Шахматная доска Испании

Дядя и племянник

Роскошный траур дворца его высочества не оставлял сомнений в глубине его скорби. Да и как иначе мог он почтить память дочери императора — самой младшей, но ушедшей раньше других братьев и сестер. Даже король посетил пышные похороны и проговорил в утешение, что хотя бы сына сестра им подарила. Колыбель дона Фадриго, сына принца и племянника короля, была единственным ярким предметом в доме, но среди черных тканей алый атлас и золото только усиливали впечатление общей пышной мрачности.

Но дон Родриго надел траур не только по недавно умершей жене. Те, по ком он надел траур и по кому скорбел всем сердцем, были пока живы, но участь их была решена. Раскрытый в самом сердце Испании заговор против короля, его друга детства, возвысил молодого принца еще на одну ступень, но не оставлял заговорщикам шансов на помилование.

Только что назначенный первый министр его величества перебрал бумаги на столе, вскинул голову, сдерживая слезы, нетерпеливым жестом махнул секретарю «вон». Пожилой мужчина, знавший дона Родриго еще ребенком, исчез как тень, деликатно давая господину предаваться скорби в одиночестве. Дон Родриго уронил руки на голову. Ради величия Испании он должен сделать то, что сейчас разбивает его сердце и грызет тоской его душу. Ради сокрушения творящего в Низинных Землях безумства Альбы, ради сохранения власти его величества в мятежных провинциях, он должен взять на душу грех и осудить на смерть невиновных, один из которых — его брат… вернее, кузен… но у него же нет кровных братьев.

Дон Родриго вытер слезы. «Divide et impera»*! Если бы товарищ детских игр доверил Нидерланды его попечению, он сумел бы вернуть их короне. Низинных провинций слишком много, у них разные интересы, их принцев хоть и называют пренебрежительно «гёзы», но спеси у них не меньше, чем у грандов. Играя на недостатках и слабостях, пороках и амбициях, перебирая человеческие чувства, как гитарные струны, можно достичь куда большего, чем уставив въезды в города колесами, перекрестки — виселицами, а площади — кострами.

И что творит Альба и его присные? Объединяют жителей Низинных земель ненавистью к себе! Ладно бы это было из желания покарать тех, кто покушается на божественного право короля, но ведь эти «благородные доны» поступают так, влекомые алчностью и корыстью — будто происходят не из лучших родов Испании!

Альба должен потерять свое влияние… Ради друга детства он должен заставить того понять, что можно действовать по-другому и добиться куда большего, прикрыв латную рукавицу бархатной перчаткой. А раз так — все! Довольно скорби. Его ждет самый трудный разговор в его жизни. И с человеком, которого он должен заставить поступить, как необходимо дону Родриго, нельзя показывать слабость.

Он прошел в свои покои. Оглядел себя в зеркало. Переодеваться! Еще больше роскоши и траура. Его дядя должен увидеть уважение к себе и их общему горю…

Коня дон Родриго оставил за воротами и на разогретые солнцем плиты двора ступил пешим. Пожилой мастер, казалось, не обратил никакого внимания на эту дань уважения. Неестественно прямой, как его безупречные шпаги, серым цветом лица сравнявшийся с металлом, который ковал, лучший оружейник Толедо даже сейчас не хотел удостаивать беседы младшего родственника. Но дон Родриго не мог отступить.

Ему, принцу и родственнику короля непременно нужно было получить согласие главы рода — этого ремесленника, чтобы после смерти родителей забрать племянника себе. Благородные доны кривятся на родословную тех, кто не ведет происхождение от легендарного Сида, но быстро забывают о спеси при напоминании о мавританских или иудейских предках. Выскочки! Его род был безупречно древен, чистота его крови была несомненной. А еще благословение главы рода значило не меньше, чем происхождение, чистота крови и перечень благородных предков на крошащихся от старости пергаментах. Для всех. Включая короля.

Так сказал король. Так приказал король. Вот за этим дон Родриго и направился в Толедо, смирив свою безудержную гордыню, чтобы вырвать «да» у того, кто отказал императору, у того, у кого не было ни имени, ни сердца. И сейчас в полутьме мастерской он во второй раз выслушивая «нет» от непреклонного дяди.

— Не рвите мне душу, дон Матео, — говорил принц с непривычным для себя волнением, - Позвольте мне забрать ребенка, и я клянусь, они умрут легко. Я уговорю короля на последнюю милость

Старый мастер, не имевший более нужды притворяться, стоял, опершись на свою наковальню, будто прикосновение к привычному предмету могло придать ему силы и вернуть в этот мир из пучины боли и скорби

— Их пытали, дон Родриго? Моего сына и невестку подвергали пыткам?

Принц молчал лишь миг. Он не мог лгать. Говорить правду, стоя лицом к лицу с отцом смертника, было невыносимо, но он должен был это сделать. Его дядя простит жестокую правду, но не простит ложь.

— Женщина была явно на сносях. Ей только показали орудия… и… всего лишь водили на допросы мужа…

Дон Родриго понимал, что невестка мало интересует старого мастера, но чем еще он мог того утешить?

— Мой сын стал калекой? — если бы сталь могла говорить, ее тон был бы таков, как тон оружейника.

Дон Родриго встрепенулся. Дядя что — считает его чудовищем? Все было сделано строго по закону и по правилам… ну только если чуть не по закону и чуть не по правилам — когда чрезвычайная пытка волей его высочества превратилась в обычную.

— Да нет же, упаси Всевышний, нет!.. Им занимался врач, и сейчас он совершенно здоров.

— Хорошо, — старый мастер выпрямился.

— Вы даете согласие и благословение, дон Матео? — дон Родриго был непреклонен. — Я клянусь стать крестным для мальчика и воспитать его как своего сына. Его преосвященство епископ Толедо благословил этот труд и пообещал в будущем взять моего племянника к себе.

Глава рода посмотрел дону Родриго прямо в глаза:

— Значит, мой род все равно прервется на нем? Тогда зачем мне милость благородных донов? Сына я уже оплакал. Все умирают рано или поздно, разве твоя жена меньше мучилась перед смертью от огня, который сжигал ее изнутри, чем будут страдать мои дети от огня, который будет жечь их снаружи? — старик-оружейник знал, как разить без промаха и без пощады.

Нестерпимое воспоминание о страшных днях и мысль о том, что кроме Федерико у него, скорее всего, больше не будет законных детей, швырнули гранда Испании на колени перед ремесленником:

— Мое сердце разбито, дон Матео, молю! Король все равно не позволит вам забрать мальчика… Вы знаете это… Знаете почему… А я не выдержу мысли, что его будут воспитывать в семье тюремщика или палача и заставят заниматься презренным ремеслом!

Старик прошел по мастерской:

— Смотри! Это заказал магистрат Толедо…

Дон Родриго поднял голову на орудия правосудия.

— То, что ковал я, разрывало плоть моего сына, Родриго. Могу ли я говорить о презренности ремесла палача, о низости труда тюремщика?

Дон Родриго стоял на коленях и с трудом сдерживал слезы. Он был великодушен, он был милосерден и справедлив. Он обещал своему дяде блестящую будущность для его внука, но каждое его слово разбивалось, как прибой о скалу, о непреклонность и волю лучшего оружейника Толедо.

— И разве воспитанный тобой, он не станет тюремщиком и палачом, только одетым в парчу и бархат?

Старик будто стал выше ростом, а голос его звучал гулко и грозно, как набатный колокол, и дон Родриго подумал, что именно так он посылал в бой свои отряды, и именно так он говорил с императором и даже император ничего не смог сделать с этой непреклонностью и этой волей… Куда уж дону Родриго. Он сам не понял, отчего произнес вслух свои последние слова…

А старик вдруг усмехнулся надменно.

— Если бы я тогда согласился выполнить просьбу императора, не только ты стоял бы передо мной на коленях, племянник… Впрочем, там, куда тебя занесло, родственные узы не имеют значения… Зачем тебе мое разрешение, скажи на милость? — и снова усмешка, на этот раз горькая.

Первый министр короля так и не встал с колен, еще и голову опустил:

— Вы знаете… И знаете про Альбу…

Мастер отвернулся, скрывая уже свои слезы.

— Да, верно говорят, от судьбы не уйдешь, и с каждым разом становится все хуже. Хорошо. Забирай мальчишку себе и будь ему вместо отца, раз его отца ты решил убить. Сам расскажешь ему, как это произошло, а я стану молчать — это ведь тоже одно из условий, да, Родриго?

— Да, — слово принца в возникшей вдруг тишине упало тяжело, как металлическая заготовка, и прозвучало неожиданно звонко, как удар металла о металл.

Больше они не сказали друг другу ни слова. Только отвесили на прощанье поклоны. И все-таки дон Родриго обернулся в дверях:

— Я привезу вам его показать. И позволю видеться с ним.

Мастер не ответил. Он смотрел на дона Родриго и не видел его, он слушал слова дона Родриго и не слышал их. Оружейнику не нужна была милость гранда Испании…

…Милость гранда Испании нужна была фламандским принцам.

Одному, чтобы получить последнюю милость, остальным, чтобы не попасть в гости к его величеству в какую-нибудь из резиденций. Монтиньи получит его милость и легкую смерть. Потому что иначе он не сможет просить пощады для своего кузена. А вот те, кто сейчас развлекается во дворцах Вальдолида, должны вполне ощутить на себе, что такое страх и холод тюремных застенков. Особенно его абсолютно безалаберный племянник Релинген, счастливчик, получивший одновременно руку вдовствующей инфанты, ее княжество и здорового мальчишку-сына.

Оглядев стоящих в углу камеры Монтиньи принцев, дон Родриго мрачно улыбнулся. Здесь, перед лицом неминуемого и неизбежного они вовсе не походили на самых блестящих вельмож Вальядолида, а более напоминали нуждающихся в пастыре овец. Перед второй дверью он выдохнул, как всегда перед сражением, и решительно шагнул вперед. Он надеялся, что пламя осветит его лицо достаточно, и узник поймет, кто стоит перед ним. Молодой человек крепко спал. Его одежда и постель были в порядке — принц не солгал старому мастеру. Пытки были жестоки, но не калечили, и после помощи врача узник не испытывал более телесных страданий, что касается душевных мук…

Когда дон Родриго узнал, что его кузен не признается и не кается под пыткой для того, чтобы иметь возможность видеть жену и наблюдать, как растет его сын, а он был уверен, что это мальчик, дон Родриго едва сдержался, чтобы не отправить Монтиньи на костер, который тот вполне заслужил за страдания молодого оружейника… Но тогда его брат не получил бы последнюю милость… Мерзавку, которая своей болезнью не дала брату скрыться, он видеть не желал. И щадить бы ее не собирался, если бы не данное слово. Но ради брата он был готов даже на эти боль и унижение.

О, да! Она покаялась, узнав, что это единственный способ прекратить страдания отца ее ребенка! Но и посмела поздравить его с рождением сына. Рождением сироты, мать которого умерла, дав тому жизнь! Ничего, он найдет способ наказать недостойную, не нарушив данного им слова!

Его кузен держался с достоинством принца, как и положено его родственнику. Дон Родриго всей душой жалел, что не может приказать подать смертнику табурет, да и исповедаться и причаститься тот не сможет. Ничего! Он отмолит его душу в самых знаменитых монастырях Кастилии!

Смертник и принц все-таки встретились взглядами.

Молодой человек стоял на коленях, и дон Родриго внезапно вспомнил, как год назад его кузен так же стоял на коленях во время венчания — нарядный, счастливый, гордый своей юной красавицей-женой, а дон Родриго, женившийся месяцем ранее, неузнанный никем, был его шафером и чуть ли не впервые в жизни улыбался беззаботному веселью своих родных. Он тогда абсолютно серьезно пообещал кузену стать крестным его первенца.

И вот теперь его кузен снова стоял на коленях, и единственное, что мог сделать для него дон Родриго, дать знак палачу, чтобы позволил приговоренному дочитать молитву. Молодой человек произносил слова шепотом, и разобрать их было нельзя, разве что последние слова «ты обещал» — кажется, они вспомнили одно и тоже! — но разве они не были самыми близкими людьми на этом свете?

Смертник сказал. Дон Родриго услышал. Слышали ли их испуганные принцы? Пожалуй, нет. Они были больше озабочены тем, чтобы не заменить узника в этой камере собой. А значит, он вполне может уверить родственника, что их договор сохраняет силу вне зависимости от того, что сейчас должно будет неизбежно случиться.

Дон Родриго склонил голову, подтверждая и кланяясь. Молодой человек прикрыл и вновь открыл глаза, принимая клятву. И закрыл их вновь, ощутив на шее давление гарроты. Не из страха — их благородный кастильский род не знал, что такое страх! Просто его кузен был уже не здесь, не в этом несправедливом и жестоком мире. Что он хотел видеть перед смертью? Ту, далекую уже свадьбу? Или жену, носящую его сына? Точно, не испуганных принцев… И не дона Родриго.

Кастильский принц не сказал невестке о милости для ее мужа и отца их ребенка. Он не нарушит данное обещание. Но она была виновна. И она должна была заплатить за страдания его брата!

А через две недели он со слезами на глазах внимал торжественному песнопению, возвещавшему рождение для Церкви ее нового сына. Его преосвященство так и не забрал плащ, в который завернули сына оружейника и племянника принца сразу после рождения, и в этом же плаще его внесли в храм и в нем же вынесли из храма. Скромность пастырского облачения никого не ввела в заблуждение. Дон Родриго не сомневался, что еще получит поздравления по случаю этого праздника.

А еще, опуская в колыбель своего сына своего крестника, он наконец смог горячо возблагодарить Всевышнего. Его жертва, их жертва была не напрасной. Потому что самый беспутный из его племянников — хвала Небесам! — за эти две недели осознал, наконец, что значит быть испанским принцем, вне зависимости от того, сколько фламандской или французской крови течет в его жилах. Георг Релинген, единственный из принцев, только что жестко, категорично и непреклонно потребовал исполнения правосудия в полном соответствии как с буквой, так и с духом закона.

Жаль, конечно, что Матео видел казнь своей матери. Но, ничего, его высочество заставит племянника забыть несчастные обстоятельства, сопутствовавшие его появлению на свет. Зато юный Релинген, понял, кажется, в чем состоит его долг. И пусть у дона Родриго был только один родной сын, теперь он не сомневался, что, при должном руководстве, у Нидерландов будет воспитанный им наместник. Он нашел того, кто заменит Альбу! А когда его сын и его крестник подрастут, он найдет им подобающие их происхождению места и власть в обустроенном им мире.

Впервые за долгие месяцы дон Родриго вновь почувствовал себя счастливым. Он не просто одержал верх над Альбой, он, наконец, обрел для себя семью!

__________________________

* Разделяй и властвуй (лат.)

Сын принца и крестник принца

Первый министр его католического величества, дон Родриго, отложил только полученное донесение. Известие о том, что наместник Нидерландов, дон Хуан все-таки порвал с Генеральными Штатами и начал собирать войска в Намюре, требовало от него немедленного ответа и действий. И все же сперва следовало навести порядок в собственном доме…

… Почтенная вдова никак не могла взять в толк, в чем ее вина. А принц Фадриго в ярости даже ногой топнул. Его высочество смотрел на разгневанного сына задумчиво.

— Она заявила, что, видите ли, у вас, батюшка, полно крестников, и поэтому Матео должен сидеть в своей комнате и не лезть вам на глаза без нужды! Но ведь Матео мой друг, а не просто крестный брат! Так ведь?

Мальчишка лет восьми, одетый, как будто собирается позировать художнику, с вызовом оглядел собравшихся в кабинете его высочества. Его привели поздороваться с отцом... Без Матео!

Нянюшка маленького принца только руками могла развести — всегда же так было! Но сегодня мальчишка как с цепи сорвался.

А Федерико всего лишь понял, что тот, кого он, как себя помнил, считал другом и почти что братом — крестным братом, разумеется — в доме его отца почти никто. И это открытие потрясло и ужаснуло. Его маленькое высочество мало волновали окружающие и их место в его мире. Строго говоря, весь мир и существовал, чтобы крутился вокруг него. Но не Матео же… Матео — другое!

И вот какая-то нянька смеет судить о его друге и осуждать его действия. И, оказывается, не только нянька. И воспитатель тоже… Это что же — он, принц Фадриго, удостаивает дружбой недостойного?! Но быть такого не может! Отец бы не допустил!

— Наш Матео ведь не просто ваш крестник? — маленький принц был настойчив и упрям, и эта настойчивость и упрямство его отцу нравилась. Конечно, дерзость Федерико заслуживала бы наказания, если бы мальчик не был племянником короля.

Дон Родриго задумался. Матео не был обычным крестником его высочества, и его высочество слишком долго откладывал решение насчет мальчика. Кажется, пришло время принять решение. И насчет Матео, и насчет Федерико.

С Федерико было проще… Он распорядился позвать управляющего и приказал тому, с некоторыми оговорками, конечно, отныне выполнять все приказы его высочества дона Фадриго. И, нет, его няньку не накажут, потому что закон обратной силы не имеет.

Насчет Матео он пообещал сыну подумать. «Bene… Посмотрим…».

Маленький принц достаточно хорошо знал отца, чтобы понять — «посмотрим» в этот раз означало скорее «да», чем «нет». А еще ему очень хотелось побыть при разговоре отца с их воспитателем и управляющим, ну и с Матео тоже, но вот на этот раз «нет» было «нет». Впрочем, если это «нет» на благо Матео, он готов пойти на жертвы.

Его высочество выслушал доклад воспитателя и довольно кивнул. Матео показывал себя не только прилежным, но и умным ребенком. Это было хорошо. Значит, его надежды были не напрасны. Потом настал черед разговора с «нашим Матео».

Ровесник дона Фадриго являл его полную противоположность. Худой, темноволосый мальчик, с резкими чертами лица, сдержанный в словах и поступках, он рано понял неопределенность своего положения в доме крестного.

С одной стороны, вроде бы крестный брат и даже друг единственного и любимого сына хозяина. С другой стороны, у него даже имени собственного нет, и живет он в крыле для прислуги. Пока Матео носил детское платье, на это внимания не обращали. А потом дети прислуги подрастали и сами поступали в услужение — к тому же принцу Фадриго. Сыновья дальних родственников становились пажами и тоже начинали служить их высочествам. И только Матео как занимался с сыном хозяина, так и продолжал. Как играл в солдатиков с доном Фадриго, так и играл — вместо того, чтобы подносить тому воду и держать стремя.

Его высочество министр молчал. Федерико называл Матео другом. Но имени друга принца так никто и не знал.

Вот и получалось, что на глазах дона Фадриго — поклоны. За спиной — перешептывания и мелкие пакости.

У Матео не было другого дома и другого окружения. Поэтому насмешки мальчик научился встречать со спокойным достоинством. Проделки пажей и некоторых слуг как нечто не стоящее внимания. Наказания за драки, «виновником» которых, конечно же был «этот Матео», крестник принца переносил без жалоб и слез. Может, конечно, он и плакал украдкой в своей комнате, но ведь этого никто не видел.

Так что за какие-то пару лет Матео приобрел репутацию надменного гордеца, и по дворцу поползли уже другие слухи. Ну, не может же простой подкидыш, привезенный принцем невесть откуда, так себя вести!

Слуги поопытнее и поосторожнее начали кланяться «сеньору Матео» и без сердитого взгляда мальчишки-принца. Для остальных он стал еще более странным чужаком в доме его высочества. Впрочем, у Матео были Федерико, его игры и проказы, а еще учителя и их занятия. Он старался заниматься как можно больше, чтобы лишний раз не выходить из своей комнаты в крыле для прислуги. И, кажется, теперь его крестный был доволен его ответами.

Его высочество и правда был доволен. Воспитатель сына и крестника знал свое дело, да и в мальчике он не ошибся. Он никогда не ошибался. И, кажется, пришла пора кое-что рассказать Матео о его близких.

Странное зрелище являли собой эти два человека, похожие друг на друга как отец и сын, но так различные между собой. Первый принц и вельможа Испании, дважды родственник королей, от слова и даже жеста которого зависели судьбы миллионов людей. И маленький мальчик, не имеющий не только дома, но даже имени, вся жизнь и смерть которого была в человеке, сидящего перед ним, в его благосклонности или немилости. И все же Матео держался спокойно, не выказывая ни страха, ни робости.

Если его высочество решил его за что-то наказать — молить о прощении не просто бесполезно, но и недостойно. Да, у него нет имени, а, значит, и просить, и требовать чего-то, основываясь на заслугах предков, невозможно. И раз у Матео нет имени — только по его делам и поступкам будут его судить, и потому со всеми он будет вести себя как благородный дон Сид Кампеадор… ну и немного другие герои.

Его высочество вдруг подумал, что независимый вид Матео и его храбрость ему по нраву. Он знал, какое впечатление производит даже на самых знатных грандов Испании, а тут простой мальчишка, а держится изо всех сил.

Его высочество приказал мальчику взять табурет и сесть рядом. Мгновенное удивление — всего на миг — и снова почтительно опущенный взгляд. Но голову не склонил. Да, крестник достоин дружбы Федерико, и они станут друзьями. Его сыну нужен кто-то, кто сможет обуздывать его желания и вспыльчивость. Кто, как не рассудительный крестный брат справится с этим лучше всего?

А пока Матео должен дать слово, что без разрешения крестного никому не расскажет о том, что сейчас узнает.

Новость о себе мальчик выслушал внешне спокойно, лишь один раз вроде бы всхлипнул. Его высочество кивнул. Да, плакать о той, что подарила тебе жизнь и даже не взяла своего ребенка на руки, может не только простой идальго, но даже принц.

Матео запомнил имя виновного в смерти родителей — Монтиньи. И кто он, тоже запомнил. Ничего, эти фламандцы ответят за его утрату. Он рассчитается за все.

Потому что Матео понял, что он все-таки дворянин — с простолюдина принц не стал бы брать слово, а просто заставил молчать. И имя он, конечно, получит, но позже.

А вечером радостный Федерико торжественно объявил, что отныне Матео будет жить не с другим крестником его высочества и не с пажами, а в собственной комнате рядом с его покоями, и вместе с ним будет каждый день приветствовать крестного. Правда, здоровски батюшка приказал?

Матео только молча поклонился, получив в ответ ворчание Федерико, что друзьям не кланяются, и отец велел всем в доме отныне выполнять его приказы. И сам же прыснул, поняв, как нелепо это звучит. И Матео, кажется, впервые в жизни совершенно искренне рассмеялся в ответ. Действительно смешно прозвучало. И, конечно же, их тут же наказали — благородные доны и кабальеро не зубоскалят как простонародье.

Но, ничего, главное, они теперь были вместе!

Выслушивая очередной отчет управляющего о проказах сына и крестника, дон Родриго подумал, что с рассудительностью Матео он несколько промахнулся. А с другой стороны, они ж мальчишки… Лишь бы себе шею не свернули, катаясь по перилам — вот за это следует пороть нещадно, понятно?

Ну, и ладно, так и быть, пусть торчат в его кабинете, если им это так интересно — управляющий хоть отдохнет пару часиков, к тому же Матео молчать уже умел, а Федерико стоило этому научиться. Все-таки сын у него один…. Впрочем, и такой крестник, как Матео, тоже.

Как становятся сеньорами

День начался так себе… Сперва сеньора Матео не отпустили в Толедо. Ну, как не отпустили? Старший конюх сказал, что ему нужно распоряжение от управляющего или «его донов», а с сопровождением дело было еще хуже. Распоряжаться солдатами мог только его высочество Фадриго.

Федерико никогда не отказывал послать своего лакея с приказом, но Матео внезапно понял, что постоянное обращение к крестному брату его раздражает. Тем более что злоупотреблять этим он не хотел. А нынче Федерико был занят с мастером-оружейником, который приехал специально из Италии. И это тоже было очень обидно, хотя, конечно, предназначением Матео была не военная, а иная служба. И все же когда твоему крестному брату заказывают доспех у лучших итальянских мастеров, а тебе не дают деньги даже на книги — это несправедливо! За двенадцать лет жизни Матео привык к несправедливости, но после представления его величеству, почтительных поклонов донов и кабальеро, возвращение к прежнему положению было невыносимым.

Он считал дни, когда сможет, наконец, отправится в Саламанку… Вот только вопрос о его содержании надо было все же решить… А крестного беспокоить не хотелось. Не из страха наказания — просто Матео прекрасно понимал, что дела в Низинных землях идут из рук вон плохо, мятежники объединились и даже имели наглость отвергнуть власть своего короля! Теперь нужно было поставить зарвавшихся фламандцев на место, и кому, как ни его крестному было это делать. По сравнению с трудами его высочества проблемы Матео можно было считать просто ничтожными.

Ладно, напомнит он Федерико, чтобы тот не забыл о своем обещании отпустить Матео в Толедо. Что касается денег… Матео вздохнул. Откладывать разговор с управляющим и далее было бессмысленно. Ему требовалось заказать книги для учебы и обсудить свое содержание.

Время ожидания в приемной управляющего Матео провел с пользой. Вспомнил правила склонения латинских существительных и правила спряжения латинских глаголов, составил в уме латинский текст, опровергающий претензии фламандских Генеральных штатов и перевел его же на греческий. Какая разница, где совершенствоваться в латыни и греческом? И пусть управляющий и изводил его постоянно мелкими придирками — ну, как сейчас, заставляя себя ждать — разве не этот человек спас ему жизнь?

Сеньор Санчес принял юношу прохладно, но согласился, что средства на учебу ему непременно понадобятся, и он, конечно, обсудит этот вопрос с его высочеством на следующей неделе. Что касается права распоряжаться прислугой и офицерами, то в доме его высочества оно есть только у сеньоров и тех, кому его высочество это дозволил… «А у вас, сеньор Матео, этого дозволения нет».

Матео оставалось только поклониться и выйти вон.

Потом он привычно подумал, что смирение есть высшая добродетель, да и Федерико же сказал, что обеспечит ему путешествие в Толедо. А там у него будет целых пять дней свободы.

В своих размышлениях молодой человек едва не натолкнулся на своего крестного, сопровождаемого офицером. И едва устоял на ногах от толчка сопровождающего министра человека — «С дороги!». Устоял, потому что крестный схватил его за плечо и бросил при этом такой взгляд на офицера, что тот побледнел. События последних месяцев доброты и мягкости принцу не добавили.

— Не ушибся?! — резко задрал его подбородок, осматривая лицо, нет ли следа от удара.

И тут Матео не выдержал. Толчок офицера стал последней каплей. Он старался, изо всех сил старался не расплакаться, и даже всхлипнул, чтобы удержать предательские слезы, и ему даже это удалось, но кого он хотел обмануть…

Еще один убийственный взгляд в сторону офицера, резкое «В кабинет!», и Матео подумал, что от пальцев крестного на его плече непременно останутся синяки. А что можно было ожидать от человека, способного на скаку осадить самого горячего андалузца?

В приемной неожиданно для всех обнаружился принц Фадриго. После июльских событий в Низинных землях он перестал вольно влетать в кабинет отца и вообще старался попадать ему на глаза как можно реже. Впрочем, как и все в доме. Но нынче Федерико понял, что с Матео творится что-то не то. Тот ведь даже узор для доспеха выбирал с ним как-то без интереса. И выглядел расстроенным. И это несмотря на заверения Федерико, что он непременно распорядится насчет поездки.

А потом, оказавшись на несколько часов предоставленным сам себе, Федерико задумался и осознал, насколько унизительным для Матео, названного брата, воспитанного вместе с ним, было всякий раз просить его о чем-то — о самых простых вещах, распоряжения о которых юный принц отдавал, не задумываясь и не сомневаясь, что его волю исполнят.

Нет, конечно, если бы батюшка не был так занят нидерландскими мятежниками, он непременно подумал бы о Матео — ведь Матео не просто его крестник! Но батюшка был очень занят. И, мятежники за это — за его крестного брата — тоже ответят.

Как бы то ни было, с положением родственника и друга в доме нужно было что-то делать. А уж когда Федерико узнал, что доспех для Матео заказываться не будет, он и вовсе решил, что это недопустимо. И пусть отец занят Испанией и Нидерландами, те и другие могут подождать, когда речь идет о Матео!

Так оба молодых человека впервые за последние пару месяцев вновь оказались в кабинете принца. Кабинет изменился. Карты провинций, папки с бумагами и пергаментами, два новых секретаря за новыми столами... Неизвестные им офицеры в приемной… Какие-то люди, которых юноши не знали, но которые знали и ждали его высочество, а его высочество также знал и ожидал их.

И Матео, и Федерико независимо друг от друга решили, что они совсем не вовремя. Но принц только рукой махнул — подождут. Все и всё подождёт. Сбивчивый рассказ всегда бойкого на язык юного принца отец выслушал молча. Затем обратился к Матео, и солгать крестному было абсолютно невозможно. Его высочество стукнул кулаком по столу. Мятежники, конечно, были пока недосягаемы для его гнева, но в этом-то доме его власть была неоспорима.

То, что было потом, Матео запомнил урывками.

…На слова управляющего его высочество только кивнул. Почтенного господина он слушал и не слышал. Вернее так, должен же кто-то быть виновен в том, что приключилось с Матео, и, конечно, это не мог быть его высочество, забывший в своих государственных делах о своем воспитаннике. Так что после последнего слова управляющего и его почтительного поклона принц указал Матео на лежащую в дальнем углу кабинета трость и категорично велел использовать ее по назначению…

Юноша вздрогнул. Он вовсе не хотел такого исхода своего дела. Крестный кивнул поощрительно, подтверждая приказ. Федерико усмехнулся и хлопнул крестного брата по плечу — умеет же отец выразить свою волю всего парой слов, и давай скорее уж, Матео, все ждут… Сеньор Санчес на коленях перед ним. А кто еще-то? Не офицер же, что его двинул… И не Федерико, которому вечно приходится напоминать о его обещаниях…

Вечером он все-таки пришел к управляющему. Сам не знал зачем. Просто прошел мимо всех просителей, мимо вмиг взлетевшего со своего места секретаря и резко толкнул дверь. Сеньор Санчес приветствовал юношу почтительным поклоном и избавил его от необходимости что-либо говорить, сообщив, что сеньору Матео вовсе не обязательно было приходить самому за деньгами на книги.

Матео взял кошелек, полный монет, все еще не веря в реальность происходящего. Неприступный господин Санчес оказался ничуть не значительней самого ничтожного из слуг. По крайней мере, для сеньоров этого дома, одним из которых он, как оказывается, был. Он так и не нашелся, что сказать, и уже решил было развернуться и пойти восвояси, но управляющий неожиданно заговорил.

— Я помню, как вы появились в этом доме, сеньор Матео.

Матео остановился, ожидая, что скажет старый слуга его крестного.

— Вы знаете?.. — начал было крестник принца, но Санчес оборвал его слова, присовокупив, что во власти господина, конечно, его наказать за дерзость, но лучше бы благородному дону его выслушать. И, да, он знает все…

— Когда вы появились в этом доме, сеньор Матео, господин сразу положил вас в ту же колыбель, что и своего сына. Рядом с ним. А потом было то, что было. Потому что я… я не хотел, чтобы в какой-то из дней, мальчик, которого воспитывали вместе с принцем как кабальеро, внезапно бы сделался простым слугой, место которого у ног своего господина. Это причинило бы вам боль, сеньор Матео, намного большую, чем приносило смиренное ожидание милости его высочества… А вы ее все-таки дождались… И не только милости, но и, кажется, любви… Цените это, сеньор Матео.

И сказав это, сеньор Санчес будто соринку в глазу смахнул.

— Мой молочный брат для вас заботливый крестный и опекун, а еще он любящий отец для дона Фадриго… Но вы, наверно, поняли, какие чувства он внушает остальным. И никто в этом доме и помыслить не посмел бы что-то сделать без прямого приказа его высочества… и ослушаться его приказа тоже не смеет никто.

Матео понял, он давно все понял, но кем бы ни был Санчес для его крестного, говорить он с ним никогда не станет… И доверять этому человеку он тоже не будет.

Господин Санчес вдруг подумал, что слишком много наговорил молодому господину, и, глядишь, тот его поймет еще как-то неправильно, и заторопил сеньора Матео, сказав, что тот хоть и его сеньор, но дела-то сами не сделаются, и, конечно, за деньгами самому больше ходить не надо.

А потом был лейтенант, который почтительно сообщил благородному сеньору Матео, что тот может всецело располагать им и его людьми, коль скоро ему придет в голову куда-то отправиться.

И Федерико забежал радостный и возбужденный, и сказал, что доспех у Матео тоже будет, но только уже «на то лето», потому что нафига нужны латы в Саламанке? Только душу травить… А Матео подумал, что уже не очень-то и хотелось… Но, кажется, следующее лето будет у него жарким во всех смыслах.

А когда Федерико ушел, Матео вдруг подумал, что он, кажется, получил все то, о чем и в самых смелых мечтах думать не смел. Он бросил взгляд на отданную ему трость крестного, благоговейно прислоненную молодым лакеем к стене, и понял, что отчего-то его это совсем не радует. И по всему выходило, что закончился день еще хуже, чем начался. И о событиях сегодняшнего дня он деду точно рассказывать не станет.

Дедушка и внук

— Дедушка, ну ты же сделаешь клинок для этого фламандского кабальеро, правда? — Матео умоляюще сложил руки. — Он враг семьи Монтиньи*, понимаешь? Он отомстит за моих родителей!

Старый мастер нахмурился:

— А почему ты решил, что Монтиньи виновен в смерти твоих родителей?

Юноша посмотрел недоуменно:

— Крестный мне сказал… Сказал, что мои родители умерли по вине Монтиньи…

Старик отвернулся. Дон Родриго не солгал своему крестнику, но и правду не открыл. Беспечность Монтиньи стоила жизни не одному человеку... Да и ему самому… Вернее, не беспечность, а вера в благородство и правосудие католического короля.

— И больше ничего? Дон Родриго не сказал тебе более ничего?

Взгляд внука оставался таким же чистым:

— Крестный сказал, что расскажет мне обо всем чуть позже, когда я стану старше.

Старый мастер отвернулся. Его договор с принцем запечатывал уста надежнее любой печати.

— Ладно, Матео, не думай пока об этом. И о мести, прошу, не помышляй.

Мальчик фыркнул и вскинул голову.

— Ладно, как прикажете, дедушка. Я обещаю не мстить и не причинять несправедливость, дедушка, я буду вершить правосудие, без гнева и пристрастия. Но эти люди виновны не только в гибели моих отца и матери, они предали своего короля и узы родства!

Старый мастер задумался. Ну что он мог сказать воспитаннику принца, полностью зависящего от своего крестного и господина? Что это король Филипп не выполняет свои обязательства справедливого государя? Что именно маркиз Рубе предал своих родных?

— В этом деле все не так просто, юноша, — строго произнес мастер. — Не судите по первому впечатлению…

Да, министр сделал блестящий ход, приказав внуку приехать за клинком для Рубе — отказать мальчику он не сможет.

— Лучше вам подрасти сперва, а потом судить распри между родственниками. Если бы я судил по первому впечатлению, этот грубиян маркиз даже разговора бы со мной не получил, — уже мягче добавил мастер. Своего внука он не увидит, пожалуй, до следующего лета, так что негоже прощаться в ссоре. — Если бы ты не сказал, что моя семья пользуется покровительством вашего Дома, и он не притих, побоявшись твоего крестного... Пожалуй, мне пришлось бы приказать подмастерьям его вышвырнуть. А это повредило бы тебе.

Матео поднял на деда изумленный взгляд:

— А что я сказал не так? Разве я был не прав? Да я что угодно готов был сказать, чтобы этот фламандец проявлял к тебе уважение… Такое же, как и я.

Мастер покачал головой:

— Если бы ты хотел проявить уважение, ты бы спешился за воротами, и сопровождающим приказал бы сделать так же. Но ты так не сможешь.

Изумление на лице мальчика сменилось раскаянием.

— Я больше никогда не стану так поступать, дедушка, простите!

Мастер вздохнул.

— Тебе незачем просить прощения за чужие вины, Матео. Ты-то, может, и станешь спешиваться, но солдаты дона Фадриго не приучены к вежливости. Лучше уж заезжай так. По крайней мере, я не увижу, как мой внук унижается перед людьми юного принца.

Матео даже зажмурился от стыда, но делать было нечего, ему придется признаться, что это его люди и он мог отдать приказ…

Старый мастер замолчал. Продолжил лишь после тяжелой паузы.

— Вот оно, значит, как, дон Матео…

Матео готов был сквозь землю провалиться. Из уст деда обращение звучало убийственно, и он почти прошептал невпопад, что «прикажет их наказать».

Дед отошел на пару шагов, скрестил руки на груди и проговорил холодно и спокойно, без гнева, без презрения, даже без горечи:

— А за что, дон Матео? За то, что вы ведете себя как принц, а они как верные псы принца?

Матео опустил голову и протянул деду хлыст. Он готов был любое наказание вытерпеть, но только не этот ледяной тон.

Дед только головой мотнул из стороны в сторону.

