смущение.

— А вы неучтивы, господин Ермаков, — фыркнула девочка, однако бесцеремонно сдвинула Васюрочкины книжки и присела на край скамейки.

Васюрочка понял, что заниматься ему не дадут, и не без горечи захлопнул учебник «Начальное руководство к изучению латинского языка для классических гимназий и прогимназий» Михайловского — свой самый любимый.

— Мне уйти? — спросила девочка, всем своим видом показывая однако, что уходить не намерена.

Васюрочка скованно пожал плечами:

— Сидите — скамейка не куплена...

— А отчего вы такой неприветливый? — кокетливо спросила девочка. — Ах, во-от — вы позабыли меня, и вам теперь совестно, оттого и держитесь букой! — догадалась она.

— Не забыл, — отвёл он глаза, хотя ему хотелось на неё смотреть и смотреть. Но что было делать, если он и в самом деле не мог её вспомнить?

— Забыли, я вижу, — понурилась она и надула губки. — А я, между прочим, Лиза Шорохова, кузина сестёр Гориздро — и пусть вам будет стыдно! — вдруг совсем по-детски показала она ему язык. — Я-то вот помню хорошенько, как вы были в прошлом году на рождественской ёлке у Гориздро — вас ведь Лизонька Гориздро пригласила, не правда ли? Вы ещё читали там свои стихи.

Васюрочка покраснел: он вспомнил, как впервые в жизни отважился публично прочитать стихи и какого страху при этом натерпелся.

— Цветёт урюк, бормочет речка,

Алеет маками дувал.

Я это славное местечко

Своею родиной назвал, — вдруг звонко прочитала она на память начало того самого стихотворения, которое Васюрочка читал на прошлогодней ёлке.

Насладившись произведённым ею впечатлением, она тотчас огорошила его ещё больше:

— Мне очень понравились ваши стихи!

— Правда? — недоверчиво спросил Васюрочка.

— И не мне только, представьте! — добавила с жаром Лиза. — И моему папе тоже: я их украдкой тогда записала и после ему показала. Папа очень даже одобрил! Вот только другие четыре стиха я забыла, — простодушно призналась она. — Не напомните?

Васюрочка помялся, но всё же прочитал:

— Я не видал пока Урала

И Петербурга, и Кавказ,

Но Туркестан — это немало,

Чтобы Россией звали нас.

— Вот, вот — как раз эти слова папе особенно нравятся! — захлопала радостно Лиза в ладоши. — Он, между прочим, сказал, что встречал одного Ермакова при штурме Ташкента — кажется, артиллериста. Такой геройский был!..

Васюрочка не сдержался и улыбнулся:

— А мне дедуля говорил, что какой-то поручик Шорохов первым забрался тогда на стену сартовской крепости.

— Так это же и есть мой папа! — вскочила Лиза. — Только он теперь уже давно генерал. А ваш дедуля — он кем после стал?

Васюрочка погрустнел.

— Дедуля умер семь лет назад...

— Простите, — коснулась его руки Лиза. И руку его словно обожгло. — Будемте друзьями? — заглянула она ему в глаза. — Папа говорит, старые туркестанцы должны непременно держаться вместе.

Васюрочка фыркнул от смеха:

— Какие ж мы старые?!

— Ну, всё равно... Вы знаете что, — вдруг спросила она, — вы приходите как-нибудь к нам.. Я познакомлю вас с папой.

Душа у Васюрочки то уходила в пятки, то возносилась в небеса от горячего счастья, которым дарила его эта прелестная гимназисточка. И оттого он, как это бывает в подростковой поре, стал вдруг дерзить.

— Тоже мне — «как-нибудь», — скривил он губы. — А мой папа говорит, что если тебя в самом деле желают видеть у себя в доме, то назначают точный день и час визита...

— Какой вы вредина, оказывается! — дёрнула плечиком Лиза. Её серые глаза стали тёмными. — Хорошо. Сейчас же говорите, где вы живёте!

— На казённой квартире Керенских. А что?

— Это каких? — неожиданно заинтересовалась она. — Это не те Керенские, чей сын ухаживал прежде за Лизой Гориздро?

— Вот ещё, была ему охота! — присвистнул Васюрочка. — За этой фифой, что предпочла какого-то красавчика из офицеров?

— Ага, значит, они и есть! — хихикнула Лиза. — А зачем он не упорствовал? Вот сейчас бы пришёл и отбил, а то она уже с ним обручилась.

— Он сам в прошлом году женился в Петербурге.

— И кто же она? — полюбопытствовала Лиза.

— Дочь полковника Главного штаба Ольга Барановская.

— И он счастлив? — очень по-женски спросила Лиза.

Васюрочка махнул рукой:

— Какое там счастье... У него теперь мама при смерти, уже месяц как не встаёт. Сегодня телеграфировали, чтобы приехал, — не знаем, застанет ли её.

— Бедный, — посочувствовала Лиза. — А можно кузине рассказать? — загорелись у неё глаза. — Что он, возможно, приедет?

Васюрочка пожал плечами.

— Не знаю... Тайны-то в том нет. Только у него в начале апреля сын родился. Так что...

— И правда, незачем болтать пустое, — сама себя, одумавшись, укоротила Лиза. — Так где они живут?

— В доме управления учебными заведениями — угол Воронцовского и Московской.

— Да это совсем рядом! — воскликнула Лиза и поднялась. — Что ж, раз вы такой принципиальный, ждите моего письма, господин Ермаков. Я вам на днях сообщу, когда мы вас будем готовы принять.

Она быстро наклонилась, чмокнула Васюрочку в щёку и через мгновение растворилась в загустевшем к вечеру облаке фланирующей публики.

●●●

— Однако ты не промах! — хлопнул кто-то размечтавшегося ей вслед Васюрочку по спине.

Он обернулся: перед ним стоял его брат Владимир.

— Ты здесь?! — обрадовался Васюрочка. — Когда приехал? Где остановился? Как папа с мамой? — засыпал он его вопросами.

— Уже три дня в Ташкенте, — присел на его скамейку брат. — Остановился пока у однокашника по институту Таратунина — у его родителей собственный дом на Куропаткинском, места полно. Так что, не исключаю, там и стану впредь квартировать. А завтра, поздравь меня, иду вступать в должность в Главных железнодорожных мастерских.

— Поздравляю! — воскликнул Васюрочка. — Выходит, папе всё же удалось тебя отхлопотать?

— Как видишь. Правда, вон на сколько месяцев эта песня затянулась... Уходят от дел старые туркестанцы — папа говорит, не к кому почти стало обращаться: присутствия обсели всё новые люди, что чувствуют себя тут временщиками — едут лишь чин получить, по службе продвинуться или деньгу зашибить — и фьюить!