— Вот, значит, что вы считаете справедливостью, дон Матео? Кнут и плеть? А завтра это будут топор и огонь? Или гаррота?

Матео вздрогнул.

— А что? Думаете, у ваших сопровождающих в седельных сумках не лежит удавка для тех, на кого укажет ваша милость? А его высочество, без сомнения, подтвердит своей властью ваш приказ.

— Сеньор, пожалуйста, не надо так… — взмолился мальчик. Мастер жестом оборвал его речь, продолжая смотреть как будто сквозь — и это было ужасно!

— Я выполню ваше распоряжение, дон Матео, и сделаю клинок для гостя вашего благородного Дома.

— Дедушка! — Матео разрыдался, все-таки он был еще ребенком, и, сквозь слезы, наконец, поведал деду, что происходило в доме принца в последние полгода, рассказал все, что прежде тщательно скрывал, полагая, что не стоит расстраивать мастера-оружейника тем, на что тот все равно не может повлиять.

Старый мастер выслушал юного кабальеро молча и с видимым равнодушием. Лишь пожал плечами, как бы удивляясь — «К чему жить прошлым, раз никто не умер»? Так же молча поднял с пола хлыст и жестом приказал Матео подставить ладони. След от удара все непременно примут за след от повода… Да и помниться кара будет долго. Впрочем, насколько долго?

За тем, как юноша, морщась, натягивает перчатки, старый мастер наблюдал по-прежнему не произнося ни слова.

Лучший оружейник Толедо размышлял о том, что двенадцать лет назад кастильский принц отнял у него сына, а сейчас забирает и внука. Потому что даже узнай теперь Матео правду, он лишь горячо поблагодарит его высочество за милость, а через пару лет столь же горячо упрекнет деда за то, что тот не смог достойно воспитать сына… И все же у него остался только этот мальчик, лишенный имени и права продолжить его род, сын от сына, кровь от крови, плоть от плоти…

На прощанье они церемонно поклонились друг другу — «дон Матео» и «сеньор мастер», но «дон Матео» прозвучало уже как «мальчик мой», а вот «сеньор мастер» почти как «ваша светлость».

Слезы у Матео высохли еще раньше, чем он шагнул за порог мастерской. Гость нетерпеливо глянул:

— Согласился?

Матео кивнул:

— Через неделю можно будет забрать...

Маркиз просиял и от души сжал руку юноши в знак благодарности. Ох, больно ведь… Но на лице лишь безмятежная улыбка…

Старый мастер выглянул из двери мастерской — Матео только чуть скривился от боли, садясь в седло. Приветственно махнул рукой и тронул коня. Только вот на этот раз не обернулся на прощание. И что делать с этим мальчишкой, который на глазах становится таким как те, что убили его родителей? И ничего с этим поделать нельзя.

Впрочем, нет, поделать можно. Можно и нужно. Не унижать жалостью. Не оберегать состраданием. Там, куда его внук вознесся капризом и волей человека, его крестившего, жалость, сострадание и слезы не в чести. Возможно, его Матео удастся сдержать слово судить по справедливости… Впрочем, и на это не стоит возлагать особых надежд…

Он посмотрел на тщательно убранный двор. Как будто вчера это было… Вот его сын тянется к первой шпаге дона Родриго, а тот снисходительно сует в маленькие ладошки тяжелый изукрашенный эфес... С улыбкой отмахивается от старого мастера — ничего, пусть поиграет!

Да, он был прав, когда велел дону Матео впредь спешиваться за воротами. Столько пыли от их коней, что глаза слезятся… Сердито прикрикнул на учеников: «Быстро прибрать двор!», и все-таки прошел к воротам, глядя вслед удалявшимся всадникам.

Внук так и не обернулся…

А Матео ехал и думал, что делать со скорым ответом солдата, подтвердившим, что гаррота действительно завсегда при нем, и, конечно, любой приказ его милости, дона Матео, будет исполнен тотчас…

___________________

* Монтиньи — младший брат графа Горна, казненного в Брюсселе в 1568 году вместе с графом Эгмонтом. Был казнен в испанской тюрьме в 1570 г.

О живописи, художниках и справедливости

В ответ на почтительное приглашение дежурного офицера к его высочеству, «сеньор Матео» невозмутимо поднял голову от устава доминиканского ордена, который изучал уже неделю, небрежным кивком подтвердил, что готов исполнить волю крестного, и махнул рукой — «ждать в передней». Он не стал менять многолетние привычки, обучаясь приветствовать кого ни попадя в своем доме и брать на себя труд быть любезным. Пять лет его не замечали, ну и он никого не замечал в ответ. Всех это, вроде бы, устраивало, так что изменилось за последние два месяца? Он что, стал каким-то другим?

Матео бросил пытливый взгляд на большое зеркало — ничуть не изменился!

Золотая цепь с тяжелой подвеской в виде распятия, королевский прием и новое имя, воля крестного, уравнявшего его в правах с «доном Фадриго»… Разве это оказало какое-то влияние на его ум, манеры, владение клинком?

И все же именно эти знаки милости, а вовсе не его бесспорные достоинства заставляют всех без исключения почтительно кланяться «сеньору Матео» и боязливо уступать ему дорогу. А раз так — пусть теперь привыкают ловить его благосклонный взгляд.

Интересно, зачем он понадобился крестному? Впрочем, за два месяца он уже привык к тому, что дон Родриго то и дело поручает ему «позаботиться» об очередных фламандских мужланах, именующихся принцами и подобно потревоженным птицам спешащих отдаться покровительству его высочества первого министра.

Федерико, конечно же, сразу свалил от этаких хлопот, отговорившись тем, что «не собирается развлекать каких-то гёзов!». И подтвердил это, нахамив брату «принца Эпинуа». Матео пришлось потом исправлять ситуацию — полдня выслушивать сетования фламандского полководца короля Филиппа на категоричный запрет принимать участие в осаде Турне. А затем еще играть ему на гитаре, вежливо улыбаться на глупые шутки и делать вид, что не краснеет от крепких словечек.

Потом он и вовсе сопроводил обиженного на весь мир маркиза — «для него это нормально», заметил крестный — в Толедо за лучшим в Европе клинком. И клинок свой «дон Роберто» получил — Матео все-таки уговорил деда, когда узнал, что обидчивый маркиз Рубе* непримиримый враг семейки Монтиньи. Дед правда, на это отчего-то нахмурился, но «приказание дона Матео» выполнить пообещал.

«Приказание дона Матео» — сказал же! Вот чем ему не понравилось новое положении внука, что они чуть было не поссорились? Он ведь никогда не станет так заноситься как Федерико, и злоупотреблять своим положением тоже не станет, и всегда будет судить по справедливости — даже в делах этой кошмарной Фландрии с ее еретиками. Он еще докажет деду, что даже родственники твари Монтиньи ответят только за свою вину перед королем.

Крестный ясно дал ему понять, что парой лет это все не ограничится, а вслед за военными победами наступит черед правосудия.

Варварские фламандские имена и названия сперва ничего не говорили крестнику первого министра, но последний, кажется, решил отложить на пару месяцев курс обучения Матео юриспруденции в пользу ее светлости Политики. Так что уже спустя месяц голова юноши оказалась забита абсолютно бесполезными для кастильского юриста, но бесценными для будущего судьи в мятежных Нидерландах и весьма обширными сведениями из истории, географии, политики, генеалогии, экономики и обычного права. К тому же, милостиво заметил его высочество крестный, сеньор Матео де Бисагра уже зачислен на курс, книги по списку куратора можно читать и дома, а с его умом и природной сообразительностью он без труда нагонит будущих товарищей по учебе. Саламанка подождет! Да и вообще — очевидно же, что покои во дворце куда удобнее, чем келья в студенческом кампусе.

А теперь книга тоже, увы, подождет.

Матео заложил страницу подаренной Федерико золотой закладкой и с сожалением захлопнул том.

Переодеваться ради какого-то очередного фламандского недотепы он не стал — только накинул на шею цепь с подвеской, ну, чтобы не пришлось долго объяснять очередному гостю свое положение, и шагнул за дверь. И только в коридоре с досадой заметил, что прихватил с собой книгу, которую только что изучал. Впрочем, книгу можно занести в библиотеку — от гостя не убудет… Если только эти фламандцы способны оценить такую сокровищницу знаний.

Вот так, с книгой, прижатой к груди, он и зашел… Хм, странно, не в кабинет его высочества, а в малый зал приемов. Не самое, конечно, торжественное место в доме, но не менее роскошное, чем остальные официальные апартаменты. И среди этого великолепия его ждали их высочества и какой-то незнакомый человек, одетый не без изящества, но скромно… И в окружении целой толпы совершенно посторонних людей! Федерико, разряженный как на прием к королю, его крестный, окинувший Матео недовольным взглядом...

И что на этот раз?!

Кажется, Матео догадался. О визите модного художника вот уже целых пару недель шептались в каждом переходе дворца, в каждой комнате дворца и в каждом закоулке дворца. Но какое это к нему-то отношение имеет с его-то будущими обетами?!

Как оказалось, имеет...

Мэтр прямо руками всплеснул на явление Матео.

— Бесподобно, ваше высочество, белиссимо! Вид этого юноши так выигрышно оттенит красоту вашего сына!

Принц уже было собрался что-то сказать, но Матео решил опередить его высочество — хватит ему уже этих шараханий вверх-вниз! Да и что ему сделают? Ну, в Саламанку, наконец, отправят, ну, в тюрьму на крайний случай доставят... Не высекут же.

Он сделал несколько шагов вперед, встал подле Федерико, взял принца за руку и копируя манеры крестного, надменно бросил художнику:

— Приступайте, мэтр.

Слова юного кабальеро произвели странное действие на окружающих. Художник, встрепенувшись от командного тона, как посланный конь, схватился за блокнот и карандаш. Федерико, внезапно развернувшись, поправил у крестного брата подвеску и подтвердил покровительственно:

— Можно начинать, мы готовы, а костюм у дона Матео тот в точь, как мой, только нитки в вышивке на рукаве отличаются.

Его высочество крестный впервые на памяти Матео рассмеялся.

— Ох, Матео, ну, и тон у тебя! Бьюсь об заклад — через несколько лет ни один еретик не откажется у тебя от покаяния!

К счастью, свинцовый карандаш ничуть не пострадал от падения на пол, да и блокнот художника подобный пируэт благополучно пережил под звонкий смех дона Фадриго. А что? Раз батюшка рассмеялся, значит, и ему можно, да и вид у почтенного мэтра, осознавшего внезапно, до чего же невпопад он высказался, был преуморительным.

А Матео подумал, что ничего смешного во внезапном испуге мастера он не видит, но, кажется, только хуже сделал, вдруг наклонившись и подняв карандаш, подкатившийся к ногам. А ведь хотел, как лучше…

Впрочем, крестный, посмеявшись, кинул мэтру кошелек — «за лишнее беспокойство», показав сразу всем в зале, что видит в текущем недоразумении не более чем забавную шутку, на манер переодеваний в пьесах. Так что, ободренный милостью художник предложил «их высочествам» сразу несколько картин — аллегорию, парный портрет, тройной портрет, миниатюры для каждого из юношей и одиночные портреты для их высочеств и сына, в смысле — крестного сына его высочества.

Матео понял, что его отъезд в Саламанку в который раз откладывается, только вот фламандские мятежники в этом были совершенно неповинны…

_________________

*Робер де Мелюн, маркиз Рубе — младший брат Пьера де Мелюна, принца Эпинуа, свойственник Монтиньи. Сторонник короля Филиппа, в то время как его брат Эпинуа и свойственник Монтиньи сторонники Генеральных Штатов.

Кудряшка и его хозяин

Матео голову себе сломал, что подарить Федерико перед отъездом в университет. Фламандские мужланы, наконец, разъехались, армии в Нидерландах получили, наконец, свои задачи, и крестный, наконец, милостиво разрешил ему отправиться восвояси.

Юноша с нетерпением ждал отъезда. Восемьдесят первый, начавшийся вполне обыкновенно, со своей середины понесся бешеным галопом, но заканчивался он, слава Богу так, как «сеньор Матео» и полагал в прошлое Рождество — отъездом в Саламанку. И все же — перед отъездом он непременно должен был сделать Федерико подарок. А что можно подарить юному принцу, у которого и так уже все есть?

Строго говоря, даже для сеньора Матео найти что-то, что могло его удивить, было затруднительно. Ну, разве что книгу. Однако, Федерико со сложной задачей справился. Золотая закладке — новомодное изобретение — была не только изящной безделушкой, но и весьма полезным предметом. По крайней мере, более удобным, чем кожаные шнурки.

Так что же дарить Федерико?

Но Матео не был бы самым умным юным сеньором Вальядолида, вызывавшим восхищение своими взрослыми суждениями, если бы не нашел ответ на сложный вызов. И вот за пару дней до отъезда юный кабальеро торжественно вручил крестному брату богато украшенную кружевом и лентами корзинку. В корзине притаился золотистого цвета кудрявый щенок, на шкодливой морде которого ясно читалось намерение чем-нибудь перекусить. Он лишь колебался — сделать ему выбор в пользу атласной ленты или брабантского кружева.

При виде собаки Федерико мигом забыл о своей спеси и выхватил малыша из корзинки с восторгом уличного мальчишки.

И даже дон Родриго не стал хмуриться, как обыкновенно делал на нечто, грозящее изменить привычный уклад в доме. Да, Федерико вырос и пора ему осваивать искусство охоты. И пусть его величество и не охотился со сворой, да и в остальных приближенных это не поощрял — что за беда, если молодые люди будут проводить досуг в компании нескольких спаниелей, да парочки ловчих с сокольничими?

Заботу о штате для охоты, птицах и еще нескольких собаках благоразумный сеньор Матео решил, кажется, взвалить на крестного, а самому удрать в университет. Ладно… беглец. Ничего, летом отольются тебе страдания хозяина дома — и в доспехе сражаться будешь учиться, и стрелять из ружья и арбалета, и соколиную охоту станешь осваивать. А вы что хотели, сеньор де Бисагра? Отлынивать от обычных занятий благородных донов и кабальеро?

Интересно будет взглянуть на лицо крестника, когда тот увидит, что для него приготовил крестный на каникулы…

Зима, а за ней и весна и половина лета пролетели стремительно. Спать, есть и развлекаться в университете Матео было некогда. Строго говоря, он и студенческой жизни особо не видел и с однокурсниками не общался, став сразу после принятия обетов личным студентом и ассистентом отца-декана.

Впрочем, зачем лишнее общение с другими студентами для того, кто вместо обычных для обитателей Саламанки подработок уже через пару месяцев обучения стал осваивать тонкости церковного следствия?

Повзрослевший и посерьезневший — участие в делах церковного суда, пусть и в качестве обучающегося, к веселью не предрасполагает — молодой человек вернулся домой и сперва подумал, что за прошедшие полгода никто, кажется, и внимания не обратил, что сеньор Матео где-то пропадал. Будто на каких-то пару денечков уехал. Лишь управляющий, сеньор Санчес, бросив беглый взгляд на молодого человека вздохнул и ворчливо посетовал, что «милый дом» скоро превратится в мастерскую портного, а все из-за того, что крестник его молочного брата за какой-то год умудрился вырасти на целую голову!

Как будто Матео был в этом виноват! Да, в конце концов, он спокойно и студенческую мантию может дома поносить. На что почтенный управляющий съязвил, что нечего домашних нервировать и смущать прежде времени, и свою гордыню демонстрировать. Ничего, потерпите пару деньков, ваша милость, а пока смиренно поносите наряд дона Фадриго…

Угу… «Смиренно поносите наряд дона Фадриго» — звучит здоровско, и вот это точно никого ни смущать, ни нервировать не будет!

Зато подарки его высочества лучше всяких слов и объятий сказали юноше, что дома его ждали и ждали с любовью и нетерпением.

Хотя все, включая крестного, и полагали сеньора Матео безупречным надменным сухарем, в глубине души он таким не был. Поэтому внешне сдержанно поблагодарив крестного за великолепный доспех — «как у Федерико» и не менее великолепную охотничью экипировку — «как у Федерико», воспитанник принца готов был прыгать и вопить от счастья. Да и какому мальчишке не понравилось бы такое?

Если бы его высочество знал об истинном отношении юноши к его дарам, он бы, несомненно, порадовался — шутка вполне удалась. Впрочем, у Матео ведь обеты — правильно, нечего выставлять чувства напоказ. Молодец.

А Федерико встретил крестного брата с книгой в руке и рыжим Кудряшкой у ног.

Кто-то думает, юного принца увлекли география, или, на худой конец, военное дело?

Как же! «Искусство соколиной охоты»!

«Вот сегодня как раз дочитаю — и отдам тебе изучать, братец».

К удивлению Матео, Федерико действительно с некоторых пор стал его так называть. Сперва в письмах «крестный брат», а затем слово «крестный» как-то само отвалилось. Федерико только рукой махнул — писать он не любил, а «это слово такое длинное, ну и что за беда, что я так к тебе обращаюсь? Все и так всё знают!».

«Все и так всё знают»… ага.

Что «все всё»? А то и «всё». Странно, только, что крестный это никак не опровергает. Вернее, как-то раз на несмелый вопрос Матео строго ответил: «Так лучше. Dixi!»

С тех пор этот вопрос у них по молчаливому уговору ни разу не поднимался, а все, чем пользовался «сеньор Матео», стало все больше походить на то же самое у дона Фадриго. С той лишь поправкой, с какой различаются вещи старшего и младшего братьев. И вот теперь — это великолепие. Все точно такое же как у Федерико. Шпаги и кинжалы у них были давно, теперь к этому прибавились доспехи и итальянские пистолеты для совершенствования в ратном деле и охотничья экипировка для развлечения.

С запоздалым раскаянием Матео подумал, что выполнить обещание, данное отцу декану, и позаниматься дома в каникулы ему вряд ли позволят. Впрочем, касательно охоты — скорее всего, его шебутному старшему брату быстро наскучит подниматься ни свет ни заря и куда-то тащиться в самую рань.

В их состязаниях Федерико ожидаемо был лучшим. Конечно, если тренироваться полгода у лучших мастеров, сразу обгонишь родственника, примерившего доспех впервые в жизни. Лишь в фехтовании юный принц по-прежнему уступал. Вернее, в дестрезе Матео был недосягаем.

Зато охотники из них обоих, как выяснилось, получились пока так себе…

Крестный для мальчишек постарался. Пятерка идеально выдрессированных спаниелей с не менее идеально выдрессированными ловчими. Двое сокольничих с великолепными птицами, несколько слуг, несущих прекрасные итальянские арбалеты и ружья — все для того, чтобы юные доны могли насладиться природой, охотой и обществом друг друга в полном одиночестве. И, конечно, Кудряшка, всю дорогу проведший в седле своего юного хозяина.

Его высочество учел все, кроме избалованного донельзя любимчика сына. Впрочем, возможно, тот был просто еще очень юн — ведь и года не было.

И потому оказавшись на твердой земле и очухавшись после качки в седле, Кудряшка первым делом понесся, не разбирая дороги, радостно тявкая на пролетающих бабочек.

То, что он делал с птицей, назвать словом «поднять» было сложно, скорее уж — распугать. Сокольничий только раз выпустил свою птицу. Вторую добычу Федерико подбил из ружья — стрелять он научился на редкость метко. Но вот с «поднести» у рыжего спаниеля что-то не задалось. Впервые в жизни балованный, но обычно послушный хозяину, пёс заартачился отдавать добычу, а потом и вовсе удрал с тушкой в зубах.

К удивлению Матео, Федерико это ничуть не смутило и он отправился в погоню за беспутным псом. Оценив урон, ловчие с собаками с почтительными поклонами сообщили сеньору Матео, что они пойдут «на разведку» и вмиг скрылись за холмом. Не с глупого же пса спросят за неудачную охоту юного принца.

А Матео все-таки решил нагнать Федерико и сам не понял, как они ввязались в борьбу — сперва вроде как играючи, а потом Федерико, кажется, затеял дело не на шутку. Он был не сильнее, но искуснее брата, так что в итоге Матео оказался на земле с вывернутой рукой, а Федерико уже серьезно потребовал от него сдаться.

Матео? Федерико? Сдаваться? Да вы шутите!

К счастью, Федерико и сам понял, что Матео легче боль перетерпеть, чем просить. Отпустил захват, поднялся легко и тотчас протянул «брату» руку, помогая встать. Матео изображать оскорбление не стал и помощь принял — в конце концов, Федерико одолел его честно. Когда ввязываешься в борьбу с тем, кто лучше тебя, будь готов проиграть…

А потом они опять гонялись за Кудряшкой, потому что негодный пес, пользуясь тем, что хозяин занят, утащил охотничью шапочку Матео, определив ее как замечательную игрушку. В общем, когда набегавшийся щенок вернул добычу законному владельцу, головной убор был изрядно запылен и прокусан, а перьев на ней не было вовсе — сожрал!

Впрочем, молодых людей это никоим образом не расстроило. Подумаешь — шапочка! Невелика потеря. А Кудряшка, ожидая похвалы за принесенную добычу, так и приник к земле, вертя хвостом — я же молодец, правда?

Конечно, молодец! Возьми вкусняшку — и Федерико протянул щенку кусочек под очень неодобрительным взглядом сокольничего. Дон Фадриго этого не заметил, а Матео внимание обратил.

А потом была ленивая сиеста. Федерико заснул разом, слаще, чем дома на роскошной кровати. Матео спать не хотел, но сам не заметил, как его сморило.

Проснулся он от того, что кто-то лижет его лицо. Кудряшка. Ловчие вернулись с добычей, солнце пошло на закат, и пора было возвращаться. Только, кажется, будить юных сеньоров сопровождающие не рискнули, поручив Матео заботам кудлатого щенка, а дона Фадриго — проснувшемуся крестному брату.

Оглядев добычу, Федерико хмыкнул довольно — будет чем перед отцом похвастать.

Щенку добытая птица тоже понравилась, да так, что ловчему пришлось угостить его хлыстом, чтоб не лез, куда нельзя. Кудряшка взвизгнул и спрятался за хозяином. И на это сокольничий, которому так не понравилось, что Федерико поощряет щенка за проказу, сказал вдруг в сердцах, что толку от этой пустолайки не будет — только шкодит и птицу портит, и стоит его пристрелить, чтобы другим дурной пример не подавал.

Федерико, услышав слова ловчего, нахмурился, стряхнул с рукава приставшую былинку и протянул руку за богато украшенным ружьем. Порох. Пули. Дон Фадриго заряжал ружье сам, не передоверив это как перед тем слугам, и, глядя на его отточенные и заученные движения, Матео думал, что его крестный брат не так легкомысленнен и избалован, как рисуется перед всеми. А еще он уловил обращенный к себе быстрый взгляд из-под пушистых ресниц и подумал, что дон Фадриго все-таки хочет, чтобы тот его просил. Не так, так этак.

Нет, просить юного принца и унижаться перед ним на глазах у всех сеньор Матео не станет. Он не оскорбит свои обеты преклонением перед каким-то принцем, пусть его сердце и будет разрываться от боли. Но поступок Федерико он запомнит.

А дон Фадриго неспешно проверил ружье и обратился к сокольничему, чтобы тот повторил сказанное. Выслушал внимательно. Кинул еще один взгляд на крестного брата. Матео стоял как статуя, ожидая решение сына принца.

А Федерико бросил неожиданно резко:

— Ты смеешь обсуждать подарок дона Матео? Да я лучше тебя убью, чем обижу брата небрежением к его дару!

И прежде, чем услышать ответ, вскинул ружье и нажал спуск. Матео, напряженный, как натянутая струна, скорее угадал, чем увидел это быстрое движение, совсем неподходящее для изнеженного мальчишки, и жестом лучшего фехтовальщика Вальядолида ударил по стволу сверху вниз. Пуля взметнула фонтанчик пыли у ног внезапно побледневшего сокольничего, а Федерико вскинув голову и надменно бросил:

— Благодари дона Матео за милость и великодушие!

И добавил с легкой угрозой в голосе:

— И — шапки долой, когда мой брат перед вами с непокрытой головой!

Дождавшись низких поклонов, а сокольничий и вовсе опустился на колени — возможно, мысль об избегнутой смерти подкосила его ноги больше, чем желание поблагодарить «дона Матео», Федерико небрежно бросил ружье одному из слуг, сам схватил повод и без чьей-то помощи взлетел на коня. Протянул руку за щенком, взяв его в седло, крикнул «догоняйте» и кинул коня в галоп. Матео лишь на миг отстал — все-таки хочет Федерико быть первым и главным! — и послал коня вдогон.

Матео не без труда, но догнал крестного брата, а тот только взгляд мельком бросил — ага, сравнялись — и дал шпоры коню. Пришлось и Матео прибавить ходу. Весь путь они пронеслись вровень.

Юный принц замедлил скачку только у стен Вальядолида, а Матео возблагодарил Создателя за то, что они оба удержались в седлах на бешеном галопе и умудрились никого не сбить по пути. Впрочем, на главной дороге Испании то королевские гонцы мчались с пакетами во весь опор, то молодые кабальеро устраивали скачки, не озадачиваясь удобством окружающих, так что путники привыкли сторожиться и махом слетали с дороги, услышав дробь копыт.

Федерико, к удивлению Матео, соскочил с коня и повел его в поводу, успокаивая и давая отдохнуть, так что ничего не мешало и ему сделать то же самое. Конечно, хрупкий юноша — это не воин в полном доспехе, но кони все равно устали от их лихого состязания, а еще они были совсем не виноваты в том, что сын принца и крестник принца решили выяснить отношения.

Они шли рядом молча, казалось, не зная, что сказать друг другу. Федерико первым прервал молчание:

— Ты и вправду думал, что я могу пристрелить Кудряшку?

Матео разве плечами не пожал. Ответил с видимым равнодушием:

— А что этому могло помешать?

Федерико не ответил, посмотрел на крестного брата пристально.

— Я ходил на охоту с Эболи.

Матео на этот раз промолчал — что хотел этим сказать Федерико? Ну, Эболи и Эболи. Еще один друг детства его величества, как и дон Родриго. Соперники в поисках благосклонности короля, но и возможные родственники, пока Федерико не обручен.

— Они спрашивали о тебе, — тон дона Фадриго сделался странно серьезен. — Они … — он будто старался подобрать слово… Федерико? Ищет слово? Меж тем крестный брат продолжил, как будто чуть смущаясь: — Их… удивило, что ты… тебя… отправили в Саламанку.

«Выслали в Саламанку и выгнали из дома», — мысленно перевел слова Федерико с деликатного на то, что в реальности несли юные принцы.

Меж тем, крестный брат выпалил уже резко и зло, как перед тем вещал сокольничему:

— А я сказал, что ты станешь епископом, и им придется на коленях ждать твоего благословения и целовать край твоей сутаны! — И с тем же вызовом добавил: — Я ведь прав?

Матео задумался и ответил не сразу. Эболи начали первыми и спускать обиду для семьи было смерти подобно. Федерико поступил правильно, но перехваливать крестного брата не стоило.

— В этот раз вы были правы, дон Фадриго.

Федерико фыркнул:

— А когда я был неправ, дон Матео?

Матео глянул на крутящегося в ногах щенка. … Пыльный фонтанчик у ног бледного до синевы сокольничего…

— Ты знаешь… Не стоит расстраивать отца, Федерико. Он берет на службу лучших…

Да, дон Матео, все правильно. Одно дело Эболи, другое дело крестный. Пусть Федерико думает, прежде чем делает…

И снова оба замолчали и не говорили уже до самого дворца его высочества.

Принц встретил юных охотников лично, но выражение благожелательности тут же сменилось неподдельной тревогой, едва он бросил взгляд на Матео. Да и право, вид у юноши был совсем неподобающим для кабальеро — воротник ободран, шляпы на голове нет, а уж увидев дыру на коленке, принц и вовсе встряхнул крестника за плечи:

— Ты что — с коня упал?! Эй, кто отвечает за коня дона Матео?

От отцовского тона даже Федерико вздрогнул и поспешил опровергнуть странное предположение. И что это батюшке об этом подумалось, разве можно упасть с коня?

А дон Родриго потом еще и целый допрос учинил ничего не подозревающим ловчим. И только уверившись в правдивости слов Федерико, выдохнул в адрес мальчишек:

— Не пугайте меня никогда…

И все. Ни слова больше.

О причине беспокойства дона Родриго Матео узнал случайно, с удивлением увидав, как сеньор Санчес почти тайком в дверях сует кошелек какому-то зажиточному крестьянину, выпихивая того на улицу. Тон управляющего, обращенный к Матео, был великолепен:

— А это за воз с птицей, который вы, дон Матео, с доном Фадриго с дороги случайно спихнули во время вашего степенного возвращения с охоты. И спин мне ваших ничуть не жаль, да дон Родриго расстроится!

Добавил неохотно:

— Лален погиб. Упал с лошади.

И развернулся на месте, не дожидаясь ответа «дона» Матео.

Матео даже не удивился, что для управляющего крестник императора и граф был всего лишь «Лаленом». А вот он почему-то стал доном Матео.

Или это шутка такая?

Письма и подарки

Летние каникулы лучшего студента лучшего университета Европы сразу же по приезду домой превратились в бесконечную чехарду занятий, упражнений, походов в театр и на другие столичные праздники, охот, совместных с Федерико и шалопаями из их круга проказ, так что не только скучать, но даже спать сеньору Матео было некогда. Конечно, переход от полной строгих ограничений жизни ассистента декана к разгульному столичному времяпрепровождению мог бы смутить кого угодно, но закаленный испытаниями, выпавшими на его долю в родном доме, юноша с такой легкостью переходил от строго поста и молитв к разгульным забавам, и делал это с такой искренней радостью и непосредственностью, что даже крестный рукой махнул, и не стал запрещать «мальчикам» разносить Вальядолид, а вот допускать до себя жалобщиков на сына и крестника строго запретил, кем бы они не были.

Господи! Ну вот откуда у них силы-то на все это есть?!

Дон Родриго по-прежнему был увлечен фламандскими мятежниками, и хотя за прошедший год мерзавцы ожидаемо так и не смогли добиться успеха, определенные усилия они предпринимали и беспокойство доставляли. Для молодых людей, от души клявших проклятых фламандцев, это означало ежедневные встречи рассвета в кабинете первого министра в компании его секретарей, и потому как Матео, так и Федерико, даже разбуженными среди ночи могли наизусть перечислить имена всех бунтовщиков и их родственные связи, а карту Низинных земель Федерико уже и вовсе мог бы начертить не хуже картографа — Матео в этом пока отставал. Пропускать же каждодневные военные упражнения в манеже, заставлявшие обоих шебутных юношей добираться до своих покоев, исключительно опираясь друг на друга, те не рисковали даже и пробовать.

Правда, для охоты дон Родриго милостиво делал исключение. А что охота? Те же скачки, только на воле. В отношении воспитания сына и крестника дон Родриго был неумолим — всё, молодые люди, время забав кончилось, вы нужны своему королю и мне. Впрочем, если силы есть шкодничать и озоровать, так и быть, Вальядолид потерпит, не развалится. Но после… только после занятий.

Впрочем, заботой крестный не обделял, подарками заваливал обоих, Федерико, конечно, выделял, но и Матео клал руку на плечо столь часто, что многочисленные благородные посетители принца, говоря о юноше, слово «крестник» произносили уже с извиняющей неловкостью, а в словосочетании «крестный сын» и вовсе будто невзначай упускали первое слово.

Так что жизнь во дворце его высочества, напоминавшего собой маленькое государство, шла своим чередом, без особых потрясений. До того момента, когда к сеньору Матео буквально ворвался встрепанный управляющий и совершенно бесцеремонно и на себя непохоже, и без всяких расшаркиваний прямо от двери заговорил с юным доном.

Матео даже с места вскочил, потрясенный столько вопиющим поведением. Впрочем, к чести юноши, он сообразил, что случилось нечто из ряда вон выходящее, и придираться к формальностям не стал. А случилось действительно нечто, потрясшее сеньора Санчеса до глубины души. Эти фламандские мерзавцы совсем страх потеряли!

Возмущенную речь сеньора Санчеса сеньор Матео де Бисагра слушал, подпирая стену и скрестив руки на груди.

Да, редчайшее зрелище выпало наблюдать его милости дону Матео. Почтенный господин впервые на его памяти дал волю возмущению, буквально потрясая бумагами в своей руке. Этот поток красноречия и жалоб непременно следовало вернуть в спокойное русло и разобраться со всем тщанием, что же произошло. Выслушивая горячую речь обычно уравновешенного сеньора, Матео вдруг ощутил то, что обычно чувствовал только, отправляясь из дома с Федерико и ловчими — азарт охотника. Его уже учили отыскивать истину, и он впервые вдруг подумал, что то, что в Саламанке представлялось изнуряющим трудом, может быть делом не менее увлекательным, чем прогулки с ружьем и арбалетом по окрестным лугам. Мысли о том, что увлекательное для него, для других — суть утраты, несчастья, страдания и боль, даже в голову ему не пришли, так он был очарован неведанным ранее чувством.

Что ж, крестный прав, и пришла пора ему попробовать использовать знания, которые он получил за прошедший год.

— Сядьте сеньор Санчес, — юноша прошел по своей комнате, недавно украсившейся новомодным столом, совсем как у крестного, удобно расположился на стуле и указал управляющему на место перед собой. — А теперь еще раз и по порядку: что случилось?

Управляющий вытер пот со лба, плюхнул бумаги на стол и вдруг сообразил, что тон сеньора Матео вовсе не похож на голос участливого собеседника. Воспитанник и крестник принца и раньше никогда не повышал голос, но раньше он не звучал как речь человека, который не сомневается в том, что тот, к кому обращен вопрос, непременно даст на него самые исчерпывающие ответы, даже если не очень-то и расположен отвечать

— Я жду, сеньор Санчес, — продолжил меж тем юноша, откидываясь на спинку стула и беря в руки карандаш, и бойкий молочный брат его высочества, не имевший никогда привычки лезть за словом в карман, вдруг смешался, подумав, правильно ли он сделал, решив излить душу Матео. А с другой стороны, кто еще мог понять управляющего, с ужасом обнаружившего в своих руках безобразную листовку с размытым изображением преступника? И это вместо листа венецианской бумаги с безупречно отпечатанной гравюрой и четким шрифтом.

Племянник прислал дону Родриго этот кошмар, сопроводив свою посылку пространным письмом, в котором сообщал, что совершенно невозможно опознать кого-либо по представленной картине, и даже рувард Нидерландов при полной готовности всеми силами помочь не смог узнать, о ком идет речь при словах «Гейред ван Дален», хотя рассматривал рисунок добрых полчаса и даже был по такому случаю выпущен из своей камеры на яркий свет.

Сеньор Санчес просил дона Родриго наказать его за нерадение — как он мог допустить такой позор? — но молочный брат лишь отмахнулся нетерпеливо: «разберись побыстрее». И что — вот так просто? И это все?!

Сеньор Санчес разрыдаться был готов от позора и унижения и понял, что не может таить в себе такое. Он ощущал себя человеком, заказавшим бесценный персидский ковер и обнаружившим в доставленном тюке куски парусины. И с кем поделиться такой бедой, прежде чем подумать, с чего начать расследование? По всему выходило, что единственным человеком, кто мог понять управляющего, был крестник его высочества. Сеньор Санчес всегда был справедлив к Матео и надеялся, что участливый юноша отплатит ему добром за добро. А вместо этого он оказался за столом, неприятно напоминающим тот, что стоит в кабинете дона Родриго, напротив строгого сеньора, требующего с него отчет — ладно хоть на колени вставать не заставляет.

Матео подвинул к себе листок бумаги и в упор глянул на управляющего. Он вовсе не собирался смущать старого слугу и доверенного человека своего крестного, но, сам того не ведая, приобрел за год обучения в Саламанке некоторые привычки и навыки, заставляющие окружающих чувствовать себя неудобно под пристальным взором голубых глаз истинного сына Кастилии с безупречной родословной. Избавиться от этого чувства неловкости можно было только получив разрешение удалиться, а для получения этого разрешения требовалось как можно подробнее и четче открыть сеньору Матео то, что его интересует в данный момент. Вот и сеньор Санчес помимо воли, попытался было встать…

— Сядьте, сеньор, я сказал!

Ни раздражения в голосе, ни досады, но вставать отчего-то сразу расхотелось… Всего лишь поерзал на стуле и как в воду в детстве прыгал — рассказал дону Матео все и сразу.

Молодой человек покрутил в руках карандаш, мельком глянул в быстрые заметки — он, оказывается, еще и записывал, и решительно кивнул

— Bene, разберемся, — ужасно напомнив при этом своего крестного. Напомнив настолько, что сеньор Санчес даже зажмурился и впервые задумался, а не была ли история с «племянником» выдумкой для короля, неизвестно как отнесшегося бы к одновременному появлению на свет племянника и его единокровного брата. — Значит, мы точно знаем, что кто-то украл деньги и напечатал это безобразие вместо заказа?

Сеньор Санчес согласно кивнул:

— Я решил, что печатать листовки лучше на месте, чем вести отсюда — это же так очевидно.