— А ты не мечтаешь уехать обратно в Россию?

— Мечтай не мечтай — мне здесь ещё бог весть сколько куковать, — вздохнул Владимир. — Сам видишь, Россия бурлит, в январе в Петербурге по людям стреляли — прямо у царского дворца. Да то ли ещё впереди будет... А тут ещё это позорище с Порт-Артуром и Мукденом, отчего вся страна уже вслух клянёт царя и его камарилью, — прибавил он, понизив голос. — Даже папа наш вне себя и как-то однажды сказал мне в сердцах, что сам бы великого князя Сергея Александровича с радостью кокнул — вот как Романовы всех допекли. Так кто же мне в подобной обстановке, когда Россия слетела с катушек и несётся в тартарары, полицейский надзор отменит, сам рассуди.

Васюрочка уже кое-что понимал в жизни и потому согласно покачал головой.

— А ты чего расселся с книжками тут, где одни бестолочи прохлаждаются? — только теперь заметил это брат. — Или теперь так гимназисты свидания обставляют? — искоса взглянул он на Васюрочку. — Видел-видел твою кралю — хороша. А как же Ксения Суханова?

— Причём тут Ксения?! — озлился сам не зная почему Васюрочка. — А ты откуда знаешь про неё? Панюшка наболтала?

— А кто ж ещё? — рассмеялся брат. — Да, кстати, она передала тебе от Ксении письмо. Так что, брат, гордись — ты нарасхват!

Владимир достал из внутреннего кармана мундира инженера-путейца простой почтовый конверт без марки с надписью рукой Ксении «Васе Ермакову». Васюрочка попытался выхватить его из рук брата, но тот увернулся и, дурачась, спросил:

— А разве вы — Василий Ермаков?

— Могу засвидетельствовать, — раздался над ними голос.

Владимир поднял голову — перед ними стояли красивый офицер и державшая его под рука симпатичная барышня.

— Позвольте представиться, — щёлкнул каблуками, вздыбив между ними фонтанчик пыли, офицер. — Штабс-капитан Ищенко. А с кем имею честь? — спросил он в свою очередь. — Что вы имеете к этому молодому человеку?

— Письмо ему имею передать, — встал Владимир. — Да только он ли это?

— Именно он, — строго сказал штабс-капитан. — И мадемуазель Гориздро подтвердит. Не так ли, Лизонька?

— Да вы-то кто? — пропустила мимо ушей его вопрос Лиза.

— А я его старший брат, инженер Ермаков. Владимир Поликарпович.

— Так это вы.., — наконец, сообразил Ищенко. — Покорнейше прошу простить, что неуместно встрял.

Он протянул Владимиру руку. Тот в ответ подал свою, и они обменялись крепким рукопожатием.

— Не угодно ли с нами пройтись? — учтиво предложил Ищенко. — Так славно гулять нынче — погоды чудесные. Не правда ли, Лизонька?

— И верно, идёмте? — приветливо позвала она. — Мы в сад Военного собрания как раз собирались. Там сейчас вальсы станут играть. И там такой лимонад! Васюрочка, ты ведь тоже с нами?

— Да я бы рад — а надзор? — напомнил он. — Увидит господин инспектор — и сразу кол за поведение. Ещё и Фёдору Михайловичу злорадно наябедничает. А ему сейчас не до меня — у него жена при смерти...

— Да что ты говоришь?! — дрогнувшим голосом спросила Лиза. — А Саша знает?

— Телеграфировали, — отозвался Васюрочка, заметив, как не понравилось Ищенко упоминание о бывшем ухажёре его невесты. — Так что мне домой пора.

— А вы, Владимир, не рисоединитесь к нам? — осведомилась Лиза.

— Не откажусь, если не обременю, — не стал заставлять себя уговаривать тот. — Я всего три дня в Ташкенте, где не был с детства. Так что охотно полюбуюсь, каким он с тех пор стал.

Они пошли к выходу из Константиновского сквера по направлению Московской.

— Не обольщайтесь, — поморщился Ищенко. — Уверяю вас, друг мой, — всё та же дыра. То пылища, то грязища. Улиц толком не мостят, тротуары содержатся безобразно — всё жалованье уходит на гуталин, — вытянул он сапог, на котором, правда, не было ни пятнышка. — В марте, когда на три дня зарядили дожди, — сказал он с грустной улыбкой, — в луже у вокзала утонул верблюд. Такая вот «столица» края...

— Неужто, в самом деле? — засмеялся Васюрочка. — Я читал про верблюда в «Туркестанских ведомостях», да подумал, присочинили газетчики.

— Прежде бывало нередко выдумывали небылицы, — вставила Лиза Гориздро. — Но как редактором в конце 901-го поставили Маллицкого, газета стала солидным изданием, теперь хоть перед Россией не стыдно.

— Это какой Маллицкий? — вспомнил Васюрочка заинтриговавшую его обмолвку старших, когда его принимали в гимназию. — У которого в нашей гимназии вышла какая-то история?

— А ты-то откуда знаешь? — удивилась Лиза.

— От Керенского и Остроумова, тогдашнего нашего директора, слышал. Только давно — теперь уж и директор у нас другой, Павел Яковлевич Смольяников. А Маллицкий что-то натворил? Я ведь так и не понял.

— Нет, это с ним весьма некрасиво обошлись, — отозвалась Лиза. — Впрочем, сам он тоже хорош. Весной того года в Ташкент приехал военный министр генерал Куропаткин. Во всё вникал, всё инспектировал — даже и то, что не имело касательства до его министерства: папа рассказывал, он и его почтовым чиновникам раздавал замечания. Папа мой, — пояснила она Владимиру, — служит при почтовом отделении Среднеазиатской железной дороги.

— Шельма этот Куропаткин! — запальчиво воскликнул Ищенко. — То-то его япошки бьют теперь в хвост и в гриву. — добавил он злорадно.

— Ладно тебе, Nicolas, — оборвала жениха Лиза. — Не его бьют, положим, а бедных русских солдатиков, так чему же тут радоваться?

— Верно говорите! — поддержал её Владимир. — Так чем тогда дело кончилось?

— А тем, что однажды этот Куропаткин заявился и в мужскую гимназию. Зашел на какой-то урок в 8-й класс, расселся, вызвал по списку одного из учеников и спросил о каком-то из своих удачных сражений — он тут, в Туркестане прежде, надо отдать ему должное, повоевал дай бог. Мальчишка был смышлёный, но беда — заикался, а от волнения стал заикаться еще того пуще. «И кто, в самом деле, у вас преподает историю?» — презрительно спросил его Куропаткин. А преподавал её именно Маллицкий. Ему это, конечно, доброхоты, каких всегда довольно в любом учебном заведении, в красках передали. Но надо же знать Маллицкого — он такой горячий, вспыхивает, как порох, хотя и очень славный человек. Само собой, он возмутился и заявил, что если генерал не возьмет своих слов обратно, то уходит со службы.

— И что? — нетерпеливо спросил Ищенко.

— Куропаткин, конечно, своих слов обратно не взял, и Николай Гурьевич подал в отставку, хотя все, и главный инспектор, уговаривали его не делать этого. Говорят, его даже на время спровадили из Ташкента — авось, мол, одумается и вернётся в гимназию.

— Да, он тогда ездил на Кавказ и в Крым — сам Остроумов, тесть его сказал, — вставил Васюрочка.

— А он вернулся, — продолжала Лиза, — и ни в какую. Благо его в Ташкенте любили и очень кстати оказалось, что должность редактора газеты «Туркестанские ведомости» не занята. Так что ещё неизвестно, — заключила Лиза, — потеряло ли народное образование, как считает старик Остроумов, или приобрела русская журналистика...

— Каков однако молодец! — восхищённо вскричал Ищенко. — Самого хвалёного Куропаткина осадил.

— Вообще не понятно, зачем он тогда приезжал, — сказал Владимир. — Папа говорил, будто царь отправил его для осмотра края. Но для чего потребовался этот осмотр, никто не мог дать ответа, тем более, что военный министр и без того хорошо знал край — он же здесь немало послужил, да и здешнему начальству доверял. Говорят, поездка Куропаткина по краю с блестящей свитой походила на триумфальное шествие Цезаря: чествовали его всюду до умопомрачения. А уж об его удобствах заботились до такой степени, что в Ташкенте в его помещение перенесли даже из Военного собрания великолепный бильярд только потому, что Алексей Николаевич любил, видите ли, после обеда сыграть партию. И казне, и населению поездка Куропаткина стоила больших денег, а результатов от посещения военного министра край не увидел решительно никаких, — заключил Владимир.

— Зато, — вновь загорячился Ищенко, — этот фанфарон по всем статьям на дальневосточном театре опозорился.

— Бог его, выходит, наказал.., — поддакнул Владимир.

За разговором они дошли до Военного собрания и даже свернули за его угол, на Воронцовский, где были ворота сада.

— Ну, я домой, — сказал Васюрочка. — Я тут живу, Володя, — указал он на освещённые окна квартиры Керенских прямо через дорогу. — Так что, коли понадоблюсь — знай, где искать.

— Устроюсь как, так сразу навещу, — пообещал Владимир. — Ну, бывай!

●●●

Начался май. Надежде Александровне становилось всё хуже. Она уже никого не узнавала.

В понедельник 2 мая Васюрочка, придя из гимназии, застал на квартире Керенских непривычное оживление. Из всех комнат доносились какие-то глухие звуки, а в коридорах — шаги. Видать, сообразил он, приехали «петербуржцы», как называли в семье детей Керенских после того, как они один за другим оказались в столице.

— Здравствуй, дружочек Васюрочка! — встретилась ему по пути в обжитую им «детскую» первая из «петербуржцев» — Елена, средняя дочь Керенских. — Как ты повзрослел! Не замучили тебя тут, в «керенской» крепости?

— Отчего ж, — бойко отвечал Васюрочка. — Да я и дома-то не бываю: то репетиция любительского театра в гимназии, то занимаюсь в сквере.

— Папа тебя хвалит, — сказала Елена, обняв его за плечи. — Но я-то знаю, какой он во всем требовательный. Ты, если что, не держи на него сердца: ему сейчас очень плохо.

— Нешто же я не понимаю! — сказал Васюрочка.

— Ты вечером приходи в кабинет к папе — Саша будет рассказывать ему о событиях в Петербурге, — пригласила Елена. — Тебе же, вероятно, это тоже интересно?

— Ещё бы! — обрадовался Васюрочка. — А можно и старшего брата позвать? Он у нас, — понизил он голос, — социалист.

— Зови, конечно, — улыбнулась Елена. — Только если маме станет хуже, разговор, сам понимаешь, может и не состояться.

— Брат тут совсем рядом живёт — на Куропакинском, в доме Таратунина, где и наш законоучитель, отец Сергий Успенский.

Елена рассеялась:

— Думаешь, я знаю этого Таратунина? Столько всего тут повыстроили за те годы, что я провела в Петербурге!.. Это ты у нас теперь ташкентский старожил, знаешь каждый закоулок!

— Я даже до дисциплинарной роты однажды пешком дошёл! — похвалился Васюрочка.

— Чего бы ради?!

— А там, не доходя немного, рельсы кладут — железную дорогу от Оренбурга тянут к вокзалу. Знаете, как интересно! Уже заканчивают.

— Ах, скорее бы! — обрадовалась Елена. — Не то никаких сил уже нету по пустыне от самого Каспия, из Форт-Александровска тащиться. Нынче уж думала, никогда не приедем.

Она махнула рукой и пошла по своим делам, а Васюрочка, как всегда той весной, отправился в Константиновский сад готовить уроки.

●●●

— Это было удивительное зрелище, — услышал Васюрочка знакомый голос Александра Керенского, входя на цыпочках в кабинет его отца, где яблоку негде было упасть от гостей, и ведя за руку своего старшего брата.

Как ни тихо они крались, но дверь-таки тонко скрипнула, а затем ей басовито поддакнули половицы. Александр бросил на них недовольный взгляд, ибо не любил, чтобы ему мешали, и прервался на патетической ноте.

— Входите-входите, — дружелюбно пригласил Фёдор Михайлович. — Прости, Саша, — бросил он сыну, а вновь пришедшим посоветовал: — Сами как-нибудь устраивайтесь, где найдёте местечко.

— Так вот, это было удивительное зрелище, — повторил Александр с укоризной в голосе, адресованной помешавшим ему витийствовать. — Вдоль всего Невского проспекта двигались, направляясь из рабочих районов, ряд за рядом колонны спокойных, с торжественно-важными лицами, одетых в свои лучшие одежды людей. Талантливый священник отец Георгий Гапон, лет на десять старше меня, совсем недавно посвященный в духовный сан, который шёл во главе процессии, нес крест, а многие рабочие — иконы и портреты царя.

— Провокатор, — шепнул Васюрочке брат. — Сознательно повёл наивных людей под пули.