Матео отрицательно качнул головой:

— Оказалось, что не очень. Ладно. Что сделано, то сделано. А можно ли узнать, где изготовили бумагу? Вряд ли тот, кто получил такой куш, будет сидеть и ждать, когда от него потребуют отчета в тратах.

Где в Вальядолиде изготавливают бумагу, сеньор Санчес знал, и оба следователя незамедлительно пустились в путь.

Узнав, что то, на чем напечатан кошмар, вообще-то обычно используется для заворачивания дорогих товаров, вроде кружев, перчаток или дорогой бумаги, а вовсе не для печати, а также осознав, насколько его обманули неизвестные злоумышленники, сеньор Санчес побледнел и опустился бы на пол, не подставь ему Матео табурет.

Впервые в жизни надменный юноша испугался и тотчас велел послать домой за носилками. А когда посланный вернулся с людьми, на горячие попытки управляющего убедить себя и окружающих, что вполне способен идти сам, дон Матео сперва просто нахмурился, а на те же слова, произнесенные в присутствии домашних, прошипел, что сеньор Санчес вот сейчас просто напрашивается, чтобы дон Матео снова взялся за палку!

Все то время, пока сеньор Санчес хлопотами неизвестно кем вызванного врача приходил в себя, молодой человек с ужасом думал, что вот если сейчас с сеньором Санчесом что-нибудь случится, ведь все в их доме пойдет кувырком. И что он скажет крестному? Сеньор Санчес же был всегда! Разве может так быть, чтобы в их доме вдруг не стало сеньора Санчеса? И что ему вздумалось тащить пожилого человека невесть куда, когда этих «бумажников» можно было просто вытребовать во дворец его высочества?! Вот не стукнешь же сам себя по голове, а стоило бы! Но вместо этого Матео уже с отчаяния выпалил про палку.

Он! Сеньору Санчесу! Точно подзатыльник бы себе дать, да не получится! Впрочем, то ли тон молодого человека, то ли его вид все-таки убедили управляющего занять место в носилках. Что, впрочем, не помешало почтенному человеку укоризненно покачать головой, когда в расстроенных чувствах и в благодарность за исцеление юноша высыпал медикусу все содержимое своего кошелька.

На следующий день сеньор Санчес пришел в себя и выглядел полностью поправившимся, так что они вновь сидели в кабинете дона Матео в том же положении, что и накануне. Только молодой человек уже не вертел в руках карандаш, а прикусил в задумчивости венчавший его золотой колпачок.

— Bene, мы поняли, что искать надо тех, кто делает эту бумагу, и искать в Артуа. Вряд ли такое стали бы печатать в месте, которое могут захватить мятежники. Если верить листовке, этот Дален и за меньшее отправляет на виселицу.

Сеньор Санчес чувствовал себя на табурете неудобно. Вот ведь незадача!.. И что это ему неловко сидеть перед молодым сеньором? А тем временем молодой сеньор с чувством величайшей неловкости размышлял, отчего управляющий сел на жесткий табурет, когда он ясно предложил ему стул?

— Легче будет изучить всех посредников, дон Матео, — осторожно заметил управляющий, не рискуя уж очень навязчиво прерывать размышления юноши.

— Легче? —протянул с некоторым удивлением молодой человек, что-то прикидывая в уме. — А сколько их было всего, сеньор Санчес, вы знаете? И кто из них вор? Не знаете? То-то. А я могу предположить, что у тех, кто принимал этот заказ, нет никаких причин скрывать, кто платил им деньги. Они же вряд ли знали ваши условия и, скорее всего, честно выполнили свой контракт. Обрадовались, небось, что для их мелкого производства такое счастье привалило — печатник же сказал, что это маленькая мастерская. Сами бумагу делают, сами печатают мелкие заказы.

— Мелкий! — Санчес даже фыркнул от возмущения, а Матео протестующе поднял руку:

— Я напишу маркизу Рубе. Он сказал, что я могу считать его своим другом и обращаться по любым делам. — Глянул уже насмешливо: — Думаешь, принц Эпинуа откажет сыну принца, от которого зависят его титул и благополучие?

Санчес как юноша взлетел с табурета. Что бы он лично не знал о Матео… И Матео знает, что он знает… Для всех дон Матео был сыном дона Родриго… Простите, конечно, крестным сыном. Дон Матео кивнул довольно, но, как и накануне, настаивать на соблюдении этикета не стал:

— Ладно, без церемоний…

Сомнений в лояльности и покорности маркиза Рубе, то есть принца Эпинуа, ни у дона Матео, ни у сеньора Санчеса не было. К письму прилагалась просьба провести расследование и предоставить отчет.

Дон Матео текст письма сочинял сам. На словах все казалось простым и понятным, но вот перенести это на бумагу без четких указаний старших оказалось делом непростым. Он добрых полдня промучился, читая и перечеркивая написанное, зато когда прочитал вслух дело рук своих сеньору Санчесу — всего-то пару замечаний и получил. А уж кто-кто, а сеньор Санчес в подобных посланиях толк знал. И, конечно, он не стал препятствовать юноше и тем более говорить, что сам бы набросал подобное письмо за какой-то час. Остановил только, когда дон Матео, тщательно переписав написанное, собрался запечатывать письмо:

— «От одного принца к другому», ваша милость.

Матео понял, велел отдал текст секретарям с краткой припиской «Citissime*!»

Получив письмо обратно — со строчками, выписанными каллиграфически на великолепной бумаге с гербом и золотом обрезом, Матео даже зажмурился — эффект был потрясающим! Действительно, один принц пишет другому… Даже сомнений нет.

Только вот не просто два принца переписываются на досуге. Не так. Испанский принц пишет фламандскому. Сеньор вассалу. Уважение, но снисходительное. Ласка, но мимолетная. Вежливость, скрывающая недвусмысленный приказ — немедленно провести полное расследование, наказать виновных и предоставить по делу полный отчет. Cito**!

Сеньор Санчес как завороженный наблюдал, как дон Матео запечатывает письмо новехонькой, уже личной печатью, и, вызывав лейтенанта, еще осенью приставленного к нему крестным, как о самом обыкновенном деле сообщает тому, что письмо должно быть как можно скорее доставлено «его высочеству принцу Эпинуа лично в руки». И даже потраченного на юного сеньора дня не жалко было ничуть!

Ответ и отчет дон Матео получил ближе к Рождеству, уже в Саламанке. Сеньор Санчес только взглянул со вздохом на запечатанный пакет. На любом письме, кроме корреспонденции, предназначенной их высочествам, управляющий мог сломать печать, но вскрыть письмо, адресованное дону Матео, все же не рискнул, хотя и понимал, что в послании Рубе непременно содержатся ответы на его вопросы.

А дон Матео, которого письмо застало за сборами домой, внимательно, как учили, проверил подпись и целостность печати и бросил вещи, чтобы скорее узнать итог расследования. И с досадой кинул отчет на тщательно застеленную кровать. Рубе, а он так и не научился именовать его подаренным крестным титулом, все-таки смел под одну гребенку и правых, и виноватых, отправив воров на колесо, и честных мастеровых на виселицу. А ведь он четко указал — невиновных не трогать! Впрочем, в остальном Рубе был вполне точен и пунктуален и отчет подготовил добросовестно. Так что маркиз заслуживал поощрения и награды.

По пути домой Матео заехал к деду. Прямо в сочельник — вместо подарка. Впрочем, корзину со сластями он также вручил — вместе с просьбой за два-три дня выковать для фламандского дона новый кинжал в пару к давешней летней шпаге. Дед каждое свой шедевр помнил наизусть, так что труда это для него не составит.

Мастер глянул на внука выразительно — праздники же. И наткнулся на совершенно безмятежный взгляд «дона Матео». Разве для дона де Бисагры нельзя сделать исключение? Конечно, Рождество они отпразднуют вместе.

— Через три дня, сеньор, вы можете обратиться снова…

Еще один безмятежный взгляд. Что ж, если мастер не располагает временем, дон Матео де Бисагра найдет другую мастерскую, где не откажут потомку одной из лучших семей Кастилии…

Дед и внук смотрели в глаза друг другу. Кажется, мальчик больше не хочет приезжать просителем… И что с этим делать? Дон Матео вернул тот удар. И, кажется, если мальчишка сейчас развернется и уйдет, сюда он будет заходить уже только как один из знатнейших донов Толедо и Вальядолида, не привыкших встречать отказ. И плевать бы, но это же Матео, его Матео!

— Сеньор мастер располагает временем, дон Матео, да вот горн разжигать некому. Я своих людей отпустил на три дня. Или вы не знаете, как куется оружие?

А Матео расплылся в улыбке. Точно, совсем еще мальчишка. И вот чего он добивается, этот юный сеньор, его внук?

Три долгих дня они провели вместе и старый мастер с удовольствием смотрел, как вырос и возмужал его мальчик — без рубашки, сброшенной от жара, все было отчетливо видно. А еще очевидным было и то, что Матео свою часть работы делает с удовольствием, то ли от возможности побыть с дедом, то ли от возможности ни о чем не думать. И хорошо даже, что мастер отпустил своих учеников и подмастерьев, они в кои-то веки остались наедине. И вдруг поняли, что и поговорить им особо не о чем. Разговоры о новых марках стали юноше были не очень интересны, а разговоры об обучении в Саламанке в свою очередь деду ни о чем не говорили. Так что лучше было просто молчать и просто вместе трудиться.

Как Матео и думал, спустя три дня новый кинжал для маркиза он получил. Что ж, вперед! Каникулы не такие уж длинные, а крестного порадовать хочется. Если бы не самоуправство Рубе, совсем было бы хорошо.

Дон Родриго выслушал Матео с удовольствием. Он не ожидал, что воспитанник так хорошо сможет разобраться в сложном деле. А то, что Рубе повесил на пару бездельников больше… ну, это с любым может случиться. Конечно, несколько досадно, но не стоит ни внимания, ни сожаления. По крайней мере, для дона Матео. А Рубе он напишет, непременно.

Зачем? Поблагодарит, конечно, за проведенное расследование. И обязательно добавит, что если дон Матео что-то приказывает, его приказы нужно выполнять в точности. Даже принцу Эпинуа.

Офицер, выслушавший слова крестного, обращенные к крестнику, выдохнул и перекрестился мысленно, что не доложил, что сначала передал письмо юного дона не тому принцу. И каким чудом он жив остался и сам не понял, потому что только и врезали разок, а потом верные сторонники Испании и пакет ему назад отдали, и лошадь вернули, и помогли бежать к «Рубе».

Но вряд ли Святая Дева будет столь милостива к нему, чтобы дважды сберечь от петли.

_________________________

* Очень быстро, срочно (лат.)

** Быстро (лат.)

Милость испанских донов

Первый министр его католического величества только что вынес очередной смертный приговор. То, что этот приговор касался помазанника Божьего, не слишком волновало первого министра. Тот, кто бросил вызов испанской империи, должен умереть. Тот, кто обманул доверие его католического величества, должен умереть. Тот, кто подвел его…. Нда… в отношении Генриха де Валуа сомнений не было. А вот в отношении маркиза де Тассиса его высочество все еще сомневался.

Он взвешивал «за» и «против», и по всему выходило, что испанский посол во Франции, несомненно, заслуживал эшафот, но вот его старинный и надежный товарищ дон Хуан де Тассис — нет.

Да и кто мог заменить Тассиса во Франции? Кто лучше маркиза знал французский двор и все его интриги? Если из-за одной нелепой ошибки разбрасываться людьми…

Решено! На этот раз маркиз получит помилование. Но как же он мог так ошибиться!..

Принц вдохнул и пообещал себе, что постарается быть сдержанным и терпеливым с верным человеком...

…Маркиз де Тассис никогда не отличался долготерпением. Общение с французскими варварами выработало в нем привычку смотреть на окружающих свысока. Не просто свысока, а с полным пониманием своего высокого положения доверенного лица короля Испании и его первого министра.

И вот теперь об этих привычках, несомненно, полезных при французском дворе, но совершенно неуместных при дворе его покровителя, следовало забыть как можно скорее, несмотря даже на брошенный ему в лицо его же отчет о Бретее. Брошенный не в переносном смысле, а в прямом…

Первый министр не стал сдерживать своих чувств, так что де Тассису еще и пришлось собирать разлетевшиеся по полу бумаги под гневным взглядом принца и насмешливым взглядом его сына, племянника короля.

Впрочем, подобный всплеск чувств был много безопаснее, чем непринужденная прохладная вежливость, за которой обыкновенно следовало настойчивое приглашение погостить несколько лет в какой-нибудь из королевских резиденций.

Но все же де Тассис доставил его высочеству то, что тот приказал добыть, и это не было легкой задачей. Французский королевский двор надежно хранит тайны, связанные с охраной его величества, и даже поездка в Гасконь самых доверенных людей посла не смогла разъяснить все до конца.

Золото… много золота… Слуги в казармах, конюхи, оружейники, трактирщики… Боже. Де Тассису сроду не приходилось заниматься такими низменными делами. Но после ужасной ошибки с Бретеем возвращаться в Испанию, не выполнив приказ, значило самому возвести себя на эшафот.

— Вы не под арестом, Тассис, только по одной причине, — несколько скучным и размеренным тоном вещал принц, — чтобы Валуа и его прихвостни не заподозрили, насколько вы оплошали, и насколько испанская корона задета действиями всех троих Валуа и Бретея.

Де Тассис уже собирался преклонить колено, но первый министр его остановил.

— Прощение вы будете просить у его величества. Завтра аудиенция, а потом обратно, Хуан, обратно и как можно скорее. Валуа должны познать гнев Испании.

Принц не произнес имя «Релинген», и де Тассис подумал, что правильно понял своего господина. Из уст дядюшки это могло означать одно: первый министр короля Филиппа навсегда вычеркнул неблагодарного принца из числа своих родственников.

— С Блуа мы разберемся после. Сперва Генрих, — министр говорил сухо, по-деловому, не вдаваясь в детали. — Вот этот, — он вынул из стопки один из листков. — Монту. Кажется, вы нашли его родственников у нас в Наварре?

Де Тассис поспешно согласился и даже попытался что-то сказать, что-то, как он полагал, необходимое для первого министра.

— Отлично. Найдите кого-то, кто мог бы передавать ему письма и небольшие суммы денег как бы от родственников. И пусть уверится, что здесь его любят и ждут исключительно, чтобы обручить с единственной богатой наследницей… А потом, когда он будет уже мысленно сидеть в покоях собственного замка, потягивая вино из собственных погребов, можно будет сказать, что для осуществления его мечты требуется самая малость — избавиться от тягостной службы в Париже. И, кстати, о титуле тоже можно будет поговорить. Валуа должен заплатить за свою ложь, и он заплатит жизнью.

Де Тассис опустил голову. Возможно, принц не до конца дочитал его отчет?

— Ваше высочество, у родичей Монту нет дочери, у них четверо сыновей и они бедны. У них нет ни поместья, ни виноградников…

Его высочество в недоумении воззрился на де Тассиса, а юный принц поднялся с табурета возле отцовского стола и едва не рассмеялся:

— Батюшка, а вы уверены, что этот фламандец и на этот раз не оплошает?

— Дон Фадриго, — слова принца прозвучали довольно строго, но не резко, кажется, он и сам был удивлен недогадливостью посла. — Его сиятельство маркиз де Тассис проделал долгий путь, чтобы угодить мне, и я не желаю, чтобы вы отзывались дурно о верном слуге вашего дядюшки.

Одной фразой принц сумел сказать все.

«Дон Фадриго» склонил голову перед отцом, а де Тассис с глубоким поклоном начал рассыпаться в благодарности к его высочеству и многословно уверять, что ничуть не обижен горячностью молодого человека. Принц довольно кивнул. Федерико временами бывал невыносим, но, в конце концов, он его единственный сын, племянник короля и гранд Испании, и не де Тассису судить его поступки, что, впрочем, посол вполне понимал. И это понимание заслуживало награды.

— Неважно, что представляет собой это семейство, Хуан, — министр указал старому товарищу на табурет. Хуан де Тассис занял свое место, только дождавшись, пока дон Фадриго изволил присесть. — Вы, вернее ваши люди, будете передавать Монту письма, чтобы он возмечтал об Испании, как о чудесной стране, где у него будет все, о чем можно только желать бедному гасконцу.

Де Тассис почти вскочил с табурета:

— Конечно, ваше высочество, я лично поеду за письмами и уже… — и запнулся.

Юный принц рассмеялся.

— Ваше высочество, отец, и ради того, чтобы слушать эти глупости, я опаздываю на спектакль? Слышал я, что фламандцы туповаты, но не до такой же степени!

Принц подумал, что сегодня Тассис и вправду не показывает обычную остроту ума. Впрочем, когда тебе грозит эшафот, даже самые талантливые люди могут растерять свою обычную рассудительность и собранность. Все-таки Федерико был прав, хотя и не стоило ему грубить маркизу.

— Дон Фадриго, — обратился он к сыну чуть резче своей обычной манеры. — Коль скоро наш гость, по вашему мнению, не может справиться с заданием, тогда вы сами и пишите эти письма от имени сельских дворянчиков. Вместо спектакля!

Судя по внезапно растерянному виду «дона Фадриго», он хоть и понимал, что для написания поддельных писем вовсе не обязательно тащиться в северную глушь, содержание этих писем было для него полной загадкой.

Довольный произведенным эффектом, первый министр обернулся к де Тассису и все-таки отдал тому распоряжение продиктовать письма «его высочеству». Посвящать посторонних в такие дела не стоило, а почерк дона Фадриго был достаточно плох, чтобы никто не усомнился, что писал письма человек не сильно грамотный.

«Дон Фадриго», расстроенный своей ошибкой, решил вернуть расположение отца, вспомнив о семействе Нассау. Валуа должны были ответить за обман, Нассау — за измену.

Министр усмехнулся.

— Федерико, награда за их головы уже назначена, и этим будут заниматься другие люди. Ваша задача… Ваша, принц, и Тассиса — Валуа. Письма, сын мой, сейчас это самое важное.

Слегка скривился. При посторонних он избегал обращаться к сыну по-домашнему, но тоже, кажется, слегка устал от хлопот последних недель, и Хуан мог понять его неправильно. Что ж, нужно восстановить stаtus quo и показать собеседникам их место. Так что принц мельком заметил, что диктовать письма принцу лучше будет стоя, потому что сидеть в присутствии племянника короля можно только с его разрешения.

Судя по виду юного принца, тот, раздосадованный приказом отца, такого разрешения давать не собирался. Когда же остался с де Тассисом наедине, то и вовсе заявил, что раз по вине посла пропустил спектакль, непременно будет просить дядю разрешения присутствовать на другом, где маркиз должен будет извиняться перед его величеством.

Неожиданно для обоих, написание писем заняло столь много времени и сил, что юный принц, наконец, понял, что не такое это простое дело — сочинять фальшивки. Так что сначала он махнул рукой в сторону табурета, разрешив маркизу сидеть, а потом и вовсе милостиво сообщил, что прощает своему товарищу по несчастью пропущенный спектакль.

Посол и юноша расстались почти друзьями. Юный принц чувствовал гордость — отец впервые доверил ему серьезное дело, и, кажется, он неплохо с ним справился. А этот Тассис, даром что фламандец, оказался вполне приятным человеком, знающим много интересных историй… Да, в конце концов, не так уж он и виноват, что эти Валуа, и тот, который еще и Релинген, и Бретей оказались столь наглыми, что посмели обмануть посла его величества, а значит и его отца, и дядю… Ну, кто бы мог такое вообразить? Ничего, все эти мерзавцы будут наказаны за свою дерзость.

За своими размышлениями юный принц отпустил повод и потому едва не столкнулся с совсем юной очаровательной донной, рыдавшей столь горько, что сердце юноши не выдержало. Забыв об осторожности и предостережениях отца, племянник короля решил принять участие в судьбе несчастной девы. Из сбивчивых объяснений служанки юноша понял, что ее госпожа сирота, всего пару недель живет в столице в доме дяди, и по пути из церкви они разминулись с портшезом. Они пробовали было вернуться домой пешком, но новые туфли госпожи совершенно развалились.

По мнению принца, такое событие не стоило столь горьких слез, и всего-то надо было послать какого-нибудь мальчишку в дом дядюшки за подмогой, но, кажется, столь простое решение в голову юной провинциалке не пришло. И стоило бы оставить девиц наедине с их бедой и своим добрым советом, но юный принц отчего-то захотел почувствовать себя рыцарем… «И пусть будет стыдно тому, кто подумает об этом плохо!» — решил юноша, получасом позже ссаживая девушку с коня прямо в руки ее дядюшки…

Он повернул гнедого и отправился домой с чувством выполненного долга… А еще… Еще он, кажется, был благодарен. Отцу за то, что заставил его задержаться с этими письмами, де Тассису за его ошибки, и даже Валуа с Бретеем за наглый обман, хотя и не стоило припоминать этих приговоренных еретиков, всуе поминая имя Господне!

Потому что кого как не Всевышнего должен был благодарить и славить дон Фадриго за ниспосланную ему, наконец, Даму Сердца!

Шахматы и политика

Принц, первый министр короля Испании бросил тревожный взгляд на сына. Опять глаза красные, хотя внешне невозмутим и спокоен. Снова плакал, снова не признается. Первая потеря в жизни мальчика случилась внезапно и нелепо. Ну, кто же знал, что этот Нассау сойдет с ума при известии о смерти брата! Вспомнил пробежавший тогда между лопаток холодок, подумал, а что если бы на месте офицера, заступившего путь безумцу, был бы его сын? Дон Фадриго повел себя как истинный принц — не разрешил причинить Вильгельму-Филиппу вред и даже заковывать в цепи не позволил.

Ненависть не утолить, а чувство утраты не заглушить видом недруга в цепях. Федерико поклялся, что сделает все, чтобы страдания врага длились вечно. Федерико попросил своего дядю устроить праздник в честь избавления от отпрыска Нассау и щенка бывшего принца Эпинуа. Федерико попросил его величество позвать на бал Вильгельма-Филиппа. Даже дон Родриго признал, что нельзя было придумать лучшую кару для преступника. Но все же душевная боль врага не потушит пожар страданий от собственной утраты. И Матео, как на грех, уехал в Саламанку!

Федерико сосредоточенно расставлял шахматные фигурки — дон Родриго после истории с капитаном старался проводить с сыном больше времени, махнув рукой на Нидерланды и остальные дела.

Первый министр наблюдал за юношей и размышлял, что с другой стороны, как ни тяжело сейчас его сыну, страдание пойдет юному дону на пользу — по крайней мере, сочувствия к фламандцам у него вряд ли когда-либо появится, да и понимать других людей, а значит, знать, как ими управлять, он будет лучше.

Они начали партию, когда секретарь сообщил о посланце от Эпинуа.

Маркиз Рубе с недавних пор вошел в ближний круг его друзей, если так можно сказать о соратниках принца. Он не терял надежды получить выкуп за Тюренна и, оказывая всяческие услуги дону Родриго и его близким, полагал, что таким образом продвигается к этому замечательному мигу самым кратчайшим путем.

Письмо содержало в себе обычный отчет о делах в Низинных землях и было, несомненно, интересным, однако не настолько, чтобы беспокоить первого министра после сигнала к тушению огней. Что за срочность? Федерико вскинул голову. Рубе в лице своего посланца посмел занять его время и отвлечь от общения с отцом?

Гонец заметил недовольство юноши, однако не произнес ни слова.

— У тебя еще послание? — по тому, как офицер стоял, совершенно не выказывая желания удалиться, это было очевидно, и дон Родриго даже хмуриться не стал.

— Принц приказал мне сообщить вам вести наедине, ваше высочество, — гонец справился с волнением, и голос его даже не дрожал.

— Дон Фадриго — мой сын, можешь говорить при нем, — махнул рукой министр, делая всем в кабинете знак удалиться.

К удивлению дона Родриго, посланник Рубе перешел на латынь.

Федерико и сам не заметил, как, слушая гонца, положил черного короля на доску. Какой смысл в армии, поддержке Генеральных штатов и даже в коронации для того, кто скоро умрет? Избранный король Низинных земель кашлял кровью. В этом не было никаких сомнений. Платок с королевской монограммой и пятнами крови человек Рубе вынул из рукава.

Весть была столь ошеломительной, что дон Родриго поднялся с места. Ему даже захотелось обнять от души посланника Рубе, но порыв брататься с простым солдатом он сдержал, вместо этого указал на кувшин с вином и серебряный кубок и бросил покровительственно:

— Выпей, ты привез добрую весть!

Молодой военный рухнул на колени там же, где и стоял, от осознания оказанной чести. И все таки не посмел ослушаться приказа, налил себе вина и провозгласил здравицу за их высочеств.

— И пусть сгинут наши враги! — добавил Федерико, внимательно разглядывая посланника. Дон Родриго с удивлением смотрел на сына. Что так привлекло принца в обычном военном?

— Ты похож на одного моего товарища, — неожиданно заявил юный вельможа, обойдя кругом застывшего соляным столбом военного. — Ты считать умеешь?

Вопрос застал гонца врасплох. Он ожидал каких угодно вопросов, но не такого.

Получив в качестве ответа нечто, больше напоминающее «да», чем «нет», Федерико продолжил допрос, совершенно не обращая внимания на то, что покрытый грязью посланник шатается от усталости.

— Сколько мятежников ты убил? — вопрос похлеще предыдущего прозвучал в тот момент, когда дон Фадриго в третий раз обошел гонца.

— Я не считал, ваше высочество, — солдат даже не пытался скрыть удивление.

Дон Родриго наблюдал за сыном, пока не понимая, к чему тот клонит. Юный принц задумался.

— Это хорошо, что ты их не считал, значит — много.

Если бы на места дона Фадриго оказался его крестный брат, посвятивший изучению логики многие часы, он несомненно поправил бы родственника, указав, что такой ответ вовсе не свидетельствует о десятках поверженных врагов. Но Матео рядом не было.

— Ты офицер? — Федерико, кажется, принял какое-то решение, и его отец даже догадался, чего хочет сын. Хвала Небесам, мальчик захотел чего-то помимо смерти мятежников и еретиков! Может, и в театр ходить снова станет!

Посланник замялся. Не сочтут ли принцы оскорблением, что посланник маркиза Рубе, тьфу, то есть принца Эпинуа, простой солдат? Впрочем, лейтенантом он когда-то был, да вот после плена командующий решил, что такие растяпы не могут иметь офицерский патент. Слава Богу, не повесили, а только кнутом отделали.

Получив ответ и на этот свой вопрос, юный принц кивнул:

— Скажешь секретарю, чтобы выписал тебе патент лейтенанта в моем полку, дал жалованье за месяц и устроил где-нибудь.

Дон Фадриго впервые за последний месяц улыбнулся.

— А вино и кубок возьми себе за службу. Иди, давай!

И довольный принц повернулся спиной к своему новому офицеру, оказавшись лицом к лицу с не менее довольным доном Родриго.

О том, что принц забыл спросить его имя, и о том, каким образом поставить в известность маркиза о переменах в судьбе, свежеиспеченный лейтенант спросить не решился.

Меж тем оба принца, отец и сын, вновь сидели по сторонам шахматной доски.

— Поднимите короля, дон Фадриго, партия еще не сыграна, — голос старшего из принцев выражал явное довольство собой и тем, что происходило вокруг.

— Вы желаете доиграть партию? — Федерико окинул взглядом доску и подумал, что мог бы свести партию вничью.

— Кажется, нам стоит начать новую партию, дон Фадриго, — юноша решительно поднялся из-за стола. Отец имел в виду вовсе не шахматы. Отец второй раз за вечер обратился к нему не по-домашнему, а, значит, он вновь сосредоточен на делах и хочет, чтобы сын разделил с ним государственные заботы.

Послушный приказу, Федерико взял в руки карандаш и лист бумаги.

— А теперь, Федерико, напиши на листе всех возможных претендентов на трон Низинных Земель.

Юноша размышлял лишь миг:

— Фламандские принцы — Нассау и Эпинуа. Еще Бурбоны. Немецкие принцы, но в Низинных землях их не знают. Англия, но провинции вряд ли захотят…

Дон Родриго благожелательно наблюдал за Федерико, прикусившего колпачок карандаша. Вот, что Федерико, что Матео — бороться невозможно, можно только дарить им карандаши с золотым навершием, чтобы зубы не портили!

— Все?

Федерико кивнул:

— По-моему, все.

— А Фарнезе?

Федерико вскинул голову, но спорить не стал, лишь вопросительно воззрился на отца — Фарнезе же, сколько он себя помнил, воевал с мятежниками!

— Фарнезе принц Пармы и хорошо знает Низинные земли. Он может попытаться. По крайней мере, оттяпать себе пару провинций. Смотри, еще наш родич принц Матвей.

— Но он же Габсбург! — возмутился юноша. — Как он может пойти против нас?!

— Корона Нидерландов слишком ценный приз, чтобы ставить родственные узы выше нее, — заметил дон Родриго. — И, к сожалению, ты, Федерико.

Мальчик в потрясении даже карандаш выронил:

— Так что прошу, сын, даже слово «Нидерланды» не произноси, что бы ни говорил твой дядя. Ни слова без совета со мной!

Справившись с волнением, юноша кивнул — дальнейших объяснений не требовалось.

— Ну, тогда уж и Валуа надо вспомнить, — несколько обиженно проворчал мальчик. Батюшка, конечно, прав, прав во всем, но как его-то можно заподозрить в желании ограбить дядю?!

Принц покачал головой:

— Они не примут Генриха, одного Валуа с них хватит…

— Тем более, что наверняка будут сердиты на него, что тот подсунул им умирающего короля, — подхватил Федерико, довольный, что отец разбирает его идею, а не просто говорит «нет».

Дон Родриго вдруг замер, как человек, пытающийся поймать ускользающую мысль. Прижал руку ко лбу.

— Повтори, что ты сказал, Федерико, — проговорил он очень тихим голосом, совершенно не похожим на его обычный властный тон.

— Они будут сердиты, что Генрих подсунул им умирающего, — недоуменно проговорил юноша, еще меньше отца понимающий, к чему ведет их разговор.

— Я понял! — дон Родриго поднялся, огляделся в поисках бокала и кувшинчика вина, вспомнил, что сын отдал вино в награду гонцу, махнул рукой. — Не Генрих! «Подсунул» не Генрих. Если бы король знал правду, он бы не пошел на это — расходы на армию, ссора с нами — и ради чего? Ради какой-то пары месяцев? Это был другой Валуа… Федерико, посмотри, есть ли в твоем списке Релинген?

Юноша поднял на отца удивленный взгляд:

— Но он всего-то муж инфанты…

Дон Родриго наставительно поднял указательный палец:

— Он Валуа, он принц крови, он немец по происхождению и фламандец по владениям, его сын — правнук императора, а сам он имперский граф. Мы нашли, Федерико! Мы нашли его! Претендента, сын мой, — ответил на невысказанный вопрос юноши первый министр его католического величества.

И продолжил:

— Конечно, заставить Генриха собрать для своего Бретея армию, убедить короля в своей преданности, подогревать амбиции Франсуа и скрывать от обоих братьев его смертельную болезнь…

Федерико слушал отца внимательно и заметил нестыковку в рассуждениях:

— Но откуда Релингену было знать о здоровье Франсуа, если ни король, ни дофин не знали о том, что болезнь смертельна?

Дон Родриго в волнении прошел по кабинету.

— Я совершенно точно знаю, что твой кузен увлекается медициной… Нет, не в том смысле, — досадливо остановил сына, предваряя вопрос. — Наверняка у него есть возможность узнать о здоровье короля и его брата много лучше прочих. Вот ведь, каков, — казалось, дон Родриго даже восхитился красотой плана: — Сделать все руками кузенов, а потом собрать урожай. Его Бретей убедил бы гёзов отдать корону стороннему принцу, не выделяя никого из своих — а то перессорились бы все!

— Убедил бы, батюшка?

Дон Родриго остановился и с удовольствием оглядел на глазах взрослеющего сына.

— Ты молодец, Федерико! Убедил бы, если бы Релинген дожил до смерти Франсуа.

Дон Родриго продолжил с воодушевлением и волнением, какие редко позволял себе даже наедине с сыном.

— Мы не будем ставить на его пути стрелков с аркебузами, Федерико. Твой племянник, его сын, уже достаточно взрослый, чтобы понять, кому выгодна смерть отца, а я хочу привлечь дона Филиппа на нашу сторону. Нет, Федерико, мы заставим Генриха уничтожить Релингена. Твой кузен хотел получить руками Генриха корону, но получит из его рук нечто иное. Мы используем Монту, заставим его оговорить принца. Но… — дон Родриго внезапно нахмурился. — Кто передаст все это Тассису? У нас нет времени вызывать посла сюда.

Федерико поднялся с места. Он не стал вставать, наблюдая за перемещениями старшего принца — в конце концов, племянник короля может себе это позволить, да и отец всегда говорил ему об этом. Но сейчас поднялся и рассмеялся:

— А для чего у вас есть я, батюшка?

Теперь уже дон Родриго опустился на стул. Решение было очевидным. Но отпустить сына в Париж… вот так… одного… с этой мыслью надо было свыкнуться.

— Я представлюсь пажом, батюшка, чтобы не привлечь внимание раньше времени…

И эта идея сына была недурна. Зря что ли он заделался заядлым театралом!

— А сопровождать меня станет тот офицер Рубе…

Дон Родриго нахмурился.

— Ну, этот лейтенант, который мне понравился, — беззаботно продолжил болтовню юный дон, воодушевленный своей миссией и будущей поездкой.

— Если этот сеньор представится дворянским именем, он будет самозванцем, за это вешают, — строго заметил первый министр и главный судья Испании.

— Так дайте ему дворянство, батюшка, и титул барона, — по-прежнему беззаботно рассмеялся дон Фадриго. — Вам же это ничего не стоит! Таким образом, я стану пажом какого-то там барона, главное имя не забыть!

Дон Родриго подумал, что его сын сделался каким-то уж очень веселым, а дело предстояло серьезное. И все же наблюдать такое настроение у Федерико было много приятнее, чем видеть его каждое утро с покрасневшими от слез глазами.

Сеньор Диего за какие-то сутки из простого солдата в армии фламандского принца ставший лейтенантом, бароном и доверенным человеком одного из первых донов Испании, размышлял о том, так ли ему повезло, как сказал об этом управляющий его высочества, вручая на дорожные расходы тугой кошелек с деньгами. К доброму напутствию прилагалось строгое предупреждение беречь юного принца больше жизни, а то, случись что, с него шкуру живьем спустят — и это не слова такие красивые.

Впрочем, путешествие вдвоем с принцем Фадриго в качестве пажа, а не господина, оказалось, к удивлению молодого офицера, сносным. Юный дон легко переносил длинные переходы, нетерпеливо подгоняя товарищей по путешествию. Если бы не нужда давать отдых лошадям, они двигались бы еще быстрей. Дон Фадриго не роптал на бедность придорожных гостиниц, не привередничал на еду, поглощая соленый сыр, хлеб и кашу с тем же аппетитом, что и самые изысканные блюда. Проблема состояла не в том, чтобы накормить юного принца, а в том, чтобы успеть поесть, пока на столе что-то было. Впрочем, пару раз оставив спутника без горячего, Федерико осознал, что еду в походе надо делить поровну и скоро стал стараться оставлять своему мнимому сеньору половину.

Это было очень трогательно.

Единственным недостатком дона Фадриго было неуемное любопытство в сочетании с еще более неуемной болтливостью — юный принц почти весь путь болтал не переставая, будто предшествующие годы жизни давал обет молчания. Хорошо хоть непогода во Франции заставила его замолчать — дождь с градом и ветер плохие собеседники.

В целом путешествием юный дон был доволен, но все хорошее, в том числе и дорога, когда-нибудь подходят к концу.

Де Тассис, возможно, и был удивлен, увидев в дверях посольского особняка дона Фадриго, с которым расстался каких-то полгода назад, но ничем удивление не выразил, сей же час разместив юного принца в своих покоях. А тот уже спустя какой-то час приказал расчехлить гитару, и посольский дворец наполнился музыкальными переливами.

Посол терпеливо ждал, пока мальчик наиграется. Не ради же того, чтобы развлекать его пением, юноша пол-Европы проехал! Федерико же, сыграв пару мелодий, с искренним сожалением отложил гитару. Им с Тассисом предстояло в ближайшие несколько дней сыграть на других струнах — жадность, страх, тщеславие, ненависть… Всего четыре струны, но какая мелодия родится, если настроить все правильно!

Спустя пять дней Федерико категорично потребовал от Тассиса провести его в Лувр.

— Я не могу не увидеть его, Хуан, понимаешь? И что такого? — юный принц махнул рукой, отметая возражения. — На пажей никто никогда внимания не обращает. Кто меня там может узнать? Релинген? И что? На край скажешь, что я просто капризный, взбалмошный мальчишка, которому пришла охота поглядеть Париж и Лувр аккурат в тот момент, когда наши страны готовы объявить войну друг другу.

И добавил, сверкнув взглядом, ну что твой батюшка:

— Это не просьба, Тассис!

Как и говорил Федерико, паж, даже красавчик, не вызвал удивления придворных. Несколько заинтересованных взглядов заслужила гитара за спиной юноши, впрочем — это же испанцы, они даже спят с гитарой…

Кто ищет, тот находит и, в конце концов, де Тассис и его «паж» столкнулись в одном из переходов с тем, кого искали и ради кого дон Фадриго оставил отчий дом.

На пристальный взгляд Релингена Федерико только подбородок вскинул — он поймал огонек любопытства во взгляде кузена. Кажется, его внешность впечатлила принца. Да и могло ли быть иначе? Племянник короля Испании не мог не вызывать восхищения. И это они еще его пение не слушали. На миг он даже забыл, зачем потребовал от Тассиса привести его в Лувр.

А кузен осознав, наконец, что слишком долго пробыл рядом с послом, чтобы просто так уйти, заговорил. Он нес ничего не значащую чепуху о действиях маркиза, о внешности красавчика-пажа, а Федерико с любопытством размышлял, будет ли тот вести себя так же непринужденно у подножия эшафота.

Он не испытывал ненависти к кузену, лишь азарт охотника, выследившего особо редкую и осторожную дичь. Жаль, ему не удастся поразить Релингена своей игрой. Гитару он захватил в последний момент. Тассис мягко указал, что если кому-то придет в голову вспоминать спутника посла, то запомнят только гитару. Тассис был прав, да и гитара никогда не тяготила дона Фадриго. Шпагу он тоже взял, но пока оставил ее у секретаря.

Федерико чуть не пропустил последние слова Релингена, обращенные к нему, и сам не понял, как ответил дерзко на снисходительные слова принца:

— Я очень хорошо играю и пою, ваше высочество. И совершенно точно скажу, что сумею вас удивить, — он не собирался раздражать кузена, но этот снисходительный тон, непозволительный в отношении племянника короля… Только Матео позволено дерзить брату, а не какому-то фламандцу, случайно затесавшемуся к нему в родню!

Окружающие замерли, видимо прикидывая, как принц Релинген и Блуа отреагирует на дерзость мальчишки-испанца. А Релинген не отреагировал никак — будто наглость какого-то щенка была в порядке вещей. Федерико даже показалось, будто его слова позабавили кузена, и это тоже было обидно. Релинген снисходительно улыбнулся и заявил, что если паж хочет удивить его игрой и пением — быть по сему. И даже табурет распорядился для него принести.

Федерико не стал спрашивать разрешения, в его душе боролись два чувства — желание поразить кузена и желание поставить на место здешних ничтожеств. Он сомневался, что те способны оценить его прекрасное пение, что бы ни говорил Релинген. Он легко пробежал пальцами по струнам, оценивая, не сбилась ли настройка — заметил мимолетное удивления в лице Релингена… Тассис извиняюще склонил голову — в Лувре он никак не мог предложить своему господину присесть.

Федерико знал цену своим талантам. Он знал, насколько его голос приятен для слуха, а тембр мягок, да и гитарные струны он умел перебирать лучше, чем кто-либо в Испании, так что скоро в переходе собралось довольно много людей. Принц Релинген стоял совсем близко и, казалось, мыслями был где-то далеко. Федерико многое бы дал за возможность подслушать мысли кузена. А, возможно, Релинген просто хотел понять, зачем Тассис, не замеченный ранее в любви к музыке, а после истории с Бретеем и вовсе испытывавший отвращение ко всему, что хоть отдаленно напоминало струнный инструмент, притащил в Лувр красавчика с гитарой.

Размышления Релингена прервал Луаньяк, и по всему было видно, что он весьма настойчиво приглашает его высочество к королю. Тассис кивнул. Кажется, это было то, ради чего они оба прибыли в Лувр. А раз так — пришло время повеселиться!

Федерико играл и пел самые веселые и неприличные песенки из всех, что знал — девицы краснели, но слушали, кабальеро посмеивались над смущением красоток, которые, тем не менее, не спешили покинуть представление. Французский Федерико был недурен, слова все понятны. Поймав, наконец, взгляд Тассиса «пора», юноша взял последний аккорд, поднялся, закинул гитару за спину и развел руками: «Рад был услужить». Получил в награду аплодисменты и поклонился еще раз. А потом тенью скользнул за маркизом, идущим одному ему ведомым путем.

— Они не смогут миновать нас, ваше высочество, — остановился де Тассис в одном из коридоров.

Принц Релинген и Блуа на выход из Лувра шел не один, а в компании Луаньяка и еще двоих из Сорока Пяти. Человеку неопытному могло показаться, что ничего особенного в таком перемещении нет — почему бы первому из принцев Франции не следовать по Лувру в компании телохранителей и доверенного человека его кузена? Кто-то мог даже подумать, будто принца сопровождает почетная свита. Вот только рука на эфесе шпаги Луаньяка для любого мало-мальски знакомого с законом говорила лучше слов. Арест не был гласным и все же это был именно он, но даже мысли ни у кого не было, что могло послужить причиной внезапной опалы друга и родственника короля.

Они выбрали хорошее место для разговора, и Федерико почувствовал благодарность к Хуану за такую предусмотрительность. И заговорил он первым, прекрасно отдавая себе отчет, как удивит французов. Приветствия удостоился лишь принц Релинген, которому племянник короля все-таки кивнул как равному.

— Я ждал вас, ваше высочество. Не мог покинуть Лувр, не попрощавшись с вами.

Федерико даже улыбнулся, когда увидел, что принц Релинген и Блуа, шедший по коридорам Лувра, ни глядя по сторонам, так и впился взглядом в его лицо, и, обрадованный произведенным эффектом, продолжил:

— И как вы нашли мое пение, ваше высочество? Правда, не зря меня называют «золотым голосом Испании»? И, согласитесь, мне ведь удалось удивить вас?

Французский кузен выпрямился, и юноша понял, что принц узнал стоящего перед ним, потому что продолжил он, скрестив руки на груди и старательно глядя на него сверху вниз:

— Удивить? Несомненно, дон Фадриго. Вам удалось сделать это. Господа вокруг меня — свидетели моих слов, — принц широким жестом обвел своих конвоиров.

Федерико подумал, что Релинген может говорить что угодно — он слышал немало таких горделивых речей в кабинете дона Родриго, речей, которые заканчивались угрюмыми казематами или эшафотом. Релинген не был исключением. Конечно, его кузен не мог признать свое поражение, как и молить о снисхождении и все же… Эти слова уже были признанием поражения, как и бессильная ругань тех, других…

А еще он вдруг подумал, какое же это сладостное чувство — видеть своего врага поверженным. Жаль, что он не увидит Релингена на коленях перед собой, но — увы! — они были в Париже, а не в Вальядолиде. И все же… Кажется, его чувства вполне отразились в его взгляде, потому что Луаньяк вздрогнул и отшатнулся. И Релинген это тоже заметил, и понял вполне его чувства, но, кажется, сдаваться не собирался.

Его кастильский был безупречен, и на языке Сида он произнес единственное, что могло уязвить гордого сына Кастилии — он посмел сказать, что дон Фадриго недостаточно чувствует музыку!

Федерико сам не понял, как щеки его вспыхнули, а руки сжались в кулаки. Насмехаться над его талантом не смел никто, даже человек у подножия эшафота! А принц продолжил, будто не замечая:

— Нужно любить музыку в себе, а не себя в музыке, дон Фадриго. Научись этому, и тогда, мальчик, я приду послушать твое пение.

Федерико попытался разжать сведенные судорогой пальцы. Он не должен был говорить это поверженному врагу, это было неблагородно, недостойно племянника короля, но он уже не размышлял, как это выглядит со стороны:

— Сомневаюсь, что в вашей жизни будет «тогда», ваше высочество. Прощайте!

Он бросил эти слова, абсолютно не задумываясь и не обратив никакого внимания на возмущенный взор Луаньяка. Да кто он такой этот гасконец, чтобы обращать на него внимание!

Зато опальный принц, кажется, решил оставить последнее слово за собой.

Дон Фадриго искал ответ и не находил, и потому решил, что не станет опускаться до перепалки с обреченным. Он вспомнил, каким взглядом отец провожал тех, кто вызвал его гнев и неудовольствие, и постарался в точности скопировать его. Ему оставалось только одно — выдержать паузу как в театральном представлении. Еще миг два принца молча смотрели друг на друга, а потом Релинген отвернулся — мнимый паж был ему более не интересен!

Федерико вскинул голову. Понял, что краснеет. Щеки и уши горели от стыда. Ужасно глупо, он молил Всевышнего, чтобы смертник не заметит его слабости.

— Пошли, Хуан, я устал, — Федерико уже больше не пытался выглядеть пажом и взглядом больше никого не удостоил, а тем более поклоном.

Вечером в особняк посла торжественно явились три офицера Релингена. В резном инкрустированном футляре на бархатной подкладке лежала цепь Золотого Руна и безупречно составленный документ по отказу от высшего ордена Испании.

Герцог, маркиз и принц

Маркиз де Тассис считал часы до отъезда дона Фадриго. Только бы больше не вздумал самоуправничать. Отказать юному принцу посол не мог, но и равнодушно смотреть, как юноша проявляет неосмотрительность, было выше его сил.

А ведь были еще текущие дела, посетители, просители, те, кто приходил, тщательно пряча лицо за перьями шляпы… хвала Создателю, его секретари прекрасно различали тех, кто приходил в приемную посла и, не тревожа его понапрасну, в то же время не давали нужным людям от ворот поворот.

Сейчас в его приемной ждал человек, одетый как слуга, но с манерами сеньора. Кажется, не только Федерико увлекается маскарадом.

Только многолетняя выдержка позволила маркизу не выказать удивление при виде гостя. Он лишь позволил себе легкий вздох и сдержанно пригласил свояка короля в свои покои. Вернее, в комнаты, которые он занял на время визита дона Фадриго.

Первым заговорил Анн де Жуайез. Он начал горячо уверять посла, что ни сам, ни его братья никак не замешаны во фламандской авантюре Валуа. Да его даже на том балу не было, почти зажмурившись, выпалил герцог, понимая, как заденут Тассиса его слова.

Маркиз кивнул. Волнение родственника короля было понятно. Даже если принц крови и кузен короля попал под арест, что тогда говорить о свояке. Да, Жуайез не сомневался, что Релинген под арестом, и не глупые финансовые недочеты были тому виной. Он был умен, осмотрителен и смог сложить два и два, а еще он, кажется, сумел…

— И я был бы вам очень признателен, господин маркиз, если бы вы представили меня вашему спутнику. Он покорил своей игрой моего младшего брата, и мне хотелось бы высказать ему восхищение.

Посол задумался. Возможно, герцог, перейдя на испанский, в волнении слегка перепутал порядок слов в предложении. И де Тассис сделал то, что никогда не делал в посольском доме без крайней необходимости, а именно — перешел на французский.

Нет, и по-французски фраза Жуайеза звучала так же.

Тассис подумал было сказать, что уже отослал пажа, но Жуайез оказался настойчив.

Что ж, если тайна Федерико оказалась известной родственнику короля, стоило обратить это в свою пользу. И ему, и дону Фадриго необходимо было вернуть благосклонность первого министра — и свояк короля в качестве агента влияния стал бы лучшим извинением за импульсивный поступок сына принца.

Спустя четверть часа утомленный беседой с племянником короля маркиз сообщил герцогу, что его готовы принять. Он только молил Небеса, чтобы дон Фадриго проявил здравомыслие.

И, кажется, Небеса его услышали. После милостивых слов приветствия, дон Фадриго подтвердил, что не держит зла на семью Жуайезов, в конце концов, мы не несем ответственность за поступки наших родных — взять, к примеру, кузена Релингена… Кстати, мне зря хвалили его вкус, несколько небрежно обронил дон Фадриго, и только Хуан де Тассис обратил внимание на некоторую нарочитость этой небрежности.

— Он сказал, что я недостаточно искусно пою и играю.

Жуайез, отличавшийся острым умом, сразу сообразил, что юного принца это задело, и поспешил уверить, что его брата Клода музицирование «Федерико» привело в полный восторг.

В ответ на лестные слова переодетый принц только пожал плечами, и герцог понял, что сказал что-то не то. Вернее сказать, похвала мальчишки никак не могла сгладить резкости старшего кузена.

— Вы разбираетесь в музыке, Анн? — Юноша назвал герцога запросто по имени, ничуть не смущаясь, что разговаривает с пэром Франции.

Жуаейз, кажется, опять догадался, что хочет юноша. Да, он разбирается в музыке, нет, он никуда не спешит, да, он с огромным удовольствием послушает игру «кабальеро».

Федерико усмехнулся и взял в руки гитару. Начал перебирать струны. Тассис замер. Пьеса, которую дон Фадриго только начал разучивать... Посол знал это наверняка, хотя и не слишком разбирался в музыке. Но даже для человека несведущего было очевидно, что мелодия звучит несколько скованно, а музыкант играет не вполне уверенно. Что задумал мальчишка?

— Вам понравилось, Анн?

Герцог размышлял лишь миг. Клод прекрасно разбирался в музыке и обычаях двора, он, конечно, похвалил бы игру принца, даже самую ужасную, но точно не стал бы хвалить музицирование какого-то пажа зазря.

— Изысканная вещь, — как бы задумчиво обронил герцог.

— Но вам не понравилось? — настойчиво вопросил юноша.

— Когда я разучиваю новую мелодию, она сперва тоже звучит не в полную силу, — с той же интонацией продолжил герцог. — И еще, хотел бы заметить, что изначально эта мелодия предназначалась для лютни и в переложении для гитары последний пассаж должен звучать немного иначе.

— Вы играли эту мелодию? — глаза юноши расширились, кажется, желание победить непокорный пассаж заставило его разом забыть о своей надменности.

— Я слышал, как ее исполняют, — кивнул Жуайез. — Если бы здесь нашлась лютня, и у меня были бы ноты, я мог бы попробовать передать то, что слышал.

Мальчишка только щелкнул пальцами. Лютня появилась тотчас, а ноты Жуайезу он отдал свои. Кажется, взяв в руки инструмент, герцог и сам забыл, зачем пришел в резиденцию посла.

Музыканты несколько раз повторили непослушный пассаж, затем Федерико сыграл его уже сам.

Тассис подумал, что очень хочет сменить намокшую от пота рубашку.

— Вы мне нравитесь, Анн, вы разбираетесь в музыке и не льстите без нужды, — юный принц неожиданно протянул герцогу руку. — Станемте друзьями. И, кстати, — закончил он после рукопожатия, — когда будете в Вальядолиде, непременно приходите в гости. Я представлю вас своему отцу и познакомлю с Матео. Ему точно понравится ваша игра, а вы сможете послушать, как звучат две гитары — это очень красиво.

Потом он потребовал от Тассиса принести… Ну, ту цепочку, ту, что с красивой подвеской — и с улыбкой вручил ее новому другу, присовокупив, что дружба бесценна, и он лишь хочет, чтобы взглянув каждый раз на прекрасное творение мастера, Анн не забывал о красоте и возвышенности их отношений.

Спутник де Тассиса и герцог вежливо раскланялись, а Тассис, покинувший, наконец, покои принца, вытер пот со лба.

Герцог выдохнул и маркиз заметил, что тот всего лишь мастерски скрывал напряжение за придворной непринужденностью.

Несколько мгновений оба молчали. Тишину нарушил Жуайез, осведомившись, кто такой «Матео». Он не стал титуловать неизвестного ему человека, но чуть запнулся и понизил голос, произнося имя, и по этой интонации было ясно, что герцог ничуть не сомневается в том, что тот, кто является «Матео» для племянника короля, вполне может быть тем, кого необходимо приветствовать низким поклоном даже родственнику другого короля.

Тассис еще раз выдохнул и распорядился подать вина. Осведомился только, не стоит ли послать кого-то предупредить, что герцог задерживается по делам — о, у меня довольно слуг-французов, никаких подозрений!

Надлежало выяснить, кто еще опознал в его мнимом паже принца и гранда Испании.

После рассказа Жуайеза выдохнул еще раз. Опять — хвала Небесам! — всего лишь случайность. Юный Клод действительно хотел познакомиться с пажом Тассиса, чтобы предложить ему совместные занятия музыкой. Оказалось, что самый юный из Жуайезов уже который год пытается найти при дворе кого-то, равного ему в игре на лютне. Таким образом, молодой человек просто хотел улучить момент, когда сможет попросить посла их познакомить. Не слишком здравый поступок, учитывая родство с королем и положение Жуайезов при дворе, но мальчишки часто бывают опрометчивы в делах.

Тассис почти машинально кивнул. С этими отроками, которые уже не дети, но еще и не взрослые, а требуют, чтобы все считали их таковыми, хлопот не оберешься!

Впрочем, здесь, юношеская опрометчивость, кажется, позволила им объясниться и еще поспособствовала их дружбе… Анн… Хуан… И да, если что-то из этой истории всплывет — Клод просто хотел познакомиться с талантливым родственником Тассиса, который, увы, должен был вернуться в Испанию.

Новоиспеченные друзья расстались вполне довольные собой. Тассис размышлял, что дон Родриго, несомненно, оценит столь полезное приобретение, как свояк короля для своей коробки с фигурками. Надо будет только сказать Федерико об их с Жуайезом выдумке — говорить правду о том, что их беседа с Релингеном достигла еще чьих-то ушей, было неразумно даже для сына принца.

Благодарность испанских принцев

Защита диссертации дона Матео прошла блестяще!

Нижнюю рубашку свежеиспеченного бакалавра можно было выжимать. Диспут был горячим и содержательным — поначалу мнения ученых мужей разделились. Некоторые посчитали, что работа содержит слишком много вопросов богословия, и рекомендовали перенести защиту на осень, добавив побольше юридической составляющей. Другие, напротив, ратовали за то, чтобы присудить дону Матео сразу две степени — по юриспруденции и по богословию, тем более, учитывая род занятий молодого дона. Это было бы вполне естественно, — уверяли они.

В горячке полемики почтенные мужи несколько подзабыли, что богословский факультет дон Матео пока не посещал. Да и как было не подзабыть, когда, в отличие от своих собратьев-юристов, все эти годы дон Матео разгуливал по Саламанке в доминиканском облачении, как водится именно среди богословов!

Спор разрешил отец-декан, предложив утвердить за Матео юридическую степень. Однако учитывая, что значительная часть диссертации была посвящена еще и богословию — направить его труд в Конгрегацию Святого Престола, а для утверждения богословской степени — непосредственно его святейшеству. В конце концов, пусть там, в Риме, делом займутся, а заодно в очередной раз посмотрят, какие светочи Веры обретаются в лучшем университете Европы!

Слова «Конгрегация Святого Престола» заставила дона Матео выдохнуть с облегчением. Ему вовсе не хотелось пользоваться своим положением и получать незаслуженные почести и награды, и уж тем более сеять рознь между учеными мужами Саламанки. Он еще в первый месяц обучения понял, что профессора могут быть очень обидчивы во всем, что касается их привилегий и вольностей.

Что касается Рима — сочтут ли те, кто еще недавно восхищались его умом и талантами, работу достаточно каноничной, и напишут «достоин», либо решат, что диссертацию необходимо слегка доработать и расширить — значения уже не имело. Он знал — его труд идеален по форме и содержанию, а решение Конгрегации будет зависеть исключительно от того, насколько его святейшество хочет и впредь иметь добрые отношения с его семьей.

Приставленный к нему отцом-деканом помощник довольно ловко справился с работой камердинера, да и глупых вопросов задавать не стал. А то по лицу обычно сдержанного юного дона и так все было не понятно!

Зато собрат-юрист попытался взять благословение от свежеиспеченного бакалавра, когда получил от того подтверждение, что его защиту дон Матео уже оплатил, равно как и пребывание в Университете. Матео слегка подивился, внезапно увидев товарища по учебе у своих ног, но решил, что проще дать просимое, чем объяснять, что его обеты такого, вроде как, не предполагают. Впрочем, смирение молодого и бедного юриста было вполне понятно. Так что Матео еще раз сказал, что уже по осени тот непременно должен прибыть в Толедо — толковые секретари помощнику епископа обязательно понадобятся.

Что, ж, Саламанка, до свидания! Следующие степени он также будет получать здесь, но в свою келью, ставшую почти родным домом, дон Матео более не вернется. Его преосвященство был доволен смирением его Дома перед властью Церкви, но и у смирения должны быть пределы, дабы она не превратилась в гордыню.

А еще у дона Матео было дело, которое он откладывал уже несколько месяцев. Ответ на письмо принцу Фризии… Впрочем, ответом можно заняться и дома — после стольких месяцев ожидания несколько дней уже ничего не решат. Хэй, благородный дон, шпагу на пояс — и вперед!

Во дворце его высочества писать ответ принцу Фризии было намного приятнее. Правда, следовало все же поторопиться, иначе Федерико непременно заболтает его еще на пару дней, а то и недель.

Письмо после написания диссертации оказалось делом вполне простым, а вот беседы с доном Фадриго... Ох!..

Юному принцу были совершенного не интересны подробности его блестящей защиты — ладно еще сеньор Санчес есть. Зато новости высыпались на голову молодого бакалавра, как засахаренные конфетки на карнавале — сразу много и разных.

Во-первых, Федерико похвастался удачно выполненным поручением во Франции. Лувр — дыра, придворные — олухи, кузен — скучен! Впрочем, свой успех у юных красоток он, кажется, заработал. Да ты что, никаких приключений — еще дипломатического скандала не хватало! Попел, поиграл, отправил изменника Релингена под арест, ну и все! Весело было… Правда...

— А… я понял… ему твое пение не понравилось. Ну, да, это страшное преступление, — усмехнулся дон Матео. — Не переживай, этим фламандцам недоступно чувство прекрасного.

Конечно, об истинной причине миссии Федерико Матео от крестного уже знал, но подбодрить кузена не мешало. На сомнения в своих талантах тот всегда обижался и расстраивался.

— Нет, право, Федерико, — добавил юноша уже горячо и пылко, заметив, что брат готов надуться. — Что ты хотел от принца в тех обстоятельствах? Он просто пытался тебя уязвить, вот и все. Разве ты не говорил, что весь Лувр привел в восторг? Не могут же все эти люди ошибаться, а твой кузен быть правым!

Федерико задумался, повертел в руках подарок Матео — собрание последних пьес.

— Ты прав, конечно, — с сомнением проговорил он и добавил уже бодрее: — Видел бы ты его лицо, когда он понял, кому обязан арестом!

Матео на это только кивнул. Ну, и болван братец — дает обвиняемому столько сведений сразу! Надеюсь, хотя бы дону Родриго он об этом не сказал. Впрочем, откуда Федерико такое знать? Да и со здравым смыслом у старшего брата было пока не очень. Зато печалиться перестал и взахлеб начал повествовать о своем новом капитане стражи — Диего, вроде — бывшем посланце принца Эпинуа. И это было «во-вторых».

«Стоп!» — Матео слушал брат уже вполслуха. Память у него была идеальная, и он сразу сообразил, что это как раз и есть тот самый человек, который доставил ему отчет Робера Эпинуа с письмом принца Фризии в придачу. Самого посланца Матео не видел, но сейчас из слов Федерико явно следовало, что про свое общение с принцем Фризии свежеиспеченный капитан промолчал. А это было очень дурно. Вернее, так — в самом общении с принцем Фризии особого греха Матео не видел, но вот то, что Диего утаил столь важные сведения от своего сеньора, заслуживало разбирательства.

В-третьих, подождет!

— Bene, я понял, что ты обрел феникса среди капитанов, да только не позволишь ли ты мне с ним немного потолковать? — поинтересовался Матео и улыбнулся брату — не стоит расстраивать Федерико прежде времени. — Твой офицер привез мне материал для диссертации, а я его даже не поблагодарил… Нехорошо как-то...

Федерико улыбнулся в ответ:

— Конечно, Матео! На ближайший день он мне не нужен — благодари сколько хочешь и когда хочешь.

Благодари...

Благодарность за такое только одна!

На своем столе Матео перебрал все сам, и когда карандаши и бумага легли под идеальным углом, тяжко вздохнул. В своем доме ему таких дел решать не приходилось... Все-таки понял, что не может сидеть на месте — сам отправился к управляющему.

Сеньор Санчес молодого сеньора выслушал спокойно. На вопрос «Что делать?» пожал плечами: господину уже ничего. Дона Родриго тревожить не стоит — он подосадует, что, не разбирая кому, оказал благодеяние, хотя виноват во всем, строго говоря, Филипп Нассау. Вольно же ему было выкидывать капитана дона Фадриго из окна!

Но все равно — не стоит тревожить первого министра по пустякам. Принца Федерико тоже волновать не надо — он только-только грустить перестал. И так ведь расстроится, когда его «верный Диего» на лестнице шею свернет.

Оглянулся все-таки на Матео. После стольких лет у дона Родриго в кабинете, да двух лет в университете Саламанки тот должен уже разбираться в таких делах. Кивнул довольно — никаких чувств на лице младшего из принцев не отразилось.

Убедившись, что молодой сеньор все понимает верно, услужливо подал стакан с водой. Посмотрел, удобно ли Матео сидит, чтобы слушать дальше, и продолжил свою речь:

— Правды я от этого Диего добьюсь и вам лично, мой господин, все доложу. А Рубе вы сюда вызовете, и мой вам добрый совет — отправьте-ка его сразу на недельку-другую в какую-нибудь из резиденций вашего батюшки, чтобы думал лучше, кого с документами к нам шлет!

Матео выпил воду залпом. Единственное, что позволил себе на небрежные слова управляющего. Хотя в отношении Рубе — то есть, принца Эпинуа! — он точно таких речей не ожидал. Так удивился, что даже поправлять Санчеса в отношении титулования фламандского «друга» не стал. Но все же выдержке за свою жизнь дон Матео вполне научился и кроме мгновенно осушенного стакана воды более ничем своего удивления не выдал. Поднял взгляд на управляющего, посмотрел прямо в глаза. Сеньор Санчес понял молодого господина правильно.

— Не сомневайтесь, ваше высочество, с вашей стороны это будет очень по-доброму и даже великодушно. У дона Родриго он бы так легко не отделался, да и…

— Да, я знаю, — перебил Матео. — Не стоит расстраивать крестного…

— Батюшку, дон Матео, батюшку, — ласково и даже умильно поправил сеньора управляющий. — Привыкайте так говорить, ежели его величество распорядился.

Матео сунул в руку управляющего стакан, будто тот был простым лакеем. Буркнул:

— Платок дай… ну, рукав вытереть. Не видишь что ли? Вода...

Сеньор Санчес готов был поклясться на распятии, что рукав у дона Матео абсолютно сухой, но раз господин так считает… Интересно, о чем он думает и что хочет сказать? Еще не решил или стесняется? Конечно, по первости и не так бывает. Но, вроде бы, приговор своей менять он не собирается — хвала Небесам! — и с его советами соглашается. Ох, беда с этими юными сеньорами! Ну, ничего — научится, привыкнет... Родриго тоже не сразу стал первым министром и тоже по первости злоупотреблял милосердием. Главное, что юный господин правильно определил проблему и правильно понял, к кому надо с ней идти.

А Матео действительно размышлял о том, что сеньор Санчес, конечно, говорит все верно и правильно, но в тоже время — совсем неправильно. Что он — дитя малое и сам не сможет разобраться?! Что ему — до сих пор нянька нужна, пусть это и пожилой сеньор с носом картошкой?! Но вот как это сеньору Санчесу сказать, чтобы тот не обиделся? Все-таки он хочет, как лучше. Поерзал на стуле, взял платок, стал тереть абсолютно сухой рукав. И уже передавая платок обратно, выпалил, как голову в ведро с холодной водой окунул:

— Я сам хочу разобраться!

Сеньор Санчес только голову склонил:

— Как господину угодно…

А что тут скажешь? Не возражать же!

— Санчес, ну, право — меня столько учили распознавать правду и ложь, неужели я в таком деле разобраться не сумею?

Матео поднялся с места, прошел по кабинету. Продолжил, уже смущаясь и краснея и сам злясь на себя за это смущение, и за то, о чем хочет попросить управляющего, отвернув взгляд.

— Понимаешь, Санчес, вопросы-то я знаю, как задавать, и о чем спрашивать — тоже разберу… И в остальном… Все процедуры я тоже знаю… — добавил выпускник Саламанки. — И кому и как распоряжения отдать тоже, если надо… Но это в Саламанке или Толедо, а не здесь. Ты ведь мне поможешь, правда?

Сеньор Санчес выдохнул с облегчением. Хвала Всевышнему! Его сеньор не собирался подобно герою какого-то рыцарского романа снисходить до упреков недостойному, а говорил вполне себе разумные вещи. Конечно, закончив курс и поступив на службу, он хочет применить свои познания на деле и испытать себя в роли следователя, тем более что любые огрехи здесь скрыть будет легче легкого. И признает же, что помощь опытного человека ему понадобится. А раз так — вперед, дон Матео, старина Санчес в вашем полном распоряжении!

С Диего Матео беседовал в покоях, о существовании которых до сего дня и представления не имел. Но признал, что выглядит впечатляюще.

— Нет, мой господин, — по доброму заметил Санчес, — разговор в вашем кабинете — это честь, и не обманщика этой чести удостаивать…

К виду апартаментов для особых гостей юный следователь отнесся спокойно, а вот офицеру дона Фадриго было явно не по себе.

Матео всего только один золотой колпачок и сгрыз, а капитан уже все рассказал.

— Ну, и чего ты сразу не открылся? — с досадой обронил Матео, выяснив, что дело-то и выеденного яйца не стоит, сообщи Диего о своем глупом пленении сразу по приезде.

Диего руками бы развел, да только связанному и на коленях это сделать затруднительно.

— Да я слова вставить не успел, ваша милость… Дон Фадриго меня совсем заговорил!

Матео посмотрел на погрызенный карандаш. Сеньор Санчес стоял хмуро. Одно дело карать изменника, другое дело — решать что-то с простым недотепой.

— Федерико может… — раздумчиво протянул Матео.

— А потом… духу не хватило… — вздохнул Диего. — Мой господин меня бы от себя прогнал, а у меня такого сеньора отродясь не было! Я думал, принцы — они как павлины надутые, да еще и капризные, и бранятся по поводу и без… А дон Фадриго — он не такой! — с горячностью сообщил офицер. — Ни разу в пути ни на что не пожаловался, советы мои слушал, следил, чтобы у меня и у моих людей и постель была сухая, и еда. А поёт он как! А как слушает! А каков храбрец! Да я за моего принца готов хоть куда, хоть чтобы меня на кусочки резали!

Матео и сеньор Санчес слушали и смотрели на капитана в полном изумлении. Диего рассказывал им о каком-то другом доне Фадриго, им ранее неизвестном. Послушали, переглянулись, еще послушали… Этот феникс среди принцев точно зовется доном Фадриго? Впрочем, возможно, Федерико просто повзрослел? Или с теми, кто ему делается дорог, он ведет себя именно так?!

Да-а-а, дела… Значит, этот Диего ему очень дорог… Юный сеньор и управляющий вновь посмотрели друг на друга в полном ошеломлении…

На следующий день Диего, стоя не коленях перед господином, со слезами умолял отпустить его в Нидерланды «убивать еретиков». Сердце Федерико обливалось кровью, но отказать в столько горячей просьбе доверенному человеку он не смог. Со слезами обнял офицера, вручил тому кошелек с золотом, сорвал с себя цепь и перстень «на память», сжал в руках не слишком удивленного таким проявлением чувств Кудряшку и выскочил из своего кабинета в спальню, от души хлопнув дверью.

Да, как тяжко следовать долгу!

Дон Родриго принял прошение Диего об отставке молча, заметив лишь, что капитану следует еще зайти к дону Матео — тот, кажется, хотел поблагодарить его за доставленное от Эпинуа послание. Капитан склонился в почтительном поклоне и сообщил, что счастлив получить благодарность дона Матео.

Он не стал уточнять, что благодарность дона Матео уже получил. И не одну.

Удавку на шею — и не снимать! «Свой приговор я не отменяю, но у тебя будет отсрочка. Это ведь ты написал тот отчет на латыни, будто научный труд? Bene. Теперь будешь писать отчеты о Низинных землях. У тебя недурно выходит. Принц Эпинуа? Не стоит ему об этом говорить, но если узнает, скажешь, что это мой приказ. Нет, письма будешь направлять не мне, а сеньору Санчесу. Все, убирайся».

Матео все же сказал дону Родриго о своем поручении бывшему офицеру Федерико. Тот хмыкнул довольно: учится мальчик! Что ж, не вышло с охраной одного сына, получится со шпионом для другого. Все польза для семьи.

А Диего, проверяя вьюки — дорога в Нидерланды долгая — с грустью размышлял: ну, как так получается, что у такого замечательного принца, как дон Фадриго, может быть такой ужасный брат, как дон Матео? Теперь вот еще голову ломай, как передать лично в руки письмо от дона Матео его высочеству принцу Фризии… тому самому, который не только уже обещал его вздернуть при следующей встрече, но и дважды вокруг пальца обвел.

Не… дон Матео и дон Фадриго, они что — вправду братья?

Дела и мысли

Два года в Саламанке пронеслись стремительно. Матео получил шапочку бакалавра и должность, о которой говорили почтительным шепотом. Настроение крестного было самым замечательным. Его мальчики великолепно себя проявили, каждый в своем деле, и оба заслуживали награду.

Сеньор Санчес просто извелся весь, собирая дона Матео на королевскую аудиенцию. Матео суеты этой понять не мог. И что такого нужно подчеркнуть в его облике перед представлением в качестве помощника его преосвященства? Наряд терциария самый простой — почти монашеское облачение. Ну, что можно привнести в простое сочетание белого и черного?

И все-таки, когда его окутало облако мягчайшей белоснежной шерсти, на которое легла тяжелая драпировка черного шелка, видом более всего напоминающая вороненую сталь доспеха, он все-таки заразился от окружающих осознанием важности момента. И даже Федерико не передал ему сиреневую шапочку, а благоговейно поднес дар епископа. Две недели назад его преосвященство в ответ на преподнесенные в дар великолепные книги и карты «от нашей семьи» благожелательно улыбнулся: ну что может подарить бедный монах в ответ на такое великолепие? Разве «вот это».

«Вот этим» оказалось солидео фиолетового цвета, цвета, который носят только епископы. «Надень и носи, сын мой».

Возражения юноши прелат прервал взмахом руки: «Помнишь, что я сказал, когда ты приносил обеты?». Он помнил: «Добродетели опередили возраст избранника».

Дон Родриго, несмотря на внешнюю сдержанность, очевидно, был доволен даром епископа, а сеньор Санчес и вовсе заплакал от умиления. Федерико задумался. То, о чем он, не размышляя особо, чесал языком, становилось явью прямо у него на глазах. И это было одновременно жутко и здоровско!

…Они с Федерико опять стояли перед большим зеркалом, как и два года назад, но какая была разница между тогдашним и теперешним зрелищем!

Строгие лаконичные линии монашеских одежд одного и переливы золота и драгоценностей у другого — напоминание о величии Испании как сильнейшей державе мира и оплота Святой Матери Церкви. Он даже пожалел, что это зрелище не запечатлеется в картине, но и Федерико, кажется, подумал о том же и отчего-то шепотом произнес, что непременно нужно пригласить художника написать их портрет. А дон Родриго уже спускался с лестницы, и его одеяние было в цветах доминиканского ордена, но с узорчатой золотой вышивкой, такой же, как у Федерико.

Он не стал обнимать юношей как в прошлый раз, а подошел к зеркалу и встал сзади. И Матео, и Федерико внезапно, независимо друг от друга подумали об одном и том же, а точно ли Матео был племянником его высочества и кузеном дона Фадриго, или…

Воистину, величественное зрелище являли собой эти трое — настоящее Испании и ее будущее — сила и святость. И, казалось, не найдется в мире силы, способной поколебать эти величие и мощь.

Карета ожидала троих блистательных сеньоров, им следовало поспешить, чтобы прибыть прежде его преосвященства.

Матео рассеянно слушал представление Федерико как помощника своего отца — его высочество дон Фадриго де Толедо — и еще длинное перечисление титулов. Самым важным из всего этого было первое имя — «де Толедо», имя, наконец-то, по праву перешедшее к крестному, а, значит, и его сыну.

Федерико стоял перед всем испанским двором, не снимая шляпы, не обнажая голову даже перед королем, и блистательные доны склонялись перед юным племянником его католического величества. Молодой человек стоял горделиво, в сверкании золота и драгоценностей, как никогда похожий на ангела, но ангела не благостного и кроткого — надежная шпага на поясе лучше всяких слов говорила, что если юный дон и похож на ангела, то на ангела карающего, а не милостивого, на того, кто в будущем будет разящим мечом в руках помазанника Божьего для любого, кто посмеет усомниться в божественном праве правителя Испании вершить суд над всяким в этой или иной частях света. И вид крестного брата во всей его славе и достоинстве являл собой зрелище столь прекрасное и величественное, что он едва не пропустил собственный выход.