Шёпот долетел и до Александра; тот нахмурился и, словно толкуя реплику Владимира Ермакова, продолжал:

— Он пользовался колоссальным влиянием на массы, и движение Гапона приобрело в Петербурге невиданный размах. Речи священника, в которых он призывал рабочих идти прямо к царю, были по душе их слушателям. Так что его идея организовать массовую демонстрацию и пойти ко дворцу, чтобы изложить царю свои беды и невзгоды, немедленно получила всеобщую поддержку. Без всякого сомнения, — заключил Александр, — Гапон пользовался значительно большим влиянием на рабочих, чем все подпольные организации и социалистические партии, вместе взятые.

— И что же, Саша? — вставил Остроумов, который тоже был среди гостей.

— Воскресным утром нескончаемое шествие текло весьма неспешно, и мы с моим другом по университету Александром Овсянниковым прошли рядом с ним от Литейного вдоль всего Невского проспекта. На улицах собрались толпы людей, все хотели видеть происходящее своими глазами, все испытывали чувство необычайного волнения.

— Мы уже дошли до Александровского сада, на другой стороне которого стоит Зимний дворец, — продолжал он, — когда услышали звук трубы — сигнал боевой готовности кавалерии. Мы-то ещё накануне узнали, что в полицейских подразделениях и некоторых гвардейских частях объявлено состояние тревоги. Но демонстранты, не поняв, что означают звуки трубы, и не видя происходящего впереди, остановились. Перед ними на правой стороне улицы стоял полицейский отряд, но, не углядев в поведении полицейских никакой враждебности, демонстранты снова медленно двинулись вперед. И вот тут-то со стороны Главного штаба вылетел отряд кавалерии и раздались первые залпы. В этот момент открыл огонь и воинский отряд, стоявший, по-видимому, по другую сторону площади, напротив Адмиралтейства. Первый залп был в воздух, второй же — прямо в толпу, и несколько человек упали наземь. Охваченные паникой люди стали разбегаться во всех направлениях. Вслед им летели пули, и тогда мы, прохожие, побежали со всех ног вместе с толпой.

— Господи! — вырвалось у кого-то из слушавших Александра.

— Не могу передать состояние ужаса, охватившего нас в тот момент. Было совершенно очевидно, что власти совершили чудовищную ошибку, что они абсолютно неправильно поняли умонастроения толпы. Какими бы ни были замыслы организаторов шествия, рабочие шли ко дворцу без злых намерений. Они ото всей души верили, что, когда они придут на Дворцовую площадь и станут там на колени, к ним выйдет царь или, по крайней мере, появится на балконе. Однако их встретил не царь, а пули... Потом оказалось, что число жертв исчислялось по меньшей мере двумястами или тремястами убитых и раненых. Были немедленно вызваны кареты «скорой помощи», куда с помощью тех, кто не пострадал, укладывали раненых — мужчин, женщин, детей. Толпа заметалась и в конце концов растворилась в прилегающих улицах. Самого Гапона спасли доброжелатели. Они сбрили ему бороду, переодели в цивильное платье и вывезли из города.

Александр умолк, повисла тишина, в которой бомбой прозвучали слова Владимира Ермакова:

— Этот иуда и года теперь не проживёт!

Все задвигались, заскрипели стулья.

— И всё же не могу поверить, что он с самого начала был просто-напросто полицейским агентом, — задумчиво сказал Александр. — Думается, он был искренне движим идеей служения рабочим. Вполне возможно, что позднее он попался в политическую ловушку, но я уверен, что он присоединился к рабочему движению не как сознательный полицейский провокатор.

— Мы это расследуем досконально, — сказал Владимир, и Васюрочка заметил, что Александр посмотрел на него при этом долгим взглядом.

— Куда важнее, я полагаю, вперёд помочь семьям жертв, — сказал затем Александр. — Вскоре после расстрела демонстрации наша коллегия адвокатов создала специальный комитет для оказания помощи жертвам трагедии.

— И, надо думать, ты тоже не остался в стороне — не в твоём это характере? — спросил Остроумов.

— Вы правы, Николай Петрович, я с энтузиазмом принял участие в ознакомления с положением в рабочих кварталах и уточнения последствий трагических событий, — опят переключил внимание на себя Александр. — В мои обязанности входило посещение рабочих семей во всех районах города.

Отец слушал его и неодобрительно хмурился.

— Во всяком случае, — сказал он, обращаясь прежде всего к отцу, — моя работа юрисконсульта среди рабочих и посещения рабочих семей после 9 января убедили меня в том, что в основе левой пропаганды лежали ложные предпосылки, а само понятие «сознательный рабочий» отражало не реальность, а всего лишь их благие пожелания.

— Ну хоть это-то понял, — хмыкнул отец, помягчев лицом.

— И тем не менее... Вы только подумайте, господа: то время, когда страна пребывает в состоянии войны, когда русская армия терпит поражения, отборные части императорской гвардии слепо подчинились абсурдному и чудовищному приказу стрелять в рабочих! Для меня состояние армии и ее моральные качества имели первостепенное значение. Я всегда придерживался того мнения, что народ и армию должны связывать неразрывные и здоровые узы. И вот иллюзии рассыпались...

Никто из слушавших его на сей раз не отозвался, и Александр вновь обратил внимание на свою персону:

— Вернувшись 9 января домой и немного придя в себя, я написал письмо, обращенное к гвардейским офицерам. Не помню точно слов, но обуревавшие меня чувства я изложил достаточно определенно. Я напомнил им, что в то время как армия сражается за Россию, они дома на глазах всей Европы расстреляли беззащитных рабочих, нанеся тем самым непоправимый ущерб престижу страны за рубежом.

— И вы его опубликовали — это своё письмо? — спросил впервые обнаруживший себя худощавый человек с оттопыренными ушами и очень живыми глазами. — Мне-то начальник края лично телефонировал и в категорической форме запретил опубликование в «Туркестанских ведомостях» каких бы то ни было сообщений о кровавых событиях в Петербурге, телеграфное извещение о которых мы здесь получили на следующий же день. Правда, это не помогло. Социалисты выпустили прокламации, которые распространялись в ташкентских казармах, среди рабочих, по всей линии Ташкентской железной дороги и в других городах Туркестана.

— У меня есть несколько знакомых среди гвардейских офицеров, Николай Гурьевич, — пояснил Александр, а Васюрочка по имени и отчеству определил, что это и есть тот самый Маллицкий, который теперь редактировал «Туркестанские ведомости». — В том числе брат жены, который служит в первой артиллерийской бригаде. Им я и направил копии своего письма с собственноручной подписью.

— Не побоялись, что выдадут? — не без восхищения уточнил Маллицкий.