А потом настал его черед. Матео шагнул вперед, окутанный белым облачением, сверкающим столь пронзительным белизной, что, казалось, глазам было больно, и от излишне, может быть, резкого движения его шелковый, непроницаемо черный, подобный ночному небу, плащ взметнулся, заставив колебаться пламя свечей. Или ему показалось? Как бы то ни было — легкий ропот пробежал среди знатнейших людей Испании. Они заметили дар его преосвященства, переданный со строгим наказом сменить головной убор, приличествующий скромному терциарию.

Ропот стих под пристальным взглядом его величества, кажется, не удивленного необычным для мирского брата облачением. А потом он услышал свое имя — «дон Матео де Толедо, сеньор де Бисагра», и пол вдруг сделался шатким и ненадежным, хотя он и не двинулся с места. И еще один быстрый шепоток, будто ветер пробежал по рядам приветствующих помощника его преосвященства епископа Толедо. Матео де Бисгара, волей его величества и крестного, новый сеньор Толедо, как и Федерико, пошатнулся и подумал было, что вот сейчас лишится чувств и, так не овладев собой полностью, почти без сил опустился на колени под милостивым взором короля. И это зрелище было не менее возвышенным, чем представление дона Фадриго — псы Господни готовы были преследовать ересь без устали, а если слова проповеди для неверных недостаточно — меч дона Фадриго и других грандов Испании всегда поддержат устремления и борения Отцов Церкви.

А потом было торжественное богослужение, и Матео стоял вместе с его преосвященством на шаг позади, наблюдая как надменные принцы и гранды склоняются перед человеком в простом белом с черным облачении, с благодарностью и благоговением принимая благословение. И дон Родриго, и принц, его сын и племянник короля были среди них — первые, несомненно, но такие же покорные и смиренные, как и все остальные.

Он вспомнил слова Федерико, сказанные им год назад после бешенной скачки — затеянного братом состязания в силе и ловкости, и подумал, что тот иногда все-таки бывает правым, потому что через несколько лет не только простецы, имена и вид которых не стоят внимания, но и высшие сановники Испании будут склоняться уже перед ним — сыном и внуком простых оружейников Толедо. Или… Он вновь подумал о своем имени.

Но ведь не может же быть, чтобы человек так забылся, что без всяких сомнений и размышлений называть своим внуком сына принца. Дед не мог… И дон Родриго, наверное, тоже… не мог. Так кто же вы, дон Матео де Толедо, сеньор де Бисагра?

Он поймал торжествующий взгляд Федерико — тому явно нравился вид дона Матео среди высших иерархов Церкви. Да и коленопреклоненные Эболи также радовали его взор. А раз так — наплевать, по какому праву он носит имя сеньоров Толедо! К безднам сомнения! Сегодня был их праздник, их семьи, кто бы не составлял эту самую семью. Или дон Родриго этим моментом торжества платил Альбе за гибель троюродного брата, самого близкого для себя человека? Но разве Альбе и его сыну, дону Фадриго, не были уже безразличны земные почести и торжества, равно как и хула и поношения, где бы не находились их души?

Матео смотрел на крестного и своего брата. Взгляд нового дона Фадриго де Толедо смягчился, переместясь на изящную фигуру с лицом, закрытым узорчатой мантильей. И дальше он смотрел только на юную донну. Дон Родриго, казалось, не заметил перемены в своем сыне. Матео подумал было, что это не так уж хорошо, и стоило бы разобраться, но идею свою домыслить не успел…

Грянул «Te Deum».

Спустя еще три недели Толедо приветствовал своих новых сеньоров. Матео держался в тени, так и не решив для себя, как он будет объясняться с тем, кого всю жизнь считал своим дедом. Каким образом он явится на просторный двор мастерской сеньора Матео из Толедо. Сеньор Матео эль Толедо. А он — дон Матео де Толедо. И что теперь с этим делать?

Вымпелы, флаги, цветы… Его преосвященство, благословляющих первых среди своей паствы. Все это, долженствующее вызывать ликование и восторг, приводило только к лишним раздумьям и давало пищу размышлениям. Федерико был счастлив, вновь купаясь во всеобщей любви и восхищении. Он более не хмурился и с охотой брал аккорды на своей гитаре. Смерть Христова, да он в хоровод был бы готов вступить, если бы не нахмурившийся на странный порыв сына дон Родриго. Их дом смотрелся небольшим по меркам Вальядолида, но его древние камни лучше слов свидетельствовали о древности рода старинных правителей Толедо. Впрочем, какие правители — ближайшие родственники и вернейшие слуги его католического величества! Самые верные сыны Кастилии!

Матео выдержал все торжества, ни словом, ни жестом не давая понять, что помнит о старом мастере и его мастерской на окраине города. Дон Родриго лично распорядился послать старому сеньору Матео подарки — дорогущую штуку хлопкового полотна — «на рубашки», огромный персидский ковер и несколько связок восковых свечей. Но одобрительно посмотрел на крестника, не выразившего желания лично отвезти дары. Коротко приказал: «Доставить», но сгладил жесткость приказа одобрительным кивком. Дон Матео де Толедо не может не выполнить приказ дона Родриго де Толедо. Но разве дон Матео де Толедо не хочет навестить старого мастера? Разве крестному сложно понять желания своего крестника?

Знакомый с детства двор оказался чуть меньше, чем Матео помнил. Или их было слишком много. Он спешился первым и, не глядя, кинул повод. Что бы ему не предстояло узнать от старого мастера — их соглашение он будет соблюдать свято. Цоканье копыт по каменным плитам… Восторженно-восхищенные приветствия ошеломленных честью мастеров. Сеньор Матео эль Толедо, не отдавший поклон дону Матео де Толедо. Матео склонил голову первым под аплодисменты людей, восхищенных смирением помощника епископа. Они были солью этой земли. Мощь Испании — ее армия, а их мушкеты и пушки — основа этой мощи, и — хвала Небесам! — сеньоры де Толедо вполне понимают это. Дон Матео лично опустил в каждую из мозолистых ладоней золотую монету — «Оле, нашим донам!»

И все-таки мастер пригласил Матео в свою мастерскую, хотя и с очевидной для юноши неохотой. Но перед своими мастерами истинные чувства скрыл. Дед начал разговор первым — махнул рукой за дверь в сторону лошадей, попоны которых украшали новехонькие гербы:

— Родриго все-таки получил то, о чем мечтал двадцать лет!

Сеньор Матео посмотрел на деда в упор, но старый мастер только усмехнулся:

— Дон Родриго, мой племянник и твой дядя и крестный все-таки стал сеньором Толедо.

Оказывается, дед тоже умел одной фразой расставить все знаки над буквами.

— Да, оказывается, титул сеньора Толедо он любит больше, чем своего короля и свою Кастилию!

Матео замер. Дед в последний год вообще перестал говорить с ним откровенно, обронив как-то, что он не подследственный, раскрывать душу перед инквизитором Саламанки. И откуда узнал только!

— Что, Матео, страшно подумать об этом? Думаешь, дон Фадриго де Толедо… да, не твой кузен, а тот, сын Альбы, не смог бы одолеть Нассау с его наемниками и этого французского мальчишку Бретея с его голозадыми ополченцами? Дон Фадриго был искусным полководцем и в артиллерии и огненном бое разбирался. Он часто приезжал ко мне за советами….

Матео стоял, не шелохнувшись и не дыша — враг его семьи вольно приезжал к его деду, и дед давал ему советы? Матео дед никогда никаких советов не давал, по крайней мере, по серьезным делам.

— Если бы Родриго отпустил его год назад — дела в Низинных Землях могли обернуться по-другому, и они сейчас не короновали бы этого Валуа, а униженно молили бы о прощении Филиппа.

Дед махнул рукой, отметая сразу и вопросы, и сомнения.

— Я отказался от своей воли и идей, потому что Карл убедил меня, что его высшая цель — величие Испании и благополучие его подданных. Я знал, как делать мушкеты и умел их делать, и я вооружил ими его армию. А мои люди… Я позволил им стать кастильской пехотой. Мои люди брали Гент… И это не то, чем я горжусь. Они привезли мне трофеи, как своему командиру — я отказался… Нет, не так — книги по литейному делу я взял…

Дед смотрел перед собой, и Матео подумал, что никакая сила в мире не заставит его сейчас посмотреть деду в глаза.

— Я отказался от своих убеждений ради величия Испании и своего императора. Родриго отказался от своих убеждений и своего короля ради того, чтобы стать сеньором де Толедо. Я не стану подставлять тех, кто мне доверился и доверяет, и идти против первого министра, Матео, отвергая его дары. Но нынче же я закажу заупокойную мессу и буду пить вино в память о доне Фадриго де Толедо, моем истинном сеньоре и доблестном сыне Кастилии. Думаю, дон Матео де Толедо, сеньор де Бисагра, вы вряд ли захотите разделить со мной мою скорбь, также как и я не чувствую в себе сил разделить с вами вашу радость.

Матео оставалось только молча поклониться и выйти.

Когда он сказал крестному, что хочет, чтобы заупокойные мессы по герцогу Альбе и его сыну служили во всех храмах целый год, дон Родриго неожиданно обнял юного терциария.

— Конечно, мой мальчик, это непременно нужно сделать — мы должны быть благородны, справедливы и великодушны к нашим покойным врагам. Ведь мы же истинные сеньоры Толедо!

О пленниках, выкупе и планах

Прекрасным октябрьским днем 1583 года дон Матео де Бисагра, сеньор де Толедо сидел в своем кабинете во дворце крестного над картой Нидерландов и перечитывал письма. Досадливо покосился на корзинку с прекрасными грушами. Вот почему апельсины не растут круглый год? Впрочем, груши тоже ничего, ой… вот еще и хлеб, и сыр, и легкое белое вино в холодном кувшине. И как он не заметил, когда это все занесли?

Впрочем, в своем доме врагов можно было не опасаться, а что кто-то, повинуясь приказу сеньора Санчеса, неслышно скользнул в его кабинет с блюдом еды — так зачем еще сеньор Санчес нужен, как не следить за тем, чтобы юный дон ни в чем не испытывал нужды?

Интересно, сколько он вот так сидит над бумагами? Точно, как с утра пришел в свой кабинет, так и не выходил из него. Ой, и правда есть хочется...

Ему бы и что посытнее принесли, да он сам запретил таскать в кабинет что-то, что может бумаги изварзать. Сыр и хлеб милостиво дозволил. А то сеньор Санчес обещал дону Родриго наябедничать. И снаушничал бы, с него бы сталось.

Нет, вот они это нарочно, да? Конечно, слуга двигался бесшумно, но запах свежевыпеченного хлеба куда девать? На все покои запах. Вот можно ли голодному человеку перед ним устоять? И, конечно, не успел он ломоть отломить, как примчался Федерико. Наверняка приказал доложить, когда дону Матео еду принесут.

Хорошо, хоть груш принесли целую корзину, обоим хватило!

С другой стороны, с кем, как ни с братом, посоветоваться в сложных фламандских делах?

Федрико покорно руки сполоснул мятной водой — Матео грязи у стола не терпел и приготовился слушать. Да, ради брата он и на такую скуку готов, но нынче же вечером идем в театр!

Ладно, ладно, ну что у нас там, в Низинных землях?

Матео начал говорить, спокойно, негромко, лишь чуть-чуть тоном выделяя главное — Федерико подвинул кресло ближе. Два одинаковых в кабинете у дона Матео стояло — для него и брата, больше ни для кого.

Итак, брат, что мы имеем?

Принца Франциска короновали «королем Нидерландов». Плевать, жить ему осталось всего ничего. Старший Нассау женился. Вот ведь неугомонный — невеста моложе старшего сына.

И вот главное, неприятное, заставляющее жмуриться от стыда. Он даже у его преосвященства отпросился, не мог один эту тяжесть нести. В ответ на его предложение о выкупе барона де Нуаркарма принц Фризии прислал отказ, категоричный и непреклонный. Только обмен. Только на Тюррена или Лану. Матео даже говорить об этом дону Родриго не стал — лишь всплакнул немного, ну и с Федерико-то поделиться можно.

И вот старший брат, самый близкий ему человек, слушал его и будто не слышал:

— Он же принц, Федерико, вот ты его совсем не знаешь, а я с ним переписывался!

Юный помощник первого министра, одетый из уважения к печали брата всего в три цвета, покачал головой и нахмурился:

— Я тогда говорил и сейчас скажу, давай удвоим выкуп, да я хоть половину дохода со своих владений отдам, лишь бы ты перестал грустить! Санчес говорит, этот твой «принц» беден как церковная мышь, и разве не поправить свои дела он отправился в Нидерланды? А то туда не за этим всем оборванцы прутся!

Осекся, заметив, что речи его, хоть и обычные среди испанских дворян в отношении фламандских гёзов, брату неприятны. Да что такого особенного в этом принце?!

Дон Матео задумался. Погрыз карандаш, покачал ногой, поискал ответы на вопросы брата на потолке и стенах, вздохнул и подумал, что никто ему в ответах на эти вопросы не поможет. Кудряшка точно не собирался, а посвящать в свои дела и проблемы посторонних юный сеньор Толедо не хотел.

— Сам не знаю, — с неохотой, какой обыкновенно признавал свое поражение, протянул он. — Но он не таков, как другие. Эгмонт говорит, он храбр до безрассудства, а я из нашей переписки понял, что ум у него остер и образован он не меньше моего…

— Турне просрал, — пытался парировать принц.

— Его там не было! — перебил брата сеньор Толедо. — Это Эпинуа Дюнкерк… — выразился энергичными словами дона Родриго, какие тот произнес, узнав о провале Робера. Замолчал, уловив удивленный взгляд брата — Матео... выругался?!

Выдохнул, кашлянул... Эк не сдержал досаду на своего человека, ладно, Федерико забудет. А другие? Не стоит так делать больше.

— Зато Гравелин Эпинуа удержал, — обронил как бы между делом, но упрямо-непреклонно.

Все, хватит об Эпинуа! Да, второе поражение за полгода от Бретея, полученное его Робером, настроение Матео не прибавило. И плевать на Дюнкерк, а вот плен барона Нуаркарма здорово по его самолюбию ударил.

Федерико сообразил, что наступил на больное — научился хотя бы с братом себя вести сочувственно, сдал назад. Конечно, если признать, что принц Фризии — феникс среди врагов, Матео не так обидно станет.

— Я мыслю…

Матео попытался поймать идею за хвост, как норовящего выскользнуть из рук Кудряшку.

— Федерико, послушай, мне твой совет нужен. Вот как ты считаешь, когда король Франциск умрет, кому Бретей станет служить?

Федерико аж привстал — Матео его совета спрашивает!

— Ну, не знаю, — протянул он. — Хотя… Консорт Релингена от него уже отказался… Или он от него — непонятно. А если верить отчетам Тассиса, этот … принц Фризии… — запнулся, пробуя звучание нового титула своего врага, — распорядился все свое имущество отправить в Нидерланды… Пожалуй, своего сеньора у него не останется…

Матео тоже поднялся, подвинул табурет к столу и два испанских дона, взгромоздившись на табуретках на коленки, склонили головы над картой Нидерландов и окрестных земель.

Санчес заглянул тихонько и отошел, не мешая. Как трогательно юные принцы смотрелись рядом…

— Его владения в Пикардии, смотри… Если обменять его владения в Турени, аккурат окажется, что это рядом с Артуа… Если мы поддержим его притязания, то…

— Думаешь, батюшка даст армию? — столь же задумчиво протянул Федерико.

Матео встал с коленей. Табурет жесткий, отвык стоять так. Хмыкнул.

— Не даст, конечно, да и зачем? У принца Фризии своя есть. Если Фарнезе даст ему проход — никаких проблем вообще. Здесь владения мятежников, если он их заберет, будет почти княжество. Его величество сделает его принцем по-настоящему…

— Тогда, думаешь, он тебе служить станет? — Федерико покачал головой. — Фарнезе, вон, никому не служит, вообще ведет себя как король.

Матео поднялся, выпрямился, голову вскинул. Его брат что — решил, что если он поплакал разок, можно уже и забыться?

— Мне? Дону Матео де Бисагре, может, и нет. А верховному инквизитору Низинных Земель служить будет!

«А, главное, господин де Сэль к нему тогда без всяких обменов вернется», — последнее Матео вслух, конечно, не произнес.

Федерико как на стену наткнулся от такого тона и речей. И вправду забылся что-то. Матео только рукой махнул…

— Ладно, Федерико, я о другом. Давай подумаем, кто его захочет на службу потом взять, и кто ему может помешать принять наше предложение?

Федерико будто ждал этот вопрос:

— Нассау, конечно, больше некому. Он у них главарь, от него все беды!

Матео уже не размышлял более:

— Здорово! Ну, ты и молодец, Федерико! — он едва удержался, чтобы брата не обнять. — Удвоим награду за Нассау и пообещаем титул тому, кто нас от него избавит!

— И тогда твоему принцу Фризии никто уже не помешает! — с удовольствием добавил Федерико. — А еще я лично его отродью сообщу, как тот стал новым принцем Оранским, — с уже нескрываемым злорадством добавил юноша. Он так и не простил Филипу-Виллему смерть своего наставника.

Дон Родриго выслушал предложение перебивающих друг друга юных принцев благожелательно, даже усмехнулся незаметно в усы — учатся детки… Получится или нет, конечно, пока неясно, но идеи они выдвигают здравые, и Матео — хвала Всевышнему! — и не заикается, чтобы обменять пожилого дипломата на протестантского военачальника. Ни Лану, ни Тюррена, пока жив Франциск, отпускать нельзя. Он и сам подумывал, что старший из семьи Нассау уж слишком загостился на этом свете, еще не дай бог парой наследничков обзаведется, и уже давно послал новые инструкции. Ну, пусть мальчики думают, что это было их решением.

Секретарь от волнения чуть чернильницу не уронил — дождались все-таки! Вот и выросли его высочество и еще одно высочество. Но с чувствами справился и под диктовку дона Родриго начал без одной помарки выводить строчки. А что не выводить, если это письмо за подписью и печатью его высочества он еще месяц назад отослал в типографию и листовки наверняка уже по всей Европе разлетелись?

Зато, когда его высочество распорядился вернуть дона Матео и позволить, наконец, Арсхоту войти, секретарь уже полностью овладел собой.

А Матео и вовсе внешне оставался невозмутим, когда дон Родриго сообщил о «его» щедрых посулах для принца Фризии. Хотя чего ему эта невозмутимость стоила… Да он готов был на шею крестному броситься в знак благодарности — совершенно неуместно и неприлично для благородного дона. Но все-таки довольного выражения лица не сдержал. Когда секретарь прикрыл дверь за сияющим, как новенький дублон юным принцем, Арсхот бросил быстрый взгляд на дона Родриго, который тот истолковал совершенно правильно:

— Дону Матео следует учиться разбираться в людях, старый друг, пусть лучше разочарование постигнет его сейчас. Он переживет эту утрату, как переживают первую любовь. Зато, когда придет его время, с Нидерландами будет тверд и решителен. А ты найдешь для него другого принца, который будет безоглядно предан моим сыновьям, и всегда будет смотреть на них с восхищением снизу вверх.

Арсхот не обольщался дружеским обращением, но ценил расположение родственника католического короля и лишь почтительно подтвердил, что подарки для юного Релингена полностью готовы, как и его люди, и он только ожидает письма от его высочества, чтобы отправиться в путь

Матео возвращался в Толедо если не полностью вернувшим себе душевное равновесие, то уж точно в более бодром состоянии духа, чем уезжал. Только вот еще одно дело нужно было начать… Ой, узнает кто, и ему головы не сносить! Но разве можно стерпеть такое снисходительное отношение? Чем этот Фарнезе лучше Федерико – такой же племянник короля. А как он с ним об Эпинуа говорил — как будто Матео еще ребенок! Как там Федерико сказал? «Ведет себя как король». Ничего, дон Матео ему покажет, кто «король», а кто ребенок.

— Лукас, вели собирать данные по Фарнезе… только…

Надежный секретарь лишь кивнул, не выразив удивления. Дону Матео не нужно предупреждать об осторожности, когда речь идет о родственниках короля, но в их делах неприкосновенных нет.

Награды и кара

Дон Родриго де Толедо довольно оглядел пачку прекрасно изданных листков. После известного случая с ван Даленом Санчес более не доверял незнакомым печатникам и размещал заказы только у проверенных людей. Зять Плантена ожидаемо устроил истерику по поводу необходимости печатать это, сеньор Алессандро не настаивал, но выказывать полное довольство деятельностью издателя не стоило. Пусть знает, что Испания не слишком довольна их строптивостью. Пригодится ему это или нет когда-нибудь, сеньор Санчес не думал, но на всякий случай нужно было показать издателю, какое великое одолжение он делает, забирая у того три десятка блокнотов с золотым обрезом. И каждый непременно с вклеенной гравюрой с изображением какой-нибудь добродетели, и приличествующей латинской цитатой — дону Матео непременно понравится такой подарок на день рождения, а для дона Фадриго будут великолепно изданные ноты…

Управляющий настолько погрузился в сладкие грезы, что чуть не пропустил похвалу своего сеньора:

— Молодец! Великолепно. Значит, это одновременно и обещание и пропуск. Ловко придумано.

Кивнул молочному брату, так что тот понял все совершенно правильно: отослал секретарей и стражу, а его высочество первый министр, наконец, с удовольствием избавился от жесткого воротника.

Встал, прошел по комнате, открыл одну из дверок кабинета и торжественно утвердил на стол еще один серебряный бокал. Никто не должен видеть того, что должно было произойти после. Потому что скромный управляющий сеньор Санчес разлил вино по двум кубкам и пристроился на секретарском стуле.

— Ты еще что-то хотел мне показать, друг мой.

В отличие от обычной снисходительной манеры дона Родриго, когда слово «друг» следовало выслушивать с почтением, желательно опустившись после такого обращения хотя бы на одно колено, прозвучали эти слова неожиданно тепло, а управляющий, по всему видно, воспринял эти слова господина как должное, никак не выразил ни восторга, ни восхищения, а всего лишь ловко подал тому ломоть душистого хлеба с большим куском ветчины и сыра сверху.

— Вот, я все удивляюсь, что это у нас дон Матео с утра до ночи крошки хлеба в рот не берет, а понятно, в кого у него такие манеры, — ворчание управляющего было сродни урчанию охотничьего пса, чью голову ласкает рука хозяина.

— Хлеб, сыр и ветчина? И этим ты хотел меня поразить? — почти натурально удивился благородный дон.

— Пока не поешь, ничего не покажу! — парировал Санчес, с умилением наблюдая, как молочный брат утоляет голод. И только после третьего по счету ломтя милостиво вытер господину полотенцем руки и подал дону Родриго папку.

— Вот! Когда тот, кто убьет Нассау, попадется, наши люди в их «генеральных штатах» оформят это как приговор.

Дон Родриго углубился в чтение бумаг, где рукописные строки щедро перемежались рисунками.

— Меня сейчас стошнит, Алехандро, — вид у его высочества первого министра был озадаченным. Санчес выполнял его приказ, но действительно сумел удивить своего господина. А управляющий невозмутимо заметил, что нечего голодать с утра до ночи, налил еще вина и все-таки решил дать пояснения.

— Я уже подготовил листовку для католических государств Европы о кровожадности этого кальвинистского отродья. Нужно еще написать о рыдавших у эшафота детях, которым потом разобьют головы о камни мостовой и о вдове, отданной на поруганье солдатне. Да, знаю, жены и детей у этого человека нет, но немного приукрасить не помешает, тем более, что растянутая на три дня жестокая казнь будет вполне себе настоящей, — в этом благородный дон и скромный простолюдин были полностью единодушны.

— А ещё нужно назначить награду за Иоганна… — протянул Санчес, бросив быстрый взгляд на господина, — дона Хуана, я имею в виду.

— Нет! — голос его высочества прозвучал непривычно резко и очень категорично.

— Родриго, — попытался воззвать к голосу разума скромный советник. Санчес даже с табурета встал. — Он опасен, ничуть не меньше, чем его братец, он создал Утрехтскую Унию!

— Хуан и унию? Как же! — дон Родиго стал непривычно резок и саркастичен. — Это Вильгельм спёр мою идею у Нуаркарма, а Хуан только документы готовил. Не будет его братца, он и вовсе присмиреет, как змея с оторванным жалом!

— Родриго, он и вправду, такой же враг, как и остальные, и давно уже не тот мальчик, которого ты спас и опекал, — Санчес продолжил свои увещевания непривычно мягким тоном, и никто бы не мог опознать решительного и скорого на расправу управляющего могущественнейшего из донов Испании в этом мягком и даже чуть растерянном человеке.

— Вот, — дон Родриго мрачно указал на корзину, полную фруктов, — возьми и жуй что-нибудь, заткни себе рот, пока я палку о твою спину не обломал.

— Родриго, да хоть как, мне и ребер моих не жалко, — досадливо продолжил управляющий. — Только он никогда не считал тебя братом наравне с Вильгельмом, и не будет такого никогда от этой неблагодарной семейки!

— Ты, прав, наверное, Алехандро, — дон Родриго провел рукой по лицу, прогоняя наваждение. — Но все равно «нет», понял?

Санчес кивнул. Когда дон Родриго говорит таким тоном, лучше не перечить. Ладно, что у нас там дальше, кроме вина и хлеба с ветчиной?

— Бретей. Двадцать тысяч за глаза хватит, — уверенно продолжил сеньор Санчес, в третий раз наклоняя над кубком кувшинчик с вином. И чуть не облился, вновь услышав «Нет!».

— Он личный враг его величества, и потому вели подготовить предписания для всех — брать только живым и беречь пуще себя!

— Бретей? — Санчес почти справился с волнением. — Этот мальчишка?! Да, знаю я, знаю про то, как он Тассиса обдурил, да не особо и дурил, вроде... Не будет Нассау, и он сдуется!

— Это «мальчишка» регент и выкормыш Хуана! — дон Родриго залпом глотнул вино из третьего по счету кубка, а Санчес даже головой не посмел мотнуть. Значит, Хуан без братца — «змея без жала», а Бретей — личный враг короля и «выкормыш». Интересно, кто убедил его величество в том, что у того такой враг появился? Управляющий свои мысли сдержал при себе и заговорил, аккуратно подбирая слова, как через болото в Нидерландах пробирался.

— Хочешь, чтобы он свои дни закончил на костре?

Дон Родриго махнул рукой:

— Сперва дон Матео его к покаянию приведет, достойный случай для епископа!

Махнул небрежно и сказал небрежно. Слишком уж небрежно для всегда собранного кастильского дона.

— Дон Матео им восхищается, — с некоторым сомнением в голосе протянул управляющий. — Для него это…

— Думаешь, мой воспитанник не справится? — резко оборвал молочного брата первый министр и просто взметнулся с табурета. «И в кого это у нас принц Федерико такой резкий?»

— Да справится он, справится, — вздохнул Санчес, с тем же вздохом вручая своему господину изящную трость. — Только доставили. Э-э-э-э… а вот об табурет ею шарахать не надо! Об меня не обломается, а об табуретку запросто. А жалко… Смотри — вишневое дерево, золото, слоновая кость… А резьба какая!.. Хочешь от нее избавиться — Федерико лучше подари.

Дон Родриго озадачено сунул трость управляющему обратно.

— А Федерико тут причем? Он ею точно слуг колотить не станет. У него собачья плетка в кабинете валяется, вчера об нее споткнулся. Вот кто у него за порядком следит?

— А потому, что это будет собачья тросточка. Потому как собачья плетка у нашего дона Фадриго исключительно для «бестолочей», а не для собаки. Как начнут наши принцы с Кудряшкой играться, точно на зуб этому непутевому псу твою трость скормят! Тьфу! Вот как пролез только?!

Рыжий пёс, легкий на помине, услышав свое имя, решил, что уже можно покинуть укрытие, потребовать кусок ветчины, а заодно и злосчастную трость испытать.

— А насчет Бретея, — уже другим тоном, добавил управляющий. — Съезжу я, пожалуй, в Нидерланды, отвезу им ящик мушкетов, да горсть изумрудов. Гляну, гляну я на этого ученика Хуана. Может, овчинка выделки не стоит. Нарядили мальчишку в шелк и бархат, корону на голову нацепили — он и рад, как дурачок на сельской ярмарке.

Затем они еще несколько минут препирались, что не стоило бы Санчесу ехать на такое опасное предприятие, на что господин управляющий возразил, что в Нидерландах он торгует уже больше двух десятков лет, и его там каждая собака как торговца знает.

Кстати, о собаках! Ах ты!..

— Родриго, ну, вот что делаешь? Дети пса балуют и ты туда же! Плётку ему, а не ветчину! Ладно, ладно, пошутил я, Кудряшка… Не лезь обратно под кресло, сыру ещё возьми.

И благородный дон на пару с толстым сеньором озаботились единственно тем, как выманить рыжее недоразумение из его укрытия. О том, что можно позвать пару лакеев и просто передвинуть неудобную мебель, они не подумали.

Зато толстый сеньор с носом картошкой подумал, что не стоило бы расстраивать дона Матео необходимостью приводить к покаянию его «принца Фризии», а лучше по итогам своей миссии отправить Бретею контагии...

Эх, Родриго, все-таки хочешь ты досадить дону Хуану, показав, что твой воспитанник лучше. И от старшего брата ты тоже решил избавиться с гарантией… Ну, хорошо-хорошо, помогу…

Спустя три месяца Санчес сидел на прежнем табурете, держал в руках все тот же серебряный бокал, только вот на этот раз пил он, а не дон Родриго.

Первый министр терпеливо ждал отчет от осунувшегося и разом похудевшего молочного брата. Он более не подшучивал над ним, а, только увидев, молча выгнал всех из кабинета, достал кубок и силой усадил управляющего на табурет: «Пей».

— Мне просто очень жаль дона Матео…

На столе его высочества лежали занятные безделки: книжки с движущимися как будто картинками — щенок гоняется за бабочкой и любовные сцены — это должно будет позабавить юношей. Алехандро расстроен?

Но разве не радостно, что от неугомонного Нассау их, наконец, избавили? А что касается жестокой казни… Не беда, найдется другой повод очернить кальвинистов, да и восславить мученика, избавившего католический мир от отродья Преисподней, им никто не помешает.

— Он произнес речь, — заговорил управляющий. — Речь, которая воспламенила их сердца, но зажгла в них не огонь мести, а пламя любви Божьей. «Петля — простолюдину, пуля — солдату, меч — дворянину и ничего более», — так он говорил в их Генеральных Штатах, и голос его был услышан. Он умеет увлечь людей, Родриго, он проповедник, и может вести за собой. Я много ездил и много спрашивал, а потом увиделся с ним сам — Плантен не посмел отказать. Знаешь, он стоял около меня, как ты нынче — не дальше и взял у меня поглядеть те игрушки, что я заказал для наших донов. Ему очень понравился щенок и бабочка, Родриго. Понимаешь, он с таким сожалением вернул мне альбом. Я ведь был простым торговцем, а он принц, но ему и в голову не пришло забрать у меня то, что ему хотелось. Он не делает разницы между людьми — горожанин, солдат, принц. Он поступает…

Санчес замялся, подбирая слово:

— …по справедливости. Не перебивай! По той справедливости, которая меняет порядок вещей! Понимаешь, Родриго? Он провозглашает равенство всех, но разве это не противоречит идеям Платона?

Первый министр короля Испании молчал. О государственном устройстве не им было судить — все заведено испокон веков и будет так впредь. Да, можно чуть улучшить этот мир, если бы только эти жадные до власти и почестей фламандские принцы и сорвавшиеся с цепи их горожане могли оценить всю красоту гармонии государства Платона.

Но нет, им это недоступно! А раз так, нужно заставить их принять эту красоту и гармонию, подчиниться тем, кто самим Всевышним вознесен, чтобы править. Они привыкнут, — размышлял дон Родриго. Мои дети сумеют править достойно. И смогут стать опорой для инфанта и будущего короля. Впрочем, Алехандро говорит что-то ещё.

— Ты был прав, Родриго, ты был полностью прав — этот Бретей должен закончить на костре, только еще и покаяться перед этим.

Перед молочным братом можно было быть откровенным.

— Он строит государство Солона, Перикла и Клисфена, Родриго. Под сенью короны он создает республику равных!

— Тебя увлекли его идеи?

Санчес поставил кубок, помотал головой.

— Править должны достойнейшие! — объявил он. — Только потомки древних родов, доказавшие свое право править, при должном образовании и воспитании приведут этот мир к процветанию. Народ убог и темен, Родриго, он не достоин правления! Простонародье питается суевериями и нелепыми россказнями… Их мечта — набить брюхо. Им недоступны мысли о высоком — о покорении новых земель, развитии ремесел и просвещении. Они не станут тратить дни своей жизни на то, чтобы хотя бы научиться читать, писать и считать, если это время можно потратить на леность и праздность. Ты видел крестьянские праздники? Обжорство, похабные шутки, оскорбляющие сам образ Божий и свальный грех в конце… А горожане... за лишнюю монетку они готовы ловчить и жульничать, и утаивать свои доходы, лишь бы не платить налог на армию, а ведь ежели ты не будешь кормить свою армию — будешь кормить чужую. А Бретей считает их людьми! Он продвигает их, Родриго! Один из его полковников суконщик. Другой — разносчик. Третий — угольщик! Говорят, он отправил в школу дона Хуана крестьянина и намерен сделать из него судью. Он требует от Генеральных Штатов создавать школы даже в деревнях. Ты понимаешь, что это значит, Родриго?! Этих простецов много — слишком много! — и среди них есть довольно самородных вождей, которые подхватят идеи Бретея и будут разносить их дальше. Бретей — это мятеж, Бретей — это то, чего не должно быть! И пусть его идеи сгинут вместе с ним таким способом, чтобы другим неповадно было повторять его слова и дела! Дон Матео справится… Он найдет аргументы против его ереси…

— Справится, — эхом отозвался дон Родриго, найдя в речах Санчеса идеи, созвучные его собственным.

— А я закажу для него самое блистательное епископское облачение, — уже почти успокоившись, закончил управляющий первого министра.

Он получил, наконец, разрешение удалиться и отправился к себе, размышляя уже лишь о том, как блистательно будет выглядеть дон Матео в шитой золотом парче, унизанной жемчугом и драгоценными камнями.

А потом... Потом все в руках Всевышнего!

Покаяние Диего

Федерико бренчал на гитаре, хоть и не пел, забрасывал пленного вопросами. С Матео мальчишка был сдержан, с Федерико раскован, а Федерико, казалось, очарован был неожиданным гостем и подзабыл слегка, что тот пленник.

Матео хмурился. Его брат-кузен что — совсем ничегошеньки не замечает? Не таким представлял себе Матео племянника принца Фризии. И вольно же было Федерико настолько увлечься этой деревенщиной? Он-то, получив письмо Эпинуа, уже представил, как будет вести с родственником Бретея ученые разговоры на латыни, обсудит с ним книги и его благородных родственников. И вот — на тебе! Какой-то дремучий провинциал, у которого только ума и хватает внимать восторженно игре Федерико.

Да и имя Янса, в смысле Хуана, вызывало у него сомнения. «Влиланд»…

Полдня возни с древними родословными и картами — и результат готов. Да, Федерико точно расстроится. Но лучше уж пусть расстроится нынче, чем станет героем ехидных карикатур и обидных стишков.

Дон Матео поставил карандаш в серебряный стакан и с неожиданной для самого себя резкостью велел доставить «мятежника с Влиланда».

Прошел по комнате, размышляя, какой тон принять в беседе с обманщиком. По всему выходило, что непонятно. Ведь не станут же его обманывать и Эпинуа, и мальчишка, и Диего, описывая обстоятельства плена. Да и подробности пленения юного капитана, пересказанные трижды, не оставляли сомнений в его правдивости.

Аркебуза юнца тоже без сомнения досталась ему от руварда и принца — герб, конечно, можно приделать, но вот работу итальянского мастера он узнал. Абы для кого почтенный оружейник напрягаться не станет, и оружие свое меньше чем принцу не продаст. Тем более и стрелял фламандский идальго на зависть, даже Федерико обогнал к огорчению брата. Доспех, как и аркебуза, только принцу принадлежать и может, у него самого той же работы. И принца Фризии мальчишка, по всему выходило, знал.

И все-таки Янс Купман ему солгал.

А вот в чем и с какой целью следовало разобраться. Лжи Матео не терпел — чувствовал ее сам и не знал как: то ли по уклоняющимся взглядам, то ли по интонации, то ли по движениям рук... Он и сам не мог сказать, отчего чуял, когда ему лгут, и только усилием воли заставлял себя сохранять спокойствие и ровный тон в беседе с лжецами. Но результат того стоил. Он привык к этому ощущению — восторгу гончей, берущей кровавый след и настигающей добычу. Только вот здесь с этим Купманом было что-то не то.