— Неприятностей, к счастью, не последовало, — сказал Александр. — Ведь те, кому я направил свое послание, — люди чести. Так что никто из них не предал меня, не сообщил о моем письме в полицию. Но воспоминания о событиях на Невском проспекте в то воскресное утро столь мучительны, что с того дня я навсегда порвал всякие отношения со всеми моими друзьями и знакомыми из бюрократических кругов.

При этих последних словах щека его отца дёрнулась.

— Надеюсь, на меня это не распространяется, господин помощник присяжного поверенного? Или нынешние прогрессисты уже и отцов отдают на заклание?

— Ну что ты, папа! — обнял его сзади за плечи Александр. — Ты совсем расстроил нервы за время болезни мамы. Как же ты мог подобное вообразить?

Отец не ответил, и Александр помрачнел.

— Господа, не довольно ли с нас на сегодня политики? — разрядила обстановку Елена. — Пожалуйте в гостиную. Выпьем чаю с тем, что бог послал.

●●●

Стараясь поменьше шуметь, чтобы не беспокоить болящую, гости перешли в гостиную, где был накрыт чай — бутерброды с солониной на чёрном хлебе, привезённом детьми из Петербурга.

— Ого, любимая моя черняшечка! — обрадовался Маллицкий. — Сколько же тебя выкушано в годы питерской молодости!.. А теперь приходится пробавляться только ташкентским ситничком.

— Глаза б мои его не видели, — подхватил Керенский. — Третий десяток лет живу в Туркестане, а от чёрного русского хлеба никак не отвыкну. Спасибо моим ребятам — побаловали старика, хотя везти пришлось чуть не с другого полушария.

— Своя ноша не тянет, папа, — старался загладить шероховатости недавнего разговора Александр.

Отец посмотрел на него уже совсем добродушно, и Александр перевёл дух.

— Познакомь меня поближе со своим братом, — шепнул он Васюрочке, который сидел рядом с ним, а Владимир — напротив. — Когда публика разойдётся, я дам знак, и вы придёте ко мне в комнату, договорились?

Васюрочка конспиративно кивнул и стал налегать на бутерброды, которые были для него необычны — он впервые ел ржаной хлеб.

— А что, вкусно! — простодушно заявил он в ответ на выразительный взгляд Елены, чем вызвал общий смех.

— А у нас тут, — забыв предложение Елены пить чай без политики, заговорил Маллицкий, — уже через три дня после бойни в Питере так отпраздновали Татьянин день, что и Московскому университету не снилось! Я у себя не мог — газета-то официальная, а частный «Русский Туркестан» напечатал обращение с предложением его отметить. Решили по примеру вашего «Союза освобождения», — кивнул он Александру Керенскому, — который повсюду устраивает банкеты в ознаменование 40-й годовщины юридических реформ Александра II, закатить подобный банкет с подтекстом и в Ташкенте.

— Правильное решение! — воскликнул Александр.

— В зале общественного собрания было битком: народу собралось человек шестьсот, не меньше.

— Вы подумайте! — удивился Александр.

— Кроме интеллигенции — учителей, врачей, инженеров, адвокатов, — туда явилось с четыре сотни рабочих, причем, вместе с русскими рабочими пришли и туземные, — пояснил Маллицкий. — И после того, как либералы, по обыкновению, долго и велеречиво мусолили вопросы о конституционной монархии и автономии университетов, рабочие ораторы заговорили совсем об ином — о тяжелом и бесправном положении рабочих в России, о царском произволе, о «кровавом воскресенье» 9 января. И всё это совершенно в духе социал-демократическом с критикой на правительство. Товарищ прокурора несколько раз прерывал собрание. Но куда там! По предложению Корнюшина, который руководит местными социал-демократами, собрали пожертвования в пользу семей рабочих, погибших в Петербурге 9 января.

— Да-да, мы их получили в туркестанском землячестве, — подтвердил Александр, — и тотчас распределили по семьям.

— Затем была принята резолюция от имени рабочих, которая требовала уничтожения бюрократического режима и созыва учредительного собрания, для выработки основ будущей конституции. Даже после окончания собрания в зале распространялись прокламации, призывающие к ниспровержению царского режима.

— Как это прекрасно! — вырвалось у Александра.

— Чего же тут «прекрасного»? — не выдержал его отец. — Раскачаете страну, как утлую лодочку, — и пойдёт она ко дну... И тогда её косточки будут обгладывать не только японцы, но и всякий желающий, кто не ленив.

— Опасность немалая, — согласился с ним Остроумов. — Ожесточение не спадает. Вот вам совсем свежее: вчера появились две нелегальных листовки к 1 мая. В одной написано: «Буржуазия, которая сто лет тому назад, во время Великой Французской революции, сама пела марсельезу, теперь готова во всю глотку кричать — «Боже, царя храни», — лишь бы этим удалось сокрушить в рабочих стремление к социализму, к царству освобожденного труда». И приписка в конце: «Долой самодержавие! Долой капитализм!». А во второй листовке «ташкентская группа РСДРП» — так листовка подписана, — пояснил он, — рабочих открыто призывают к вооруженному бунту: «Мы с оружием в руках добьемся Всенародного учредительного собрания, — говорилось в ней, — и превратим в пыль азиатское самодержавие». Вот так-то!

— Бедная Россия.., — сник старший Керенский. — Хорошего ждать для неё не приходится...

Остроумов и Маллицкий поднялись и откланялись. Елена пошла их провожать. А Александр незаметно увлёк Васюрочку и его брата к себе в комнату.

●●●

— Ну-с, Василий, — сказал с нажимом Александр, плотно притворив дверь.

— Знакомьтесь господа, — церемонно провозгласил Васюрочка, которому впервые довелось знакомить взрослых. — Господин Керенский, это мой старший брат, инженер путей сообщения Владимир Поликарпович Ермаков. Володя, это помощник петербургского присяжного поверенного Оппеля Александр Фёдорович Керенский.

Васюрочка этими церемониями рассмешил обоих, чем и создал сразу же непринуждённую обстановку. Оба молодых человека, примерно ровесники, крепко пожали друг другу руки.

— Давайте только без отчеств? — предложил Керенский: Александр, Владимир.

— Поддерживаю, — согласился Владимир. — Приятно познакомиться: мне Васюрочка много рассказывал о вашей семье и о вас.

— А мне он проговорился, что вы — социалист. Это верно?

— Верно. Точнее — социалист-революционер, — уточнил Владимир. — Этой весной мы в Туркестане разъединились с социал-демократами. Марксисты хорошие ребята, но...

— Я понимаю вас, — прикрыл глаза Керенский. — Еще в гимназии на меня огромное впечатление произвело утверждение Владимира Сергеевича Соловьева о том, что материалистические теории превращают человеческие существа в крошечные винтики чудовищной машины. Читал и статьи марксиста-экономиста Петра Бернгардовича Струве. Но когда я дошел до той страницы, где он пишет, что индивидуальности нет места в природе и её не следует принимать в расчет, то понял, что марксизм не для меня. Моё отношение лишь укрепилось, когда познакомился с «Манифестом Коммунистической партии» Карла Маркса и Фридриха Энгельса, где утверждается, что общечеловеческая мораль лишь орудие в классовой борьбе, а мораль рабочего класса не имеет ничего общего с моралью капиталистического мира.

— Вот-вот, — согласился с ним Владимир. — Это, признаться, и меня коробит. Но в практической работе марксисты очень надёжны. Поэтому мы с ними сотрудничаем.

— У меня вот к вам какой разговор, Владимир, — удовлетворённо кивнув, сказал Керенский. — Ваш брат сказал, что вас выслали в Туркестан под надзор полиции из Петербурга. У вас же наверняка остались в столице товарищи по борьбе?

— Разумеется, — подтвердил Владимир. — Правда, кто там сейчас именно остался, не знаю наверное. Мы же, как вы понимаете, остерегаемся переписываться — перлюстрация свирепствует. А почему вы спросили о товарищах?

— Хотел бы войти с ними в связь, — откровенно признался Керенский. — Вы, конечно, наслышаны о царском манифесте 18 февраля, в котором Николай обращался ко всем «истинно русским людям» с призывом объединиться вокруг трона и защитить русское самодержавие от смутьянов. Начинаются отвратительные заигрывания с ультраправыми. Именно это привело меня к окончательному и неотвратимому выводу о том, что во имя спасения России, во имя ее будущего правящая монархия должна быть устранена. А ближе всех к успеху в этом деле — социалисты-революционеры.

Владимир задумался. Керенский понял это правильно.

— Не доверяете?

— Отнюдь, — отвёл глаза Владимир. — Но вполне ли тверды вы в своём выборе?

— Вспомните, Владимир, когда группа придворных и гвардейских офицеров убила 11 марта 1801 года полусумасшедшего императора Павла I, ликовал весь Петербург, а прохожие на улицах целовали друг друга как на Пасху. Убийца Плеве Созонов на суде справедливо заявил: «Да, мы подняли меч, но мы подняли его не первыми и пошли на это после мучительных сомнений и душевной борьбы. Да, я виновен перед Богом. Но я спокойно жду Его приговора, ибо знаю, Его суд — это не ваш суд. Как мог я поступить иначе, если Учитель сказал: «Возьми крест свой и следуй за Мной». Не в моих силах было отказаться нести свой крест». Ну вот и я пришел к выводу о неизбежности индивидуального террора. И я абсолютно готов, в случае необходимости, — добавил он, как всегда, патетически, — взять на свою душу смертный грех и пойти на убийство того, кто, узурпировав верховную власть, ведёт страну к гибели.

Владимир невольно улыбнулся: его позабавила патетичность собеседника, который, конечно, совершенно не представлял себе сугубо практическую сторону террора.

— Я вынужден прибегнуть к вашей помощи, ибо собственные связи в среде социалистов-революционеров смехотворны, — продолжал Керенский. — Двоюродный брат моей жены, Сергей Васильев, студент Института инженеров путей сообщения...

— Знаю его, — вставил Владимир, — но это же совершенно не серьёзно, право!

— Ну да... Они с однокашниками создали группу для ведения пропагандистской работы и распространения отпечатанных на мимиографе листовок. Мы с женой, между прочим, разрешили им хранить их в нашей квартире.

— Смотрите, это очень опасно — они совсем желторотые, — предупредил Владимир.

— Я не слишком всерьез воспринимаю все эти импровизированные политические группы, — отмахнулся Керенский. — На мой взгляд, их деятельность сродни временному помешательству, которое я шутливо окрестил «революционным романтизмом». Какой, например, смысл в листовках Сергея, написанных от имени грозно звучащей «Организации вооруженного восстания»? Кому, как не мне, знать, что ни у одного из его группы нет и в помине огнестрельного оружия и ни о каком «восстании» в Петербурге и речи быть не может.

— Есть, конечно, у нас люди и более серьёзные. — Владимир сказал это и замолчал. Керенский терпеливо ждал. — У меня есть одна знакомая — студентка Высших женских курсов...

— У кого нет в знакомых прелестных девушек на Высших женских курсах! — иронично скривил губы Керенский. — У меня тоже, представьте, парочка сыщется.

— Она в самом деле прелестна, и я надеюсь... Впрочем, это к делу не относится. Найдите её и попросите свести с её братом. Он, правда, живёт за границей, но наезжает в Россию. Расскажите ему о своих намерениях — от него многое зависит. А больше я, извините, вам сказать не могу — не имею права про соображениям конспирации.

— И даже имя её не объявите? — удивлённо поднял брови Керенский.

— Имя, конечно, скажу, — рассмеялся Владимир. — Но за это вы передадите ей от меня поклон. Её зовут Евгения Николаевна Моисеенко.

— Как?! — вскричал Керенский и приподнялся на стуле. — Да это же и моя знакомая! Это близкая подруга моей жены Ольги, она часто бывает в нашем доме.

— Вот и славно, — одобрительно кивнул Владимир. — Значит, искать не придётся. Да и вас она сможет спокойно рекомендовать брату, что уже дорогого стоит.

Владимир взглянул на карманные часы и поднялся.

— Гоните меня — слишком уж я засиделся. Васюрочка, провожай.

У двери комнаты Керенского он пожал ему руку и напомнил:

— Так не забудьте же передать Евгении Николаевне мой поклон!

Когда Васюрочка возвращался, проводив брата, его остановила Елена:

— Молодой, человек, вам письмо принесли. А уж надушено-то как! — помахала она у своего носа изящным конвертом.

Васюрочка смутился, взял письмо и убежал к себе. Заперев дверь он вскрыл его и прочитал: «Г-н Ермаков, мы будем рады видеть Вас у себя в будущее воскресенье в 12 часов. Адрес: Воронцовский проспект, в собственном доме (у городской думы). Елизавета Шорохова».

Васюрочка несколько раз перечитал письмо, вдохнул его цветочный аромат и счастливо улыбнулся.

●●●

— Ты куда-то собрался? — шёпотом спросила его Елена, выходя из спальни родителей, где лежала её мать, и удивившись, что в воскресенье Васюрочка был в гимназическом мундире. — Впрочем, верно, пойди погуляй — нечего сидеть дома, когда тут такая гнетущая атмосфера.