Юноша держался достойно, и благородное происхождение в нем чувствовалось. Но для племянника руварда и принца он был слишком прост и не знал самых обыкновенных вещей, какие для Матео были привычными, как небо над головой и земля под ногами. С фехтованием — полный провал! Вот как так, чтобы племянник руварда и храбрый офицер в его лета не мог шпагу в руках держать? Ладно, пусть изящное, дворцовое фехтование юноша не освоил — что взять с этих пивоваров? — но меч-то в руке он должен уметь держать! Ну, хотя бы короткий... Ну, хотя бы для рукопашной схватки — это первое, чему учат, ежели на войну собирают! Хорошо, что он лично проэкзаменовал юношу, конечно, со всеми предосторожностями — скрыл лицо под маской, и даже разочарования не выдал... А как мальчишка старательно избегал его общества… И если с Федерико общался вольно, то отвечая ему, казалось, обдумывал каждое слово. Интересно, почему? Дон Матео считался бастардом хозяина дома и, значит, сторожиться мелкому фламандскому идальго следовало старшего сына дона Родриго. Непонятно…

Матео еще раз прошел по кабинету. На столе перебрал бумаги и карандаши, двинул ногой табурет в центр комнаты — да вот так, пусть сидит спиной к двери! И разговор начал без предисловий, заготовленным заранее резким тоном:

— Что тебе, Янс Влиланд, понадобилось от дона Фадриго?

Кажется, мальчишка даже и не понял, что кастилец вдруг заговорил по-фламандски.

Вздрогнул, не ожидая, видимо, такого тона от обыкновенно тихого и спокойного юного дона. Вскинулся, попытался подняться с табурета, и почти упал на жесткое сидение под нажимом сильной руки. За три года лейтенант вполне научился понимать своего сеньора без лишних приказов.

Матео отошел на три шага, оценивая, понял ли этот Влиланд свое положение. Кажется, понял.

— Я встречаться с этим вашим принцем и не думал, он сам меня позвал, мне маркиз Рубе сказал, что это вы меня сюда от него вытребовали! Я что — полный болван в плен добровольно попадать? — Янса точно никто и никогда не допрашивал, это было очевидно. И, казалось, он был искренне возмущен вопросом.

Нет, мальчишка точно не понимает, во что вляпался.

Матео подумал, что от того, что он сейчас делает, и самому ему тошно. Но ради Федерико и собственного спокойствия он на все готов пойти. Даже и на то, что не делал никогда раньше. А лейтенант такой спокойный… будто ничего и не происходит вовсе.

— Bene. Кто ты по правде? Не ври только, ненавижу ложь.

Лейтенант их речи не понимал, зато интонацию своего господина понимал хорошо. Руку с плеча Янса не убрал.

А Янс думал, что вот совершенно ему не нравиться так сидеть. Вспомнил свой вопрос Лану и Тюррену насчет костра и их не вполне уверенные ответы. И предостережение Диего относительно дона Матео тоже вспомнил. Зря он не стал опровергать заблуждение Рубе про «племянника Бретея», маркиз и так не собрался его убивать. Здесь же, в Испании, их, кажется, раскрыли. Интересно, они самозванцев тоже вешают? А, впрочем, какой же он самозванец? Он крестник руварда Низинных земель и сумеет умереть не хуже любого здешнего кабальеро. Именно это Янс и выпалил в запальчивости дону Матео, уже не выбирая слова для ответа. Сжался, ожидая тычка — офицер за спиной за дерзость точно бросит его на пол.

Но стоящий перед ним мальчишка вдруг хмыкнул довольно:

— Bene. Значит, я был прав. Ты действительно близок к принцу, но не родня ему по крови. А я уж испугался…

Чего испугался дон Матео, Янс не узнал, потому что испанский принц не так, конечно, обвиняюще, но довольно резко потребовал от Янса объясниться. А тот и подумал, что раз так, и все одно ему теперь не жить — что скрывать-то?

Вот пусть принц и переживает, что принимал у себя в доме как офицера и дворянина кухонного мальчишку, и даже не сержанта.

Лейтенант дона Матео только раз бросил вопросительный взгляд на своего сеньора. Речи фламандца, судя по всему, были дерзки, не пришло ли время бросить наглого щенка на колени или накинуть ему удавку на шею?

Но дон Матео неожиданно велел офицеру выйти.

Янс продолжал сидеть на табурете, а Матео обошел его кругом, как Федерико любит делать, и вновь остановился напротив.

— Офицер ты точно не самозванный. Если твой командир свою перевязь тебе отдал, а командующий на это не возразил, значит, он тебя в офицеры произвел. — И добавил резко, как в начале разговора: — Нечего себя оговаривать!

Видимо, доблесть юноши его все-таки впечатлила, и он, сам того не сознавая, в глубине души очень хотел оправдать Янса. Повернулся спиной к «мятежнику», подошел к столу, перебрал карандаши, как всегда делал в минуты сильного волнения. Вдохнул, выдохнул, возвращая себе душевное спокойствие.

— Значит, это Рубе вообразил тебя племянником руварда… А Диего прекрасно знал о его ошибке…

Слова юного дона прозвучали задумчиво и совсем тихо, спокойно, но от этого спокойствия Янс вздрогнул сильнее, чем от резкости перед этим.

— Сеньор Диего благородный и великодушный человек, он меня спас, — поднялся в волнении с табурета. И замер. Как будто для испанского принца его жизнь имела какое-то значение!

— Диего мне соврал, а тебя спас, — горечь прозвучала в словах юного дона, но от этой горечи Янсу захотелось себя кулаком по голове стукнуть. Его-то жизнь что, а вот Диего... И вновь выпалил, совсем не думая о смысле своих слов:

— Обмануть врага не преступление, а военная хитрость!

Против обыкновения и Матео не задержался с ответом, в обиде забыв о своей обычной сдержанности: «И ты, Брут! Как так? Этот щенок считает Диего — его Диего! — своим?..».

— Значит, ты считаешь, что Диего мой враг?

И совсем не подумал, что Диего никак не может отвечать за опрометчивые слова мальчишки, даже младше себя. Развернулся. Резко, проглотив слезы, подскочил к окну, а мятежнику бросил грубо, не разворачиваясь:

— А ну, сел обратно!

Постоял немного — смотрел в окно и не видел ничего. Вытер нос и мокрое от слез лицо рукавом, развернулся.

Янс Купман продолжал стоять, пораженный слезами испанского принца больше чего бы то ни было, и будь он чуть старше, в ужас пришел бы от этих слез, потому что есть вещи, которые ни один принц не простит. Но, к счастью для обоих, они были пока всего лишь мальчишками — и пусть один был героем, а у другого была власть, умирать молча, и убивать легко они пока были не готовы.

И к счастью для них обоих, Янс Купман сделал то, что не делал никогда с тех пор, как стал воспитанником руварда.

— Пощадите Диего, господин, молю, — прошептал он, заливаясь слезами и опускаясь на колени.

А Матео только охнул от того, что крестник принца Фризии посмел кого-то назвать господином и руку от удара остановил уже почти коснувшись лица Янса. Опамятовал вмиг. Вместо удара положил руку тому на голову.

— Не смей больше никого называть «господин», кроме своего принца! — и добавил чуть тише: — Иначе не стану относиться к тебе как к дворянину.

Сделал шаг назад:

— Иди к себе.

Кивнул упрямо, сдерживая вновь подступающие слезы, уловил просительный взгляд фламандского мальчишки. Добавил:

— Bene. Посмотрим, — до невозможности копируя манеры своего крестного, у которого такой тон и такие слова всегда означал «скорее «да», чем «нет». Только Янс об этом не знал. Всхлипнул тоже, в последний раз, как перед тем Матео, вытер нос рукавом и вышел из кабинета дона, гордо вскинув голову, ну что тебе испанский гранд.

А Матео пнул дурацкую табуретку, чего сроду с ним не бывало, но уже внешне спокойно послал за Диего и Санчесом.

Вот именно — «внешне», потому что не успели офицер и управляющий в сопровождении лейтенанта и сержанта зайти в кабинет, как юный дон выпалил, возмущенно указывая на Диего:

— Он опять наврал! — и замер, осознав разом, что впервые с первого представления королю начал говорить, не подумав, и не убедившись, что вокруг только те, кому его слова предназначены.

И пусть офицер и сержант исчезли быстрее нашкодившего Кудряшки — слова прозвучали, и сеньор Санчес нахмурился. Слезы на лице дона Матео не только поразили его в самое сердце, но и заставили задуматься — чего в действительности хочет юный дон. От этого зависела жизнь и смерть провинившегося.

Махнул рукой за юношу — Диего должен понимать, что приговор нужно выслушивать, стоя на коленях, да и маячить над сеньорами, подобно колокольне, и отвлекать их от размышлений, не стоило.

Что ж, дон Матео имел право на растерянность, но теперь нужно было вернуть сеньору ясность в мыслях и делах.

Сеньор Санчес и дон Матео слушали рассказ сеньора Диего молча, не прерывая его и не выказывая нетерпение. Матео, по всему видно, наконец, вернул себе душевное равновесие.

— Значит, сеньор Диего, вы не опровергли ошибку маркиза потому, что опасались вызвать неудовольствие дона Фадриго, из любви к нему и не желая тревожить? — с обманчивой мягкостью подвел итог беседы сеньор Санчес

— Да, дон Матео, а еще я боялся, что дон Фадриго отправит Янса на виселицу, если сочтет себя оскорбленным, — кажется, сеньор Диего не собирался говорить с управляющим, раз учать его была решена, а Матео вдруг вспылил:

— Отвечай сеньору Санчесу, Диего, уж думать-то мне не мешай, если ты такой болван!

О том, что ни одной мысли в голове у дона Матео не было, юноша промолчал.

А сеньор Санчес, казалось, и внимания на дерзость офицера не обратил. И о дворянстве кабальеро никто не поминал.

— Значит, ты солгал не корысти ради, а во благо и спасение? — продолжал допрос управляющий, а Матео все пытался понять, чего сеньор Санчес добивается.

Диего молчал — все и так было очевидно.

А сеньор Санчес вдруг добавил:

— Но тогда, дон Матео, такая ложь, не преступление…

И Матео вдруг понял, что хочет сказать сеньор Санчес, к чему он клонит, о чем хочет сообщить всем.

— Это грех, — и пусть речь дона Матео не несла обычной для него уверенности, но необходимое слово он все-таки произнес. А сеньор Санчес продолжил:

— А за грехи положено...

— ...покаяние, — эхом отозвался юный дон.

Сеньор Санчес довольно кивнул. Кажется, дон Матео начал приходить в себя, а если и нет, то, чего следовало добиться от терциария доминиканского ордена, прозвучало.

И, кажется, смысл слов управляющего вдруг полностью дошел до дона Матео.

— И скажи ему, пусть назавтра начнет сборы в дорогу, — молодой человек произнес эти слово твердо, глядя управляющему в глаза, и в удивлении уловил еле заметное отрицательное движение головы.

— А разве вы, дон Матео, не распорядитесь, чтобы сеньор Диего провел завтрашний день в посте и покаянных молитвах? — отозвался почтенный господин.

Кивнул господину — «так надо».

— Bene, пожалуй… так будет правильно… — дон Матео уже понял, что придумал управляющий, и был от души тому благодарен. И бестолочь свое получит, и в их доме ни у когомысли не возникнет, что дон Матео способен спустить обиду и простить вину за просто так, и ничья гордость не пострадает и никто не умрет — ни сегодня, ни завтра.

Когда сеньор Санчес на ходу пояснил офицеру, что дон Матео имеет в виду под «покаянием», тот понял, что на этот раз жизнь ему все-таки сохранят. Вроде бы. Почтение к нему тоже проявили, предложив взяться самому за тяжелую плеть. Он даже попытался — не очень получилось. Видно, все-таки не чувствовал в себе достаточно раскаяния.

На это сеньор Санчес заметил, что бесконечное великодушие дона Матео имеет свои пределы, да и ему некогда ждать, пока провинившийся офицер преисполнится благодати — приказал коротко: «Помочь».

А Диего, без чувств падая на колени, успел все-таки подумать, что дон Матео, может быть, и не самый добрый сеньор, но в милосердии ему точно не откажешь… Хорошо, что назавтра его освободили от всех дел. Вот только придумать, кому бы рубашку отдать постирать — жалко рубашку-то.

Как приводят людей к покаянию, помощник епископа Толедо знал, оттого и состоялся между ним и Санчесом тот мимолетный разговор, непонятный для непосвященных. И все же вид Диего, держащегося на ногах только благодаря поддержке с двух сторон, и серого словно дурная бумага, чуть и его самого не заставил пошатнуться. В своем доме он такого никогда не только не делал, но и не видал.

Но, резко вдохнув, сказал лишь твердо, что покаянием офицера принца Эпинуа он доволен, осталось только завтрашний день… и еще потом… неделю… — сеньор Санчес одобрительно кивнул — посвятить посту и молитве. В одиночестве.

Окружающие, увидев обычные холодность и надменность юноши, покинули его кабинет с видимым облегчением, и лишь сержант пробурчал под нос, что ежели вот это для дона Матео всего лишь покаяние, то что тогда для него «наказание»? И насчет красного вина для наказанного, в смысле — грешника, дон Матео ведь ничего не запрещал, так ведь? Вино восполняет кровь…

С вечера и весь следующий день все в доме старательно обходили дона Матео стороной, и столько почтительных поклонов он сроду не встречал. Проревелся юноша в одиночестве, тщательно закрыв дверь и проверив, что свидетелей его слез не будет, и сообразил, наконец, что та давняя история с Федерико, не вмешайся управляющий, для него бы закончилась в один день. Вид «принесшего покаяние» Диего говорил больше любых речей.

Санчес только и обронил, что выбора у дона Матео не было, и все он сделал правильно, и ничего с Диего страшного не случится, пусть молодой сеньор не расстраивается — через пару дней поправится, зря он что ли за всем проследил?

Дон Родриго хлопнул по плечу ободряюще — а как еще этих опьяненных кровью вояк на место ставить? А Федерико только присвистнул — дает братец, «покаяние», значит, так это нынче называется? — но в дело Матео и его уже человека мешаться не стал. Побренчал по обыкновению на гитаре новую мелодийку, в ответ на слезы Янса заметил, что нечего сопли распускать — с виновными нужна твердость, дон Матео зазря никого никогда не наказывает, и фыркнул еще — будто у принца Фризии в доме заведено по-другому. И дон Матео на Диего после наказания уже точно больше не сердится — как можно на такого здоровского человека сердиться? Жалко, только, что Диего мятежников убивать нравиться больше, чем в личной охране своих донов служить, но ведь людей без недостатков не бывает.

А Матео поклялся сам себе, что больше в своем доме он таких кошмаров допускать не станет.

А ещё нужно было решать, что делать с сеньором Хуаном. Сеньор Санчес напомнил, что пленники нужны не для того, чтобы бегать с ними по театрам, ходить на охоту, похваляться лихостью на корриде или обсуждать книжки. Пленники — это ценнейший ресурс, капитал, способный обогатить сеньора. Конечно, он вовсе не про выкуп. Принц Фризии, крёстный пленника, богатством не отличается — это все знают, зато захватил кое-что, что принадлежит дону Матео. И не надо, не надо, дон Матео, говорить о Тюррене или Лану. Надо просто письмо с предложением его высочеству отправить — вот и все, дабы знал — либо обмен, либо дон Матео вспомнит, что захватил изменника и мятежника, и поступит с ним, как и положено поступать с изменниками и мятежниками.

Дон Матео только и поднял на управляющего нездешний взгляд и прошептал сквозь слезы:

— А ты-то сам в это веришь?

Ну и что можно было сказать в утешение юному дону? Родриго в его лета тоже переживал из-за разной ерунды, но со временем ведь поумнел!

Оставалось только склониться в почтительном поклоне и уверить господина, что случись что, он все сделает сам, и рука у него легкая, и сеньор Хуан и не почувствует ничего — заснет как птенчик. А дон Матео потом по нему заупокойные мессы закажет, хоть на целый год, и похоронить сеньора Хуана можно будет в любимом уголке аббатства дона Матео, где поживописней, а он лично на могиле самое красивое апельсиновое дерево посадит…

Диего две недели в постели провалялся, но все-таки оклемался, получив от Федерико порцию слёз за «несдержанность перед доном Матео» — ну, разве ж так можно было?! Федерико тогда промучился три дня, но все-таки втихомолку послал за врачом для сеньора Диего. Кажется, брат и сам был расстроен его слезами и даже сделал вид, будто ничего не знает. Ага, конечно, не знает он, как же… И Федерико очень захотелось дона Матео обнять — такой у брата вид был несчастный, но сдержался — они ведь не дети уже… А когда Диего, наконец, встал, дон Фадриго, хоть и поплакал и разбранил его, но в конце концов сказал, что того прощает и кошелек с золотом, и новую сбрую для лошади, и новые пистолеты, а ещё перчатки, воротники и манжеты подарил.

Матео опять промолчал и даже слово на щедрость брата не сказал. Про себя подумал только, что в Нидерландах вряд ли полковнику удастся все это великолепие носить. А передаривать дары фламандским девкам и вовсе глупо, пусть радуются уже тому, что им офицер и дворянин юбку задрал, а не пьяная солдатня.

И ждал, ждал послание от принца Фризии, считая дни, а потом и недели.

Янс проводил время с Федерико, а Матео все-таки вернулся к своей службе в Толедо, за делами и время двигалось быстрее, и возможность восстановить справедливость и вершить правосудие отвлекали от тягостных дум.

Письмо, пришедшее имперской почтой, он чуть не порвал, ломая печать. Впервые, как себя помнил, сам глянуть не решился — велел читать Лукасу…

В ворота дворца его высочества Матео впервые ворвался галопом и слетел с коня, даже не дождавшись, пока конюх примет повод — ничего, крестный не увидит — и почти наткнулся на встревоженного непривычной возбужденностью своего дона сеньора Санчеса.

— Он согласен!!!

Кто и на что согласен управляющему объяснять было не нужно. Мальчишка Хуан вернется домой, а сеньор де Сэль в их дворец. Дон Матео все-таки выиграл эту партию, выиграл вопреки всем обстоятельствам…

Вернее, не совсем так.

Дону Матео и в голову не пришло, что в текст письма, переданный секретарю для переписывания, управляющий добавил строчку. Всего одну строчку, но какую! Господину он не солгал. Рука у него действительно была легкая, вот только если верить той строчке, гаррота стала бы для сеньора Хуана последней милостью. И хоронить потом было бы нечего. Впрочем, пепел можно собрать в мешочек и похоронить украдкой. А потом во дворе их резиденции появится ещё одно апельсиновое дерево.

И все-таки этот французский принц сдался. Конечно, куда ему против сеньора Санчеса. Думает, закрыл ему путь в Низинные земли, и победил? А дон Матео должен учиться понимать, что такое власть. Любого можно заставить поступить так, как тебе выгодно, главное знать, за какую струну дернуть. В следующий раз он уже точно укажет дону Матео, как следует вести себя с теми, кому тот отдает приказы… И если принц Фризии все же отступится и решит пойти на службу к его сеньору…Хм, вряд ли, конечно, но даже если и так... Тогда он сделает вид, будто неправильно понял своего дона — пусть берется за палку, делов-то!

— И все-таки… — Матео в волнении прошелся по кабинету. Он так и не отпустил сеньора Санчеса готовить обмен, а кружил по комнате, забыв и о пище, и о воде, и даже любимый апельсиновый сок со льдом пить не стал, равнодушно отодвинув в сторону драгоценное творение мастеров Мурано. — Я что-то не понимаю, Санчес. У него, в смысле — у принца, воспитанников и крестников полно должно быть, — Матео бросил красноречивый взгляд на крыло пажей и молодых офицеров дона Родриго. — Не понимаю, как он все-таки согласился на этот обмен?

А сеньор Санчес с озадаченностью подумал, что его молодой дон прав. Даже если бы дон Родриго и узнал, что кто-то из его воспитанников рискует в плену закончить свои дни на костре или на колесе, не стал бы он менять ценного пленника на мальчишку. Мессу по нему бы заказал, оставшимся родственникам награду бы выплатил, кого-нибудь из родни в память о воспитаннике в пажи или офицеры бы взял, но на этом и все. А Бретей стал! И это было настолько странно, что он и сам готов был голову сломать в поисках ответа. Но, в отличие от дона Матео, ответ этот он нашел, после чего хлопнул себя по лбу и сообщил ошеломленному господину, что точно заслужил десятка три плетей, никак не меньше, чем Диего!

Дон Матео на эти жест и слова управляющего только охнул, разом подскочил, подвинув табурет, не глядя, хлобыстнул ледяной сок на полотенце, приложил ко лбу сеньора Санчеса, а остатки в кувшине сунул в руки и велел тотчас пить, пригрозив точно выпороть лично, если помешкает.

Надо же — запомнил, что доктор тогда делал! — умилился управляющий. Только вот зачем сок разливать и воротник портить?! И выпороть — дон Матео и выпороть. Насмешил… Это у дона Фадриго с плеткой все просто — ожгёт и правого и виноватого. А, с другой стороны, что значит «правый»? Сегодня не виноват, завтра провинится. И вообще — нечего без дела слоняться и сеньору под горячую руку попадать.

А дон Матео думать будет, размышлять, взвешивать, как с Диего — угадывай за него! И что стесняться-то в своем же доме… Сок, кстати, хороший, не зря он эти сладкие апельсины вывел, как отбирал-то долго. Ни у кого в Кастилии таких нет, даже королю поднести не стыдно!

Так и пришлось осушить весь кувшин под требовательным взглядом молодого дона, а потом рассказать все-таки о своей оплошке — стыд-то какой.

— Я, ваше высочество, могу с уверенностью сказать — Хуан этот точно не племянник дона Алехандро. Но и не простой воспитанник. Этот юный сеньор его сын.

Сеньор Санчес даже головой помотал, пресекая возражения.

— Да-да, дон Матео, ему — этому вашему принцу, тогда лет было столько, сколько вам, но он таким добронравным поведением не отличался, развлекался, да повесничал при королевском дворе в Париже. А консорт ему во всем потакал. Я ведь все про него узнал, как вы велели, только отчет пока не успел отдать… Так вот, связь у него была с герцогиней де Невер, да такая, что консорт его потом несколько лет в армии от родни герцогини прятал, а ребенка, говорят, отдали куда-то.

Дон Матео речи сеньора Санчеса слушал, прикрыв рот ладонью и изо всех сил стараясь не краснеть. И все равно покраснел, как маков цвет. Управляющий уже позаботился об их с Федерико просвещении, но вот так открыто, с замужней дамой — с принцессой! Но все-таки справился с волнением.

— Так значит, дон Хуан принц с обеих сторон?

— Выходит, что так, — не стал опровергать титулование сеньор Санчес. — Только вот…

— Дону Фадриго мы не скажем, — выпалил дон Матео, сразу становясь похожим на мальчишку. — Дон Хуан ведь не виноват в том, что отец его признать не успел… Вдруг ему стыдно станет…

Санчес кивнул. Да, не стоит. Но не по тем резонам, которые дон Матео привел. На обиды немецко-французского принца ему было плевать, а вот что натворит вспыльчивый отпрыск дона Родриго, можно было представить, но не хотелось. Диего только оклемался. И на речь дона Матео о том, что стоило бы принца переселить в другие покои, резонно заметил, что это приведет к расспросам, да и собираться гостю уже пора, тем более Диего вполне оправился после наказания, то есть — покаяния и легко перенесет обратный путь.

Янс отправился в обратную дорогу, нагруженный подарками и пожеланиями, в числе который было «поучиться все-таки манерам». Дон Матео опять пожалел храброго мальчишку, высказав ему все это наедине и передавая среди других томов книгу «Придворный» в элегантном футляре и четки от его святейшества, да предостерег брать шпагу у дона Фадриго: это как в верности ему поклясться… Смотри, мой брат только с виду весел и беспечен.

Да, жаль Янсу было отказываться от великолепного клинка из Толедо и взять только кинжал, да пистолеты, но Федерико выглядел довольным. «Ничего, заберешь, когда твой рувард будет служить мне», — самодовольно объявил он и хмыкнул. Лошадей им дали без отдачи, тоже считай, подарили, только не породистых андалузцев, а помесь, не таких красавцев, но выносливых и с мягким шагом одновременно.

И Диего покидал резиденцию их высочеств с видимым облегчением.

Провожать их не вышли, но дон Матео стоял на галерее, наблюдая за отъездом гостя-пленника сверху вниз. Диего даже вздрогнул.

Старший из принцев Толедо подошел к брату, положил руку ему на плечо, что-то сказал, рассмеялся, указывая на них, и Янс подумал, что, несмотря на все это время, проведенное то ли в гостях, то ли в плену, расстаются они непонятно кем, да и принцы Толедо вряд ли сами понимают, враги они или нет. Впрочем, один из принцев, дон Фадриго… Он совсем на врага не похож. Не то, что дон Матео. Да, его он пощадил, но все равно — вот уж вражина, так вражина, а если господином станет — ой… Диего не даст соврать. И на брата зачем-то наговаривает… А дон Фадриго, он такой — здоровский, даже лучше Ларса!

Погруженный в свои мысли, Янс и не заметил, как они выехали за ворота и шагом направились к ближайшим воротам Вальядолида, где их и догнал сеньор Санчес: «Совсем забыл передать для ее высочества принцессы, супруги принца Фризии».

Не открывать! Не ронять! Не ковырять!

Янс даже ответить не успел, как сеньор Санчес развернул коня почти на скаку и был таков, оставив в руках юноши подарок — ящичек из красного дерева с резьбой на крышке и залитыми воском гранями. Пряности…

Кумиры и поклонники

Дон Матео де Бисагра не выносил, когда ему лгали, а сеньор Роблес явно нагло врал.

С другой стороны, эта ложь давала Матео право отправиться в Турне и лично встретиться с принцем Фризии. За такую возможность можно было проявить снисходительность к бывшему штатгальтеру и не брать его под стражу.

Выдержав целую бурю наставлений — слава Богу, Санчес не смог поехать с ним! — Матео отправился в путь с неизменным сеньором Лукасом, и это было чудесное путешествия. А Турне и вовсе очаровал юного дона, показался глотком свежего воздуха, опьянил, не хуже вина. Здесь хотелось совершать подвиги, а еще носиться по городу, не хуже Кудряшки.

И принц Фризии оказался таким и совсем не таким, как он представлял — лучше. Величественным, как король, и сияющим, как архангел. И совсем не чванливым! С каким видом он протянул ему свой плащ, когда после спасения статуи Пресвятой Девы он остался без всего. А ведь тогда он еще не знал, что «брат Родриго» — он назвался именно так, а что такого?! Когда имен целых шесть, можно выбирать... Принц Фризии тогда не знал, что он следователь Инквизиции, полагал его каким-то нищим подмастерьем, но вот плащ ему отдал — словно святой Мартин, и это было красиво до слез!

Расследование? Ах, да, расследование… Оно оказалось на удивленье простым. Все было ясным и очевидным, как божий день, и Роблес действительно солгал. Это он, а не Бретей попытался подорвать церковь.

Вот зачем он это сделал?

В голову Матео закралось нехорошее подозрение, что мерзавец пытался убить принца Фризии, и эта догадка вызывала негодование и протест. Как он смел покушаться на его высочество, когда Бретей должен был поступить к нему на службу?!

В общем, никаких сложностей с расследованием не было. Матео показали и место, где испанцы заложили порох, и останки испанского солдата, который подорвал заряд, и даже расчеты, почему надо было подорвать балку и что строители собирались делать потом. А уж как частили Роблеса — стоило послушать, потому что даже еретиков на празднике Веры так не клянут.

И было за что…

Матео мог поверить, что с врагами не церемонятся, но не в церкви же! И какими врагами можно назвать пару старух, подвернувшихся под руку метельщика, торговца вафлями, водоноса и церковного сторожа? Горожане рассказали следователю и о них, и об их родне, он опросил всех, и после этого начал понимать, почему несколько лет назад собственные солдаты арестовали Роблеса и выставили его вон из Низинных земель.

Расследование можно было завершить за пару дней, но уезжать из Турне, возвращаться к Рубе и заниматься делами, почему-то не хотелось.

Юный дон из кожи вон лез, чтобы хоть как-то оттянуть окончание своих трудов. Выискивал сотни причин, чтобы опросить еще пару-тройку свидетелей, хотя это и было никому не нужно. Надоедал строителям, уточняя детали, которые следствию были совершенно неинтересны. Изучал расчеты, хотя не понимал в них почти ничего.

К тому же в Турне у него появился друг!

Хотя Анри дю Бушаж был французом, он был удивительно похож на Федерико. Не внешностью, нет, а чем-то другим. Он был смешлив, совсем как Федерико, и так же плохо фехтовал. А еще ему нравилось съезжать по перилам, выдумывать проказы, петь веселые песенки — ну, это Матео тоже любил — и не нравилось сидеть на месте. Он был здоровский, и в веселье с ним жизнь приобретала какой-то новый смысл.

А как интересно было смотреть на город с крыши — Матео казалось, будто он летит. Лишь слезать с крыши оказалось трудно, ну да ничего — лестницы и дымоходы решали эту проблему. Да и нырянье с моста вызывало такой восторг, что хотелось прыгать вновь и вновь. Даже лучшие вина Испании, Италии и Греции не вызывали таких чувств. Все портили солдаты, почему-то не дозволяя им с Энрико веселиться, но ведь если тебя прогнали с одного моста, всегда можно пойти на другой. Слава Богу, мостов в Турне было сразу семь!

Лишь одно расстраивало дона Матео почти до слез — принц Фризии почему-то считал его ребенком. Он даже решил его высечь. В глубине души Матео понимал, что заслужил, и готов был встретить наказание со всей стойкостью благородного человека, но все же обидно было подвергаться детскому наказанию, когда тебе уже шестнадцать. Да его даже в двенадцать наказывали как взрослого! Розги — это для несмышленых младенцев, для взрослых есть плеть.

Правда, принц Фризии в результате так и не стал его сечь — даже странно. И не стал требовать, чтобы он просил прощение. Он вообще ничего не сказал. Точнее, сказал — целых три слова: «Мыться и переодеваться!», как будто он маленький.

И он даже старался стать серьезным, хотя в Турне сделать это было очень сложно — наверное, тут в воздухе что-то пьянящее. Может, Шельда не так пахнет или деревья другие. Они с Энрике старались изо всех сил. Очень старались…

Не получилось…

…Сеньор Лукас смотрел на своего господина и не понимал ничего. Серьезный и вдумчивый — дон Матео никогда так не проказил, даже в самом нежном возрасте. И пусть дон Фадриго временами втягивал его в непотребства — это было совсем другое дело. Матео воспитывали в строгости, да и за играми следили, чтобы ничего лишнего и праздного. Он лично учил юного дона разгадывать загадки и отыскивать истину с самого раннего детства.

Мальчишек-учеников у деда юноши хватало — монетку тому, кто сеньора Матео обманет. Сперва и вправду дети мараведи получали, а потом уже нет.

Хорошим обедом или ужином у почтенного оружейника кормили всех, так что с сеньором Матео дети играли охотно. Еще была игра — выяснить, кто из детей что-то из вещей Матео припрятал. Это уже сложнее, нужно было вопросы задавать, расспросы вести, а детям сидеть на табурете неохота. Ничего, куда им деваться, ежели старшие велят?

Сеньор Матео, в смысле, дон оружейник, конечно, хмурился. Более по душе ему были упражнения и задания, что давал Карранза. Но лето длинное, работать деду тоже было надобно. А Матео нужно было играть, а не только латынь и греческий учить, да с разными видами оружия упражняться. Игры должны быть полезны, степенно вещал старина Лукас дону Матео за кувшинчиком вина, с умилением глядя, как десяток подростков резво уплетают мясную похлебку со свежими лепешками, полученными в награду за труды.

А вот теперь — пожалуйста! То крыши, то мосты, то дымоходы, будь они неладны! И прав, прав этот мятежный принц Фризии — никакие дублоны и гульдены не излечат свернутую шею и не вернут в легкие недостающий воздух.

Вот что происходит с его доном? Кто его подменил или околдовал? Впрочем, колдовства не существует — это кальвинистская ересь, — попытался утешить себя старик. И все же дон Матео был неузнаваем — впервые за долгие годы жизни сеньор Лукас ощутил настоятельное желание напиться.

А теперь новая напасть — его сеньор вернулся в резиденцию епископа хромой, в грязи и без шляпы. На лестнице, мол, ногу подвернул. Конечно-конечно, ученик Карранзы… О том, что это за «лестница» Лукас благоразумно спрашивать не стал.

А что спрашивать, если днем в резиденцию епископа скромно явился человек от принца Фризии и передал потерянную доном Матео шляпу, а потом всему городу стало известно, что вблизи подорванной церкви обнаружилась гробница короля Хильдерика?

Смотреть открывшуюся гробницу дон Матео не захотел — судя по всему, ему было очень стыдно, да и нога все еще болела. А вот сеньор Лукас на место происшествия пошел, и картина случившегося стала ему ясна, как божий день.

Вот хорошо, что этот Бретей велел огородить место находки, а то бы затоптали все следы. Большую часть и правда затоптали, и все же кое-что старый следователь понял. Вот тут два юнца явно за кем-то крались — ну, вот что делать с этими мальчишками?! Сейчас он почти понимал принца Фризии, схватившегося за розги. Он только не понимал, почему тот их отложил.

А вот здесь дон Матео провалился вниз. Да, хорошо навернулся, не удивительно, что нога болит. Об этом старшему дону Матео он рассказывать не будет — ему еще жизнь дорога.

Вот неужели мятежник Бретей прав, и дон Матео-младший и правда чувствует себя так, словно вырвался из клетки?

А потом Лукас и вовсе подумал, что принц Фризии попал в яблочко, потому что не смог припомнить, чтобы у его сеньора кто-либо когда-либо спрашивал, где он хочет жить, что делать и с кем и во что играть.

Дон Фадриго другое дело — сын принца и сам принц. А Матео что? Так… какой-то непонятный родич хозяина, что в Толедо, что в Вальядолиде — и даже без имени. И причин тому было несколько — и гордыня старого мастера, и то, что смутился дон Родриго, когда Матео, копируя Федерико, его батюшкой назвал, и, конечно, воля короля. Вернее, императора и короля.

И все же не зря они с сеньором Санчесом юного дона опекали, каждый, конечно, по-своему и каждый на своем месте. Да, и тут принц Фризии прав — юный лев вырос. И скорее бы уже свое высокое положение в этом мире осознал.

Ведь заигрались они с доном Энрике, заигрались и в результате нашли эту чертову гробницу — не вовремя-то как! Юные бараны… В своих сетованиях сеньор Лукас как-то упустил из вида, что невозможно быть бараном и львом одновременно. Впрочем, дону Матео это удалось.

И теперь любуйтесь, люди добрые — королевские регалии, меч, золото, и все это для какого-то мятежника, будь он хоть десять раз принцем Фризии. Стоит гордый, что тебе король. А, впрочем, что взять с мальчишки…

Сеньор Лукас сокрушенно покачал головой и пошел под навес — рассмотреть регалии поближе. И вновь недовольно сдвинул брови. И что нашло на Бретея, что он ополчился на дона Матео? Конечно, вечные проказы хоть кого выведут из себя, но с чего он взял, будто титул принца Фризии ненастоящий и привязанность к нему дона Матео фальшивая?

Лукас помнил, сколько сил и изобретательности понадобилось юноше, чтобы добиться от его святейшества буллы на титул для Бретея. Хотя Лукасу показалось, будто вредного итальянца эти просьбы забавляли. С него могло статься так и не сообщить французу, как его облагодетельствовали. А что — очень на то похоже и, пожалуй, это и к лучшему. Еще возгордился бы…

И привязанность дона Матео… Лукас был бы счастлив, если бы она была фальшивой, вроде благосклонности Альбы по отношению к старшему Эгмонту, когда тот усыпил бдительность мятежника, а потом без труда взял его под стражу и отправил на эшафот.

А здесь?!

Если Бретей — не дай то Бог! — принял бы предложение дона Матео, кто и кому бы служил и кого слушал?

Слава Всевышнему, раздраженный проказами его сеньора, Бретей отдал им четкий приказ, как можно скорее покинуть Турне. И здесь принц Фризии опять был прав — визит уж слишком затянулся. И при том одно из украшений древнего короля дону Матео он все же подарил — вот нельзя ли было обойтись без этого?! Лукасу казалось, будто золотая пчелка может стать той песчинкой, что испортит идеально отлаженный механизм. Но поделать ничего было нельзя — в конце концов, им же нужно свидетельство о явленных реликвиях!

Дону Матео о последнем разговоре с принцем Фризии Лукас не сказал почти ничего. Хвала Небесам! Его сеньор хоть и ожидал, что терпению генерала придет конец, приказ выехать из Турне его расстроил, и не стал он вести подробные расспросы.

Так размышлял старый слуга и наставник, раздавая команды к сбору юного дона в дорогу. Тот в голову себе вбил выехать, как небо чуть просветлеет. Оно, конечно, правильно, по утреннему холодку коней и легкой рысью пустить можно, и лучше в полдень на несколько часов задержаться, да и дон Матео поспит, а то с эти расследованием весь месяц трудился, себя не жалеючи.