— Если нужен, могу никуда не ходить, — поспешил предложить Васюрочка. — Вы только скажите!

— Ты ничем не поможешь, — вздохнула Елена. — Маме теперь уж никто не поможет. Увы...

Васюрочка вышел на крыльцо — было солнечно, тепло, но не жарко. До дома Шороховых было рукой подать, и он отправился вниз по проспекту, к мосту через речушку Чаули, глазея по сторонам.

Васюрочка шёл не спеша, читал вывески, разглядывал витрины магазинов и лавок, а если двери были распахнуты, по ташкентскому обыкновению, то и заглядывал в них, улыбался приказчикам и обходил громкоголосых и изобретательных зазывал. Они к нему не приставали — какой прок от мальчика, если тот явно не покупатель по причине своего малолетства, однако порой совали ему кто грушу, кто орех, кто персик. Так что, когда Васюрочка добрался до дома Шорохова, руки его были заняты. Он присел на ступеньки крыльца, съел фрукты, а орех сунул в карман. И только после этого позвонил в дверь.

Ему открыла горничная в накрахмаленном фартуке.

— Вы к кому? — высокомерно спросила она, увидев на пороге всего-навсего гимназиста.

Васюрочка пожал плечами. В самом деле, к кому он? Приглашение было обезличенным, и он сказал:

— Ко всем.

— Стойте здесь, — строго велела горничная и ушла, презрительно покачивая бёдрами.

Васюрочка слышал, как она с насмешливым пренебрежением докладывала кому-то о нём: «Так и сказал — «ко всем». Сам поди не знает, чего хочет». Затем раздался громкий хохот, а следом — тяжёлые шаги. В следующую минуту в переднюю вышел высокий генерал с крупной головой и маленькими цепкими глазами. У него были седые усы и седая раздвоенная борода, а вот на голове волосы седина почти не затронула.

— Кто таков будешь, отрок? — спросил он весело.

— Василий Ермаков, ваше высокоблагородие, — рекомендовался Васюрочка.

— Матрёшка, ты кого это чуть не выставила? — пробасил, услышав это, генерал полуобернувшись. — Ты внука героя Ташкента — фейерверкера Ермакова едва не прогнала. Он, царствие ему небесное, Ташкент брал, — погрозил пальцем генерал, — а ты кого брала? Только приказчиков у галантерейщика Ларкина, вертихвостка!

Он снова гулко захохотал и широким жестом пригласил Васюрочку входить:

— Вперёд, мой друг! В отличие от вашего славного деда, вас ждёт не раскалённая ташкентская стена Кокандской Урды, а прохладное чрево генеральского кабинета.

— А..? — начал Васюрочка, но генерал понял его по одному звуку.

— Скоро будут. Они с матушкой Прасковьей Николаевной отправились к заутрене в Иосифо-Георгиевский собор. Ну и, понятное дело, по лавкам после побродить — дамы-с, — развёл он руками, рассчитывая на понимание.

Генерал Шорохов привёл Васюрочку в свой кабинет, устланный и увешанный восхитительными коврами, и усадил на широченную тахту.

— Хорош, хорош, — одобрил он, хорошенько его рассмотрев. — А по военной части, значит, не пошли? — прибавил он не без сожаления. — Батюшка в полковники вышел, а вы, стало быть, в статские навострились?

— Как папа велел, — ответил Васюрочка. — Я-то просился в кадетский корпус...

— Чти отца своего и матерь свою! — воздел палец генерал. — Молодец, что волю отца не преступил. Родитель, он лучше знает, где его дитятко пригодится. Бог даст, и статским порядком славную фамилию Ермаковых не уронишь.

— Постараюсь, — пообещал Васюрочка.

— И молодец! — пробасил генерал и вдруг велел: — А ну читай!

— Что читать? — спросил Васюрочка.

— Стихи, вестимо! Ты вон, оказывается, каков пиит. Вон как сказал великолепно: «Но Туркестан — это немало, чтобы Россией звали нас»! Настоящий Лермонтов.

Почему именно Лермонтов, Васюрочка не понял, хотя знал чуть не всего Лермонтова наизусть.

— Вот сюда, к окну поближе, становись — и читай!

Васюрочка подошёл к окну. За белыми французскими шторами, опущенными для сохранения прохлады до подоконника, сновали тени частых прохожих.

— По жаркой пустыне воители шли, — начал он. —

В поту их мундиры и ружья в пыли,

Их кони в песках увязали по грудь.

Был долгим с далёкого севера путь...

Генерал, словно тотчас вспомнив молодость, задумчиво смотрел мимо него...

— Но русский солдат не роптал на жару:

Собратьев он шёл вызволять в Бухару,

Он шёл урезонить надменный Коканд,

Хиву разбудить и седой Самарканд.

— Как это верно! — воскликнул Шорохов. — Эти магометанские изверги веками угоняли русских людей в рабство с окраин империи!

— Кокандский ему воспротивился хан,

И сразу же штурмом был взят Туркестан.

Противиться русским — пустая мечта,

И вот уже русская Авлиата!

Кокандцам бы впору гордыню смирить

И с русскими вместе в империи жить.

Они же искали коварный момент,

И славный Черняев пошёл на Ташкент.

— Уж мы пошли! — вставил Шорохов и топнул ногой, обутой в сапог.

— И вот подошёл он под стены Урды,

Лишив перед этим ташкентцев воды.

Но сарты и даже тогда не сдались,

И россы полезли по лестницам ввысь.

— Да не все! — вскричал Шорохов. — Охотники до рукопашной приставили штурмовые лестницы и полезли на стену, а другие солдаты заметили лазейку-щель между воротами и стеной и, разумеется, без затруднения очутились за стеною. Пришлось будить неприятеля пулями и штыками. Враги наши растерялись и были охвачены паникою, но вскоре, впрочем, духовенство их воодушевило — и пошла потеха!..

— Это вы про покойного батюшку Малого — того, что был потом протоиерем Ташкентского собора? — догадался Васюрочка.

— Именно: вижу, откуда не возьмись Андрей Евграфович проворно вывернулся, а ведь ему в ту пору уж пятьдесят годков сравнялось... А с ним две пушки и несколько человек солдат. «Откуда вы взялись?» — спрашиваю я. «Мы бились там, — отвечал Андрей Евграфович и махнул рукою в сторону. — Теперь присоединимся к вам, если хотите». То-то мы были рады! Да вы продолжайте, юноша...

— В них пули летели, свистела картечь, — продолжал читать на память Васюрочка. —

Их сарты пытались убить или сжечь.

Но крест безоружный священник Малов

Воздел поверх чёрных и белых голов.