Так что из города дон Матео, прозванный принцем Фризии Ящерицей, выехал едва рассвело —«Уходя, уходи». Провожать себя смиренный дон запретил, и в последний вечер со всегдашним своим приятелем был холоден — чтобы не расплакаться, неловко бы вышло. Взвесил в руке подаренное ему украшение — тяжелое, на пчелу похоже. Без счета бы монет отсыпал, лишь бы получить себе такую в руки, а принц Фризии — надо же! — просто так подарил. Доказательство того, что реликвии существуют.

Перед отъездом сам проверил оружие, хотя еретик-комендант позаботился о разбойниках, послал людей, за три недели прочесали окрестности и даже колеса у городских стен украсили, не только виселицу. Кастилец с таким решением ворчливого полковника был полностью согласен, жаль только те, кто его Лукаса ранили, отделались легко.

Ничего, пару дней поберечься, а там они уже в полной безопасности будут.

А в конце полковник еще дону и его спутнику услужил. Ведь совсем забыл дон Матео, что ни у него, ни у Лукаса власти над привратниками в Турне нет. Надо было все-таки ласковее к этому кальвинисту обратиться, а то двусмысленно как-то прозвучала его благодарность. И что — Лукас за это его похвалил?!

Когда стены Турне не стали видны уже даже с вершины холма, юный терциарий придержал коня:

— Передохнем…

Наставник и слуга не стал возражать. До границ владений Рубе-Эпинуа было полдня дороги, и путники остановились в придорожной гостинице.

Брат Родриго или дон Родриго в ожидании обеда рассеянно катал по столу шарики из хлеба, тем не менее, не забывая отправлять их в рот.

— Тебе, верно, не по нраву было, как я себя вел? — неожиданно спросил он своего сопровождающего.

Лукас вздохнул. Лгать юноше было бесполезно, а правда ему бы точно не понравилась. Выехав за городские ворота, он сразу стал строже и будто старше, и ничуть уже ни взглядом, ни манерами не напоминал шального Ящерицу. Вот все-таки — что там нашло на господина?

— Я уже говорил вам, мой господин, что безрассудство моего сеньора меня печалит и расстраивает.

— «Безрассудство»… — юноша будто на вкус попробовал это слово. — Bene, ты прав, не буду более мальчишествовать.

Лукас склонил голову, всем видом показывая довольство, но следующие слова господина заставили его опуститься на колени.

— Значит, принц Фризии меня львенком назвал, да?

— Это было дерзко с его стороны, мой господин, а с моей стороны безрассудно было обсуждать вас с этим сеньором.

Юноша внимательно посмотрел на секретаря, выждал мгновенье, но скоро дал знак подняться:

— И в этом ты прав, Лукас, и иной бы за такое жизнью или спиной ответил.

Поднял руку, как стал всегда делать, призывая к молчанию:

— Любой, Лукас, но ни он и не ты… Всё, не поминай о том более, и я не стану. Ежели удастся его уговорить, наставником ему станешь, сам знаешь, нельзя ему будет без руководства, а он к тебе расположен. Как полагаешь, будет он мне служить?

И опять секретарь помедлил с ответом — не дай то Бог! — и по этой заминке юный терциарий всё понял:

— Да, боюсь, Лукас, ты прав во всём, хоть и печально мне от твоей правды. Но коль скоро реликвии ему открылись, и он по-прежнему упорствует, значит, нынче он опаснее, чем раньше для нашего государя и для всех нас. Как приедем, маркиза Берга немедля разыщи и отошли его ко мне…

Юный дон вздохнул, да скатал еще один шарик из хлеба, как всегда делал в минуту волнения.

— Но упаси его Бог принцу Фризии обиду нанести, напомнишь, слышишь?

Слуга привычно стал подавать на стол. Господин его был расстроен, но он никак не мог на эту печаль повлиять, потому что велеть верности Бретея сменить знамя, было никак невозможно.

Принц Эпинуа, который для всех прочих был маркизом Рубе, встретил гостей на ступенях крыльца своего замка. Бегом что ли бежал?..

И хотя годился молодому дону он в отцы, смотрел на того снизу вверх, и юноша, казалось, это оценил, приветствовал маркиза с приязнью и ласковостью доброго сеньора:

— Рад видеть вас, Робер, в добром здравии.

Спросил выполнено ли его поручение. Получив ответ, нахмурился.

— Он что — не понял, что это королевский приказ?

Узнав, что принц Пармский на встречу с доном Матео прислал господина Варгаса, нахмурился ещё больше.

— Так армия, значит, на Эгмонте?

Полковник Варгас давал отчет посланцу короля и Церкви, и чувствовалось, что ему очень не по себе. Лишь недавно он избавился от опалы из-за своей связи с прежними сеньорами Толедо, и на тебе — мало того что Бретея упустил, так нынче и королю не угодил, и первому министру, и все из-за гордыни племянника короля.

Впрочем, выслушав отчет полковника, юноша успокоился и с Варгасом заговорил без лишней суровости. Сам Варгас был ни в чем не виноват, пехоту он поручил Мандрагону, а конницу и вправду Эгмонту, но положение в Кёльне было устойчиво. Да и любимый доном Матео господин де Нуаркарм подтвердил, что у полковника Варгаса выбора не было, как выполнить приказ командующего, а что принц Пармы решил отправиться в Вальядолид, не получив послание короля, отданное через дона Матео, так тому же хуже. Второе письмо предназначалось «командующему испанскими силами». Содержание его дону Матео было известно, а, значит, и Варгас о нём узнает. Приказ его величества по поводу Кёльна и Оверэйссела.

Лукас с удовольствием смотрел, как его сеньор вновь превращается в дона Матео, сеньора де Толедо, воспитанника и крестника, а, может, и сына дона Родриго, первого министра Испании и родственника короля. А когда помощник епископа Толедо уже его самым строгим тоном спросил, насчет того дела, с готовностью подтвердил, что все готово давно, остается только дать документам ход, если будет на то воля его католического величества.

— Будет, Лукас, не сомневайся, — прищурился юный дон. — Его величество и племяннику самоуправство не спустит.

Лукас довольно кивнул. Молодой господин перед отъездом в Турне отправил с эстафетой письмо в Кёльн в армию к принцу Пармскому, и вроде бы там четко было указано, что дон Матео выполняет королевскую волю. Но человеку, прочитавшему это в раздражении, могло показаться, что явиться в замок Эпинуа должен он по приказу юного терциария — еще совсем мальчишки.

Вот Фарнезе и прочитал то, что хотел прочитать. Нет, не каким-то там принцам тягаться с его господином, будь то Парма или Фризия.

Дон Матео ради приветствия своих людей сменивший дорожный наряд на черно-белое доминиканское облачение — пусть привыкают! — с удовольствием оглядел свою свиту: Эпинуа, Нуаркарм, полковники де Сола и ван ден Берг, Варгас, даром что почти генерал, а готовый хоть с чёртом биться, чтобы прощение заслужить, его надежный Лукас — все как один в сукне, коже и железе, и выглядели они грозно и непреклонно.

И все эти люди, искусные кто в ремесле войны, кто в ремесле дипломатии, нынче подчинялись ему безропотно и безотказно, как пальцы одной руки, и следовало сжать эти пальцы в единый кулак и нанести удар по врагу.

Бывшее недавно в Турне, казалось ему уже сном, приятным, конечно, и запомнившимся, но только лишь сновидением.

Подумал, что надобно составить список тех, с кем свела его судьба, и кого он сможет помиловать. С печалью подумал, что строптивого коменданта среди помилованных никак невозможно поместить… Но вот последняя милость для того будет. Дон Матео благодарным быть умеет!

Ещё раз выслушал отчеты, дал поручения — с доном Родриго он перед отъездом все досконально обсудил, да на Лукаса украдкой поглядывал, тот бы знак подал, ежели бы что-то не то юный дон сказал или сделал.

Прорыдался Матео в одиночестве. Лукас грел вино и ждал, пока боль у юноши пройдет вместе со слезами. Мальчиков было жалко — обоих мальчиков: и дона Матео, и дона Алехандро, но что же делать, если одному судьба была стать епископом и Великим Инквизитором Низинных земель, а другому украсить собой костер. Вот сколько Лукас цапался с сеньором Санчесом, но здесь был с ним согласен — Бретей это мятеж, Бретей это то, чего не должно быть, и потому костер был достойной наградой тому за труды. А дон Матео… А что дон Матео? Все проходит — и боль, и слезы. Сеньор де Толедо не может вести себя, как простой дворянин, помощник Великого Инквизитора и сам будущий Великий Инквизитор не может позволить себе роскошь быть обычным мальчишкой.

Дон Матео кивнул благодарно на бокал с дымящимся напитком, обхватил его руками.

Юный инквизитор становился взрослым, и это причиняло молодому человеку боль, но боль следовало пережить, и старый слуга подумал, что здесь, вдали от дома, его сеньору сделать это будет легче, чем в Вальядолиде, где все напоминает о детских радостях и детских же обидах. А ещё решил, что принц Фризии в отношении дона Матео был прав лишь отчасти. А как иначе-то было, как не отпустить-то? Да, жаль, что сейчас не времена Гранвелы, когда юный дон мог сперва стать под руку опытного наставника, не занимая сразу кресло главы Трибунала, а поездить с поручениями по Нидерландам, поглядеть на эту землю и ее людей, составить собственное суждение обо всем и сделать это в сопровождении человека опытного, а не в компании вельможного юнца, вообразившего, будто взял Турне штурмом. И, задумавшись, вздрогнул от прозвучавшего неожиданно резко вопроса:

— Вот что мне с Фарнезе делать, а, Лукас?

Взмах руки в сторону табурета. Слуга вновь превращается в советника и наставника, но сеньор Лукас никогда не раздумывал над тем, верно такое отношение к нему юного дона или нет, заведено это так было с того момента, как выпускник Саламанки занял свой кабинет в Толедо. Думать нужно было над другим.

— Зависит сие от того, что вам надобно от принца, дон Матео.

Юноша задумался. Фарнезе с ним был дерзок, если не сказать — заносчив, и отношение такое прославленного героя к юнцу было понятно и почти не обидно. Вот только через несколько лет дону Алехандро надлежало склониться перед доном Матео в почтительном поклоне и распоряжения его выполнять в точности — когда Нидерланды вновь встанут под руку его католического величества и дон Матео свой высокий пост займет. А для того, чтобы это произошло, надобно, чтобы этот строптивый Фарнезе одолел Бретея. Сirculus vitiosus* какой-то!

Ну, отчего Бретей упрямится?! И титул бы получил, и почести, и власть, а его сыну он лично в жены принцессу найдет, и тот уже и грандом сможет стать.

Нет, принц Фризии не сможет. Не от того, что дон Матео к нему не расположен — расположен, еще как расположен, все бы для него сделал! Только не может рувард Нидерландов стоять перед грандами Испании с покрытой головой. А в остальном-то власти у Бретея было бы не меньше чем у вице-короля!

Впрочем, что мечтать о несбыточном? Берг приказ получил, пойдет по следу, что твоя гончая…

Говоря про Фарнезе, Матео досады не скрывал. Что перед Лукасом таиться? А то тот не поймет. В военном деле младший из принцев Толедо не был искушен настолько, чтобы кампанию спланировать, но разобрать отчеты знающих людей мог. Фарнезе был бесспорным победителем в Кёльне и заслуживал почестей и наград.

Лукас наблюдал за молодым сеньором и подсказывать не спешил.

— Дон Алехандро несколько провинций вернул в лоно матери Церкви, это же неоспоримо, Лукас, да?

Пожилой секретарь кивнул. Повод для помилования у короля для племянника был, главное, дону Матео правильно отчет о Кёльнской кампании составить. Только ещё Эпинуа под гнев его величества не подвести из-за провала Роблеса.

Можно доложить, что разменяли они Турне на Льеж, а принц Робер костьми лег, но не допустил еретиков захватить епископство с его металлом и коммуникациями. И храмами. Потому как в Турне были явлены дела страшные и великие одновременно. Госпожа Богородица так была разгневана самоуправством еретиков, что храм в Турне обрушился. А отступник Бретей от сего пришел в ярость и распорядился его подорвать, чтобы Госпоже Богородице оскорбление нанести и совершил сие злодейство, а дальше собирался храм разобрать. Однако вдохновила Святая Дева на подвиг одного благочестивого юношу, состоявшего при епископе, и зашел он в рушащийся храм, и на руках вынес оттуда Святую Деву, а Ангелы Господни держали кровлю над ним, чтобы та не обвалилась, и явлена была статуя, уцелевшей среди взрыва и невредимой, и склонились перед этим чудом все горожане города Турне, что со слезами наблюдали разрушение храма, и осиял всех Божественный свет, и, убоявшись сего света, богомерзкий регент и его присные отказались от своей преступной затеи. А юноша тот звался именем Иоанн… Когда имен целых шесть, ведь можно выбирать...

Матео дрожащими руками перебрал свои листы.

— Уверен ты, Лукас, уверен полностью, что так и нужно доложить? Думаешь, выхода у нас иного нет?

Секретарь поднялся с места.

— Или Бретей, или Эпинуа с Роблесом, мой господин, вы и сами это понимаете. Фарнезе бы за вашего Робера заступился, хоть и отчитал его за Дюнкерк, но дон Алехандро нынче и сам в опале, хотя и не знает еще об этом. Хорошо, если пленниками своими для праздника Веры отделается…

Матео прошел по кабинету, будто у себя дома был.

— Bene. Эпинуа и его приз я отдать не могу. Это равно тому, чтобы мне от митры епископской отказаться, да и служить ко мне люди не пойдут, коль от такого пустячного дела я защитить не могу. Другое меня тревожит, Лукас. Ещё понять надобно, что его величество хочет…

У Лукаса и на это ответ нашелся:

— Его величество захочет то, что скажут верные советники. Ежели дон Алехандро на следствии поймет свои заблуждения, вам сие, мой господин, тотчас будет явлено, и его высочество дон Родриго похлопочет за родственника, а дон Фадриго порадует его величество корридой и смягчит его сердце. И тогда ваш доклад о Кёльнской войне станет поводом помиловать принца Пармы. А ежели нет, что ж, дон Матео, вам тогда от доблести Фарнезе никакого проку не станет. Не хмурьтесь, мой господин, в Испании довольно смелых и доблестных кабальеро. Уж на что младший Альба был горд и смел, и искусен, но обошлись же без него… Варгас у вас есть, и Мандрагон, и Эгмонт, и Эпинуа впредь не станет столь беспечен. Да и дон Фадриго вскорости сможет под свою руку принять войско.

Дон Матео продолжал хмуриться, а потом нашел слова, чтобы возразить наставнику:

— Разве не ты говорил мне, что любого можно к покаянию привести — вызнать только надобно, что для сего человека самое дорогое и что страшит его более всего на свете. Нет, раскается дон Алехандро, обязательно раскается…

А сеньор Лукас подумал, что ежели бы его бывший командир, дон Матео, когда-то предложение императора принял, то не было бы нужды у его внука нынче ни о чем печалиться и тревожиться…Вот незадача!

Впрочем, нынче его господин, наконец-то, обрел себя и перестал изводить себя бесплодными сожалениями. А это значит, что и он может успокоиться в ожидании добрых плодов от его трудов.

Вот только плащ дону Матео нужно на обратную дорогу найти, не иначе юный дон святым Мартином себя вообразил. Один плащ в Турне оставил, другой, тот, что из Турне привез — полковнику Бергу подарил. И где в этом городишке что-то приличное для принца сыскать?

Вот ведь дал Всевышний сеньора. И за что это бедному Лукасу?

________________________

* Замкнутый круг, порочный круг, иными словами — безысходное положение (лат.)

Крестный и его крестник

— Дон Матео… ДонМатео! — с крыльца управляющий слетел с прытью, которой никто не ожидал от такого почтенного человека, и почти свалился под копыта коня молодого сеньора. Хорошо хоть обученный конь не обратил на это внимания — как стоял будто вкопанный, так и не двинулся с места. Зато молодой принц, внезапно побледнев, мигом спешился, не дожидаясь, пока кто-нибудь примет повод и подержит стремя, и весьма невежливо встряхнул почтенного господина за воротник.

— Говори же! Дон Фадриго… он…

— Нет, упаси Господи, нет, — скоро и отдышливо выпалил толстяк, вдруг сообразив, о чем подумал крестник министра, и добавил скороговоркой: — Крепость осадили, и молодой принц там, а их высочества… — осекся, вспомнив, что говорит о господах в окружении доброго десятка людей.

Юноша выдохнул, разжал пальцы и опустил уже занесенную для удара руку. Что взять с человека, преданного господам до умопомрачения…

— Bene, расскажешь! — и скорым шагом направился к крыльцу, не озадачиваясь тем, как управляющий его нагонит.

Он многому научился за те пять лет, что покинул родной дом. И потому, выслушивая точные вопросы молодого господина, управляющий, наконец, успокоился и начал отвечать более-менее складно и понятно.

Так Матео выяснил, что за более чем полгода его отсутствия дела в армии, куда попал дон Фадриго с известным ему фламандцем, сперва шли неплохо. Крепость, что была ключом ко всей провинции, они заняли. А потом госпожа Фортуна решила сменить сторону. Итальянцы смогли перегруппироваться, прикупить наемников и теперь уже сами выступили в роли осаждающих. И теперь по всему выходило, что дело для тех, кто в крепости, повернулось вовсе нехорошо —итальяшки не погнушались нанять на службу протестантов и турок. Так что речи о капитуляции быть не могло. А снять осаду, даже учитывая, что его величество дал разрешение послать войска, нынче по зимнему времени было и вовсе невозможно — не пройти.

Матео слушал внимательно.

Сеньор Санчес, несмотря на свою внешность старика Селена, пузатый живот и нос картошкой*, отличался живым умом, цепкой памятью и к тому же скверным характером, а знания, полученные им в юности, и вовсе делали его человеком весьма полезным для тех, кому он предан, и очень опасным для врагов тех, кому он предан. К крестнику принца, по мнению дона Матео, он долгое время относился с предубеждением, но в последние несколько лет, наконец, признал в нем настоящего господина и сейчас именно перед ним рухнул на колени, умоляя «поговорить с его высочеством».

Горе и растерянность молочного брата принца были столь велики, что даже угроза наказания его не пугала. Матео пришлось уговаривать человека, годящегося ему чуть ли не в дедушки, как неразумное дитя, и убеждать, что с их высочествами непременно все будет хорошо, причем учитывая ум и знания почтенного господина, делать это приходилось со всей возможной аргументаций. Ох, работу на степень бакалавра защищать было легче!

Наконец, почтенный управляющий пришел в себя, перестал пытаться через каждую фразу сползти с табурета на колени, а его взгляд снова сделался остёр и цепок. Матео подумал, что если кто-то из прислуги решил полентяйничать, уповая на растерянность управляющего, им придется горько об этом пожалеть… Впрочем, это была не его печаль и не его забота.

Секретарям его высочества лишние слова были не нужны, но все же он заявил со всей строгостью брата доминиканского ордена, что принц по благословению своего духовного отца пребывает в молитвенном бдении, и ни мешать этому, ни распространяться о таких богоугодных делах не стоит. Иначе ответ за несдержанность им придется держать уже перед ним.

Получив заверения в том, что дон де Бисагра может быть в них уверен, и все встречи на ближайшую неделю будут под благовидными предлогами отменены, молодой дон, наконец, отправился поговорить с крестным.

К удивлению молодого человека, по его возвращению домашние будто выдохнули с облегчением, как будто роскошный дворец первого министра внезапно обрел потерявшегося хозяина. И не только слуги стали с поклонами ловить каждое его слово и жест, но даже полковник на службе принца поспешно именно ему отрапортовал, что готов тотчас отчитаться перед его высочеством о степени готовности к походу.

Матео нашел его высочество в покоях Федерико, как и говорил управляющий. Ставни на окнах были закрыты, в качестве светильника выступал подсвечник с одной единственной свечой. На коленях крестного лежала гитара сына, а у ног распластался золотистый любимец юного принца, сперва рыкнувший на вошедшего юношу, но уже миг спустя признавший молодого хозяина виноватым вилянием хвоста.

Реакция собаки, кажется, вывела его высочества из мира грез и размышлений. Он оглянулся на вошедшего, вскинул на посетителя взор, в котором одновременно читались мука и надежда, мотнул головой, протянул:

— А… Матео…

Провел рукой по струнам, будто не их трогал, а ласкал волосы сына, и даже по этому легкому движению было понятно, от кого у младшего принца любовь к музыке. Отложил инструмент. Юный дон сделал вид, будто всего этого не заметил, подумал только, как прав был его преосвященство, когда отдал ему приказ «непременно съездить домой — там разберешься», и присовокупил, что ждет Матео, только когда тот закончит дела.

А Матео подумал, что самым верным тоном для него будет обычный доклад, каких его высочество выслушивал по несколько на дню, как будто ничего особенного не происходит. Он рассказывал о своей миссии, о том, что ему удалось узнать о юном фламандском «принце», искусно вплетя в свой рассказ похвалы военным и полководческим талантам молодого Кюнеберга, так что по всему выходило, что юноша, несмотря на свой возраст, просто второй Фарнезе. В положении осажденных ничего изменить было нельзя, но его крестный нуждался в добрых вестях и новой надежде, и сделать это следовало осторожно, не задев неловким словом ни гордость, ни горе принца.

Кажется, ему это удалось!

Дон Родриго махнул рукой, подзывая Матео ближе, и встал, опершись на руку молодого человека. Так же, опираясь на руку крестника, подошел к окну и, наконец, распахнул ставни. Свет безжалостно высветил скорбь на лице первого министра, но тот, будто внезапно осознав это, с силой провел рукой по лицу, выпрямился, вскинул голову — и это снова был дон Родриго, способный щелчком пальцев низвергнуть и вознести любого одной своей прихотью.

Матео стоял, опустив голову — одновременно почтительность младшего перед старшим и ожидание приказа. И хотя дон Родриго уже давно не распоряжался жизнью и временем юноши, министр оценил готовность крестника служить своей семье. Оглядел его с ног до головы. Они не виделись больше полугода, и за это время Матео не только вырос, но и изменился. Истинный принц в расшитом черным шелком одеянии. Черное на черном, только манжеты и воротник ослепительно белые. Ни тени улыбки на лице, только сосредоточенность и строгость. Лишь перед крестным он склонил голову — этот юный вельможа, впервые за последние недели принесший в его дом добрые вести.

Принц не стал спрашивать, сколько времени провел в одиночестве в комнате сына — почти без еды. Видимо, долго, иначе крестник не покинул бы ради него своего господина. Лишь одобрительно кивнул на выдумку о молитвенном бдении — придется теперь благодаря тебе и вправду перед распятием на коленях стоять. Ну, спасибо, крестничек!

Разговор они продолжили уже в привычном обоим кабинете его высочества, правда, в полном одиночестве, даже без секретарей.

— Значит, говоришь, этот Кюнеберг соображает в военном деле… — слова принца не были вопросом. — Если он спасет моего сына, я его возвеличу.

— Со всем уважением к вашему высочеству, не «если», а «когда», — Матео понимал, что перебивать крестного не только невежливо, но даже опасно, но успех следовало закрепить. Тем более полковник в передней уже всем видом давал понять, что «уже пора… вот совсем пора!» — Этот Кюнеберг просто одержим идеей сокрушить принца Фризии… Ну, Бретея, в смысле… Но и ума ему не занимать, судя по тому, что о нем говорят в Релингене. Он не может не понимать — армию для осуществления его мечты можете дать только вы, ваше высочество. Да он всех своих людей положит и руку свою пожертвует в придачу, лишь бы дон Фадриго был жив и здоров. Так что «когда», ваше высочество.

— Когда… — вновь протянул принц. — Что ж, тогда этот Кюнеберг станет герцогом и грандом.

Оглянулся на Матео, оценивая, как он отнесется к такому возвышению фламандца. Будущий князь церкви и глазом не моргнул на милость крестного к отпрыску Релингена, лишь добавил почтительно, что к титулу требуются владения. Хотя, присовокупил дон Матео, из того, что он слышал, этот Кюнеберг об армии мечтает больше, чем о любых богатствах и титулах.

А еще он внезапно решил, что фламандец этот все-таки очень необычный человек, и стоит к нему, пожалуй, присмотреться получше.

Меж тем старший из принцев поднялся и подошел к огромной карте Испании, украшавшей стену, посмотрел внимательно, будто впервые видел. Обернулся к крестнику.

— Земли Нассау? — теперь его высочество, кажется, хотел совета молодого человека.

Матео задумался. Распорядиться землями наследника Нассау, значило здорово раздразнить десятки благородных донов по обе стороны границы Низинных земель. Не стоило так громогласно заявлять об амбициях и претензиях релингенских принцев.

— Со всем уважением, ваше высочество, я бы предложил владения Монтиньи, они же в вашем распоряжении, — Матео вновь склонил голову, так что похожие на горящие угли камни блеснули на пряжке его берета. И вдруг, смутившись и покраснев под взглядом крестного, юноша одним движением сорвал забытый головной убор.

Принц, наконец, улыбнулся:

— Не стоит, Матео. Надень обратно. Я ведь не его величество.

Да, будущего епископа грандом, конечно, никто не делал, но молодой человек понял, что хотел сказать крестный. С непокрытой головой отныне он будет находиться только в присутствии короля, и то до той поры, пока не увенчается митрой.

На этот раз пришел черед задуматься его высочеству.

— Я хотел передать эти владения тебе, Матео. Владения и маркизат к совершеннолетию. Хотел сделать подарок.

Матео покачал головой:

— Вашему высочеству не стоит беспокоиться о титулах и землях для вашего крестника. Мое аббатство дает мне все, что надо и даже больше, а владения у меня еще будут — в Нидерландах после нашей победы. К тому же я вряд ли смогу стать добрым и справедливым господином для людей Монтиньи.

Дон Родриго более внимательно посмотрел на Матео. Как и добрый десяток лет назад указал на табурет и сам занял место рядом. Как и тогда, они сидели бок о бок, и его высочеству вновь нужно было принять решение о будущности Матео. Но на сей раз они говорил уже почти на равных и хотел того или нет его крестник, он ясно дал понять крестному, что не нуждается в его милости и благодеяниях. Иной владыка был теперь у дона Матео, и иная власть была теперь над ним, впрочем, почему «над»? Кажется, мой сокол уже довольно оперился… Или...

— Крестный, ну, правда… — вдруг горячо и по-юношески пылко заговорил помощник епископа. — Мне правда не нужны сейчас ни владения, ни титулы, я только хочу, чтобы Федерико скорее вернулся, а если вам угодно наградить его друга и спасителя, я только радоваться буду от всей души!

Принц задумчиво кивнул.

— Ты великодушен, справедлив и верен, Матео, и Господь вознаградит тебя за это. И еще ты умен не по годам. Ты прав. Не стоит раздувать дело с Нассау и привлекать лишнее внимание к Кюнебергу, пусть все считают, что я просто делаю подарок за Федерико, а не ращу смену Фарнезе. Ладно. Когда отдохнешь, можешь возвращаться в Толедо и передать его преосвященству наш разговор. Офицерам скажешь, что могут зайти. И… присмотри за домом, пока меня не будет…

Его высочество ласково поднял все же рухнувшего перед ним на колени крестника, вдруг осознавшего, что дон Родриго лично собирается возглавить армию. А благословение как же?

— Да, кстати, маршальский жезл мне верни… Ну, ту «палку», — присовокупил принц, выпроваживая, наконец, Матео из кабинета. — Скажи Санчесу, пусть принесет его мне.

А потом, выслушивая офицеров, он нарочно встал у окна, чтобы не пропустить крестника. Матео шел через двор, что-то на ходу говоря почтительно склонявшимся перед ним слугам, рыжий кудлатый пес вился у его ног, и его высочество вдруг с рассудочностью, которую никак не ожидал от себя, подумал, что если вдруг ему не удастся спасти Федерико, он непременно усыновит Матео…

Впрочем, к чему такие мысли? Ведь его Матео сказал, что с Федерико все будет хорошо. А его Матео никогда не ошибается!

И с Бретеем его Матео тоже прав. Ни Арсхот и ни Тассис… Ни слово и ни клинок… Против Бретея нужна армия!

________________________

* Испания к этому времени благодаря Новому Свету уже познакомилась с картофелем.

Карандаши и чернильница

Матео де Бисагра, помощник его преосвященства епископа Толедо, задумчиво перебрал грифельные карандаши. Он еще не разобрался, нравится ему новомодное изобретение или нет. Делать пометки ими были намного легче, чем серебряным или свинцовым, только вот, в отличие от серебряных, они легко ломались от самого незначимого нажима.

Дон Матео, пока еще не привыкший к обращению "ваша светлость", размышлял, что люди странно похожи на эти вот самые карандаши. Одними легко управлять, но при первом же нажиме они готовы сломаться. С остальными требуется приложить усилие, чтобы получить результат, зато они никогда не переломятся и будут служить верно и преданно многие годы. То и другое вполне устраивало дона Матео. Главное, не перепутать, где графит, где серебро, а где свинец.

— А, отцу не нравятся, — Федерико по обыкновению бесцеремонно схватил один из карандашей со стола помощника епископа, абсолютно не задумываясь, что без разрешения хозяина к этому столу и подходить-то не стоит. Махнул рукой стражнику: — Вон!

Манеры дона Фадриго были известны не только дону Матео, так что возмущения охраны не вызывали, однако повиноваться приказу племянника короля они не спешили. Господин де Бисагра только один раз разъяснил страже, кто может распоряжаться в его приемной, и этого всем хватило.

Матео выждал несколько мгновений и только потом кивнул, подтверждая желание крестного брата. Федерико понимающе хмыкнул. Он, несмотря на внешнюю безалаберность, прекрасно знал, когда желательно и даже нужно остановиться, но с крестным братом мог позволить себе побыть главным и старшим. «На две недели», — гордо добавлял при этом кастильский принц.

И все же, оставшись наедине с крестным братом, юный принц сделался непривычно серьезен.

— Отцу нужна твоя помощь, Матео. И мне нужна твоя помощь.

Помощник епископа подпер руками подбородок, приготовившись слушать. Слова дона Фадриго стоило принимать всерьез. Последняя просьбы юноши о помощи едва не закончилась грандиозным скандалом для их семьи и едва не привела наследника на край гибели.

— Я про Лео, — принц окончательно скинул маску невозмутимости, как обыкновенно в разговоре с крестным братом. — Ты не представляешь, какой он здоровский!

Федерико подвинул ногой табурет и уселся напротив крестного брата.

Матео вздохнул. О «бастарде Релингена» он знал почти все, кроме последнего года и сам мог поведать немало о фламандском принце.

«Здоровский»... Ага! Жизнь в захолустье у верного человека… Хвала Небесам, все же университет… Нелепейшее обвинение… Жаль, никто из сельских олухов не мог толком ничего поведать, а его немецкий мало чем отличался от жалкого «Я есть из Кастилия»… А так точно бы вылез какой-нибудь заговор.

Матео поставил в памяти метку — в этой истории все-таки надо будет разобраться. Уши императорской семейки очевидны были даже для человека, не знающего немецкого, а несостоявшийся костер вполне мог быть интригой преосвященного Лодвейка, встревоженного возвращением претендента на Релинген. Вот только внука барона Метлаха, кажется, поставить в известность о планах на него императора Рудольфа забыли.

Впрочем, приемный отец юноши скончался слишком скоро, должно быть, ему просто не успели ничего сказать. И — вот ирония! — принц Релинген спасает жизнь своему сопернику и возможному врагу, приближает к себе и женит на кузине. Как только Лодвейка удар не хватил? А «барон Кюнеберг» вместо соперничества за престол княжества настолько преисполняется благодарности, что дает клятву всеми силами поддержать принца в его священной борьбе … с Бретеем. Чудны дела твои, Господи!

Впрочем, такое положение вещей вполне устраивало Испанию, а, значит, и сеньора Матео. Амбиции юного принца должен поддержать его католическое величество, а не император Рудольф. И, кстати, лучше для всех было объявить Лео Кюнеберга сыном Релингена, а не племянником инфанты. Юноша и так имел права на корону Релингена по жене, зато узнай при дворе Рудольфа о том, что принц присягнул Испании, тотчас появятся обвинения в кровосмешении, а опровергнуть это при умершем главном свидетеле будет крайне сложно.

«Сын Релингена» в качестве мужа Ангелики Метлах был предпочтительнее ее же кузена в этом качестве. Тем более что и сам старший Релинген, кажется, вполне верит, что Лео Кюнеберг его сын. Небеса знают, что стало с младенцем, которого тот крестил в Лошской церкви, но, кажется, старший и младший Релингены свято уверены, что «Лодвейк-Леопольд» их сын и брат.

Да, жаль, что нельзя допросить бывшего управляющего Метлаха — этого фон Виссена, умудрившегося обвести вокруг пальца консорта Релингена. Впрочем, он не был бы достойным воспитанником своего крестного, если бы по одной детали не мог восстановить всю историю. Скорее всего, разгневанная инфанта заставила консорта отправить «ублюдка» в Релинген. А там, опасаясь навлечь на себя гнев правительницы, мальчишку наверняка перекидывали друг другу как запеченный клубень батата, пока, наконец, со вздохом облегчения не пристроили к бывшему управляющему Метлаха. Ему-то терять уже точно было нечего!

Потом выдать внука барона за сына Релингена было легче легкого. В верность преданных слуг сеньор Матео верил. Ведь серебряные карандаши не ломаются, не так ли? Впрочем, и корысть не следовало сбрасывать со счетов. Неважно, какой из мальчишек выжил — внук Метлаха или сын Релингена. Доказательства происхождения имелись для обоих случаев, и в любом «верный человек» не остался бы внакладе — вне зависимости от того, получил бы он благодарность от консорта или императора.

Вот только учитывая внезапную смерть этого Виссена, так странно совпавшую с совершеннолетием принца, и это нелепое обвинение, преосвященный Лодвейк результатов раздумий бывшего управляющего ждать не стал… Или итог размышлений ему не понравился. Что ж, грифель не должен жаловаться на то, что внезапно сломался. Карандаш ведь можно сменить.

На обратном пути Матео не поленился съездить в Лош. Имена подкидыша в приходской книге были другими — ну, кроме Людовика — но помощник епископа решил поддержать своего умершего собрата по мистификации принца Блуа, щедро вылив на строчку с именами припасенные заранее чернила. Еще и попенял святому отцу на небрежение с документами. Испанская инквизиция влияния во Франции не имела, зато в Риме его было предостаточно, и доставить неприятности лошскому священнику в случае неповиновения сеньор Матео мог.

«Значит, они, наконец, представили мой отчет королю и все согласились с моими доводами», — размышлял помощник епископа, вполслуха выслушивая хвалебные речи в отношении так «здоровско» организовавшего оборону Кюнеберга и размышлял, что обоим юнцам просто повезло: Федерико остаться в живых, а Лео спасти жизнь ненаглядного сына первого министра. Да, они приняли решение, и молодой барон Кюнеберг стал «его светлостью» и грандом Испании. Прекрасно. Его крестный вполне способен воспитать этого молодого человека достойным кастильским принцем, а с учетом очередных восторгов Фарнезе… Внезапные слова «дона Фадриго» прервали стройные размышления Матео

— Что?! Ты в своем уме? На солнышке не перегрелся? — Матео понял, отчего крестный брат потребовал удалить стражу. А еще, раз их никто не слышит, с крестным братом тоже церемониться не стоит. После «раскрытия заговора» окружающие как-то сразу перестали обращать внимание на то, что «сеньор Матео, в смысле дон Матео» стал снимать шляпу только в присутствии его величества.

Вот и Федерико, против обыкновения, поднял руки в примиряющем жесте:

— Ну, Матео, это ведь ненадолго, всего на пару лет! И это просьба отца, просьба, понимаешь!

Он все-таки переломил один из карандашей, досадливо глянул на обломки.

— Bene, я понял, но ты хотя бы объяснишь?

Дон Фадриго, обрадованный вырванным согласием на разговор, кивнул:

— Отец решил послать его во Францию… ну, по делам Лиги… а пока согласовать его назначение с Рубе.

Матео покрутил в руке обломки карандаша. В приемной епископа известно все, что знают в королевской прихожей, а, временами, и несколько больше. Маркиз давно просился у его величества на покой, но условием было подготовить преемника. Беда состояла в том, что высокородные гранды не спешили во фламандское захолустье сражаться с Бретеем, а менее знатным командующим благородные испанские доны фламандского происхождения на службе фламандского ренегата, просто не стали бы подчиняться.

А его крестный, кажется, решил «усыновить» еще одного «мальчика».

Очень разумно. Один его преемник, второй — князь Церкви, а третий… Третий командует армией. И, конечно, его крестный прав. Мало получить титул от короля. Грандом Испании не стать за один вечер. А Федерико продолжал убеждать, что скромная должность секретаря при «его светлости» — единственная возможность направить усилия фламандского принца в нужном их семье направлении и уберечь его нового друга, между прочим, «спасшего мне жизнь», от краха в бурном море придворных интриг.