Вот Шорохов славный уже на стене!

Жемчужников рвётся в Урду на коне!

Трещали халаты от русских штыков,

Из пушек вдоль улиц палил Ермаков.

— В точности так и было! Откуда знаешь? Ах да, Семён Ермаков дед ведь тебе — позабыл, брат, совсем, уж прости, — сказал генерал.

Неистово дрался геройский отряд —

Противник отваге своей был не рад.

И сарты сложили кривые мечи,

И принял Черняев Ташкента ключи.

И тут за спиной Васюрочки неожиданно зааплодировали. Он стремительно обернулся: на пороге генеральского кабинета стояла, умильно улыбаясь, красивая дородная дама, а рядом с ней — ещё более красивая Лиза, смотревшая на него восторженно.

— А, каков дьяволёнок! — закричал им Шорохов. — Как описал баталию — словно сам был в деле при Ташкенте. А это: «Вот Шорохов славный уже на стене!»? — он расчувствовался и смахнул слезу.

— Живите, как жили, дал сартам наказ, — переждав его возглас стал дочитывать Васюрочка. — Молитесь Аллаху, творите намаз.

Никто вас не тронет отныне, как встарь:

О вас будет белый заботиться царь.

Потом отпустил на свободу рабов

И встал на колени у русских гробов.

Васюрочка закончил чтение, к концу почти совсем понизив голос, и скромно отошёл к окну.

— Да вы поэт, Ермаков, поэт! — с жаром выкрикнула Лиза. — Он точно поэт, — оглядела она родителей с такой убеждённостью, словно те возражали. — И это же настоящая баллада. Её нужно петь!

Она умчалась в глубь квартиры, и вскоре из гостиной послышались нестройные аккорды фортепьяно — Лиза подбирала музыку.

— Ермаков, подите сюда! — окликнула она Васюрочку. — Я не слышала начала вашей баллады — прочтите же мне.

— Кажется в доме стало два генерала, — лукаво посмотрел на супругу Шорохов.

— Возраст пришёл, — вздохнула та. — Пошли отец, и мы послушаем.

— Читайте же! — нетерпеливо потребовала Лиза, когда Васюрочка пришёл, не переставая перебирать клавиши тонкими изящными пальчиками.

— По жаркой пустыне воители шли, — прочитал он первую строфу. — В поту их мундиры и ружья в пыли,

Их кони в песках увязали по грудь.

Был долгим с далёкого севера путь...

— Как замечательно! — восхитилась Лиза и следом, мгновенно запомнив слова, пропела эту же строфу мелодично, распевно, сопровождая пение игрой на рояле.

— Ермаков, вы должны подарить мне эти стихи! — категорично заявила она.

— Берите, ради бога, — улыбнулся счастливый Васюрочка.

— Я буду петь эту балладу, папочка, на концерте в Военном собрании в июне, когда будет сорокалетие взятия Ташкента, — обратилась он к вошедшему отцу, сообщая, как о деле вполне решённом, — А я-то всё никак не могла придумать для него номер, а он — вот же! Какой вы молодец, Ермаков, что написали с таким чувством!

— Только может быть про «Шорохова славного» не стоит? — сказал ей отец. — А то осудят ещё, что генерал на старости лет загордился.

— Нет, нужно, нужно! — настаивала Лиза. — Ты, папочка, заслужил.

— Заслужить-то может и заслужил, — отозвался он с сомнением, — только ведь одно дело, когда другие такое поют, а ежели родная дочь...

— Ермаков, давайте вместе, где про папу, — продолжала она командовать.

— А я петь не умею совсем, — смутился тот и добавил виновато: — Медведь на ухо наступил... Прочитать могу, извольте:

— Вот Шорохов славный уже на стене!

Жемчужников рвётся в Урду на коне!

Трещали халаты от русских штыков,

Из пушек вдоль улиц палил Ермаков.

Лиза легко запомнила и пропела и эту строфу.

— Вы мне перепишите, пожалуйста, стихи ваши на листке, чтобы я их хорошенько выучила, — попросила она Васюрочку.

— А можно после обеда? — спросила её мать. — Соловья-то баснями не кормят, — кивнула она в сторону Васюрочки.

— Да-да, обедать! — решительно закрыла крышку рояля Лиза. — У нас нынче шурпа. Ермаков, вы любите шурпу?

— Ещё бы! — признался Васюрочка и вдруг понял, насколько он голоден.

— А после — мороженое! Боже, я просто обожаю мороженое, — зажмурилась Лиза. — Мороженое, музыку и умных мужчин, — она игриво глянула на Васюрочку и, схватив его за руку, вприпрыжку потащила за собой в столовую.

●●●

Когда Васюрочка уже в потёмках вернулся на квартиру Керенских, весь очарованный Лизой и оказанным ему в доме Шороховых приёмом, он сразу понял, что беда, которую Керенские всеми силами отодвигали, всё же пришла. Он осознал это, ещё подходя к дому управления учебными заведениями: все до одного окна в квартире Керенских были освещены, чего не случалось почти никогда, а уж тем более — во время болезни Надежды Александровны.

— Преставилась матушка, — сообщила ему няня, с которой он столкнулся в коридоре. На ней уже был чёрный траурный платок. — В час ещё пополудни отошла, сердешная. И обмыли уже. Как жалко Фёдора Михалыча, как жалко! Всю-то жизнь вместе прожили — почитай, боле тридцати годов... Ты, если хочешь, пойди в спальню: она там пока положена в постели — гроб ещё не привезли.

— Я покойников боюсь, — помявшись, вполголоса признался Васюрочка. — Или идти надо непременно?

— А коли так, и не ходи, — легко согласилась няня. — Есть хочешь?

— Я в гостях был, — сказал Васюрочка, — там угостили до отвала.

— Хоронить послезавтра будут, — кивнув, сказала няня. — А отпевать — в новой церкви, что выстроена на кладбище. Аккурат сегодня утром, сказывают, освящали — сама ещё не видала, хороша ли. Да уж, видать, хороша...

В доме стояла гнетущая тишина. Все зеркала были занавешены. Мимо прошёл убитый горем Фёдор Михайлович, но, кажется, даже не заметил Васюрочку.

●●●

Остроумов вернулся из служебной поездки поздно. Однако, поужинав, всё же раскрыл «Туркестанские ведомости». Быстро просмотрев газету, наткнулся на маленькую заметку: «Муж и дети Надежды Александровны Керенской приносят глубокую благодарность всем лицам, молитвою об усопшей почтившим память ея и принявшим участие в постигшем их горе».

Он откинулся на спинку дивана и печально прикрыл глаза.