У Матео был еще один резон согласиться с предложением крестного. Год назад после злосчастной истории с Лаурой он мысленно дал себе слово при первой же возможности покинуть свой пост, который посчитал оскверненным, несмотря на все самоуговоры, отпущение грехов и благословения. И, кажется, о таком он и мечтал втайне, готовя отчет о Кюнеберге. Но Федерико об это знать не обязательно.

И все-таки… Понимает ли Федерико о чем его просит? И как это выглядит со стороны…

— А ты не переживаешь, что это обман твоего друга?

— Так это для его же блага, — легкомысленно отмахнулся Федерико и тут же опять внезапно посерьезнел. — Скажи, Матео, а каково это — допрашивать племянника короля?

Помощник епископа кинул быстрый взгляд на двери приемной. Слышать их точно никто не мог.

— Я не допрашивал Фарнезе, дон Фадриго.

Федерико встал, прошел по кабинету, остановился в двух шагах от крестного брата:

— Но ты же был там, верно?

Матео задумался. Кажется, Федерико все-таки повзрослел.

— Моя обязанность следить за соблюдением законности, дон Фадриго.

Юный принц кивнул.

— Значит, ты мог отвести любой вопрос или задать свой, я прав?

Матео пытался понять, к чему Федерико завел эту беседу, и, кажется, начал понимать.

— Да, дон Фадриго, вы правы, — Матео был немногословен — как всегда при неприятном разговоре, но они виделись с момента возвращения Федерико только мельком, и им следовало объясниться. — Да, Федерико, да, я мог отводить и задавать вопросы, если требовались уточнения. Его величество хотел получить полный отчет.

Федерико снова хмыкнул, будто был доволен ответами крестного брата.

— И все-таки, каково это, когда племянник короля стоит перед тобой и отвечает на твои вопросы, и не может отказаться от ответа?

Матео позволил себе легкую улыбку:

— Я сижу — ты стоишь…

Федерико внезапно вспыхнул и плюхнулся на табурет.

— Тьфу на тебя, Матео. Это — другое!

— Он сидел на табурете, как ты сейчас, — вдруг сказал Матео. — Я распорядился.

Федерико скрестил руки на груди и чуть откинулся назад.

— Значит, мне бы тоже разрешили сидеть во время допроса, дон Бисагра?

— Фарнезе — кавалер Золотого Руна, дон Фадриго, — Матео надеялся, что Федерико поймет его правильно. — Закон один для всех. И для принцев, и для племянников короля, и для других людей.

Федерико опустил руки и положил ногу на ногу. Посидел так мгновенье, покачал ногой — совсем по-мальчишески. И, вновь поднялся.

— Для всех, значит, Матео… Один закон для всех, — юный принц неожиданно горько усмехнулся. — А ведь у меня Руна пока нет, брат, так что… — неожиданно надменный кастильский принц склонил голову перед младшим крестным братом. — Я благодарен тебе.

Матео тоже встал. Благодарности не принимают сидя, а Федерико, наконец, понял.

— И теперь ты понимаешь, как все серьезно с Лео? Я поручился за него перед отцом… Отец — перед королем.

— А Руна у тебя нет, Федерико, — подвел итог беседы Матео.

Его крестный был прав. Его крестный брат был прав. Из того, что он узнал про юного фламандца.. Герцог ему понравился — он был почти безупречен. У Кюнеберга был один недостаток — он не был кастильским принцем. И, значит, ошибки Кюнеберга могут стоит Федерико головы.

А он будет ошибаться, этот фламандский принц, он будет ошибаться, как обыкновенно ошибаются все принцы Низинных Земель. И в этом Федерико тоже был прав. И, конечно, дон Фадриго вполне понимал, о чем он просит дона Матео де Бисагру, помощника и главу канцелярии его преосвященства епископа Толедо, верховного Инквизитора Испании.

Федерико стоял, склонив голову, ожидая его решение. Он больше не объяснялся, не просил и не задавал вопросы.

Матео сложил карандаши в серебряный стакан.

— Bene, я понял, я сделаю это для всех нас… — утвердительно мотнул головой крестный брат племянника короля, а Федерико впервые в жизни неловко обнял его.

И также неловко отпрянул, испугавшись проявления чувств. Кашлянул. Выпрямился, вскинул голову — по обыкновению дерзко.

— Ладно, если ты согласен, доложи его преосвященству. Отец сказал, что если ты решишь помочь, я должен обсудить с епископом детали.

Еще час спустя Матео удостоился аудиенции его преосвященства. Кроме ожидаемого поручения, дон Бисагра получил еще одно. Его преосвященству понравился его отчет по княжеству Релинген. Теперь будущему епископу следовало оценить все провинции, где ему предстоит побывать с герцогом, с точки зрения лояльности Испании и разделить территории на те, где можно обойтись одним «актом милосердия», те, где нужно было прибегнуть к пастырскому внушению — Матео кивнул — он понял, что от него ждут списки неблагонадежных, ну, а третьи… Епископ поднял взгляд к небу… для упорствующих есть только две меры — меч и огонь.

— И, мой мальчик, когда будете составлять отчеты, вам нужно четко понимать, что его величеству все-таки нужны подданные… а не выжженные пустоши. Я понимаю, как хочется без тени колебаний нести свет истинной веры с пастырским посохом в руке. Но в этой битве вы должны учиться быть… — епископ помолчал, будто взвешивая слово, — милостивым пастырем.

Только многолетняя выдержка позволила Матео лишь почтительно поклониться и уверить его преосвященство, что он будет стараться.

«За кого они меня принимают?».

Впрочем, если послушать Федерико, так огонь — лучшее средство для просветления умов, а свои мысли по поводу ереси и политики Испании в Низинных Землях помощник епископа предпочитал держать при себе. Так что у епископа были все основания беспокоиться об излишней ревности Матео в делах веры. И, конечно, секретарь епископа получил очередное благословение и очередные полномочия. Его преосвященство епископ Толедо всецело доверял юноше — разве не он был первым, кто взял его на руки?

А потом был их дом в Вальядолиде, и привычное «Вальядолид не разнесите» от крестного. Не привыкший к долгим раздумьям и печали, Федерико все-таки заразил его весельем и жизнелюбием. Они, как всегда, орали песни под гитару и возмущенные вопли почтенных горожан, как всегда шарахались по ночному городу, и Матео никак не мог понять, что его так будоражит — звонкий смех прекрасных донн или одуряющий запах цветов.

Или это было неведомое им прежде ощущение свободы? И даже мысль о необходимости хотя бы на первых порах скромно склонять голову перед юным фламандским герцогом не могла заглушить новое для дона Матео чувство.

Когда же они навечно позаимствовали письменный прибор управляющего, изрядно озадачив этого почтенного человека, обреченно ожидавшего от сына принца и его воспитанника очередной проказы или розыгрыша — так ему и вовсе стало радостно. У него было два или три года разобраться с собой и своими делами.

И это было здоровско!

Гитара и кровь

— Ну, и зачем тебе эта племянница доктора? — укоризненно покачал головой одетый во все черное молодой человек, обращаясь к крестному брату.

Время, отведенное его высочеством на развлечения для сына и крестника и на первые наставления юного Кюнеберга перед его поездкой во Францию, подошло к концу. Матео не жалел о будущем приключении — в конце концов, раньше в его жизни приключений не бывало никогда. По крайней мере таких — с маскарадом. Он сам не знал, чего ему хочется больше — продолжить развлекаться в компании крестного брата, которому отец на радостях решил позволить абсолютно любые капризы, или познакомиться скорее со свежеиспеченным грандом, о котором Федерико ему все уши прожужжал. Их личная встреча по понятным причинам на сей момент была абсолютна исключена, а проявивший в кои-то веки понимание крестный дал возможность своим «мальчикам» вдоволь почудить в обществе друг друга перед долгой разлукой, на все дни загрузив Кюнеберга изучением множества полезных для гранда Испании вещей.

И вот теперь для Федерико и Матео, кажется, пришла пора расстаться на какое-то время. Впрочем, легкомысленный принц и на эту разлуку смотрел по обыкновению без какого-либо сожаления. А чего жалеть, когда его Матео скоро познакомится с его Лео? То, что они потрясающим образом напоминают собой трех юношей из известной притчи, его не колыхало. Федерико сидел на краю стола, настраивал гитару и, болтая ногой, посвящал младшего родственника в детали будущих приключений.

— Ты что, жениться на ней хочешь?

Юный принц фыркнул от возмущения и даже струну дернул:

— Еще чего!

— Рад за тебя, — сухо заметил Матео, поворачиваясь, так, чтобы камердинеру было удобнее управляться со шнуровкой. Федерико решил, что им нужно лихо гульнуть напоследок, а чтобы Матео не узнали, тому непременно нужно сменить свое обычное темное облачение на попугайский наряд крестного брата.

Доля истины в словах принца была. Вид их уж очень был приметен, так что маскарад не помешает. Потому что, с одной стороны, Золотой голос Испании не узнать было невозможно даже под маской. С другой — не пойман, не вор. И одно дело, когда сеньор Санчес украдкой сует кому-нибудь кошелек с золотом, чтобы сгладить неловкость от проказ юных донов, а другое дело — когда к его высочеству заявится с претензией представитель коммуны Вальядолида.

Только вот задуманное Федерико приключение Матео веселым не казалось. Кузен слишком быстро забыл немилость короля и свою опалу, чуть не закончившуюся весьма печально, и теперь снова готов был совершать глупости. Ну, уж не в этот раз!

Сердитый тон помощника епископа возымел нужное действие на безалаберного принца. Федерико отложил гитару, слез со стола, подошел к Матео и положил руку ему на плечо, не обращая никакого внимания, что мешает тому переодеваться.

— О, мой младший старший брат, занудливый и правильный, ну, какая беда может случиться, что я представлюсь студентом очаровательной девчонке? Я ведь даже через забор лазить не собираюсь — поиграю ей на гитаре, спою пару веселых песенок, развею ее печаль.

Матео посмотрел крестному брату прямо в глаза:

— А то, что сегодня она очаровательная девчонка, завтра милашка, послезавтра мы удираем от ее разгневанного отца и братьев, через девять месяцев я становлюсь крестным, а ты отправляешься на годик-другой в какую-нибудь королевскую резиденцию — размышлять о соблазненной тобой девице. И хоть даже умирай ты от любви, жениться на ком ни попадя и загубить свою жизнь, как младший Альба, я тебе не дам. Петь для этой девицы ты не станешь! Хватит уже, допелся… Ты меня знаешь — девица мигом в монастыре окажется, а ее родня в ссылке! И на обещание не посмотрю, тотчас сгоняю в Толедо!

Федерико снял руку с плеча друга и родственника и фыркнул снова. Настроение у него никак не ухудшилось. Подошел к столу, обнял гитару и взял несколько аккордов.

— Я же говорю, зануда ты, Матео. И вольно тебе портить мне настроение, — тон принца о плохом настроении не свидетельствовал, но подразнить крестного брата юноше хотелось. — Ой, только не говори мне, что, приняв монашеские обеты, ты и вправду в монахи запишешься!

Матео повернулся, чтобы стоять к Федерико лицом, заставив камердинера разочарованно охнуть. Шелковый шнур выскользнул из руки и вот — начинай всю шнуровку заново! И тут же виновато опустил голову, ожидая наказания за то, что отвлек сеньора от беседы. Но молодой господин только рукой махнул: «Ничего, давай только скорее».

Федерико тем временем взял вторую гитару и также стал ее настраивать. Он хотел скорее сбежать из дома, так что собирался использовать время переодевания крестного брата с пользой для обоих. Матео, наконец, усмехнулся.

— Стану епископом, заведу себе вдову-экономку, это, знаешь ли, не то, что девицу соблазнять — достойно и благопристойно.

— За-ну-да! — отчеканил Федерико, перебирая струны второй гитары. — Неужели это будет какая-нибудь чопорная недотрога?

Долго сердиться на крестного брата было невозможно, тем более что и гитару он настроил, и вроде бы согласился для девицы не петь, и «занудствовать» молодому человеку совсем не хотелось, но подколоть родственника и друга, вернув ему его же тон, стоило.

— Ага, вот именно такая, — шнуровка, наконец, легла, как надо, и молодой человеку с удовольствием оглядел себя в зеркало: — Я же сказал — бла-го-при-стой-но!

Хихикнули оба. «Чопорные недотроги» легко оставляют свою неприступность перед дверьми спальни принца или епископа. Им ли не знать!

Федерико меж тем уже завязывал маску, и настроение у него было отличное. Ну и ладно, что Матео не позволил повеселить хорошенькую горожанку. Во-первых, если увидит ее, может, и оттает, а, во-вторых, разве они не могут петь для лучшей актрисы лучшего театра Испании?

— Ага, и не говори мне, что не ты позаботишься о вдовстве своей будущей экономки…

Матео чуть покраснел, а Федерико это заметил и усмехнулся:

— … мой правильный младший старший брат!

— Посмотрим, — махнул рукой молодой сеньор, скрывая неловкость. При всей безалаберности, наблюдательности Федерико было не занимать, и кое-что во взглядах Матео и одной очаровательной замужней донны он прочел, скорее, конечно, донны, чем крестного брата, но тот тоже, кажется, был не против перейти на нечто поинтереснее взглядов.

— Э-э-э, только ты не вмешивайся, — Матео сообразил, что Федерико с его щедростью к родственнику вполне хватит ума, а, вернее, безрассудства избавить крестного брата от лишних сомнений.

— Как хочешь, братец, — пожал плечами юный принц, запахивая плащ и хватая гитару. — Ну, хотя бы присмотреть за ней, пока тебя не будет, ты позволишь?

Матео кивнул. Дон Фадриго, хоть и называл занудой его, в некоторых вопросах от этого слова не сильно отличался. И проще было, порой, согласиться, чем доказывать что-то старшему младшему брату. Да и пусть приглядит. Мало ли кто еще западет на блеск темных глаз! А у него, в конце концов, будет пара лет подумать, как повести себя в этой истории — как безупречному герою романа или как советует Федерико… А, может, в своих странствиях он встретит кого-то, чей взор заставит его забыть прекрасную андалузийку.

Из дома им удалось выбраться почти тайком, не привлекая внимания ни его высочества, ни сеньора Санчеса… «Вроде как», потому что, повинуясь одному им понятному приказу, еще три тени выскользнули из той же неприметной двери и, как и юные сеньоры, растворились в узких улочках.

А вот спеть на пару юные сеньоры не смогли. Потому что у заветного балкона уже занял место какой-то кабальеро с тем, что он, видимо, считал гитарой, занимаясь тем, что он, то ли по глупости, то ли из самомнения полагал пением.

Строго говоря, голос кабальеро был не так уж и дурен, но не с точки зрения Федерико. Вот и пришлось «занудливому брату» взять на себя миссию объяснить неразумному, что не стоит открывать рот в присутствии Золотого голоса Испании. Кавалер ожидаемо вспылил, а все окна вокруг тут же облепили возбужденные зрители, ожидая двойное развлечение. Сын принца и его крестник сколько угодно могли переодеваться, но кто же не знал, что ежели под чье-то окно явился юный дон Фадриго, его брат непременно будет тут как тут. А уж о том, как сеньор Матео (тсс, ни слова никому!), в смысле — спутник Золотого голоса, владеет шпагой, всему Вальядолиду было известно.

Звон клинка Федерико не мешал. Ему вообще ничего не могло помешать, когда он перебирал гитарные струны. А Матео подумал, что кавалер попался какой-то очень недогадливый и очень упертый. Другой бы, тотчас поняв, кто перед ним, непременно с поклоном удалился бы, а этого даже дважды выбитая из руки шпага не заставила хоть чуть задуматься. Или у него голова, только чтобы шляпу носить?

Гитару Матео благоговейно держал в руках уличный мальчишка, который во все глаза смотрел, чтобы не пропустить ни единого выпада. И вот Святой Девой можно было поклясться, что уже наутро он непременно расскажет всем товарищам об увиденном и даже попробует повторить некоторые приемы. А что? Все с длинной палки начинали!

А Матео незнакомый кабальеро стал вдруг раздражать. Да, в конце концов, он что — брат бенедиктинец, чтобы прощать обиды?! Слетевшая с наглеца после нескольких разрезов куртка его тоже не вразумила… Ладно, пусть пеняет на себя. Нет, штанов этого невежу Матео лишать не станет. Неуловимое движение клинка — и вместе с разрезом рубашку кабальеро украсила алая полоса. Потом еще одна. Потом клинок невежи вновь оказался на мостовой. А Матео даже не запыхался.

Может, этот неумеха сдастся? Ну, куда ему состязаться — с доном Фадриго в пении, а с доном Матео в искусстве фехтования?

Не понимает?!

Ему же хуже! Что ж, хэй, дон Матео!

Юные доны, может, и досаждали добрым горожанам, но, во-первых, они были свои, а этот — чужак, а во-вторых — ну, куда он против лучшего голоса Испании и лучшего клинка Вальядолида? Сам виноват, что ввязался в то, что ему не по чину и не по зубам, и жалеть его нечего. Славное зрелище устроил брат королевского племянника, а когда он закончит, дон Фадриго непременно еще споет!

Федерико бросил петь и лишь струны перебирал легко, наблюдая за представлением, устроенным Матео. Вмешиваться он не собирался. В конце концов, это был последний вечер крестного брата дома и тот тоже имеет право на развлечение, а незнакомый кабальеро все больше напоминал раззадоренного пикадорами бычка. Славная коррида — оле, братец! И, да, конечно, он заметил приоткрытые ставни домов на площади. Не волнуйтесь, добрые горожане, спою я для вас, когда дон Матео закончит…

А болван вновь поднял шпагу и поднялся, пошатываясь. Матео закусил губу. Никаких серьезных ран его противник не получил, но считать болезненные порезы они оба уже сбились. Рубашка кабальеро, а, вернее, те ленточки, что от нее остались, из белых сделалась алыми, и юный дон подумал, что дед бы такое точно не одобрил. Пропади пропадом его гордыня и упрямство противника!

— Двое на одного, сеньоры? — голос сбоку заставил и Федерико выхватить шпагу. Даже гитару не пожалел — кинул на мостовую.

Матео сделал шаг назад и схватился за кинжал.

— Я один сеньоры. Так, может, уравняем положение? Стоило бы вам, кабальеро, скрестить шпагу с кем-то равным себе!

Едва заметный акцент в почти безупречном кастильском выговоре, легкий танцевальный шаг, и вот уже молодой человек с абсолютно седыми волосами стоит прямо перед ним, прикрывая собой незадачливого театрала.

Матео угадал прежде, чем Федерико выдохнул:

— Лео!

И подумал, что вот только этого им не хватало… И будто в ответ на невысказанную мысль услышал неожиданно властный голос дона Фадриго:

— Шпаги в ножны, господа, его величество запретил поединки.

…Юный принц без маски… Три «тени» с оружием в цветах городской стражи между дуэлянтами.

А ведь он тоже их видел, — подумалось Матео, — тайных охранников, посланных принцем присмотреть за молодыми людьми.

И что оставалось Матео, как не поклониться низко, подметая перьями берета пыль?

Пока все в масках — они равны, но сейчас он должен был склониться перед племянником короля и старшим братом, как все думали. Лео кланяться не стал — научился уже — лишь кивнул коротко, подтверждая согласие с приказом короля, повторенном другом. А незадачливого провинциала подхватил пожилой то ли дядька, то ли слуга. И только Матео заметил, как на это Федерико кивнул откровенно досадливо. Лео, ну, очень «вовремя» появился — такое развлечение сорвал!..

Ну, делать нечего, не пенять же другу на оплошность.

А Матео подумал, что, во-первых, этот Кюнеберг действительно берегов не видит, во-вторых, кажется, заразился от Федерико дурной привычкой вляпываться в неприятности. Ладно, что он их встретил, а не братцев Эболи, а, в-третьих, правы были крестный и Федерико, поручив фламандца его заботам. Вот только встречаться с Кюнебергом сейчас в обличье благородного дона явно не стоило.

И здесь Федерико нашелся — приказав стражникам помочь проводить раненого до дома и позвать к нему цирюльника, кивнул уже Матео. Матео кивок понял правильно и тотчас оговорился, что «поможет кабальеро». За полуоткрытыми ставнями даже дышать от восторга перестали — как благородно и возвышенно поступили дон Фадриго и его брат!

И ведь дон Фадриго споет же для них для всех, правда? Вторая-то гитара — целехонька!

Федерико меж тем хлопнул Лео по руке, что-то тихо сказал новому другу и протянул руку за гитарой Матео.

Кажется, дело разрешилось к всеобщему удовольствию. А Матео, хоть ему и не требовалось, конечно, тащиться с сельским бычком до гостиницы, дошел все-таки с раненым до его комнаты и даже цирюльника дождался. Потому что вдруг подумал, что дед его «поединок», ну, вот точно бы не одобрил, и сеньор Санчес, наверное, тоже…

А еще очень вовремя для него появился этот Кюнеберг. Конечно, не для «секретаря его светлости», а для дона Матео де Бисагры. Потому что иначе пришлось бы ему в конце концов вонзить в сердце провинциального бедолаги добрый вершок стали под рукоплескание зрителей их с Федерико представления.

Господин и слуга

Матео никогда не думал, что простые сборы в дорогу могут превратиться в непрекращающийся кошмар. Сборы в Саламанку вообще не считались. Подумаешь, два года в университете — это же почти дома! В одиночку надолго из дома он уезжал лишь раз и почти тайком — когда посещал Релинген тотчас после скандала с Федерико, так что всем тогда было не до него, хвала Небесам! А поездка во Францию с его герцогом была всего лишь приключением, тем более в Париже их ждал неизменный Тассис.

И вот теперь новый воспитанник его высочества — молодой фламандский принц — и сеньор Матео отправляются одни одинешеньки в какие-то дикие Нидерланды, где, видимо, до сих пор готовят на кострах, одеваются в звериные шкуры и спят на лапнике под деревом. Именно такое впечатление складывалось из хлопот сеньора Санчеса. Уговоры, что молодые люди едут в действующую армию, что у маркиза Рубе в Низинных Землях есть владения и замки, что Фландрия вообще-то испанская провинция, и дороги, мосты и гостиницы там, судя по всему, пребывают в полном порядке, не имели никакого влияния на управляющего. Даже Федерико в Италию так не собирали… Пф, все знают, что в Италии цивилизация, а в Нидерландах варварство. К тому же в Италии теплее, да и зимовать Федерико и Лео, по плану, должны были в крепости. Перезимовали…

Хвала Небесам, дон Родриго решил снизойти к сборам лично и слегка остановил пыл своего молочного брата. Дал несколько на редкость дельных советов по одежде и обуви, палатку распорядился оставить лишь одну, зато жаровни взять целых две, мулов заменить на вьючных лошадей — и за каких-то пару дней «мальчики» были собраны. А на гитару дон Родриго только улыбнулся: «Возьми еще одну, будешь Кюнеберга учить».

Мулов сеньор Санчес распорядился отправить в деревню — не отдавать же обратно барышнику, а Матео загляделся на одного из них, гнедого красавца, статью и манерами напоминавшего стройную, ладную лошадку, только невысокую и с длинными ушками.

— Нравится? — Санчес заметил взгляд молодого дона.

Матео кивнул и протянул руку к холке красавца.

— А что себе не оставишь, ездил бы на нем? — Матео потрепал мула, и тот довольно зажмурился и мотнул головой.

Сеньор Санчес помедлил с ответом, впрочем, что было говорить очевидное? Лошадка у господина управляющего была — смирная и тихая, а держать двух верховых животных без лишней нужды управляющий и сам бы себе не позволил. Так что лишь головой помотал, как будто и сам был мулом. Впрочем, разве не так? И добавил, глядя на мула, а не на молодого сеньора

— А вы не хотели бы его мастеру подарить? Разве оружейник не заслужил награду? Все равно ведь поедете в Толедо за своими вещами.

Матео от стыда готов был сквозь плиты двора провалиться. Бросил сердитый взгляд на управляющего. Тот благоразумно отодвинулся, мало ли! Дон Матео распускать руки обыкновения не имел, в отличие от того же дона Фадриго, для которого оплеуха какому-нибудь «олуху» была делом обычным, зато досаду на задетую кем-то даже по случайности гордость не спускал никогда и никому. Не то что дерзить, слово поперек сказать молодому человеку в последние пару лет стало себе дороже.

А здесь гордость юноши точно была задета. Как же он о подарке деду умудрился забыть? Но сеньор Санчес зря волновался. Если дон Матео и рассердился, то только на себя. А, главное, тут же спрятал свое недовольство и раздражение за обычной невозмутимостью.

— Ты прав. Bene. Упряжь для него только лучшую найди.

Мог бы и не говорить. А то сеньор Санчес не постарается для старого мастера. Эх, дон Матео, так вы ничего и не поняли!

Герцог Кюнеберг не возражал против того, чтобы секретарь отвез подарок старому мастеру — искренняя благодарность за великолепное оружия должна была быть подкреплена подарком. Дон Родриго совершенно не был против того, чтобы Матео встретился перед отъездом с его преосвященством, а Федерико был доволен, что крестный брат хочет забрать с собой подаренную им некогда гитару. Так что в Толедо Матео отправился, сопровождаемый тройным пожеланием доброго пути.

Матео неторопливо трусил по дороге и размышлял, будут ли домашние грустить об его отъезде. По всему выходило, что не так, чтобы сильно. Вот ведь, пропасть… Как что-то случается — «Дон Матео, целуем ваши ноги…». Ну, ладно, он приехал, все сделал, все исправил — «Ой, дон Матео, вы наш спаситель». А уже наутро все стараются спрятаться от него подальше. Нет, все дела делаются, все кланяются почтительно, но он знает, что стоит «дону Матео» вывести во двор оседланного коня, дворец его высочества оживает тут же! Девчонки-служанки начинают хихикать над самыми глупыми шутками — работали бы лучше, чем зубоскалить, все же в таком почтенном доме служат! — слуги начинают с преувеличенным усердием носиться по двору и галереям, как будто от толкотни и суеты дела делаются быстрее, и даже сеньор Санчес начинает улыбаться — и этот туда же…

И скажите на милость — вот почему так? Разве он хоть раз с кем-то поступил несправедливо, назначил наказание зря или простил откровенного виновника, пусть и своего любимчика, в пику остальным?

Да у него вообще любимчиков нет!

Взять, к примеру, Федерико… Уж как от него достается и правым, и виноватым, подвернись кто-то под горячую руку. Но нет же! Он обожаемый принц и господин, красив как ангел и поет так же. А, главное, если вовремя пустить слезу после оплеухи или удара плеткой, да еще сказать, что плачешь от того, что расстроил господина — еще и монетка «на ленты милашке» обеспечена.

«На ленты»! Корову можно купить на это, а не «ленты»! И неужели Федерико не понимает, что им вертят, как хотят? Ладно сеньор Санчес за всеми приглядывает, да он сам еще порядок наводит, когда домой приезжает. Конечно, порядок! А что — плохо всем жилось, когда крестный в Италию отправлялся? И результат: «Дон Матео… Он, конечно, настоящий сеньор, но такой страшный»!

Ну, почему «страшный»? Он хоть раз повысил на кого-нибудь голос? Он кого-нибудь ударил? Санчеса с того единственного раза даже пальцем не тронул… Ну, замахнулся однажды — так не стукнул же. И что такого страшного в том, что наказание за проступок должно быть неизбежно? А что страшного в том, что проступок и наказание должно быть соразмерным? Разве не этому его учили в Саламанке?

Крестный, правда, вздохнул, когда он так сказал, и сообщил почему-то, что дома необязательно вести себя как на службе. Но разве справедливость зависит от того, дома ты или на службе? И на это вернувшийся с победой дон Родриго только рукой махнул: «Ладно, как знаешь, ты сеньор, ты и решай». А что — он неправильно решил?!

Вот взять нынешний приезд... Он только и попенял камердинеру дона Фадриго, что тот обманывает своего сеньора. И всего-то велел честно сказать, отчего тот плакал после затрещины. Добавил еще, что юноша может не стесняться — плакать от боли не позор, только обманывать господина, что плачешь от переживаний за сеньора, не стоит. Ложь ведь она такая: коготок увяз — всей птичке пропасть. И, конечно же, простил мальчишку от всей души, раз тот покаялся и даже плакал, стоя на коленях, уже от умиления собственным раскаянием.

И что — он назначил наказание, то есть покаяние, несправедливо? Да даже меньше, чем надо, он же понимает, что дону Фадриго будет неудобно без личного слуги, если тот сляжет на пару-тройку дней. И что на это Федерико сказал, когда они остались одни? Свое обычное — «зануда». Ну, зануда, «старший брат», зануда! Зато потом молодой камердинер все те дни, что он был дома вел, себя тихо, вежливо и благопристойно — не как уличный бесшабашный мальчишка, а как и подобает слуге их лучшего дома Кастилии.

Воспитывать слуг — это ведь тоже обязанность сеньора, не все же на господина Санчеса спихивать. Вот личные лакеи дона Родриго — любо-дорого взглянуть! — вышколенные, вежливые, молчаливые, как будто нет их, вообще никак не мешаются. А у Федерико? Кошмар, а не штат прислуги, и, кстати, теперь у него еще и пажи есть! Ужас! А уж если Кудряшку, стащившего хозяйскую перчатку, по дворцу начнут ловить — так вообще такое чувство, будто стадо молодых бычков по галереям носится. Визги, вопли, тарарам! Матео казалось иногда, что Кудряшку нарочно раззадоривают, чтобы повизжать и побегать. Весь дом вверх дном! А ведь сеньор Санчес уже не молод, пожалеть его надо!

«Кудряшка не слушается…». Ага, не слушается. Он им специально навстречу в галерее вышел, чтобы показать, что вполне Кудряшка слушается. Только сказал строго: «Сидеть», так непоседливый пес разом сел и даже чуть на попе проехал прямо ему под ноги! Так!.. И что это вы сели в моем присутствии? «Сидеть» это вообще-то собаке. «Отдай». Все прекрасно отдает, замечательно слушается! А, значит, вы не за собакой гонялись, а просто бездельничали и порядок нарушали!

Кудряшка голову опустил и пол хвостом метет.

— Стыдно, да?

— Да, дон Матео!

— Тьфу! Я не с вами разговариваю, а с собакой!

— Да, дон Матео… Как скажете, дон Матео…

Так, все, разошлись и работать! И, да, не жалко мне ваши спины, мне сеньора Санчеса жалко — разбирайся со всеми вами! В последний раз!

— Благослови вас Бог, дон Матео!

Больно нужны мне ваши благодарности и благословения… И сколько этих «последних разов» у него было за эти два года? Болваны!

И кузену, «дону Фадриго», кинувшего помятую перчатку лакею — дарю! — лишь бы позубоскалить. «Да в твоем епископском дворце чихнуть лишний раз страшно будет»! Как будто он допустит, чтобы у него во дворце было пыльно или холодно! У него во дворце будет идеальный порядок!

Дорога лентой вилась между зеленых холмов и пышных садов, среди полей и перелесков, то поднимаясь в гору, между растущими вольно виноградниками, то спускаясь в уютные долины, где укрытые высокой травой текли говорливые ручейки. Непуганые птицы вспархивали прямо под копыта лошадей, и Матео кивнул слуге расчехлить арбалет. Пара фазанов будут отличной добавкой к ужину, а самые знойные часы он с удовольствием проведет в тени дубовой рощи, а может быть, выберет ароматные заросли можжевельника. И даже усыпанные гроздьями цветов олеандры, растущие вольно среди других деревьев и кустарников, уже не казались зловещим напоминанием о безрассудстве Федерико. Он благожелательно махнул рукой, позволяя слуге разделить с ним трапезу — в дороге не до церемоний. И надо же было молодому человеку склонился в поклоне с глубокой благодарностью — все настроение испортил!

«Сказано же — без церемоний!». А юноша отчего-то вздрогнул — и этот туда же… Что у парня в голове?! Скорее бы до Толедо доехать, хотя бы с дедом говорить можно запросто.

А с этим олухом что делать? И подумал с тоской, что вот Федерико бы ни размышлять, ни церемониться не стал бы — влепил бы парню звонкую затрещину «за нерасторопность» и уже через пару минут они бы все вместе, включая недотепу, дружно уплетали содержимое заботливо собранной корзинки. Попробовать что ли, как крестный брат обыкновенно поступает? А то этот до самого Толедо будет дуться и страдать, переживая о немилости дона Матео. И хоть десять раз он скажи, что его прощает…

Ой, а ведь это никак от наказания не освобождает… Ну вот как так? Кого-то взять — и ударить? И за что? За мелочь какую, считай — просто так! Но ведь это недостойно благородного человека! Или… Ой!

Внезапная мысль заставила покраснеть от стыда и даже глаза зажмурить. Это ведь от того, что Матео, дон де Бисагра, вполне себе понимает, что он обычный простолюдин, такой же, как этот мальчишка-лакей, только вознесенный госпожой Фортуной наверх — и не благодаря своим талантам, увы, а благодаря своему крестному. Вольно деду вести себя как принцу, если принцы спешиваются перед его воротами — а то ведь можно и без лучшей в Европе шпаги остаться. Перед ним принцы тоже склоняют голову, но он не обманывал себя — принцы склоняются не перед «доном Матео», а перед его черно-белым облачением терциария, перед негромким представлением его как помощника его преосвященства.

Хотя и его имя уже довольно знали не только в Толедо, но и в Вальядолиде, деликатно поздравляя его высочество с успехами его сына… в смысле крестного сына…

Вот именно. Он не считал себя самозванцем, будучи племянником дона Родриго. Но благородные доны и кабальеро, так охотно склонявшиеся перед «сыном» первого министра, были бы они столь вежливы, если бы знали, что он сын и внук оружейников?

И дон Матео вдруг подумал, что все-таки мир устроен несправедливо. Почему привилегии зависят от того, родился ты в хижине или во дворце? Разве не правильнее отбирать людей на высокие должности по их знаниям и способностям, а не по перечню предков на пергаментах? Вот, к примеру, отцы-иезуиты…

И внезапно испугался своим мыслям.

Это как же получается? И язычники, и иудеи, и неверные — все они равны добрым христианам? Додумался! Хорош брат-доминиканец! Воистину, так можно и с любой ересью смириться, и каждому мятежнику найти оправдание! Отец-декан и за более безобидные мысли отправлял под розги и покаяние — и он сам писал этому обоснование.

Тьфу! Воистину, велик Господь, дав Церкви для устройства ее дел разные Ордена. Пусть иезуиты рассуждают о праве того или иного человека достичь высот просвещения. Его дело — ересь и мятежи. И что он раскис — «простолюдин»? Как же… Разве он не племянник своего крестного и не брат Федерико? Разве кому-нибудь придет в голову попрекнуть его происхождением? А если придет — так сталь и огонь лучший способ заставить неразумного заткнуться! Чтобы другим было неповадно! А что касается слуги … да, вот с этим надо было что-то делать, хотя с души воротит поднимать руку на того, кого знаешь, как себя помнишь! Но, кажется, делать нечего. Нравится ему или нет, в дороге у него сеньора Санчеса не будет. И с чего-то начинать придется.

Тем временем тот, чья излишняя услужливость и вызвала столь несвоевременные мысли молодого сеньора, с разрешения господина сидел, опершись спиной о камень, и с тоской размышлял, как же ему не повезло оказаться лакеем дона Матео. Вот у его брата, служащего дону Фадриго, все хорошо! Да, принц вспыльчив и горяч, и колотушки его брату достаются легко. Зато сразу видно, что сеньор больше не сердится и не обижается, а уж когда кинет монетку и улыбнется поощрительно — «Не ной, прощаю» — вообще хочется в лепешку расшибиться, лишь бы угодить господину.

А этот?

Зыркнет своими синими глазами — так сразу душа в пятки. И хоть бы раз наорал. Нет же, говорит тихо, что каждое слово ловить приходится, и сразу вспоминаешь, кто он есть, этот твой дон Матео! Жуть и оторопь берет и тотчас на колени встать хочется и покаяться. А потом… Вот зачем дон Матео объясняет, почему его накажут? Вы господин, вы знаете за что, а нам не по чину в ваши господские дела лезть! И после даже головы не повернет: «Bene, работай». Что значит «bene»? Хорошо это или нет — простил или не простил? Вот и мучайся.

Ладно, хоть сеньор Санчес объяснил, что у дона Матео служба такая, что он и дома свои манеры оставить не может, и что нечего на это внимание обращать. Но ведь в дороге у него сеньора Санчеса не будет. И как понять, что сеньору надобно? Нет, право, что это дон Матео как неродной себя ведет? В одном же доме выросли! Он дона Матео помнит, сколько себя! Ну, обидно же до слез, когда самый близкий твой человек к тебе так холоден и равнодушен.

Ой… а ведь он встает что-то …

Матео тем временем поднялся. Сощурился на яркое полуденное солнце.

— Жарко…

Да, жарко и лениво. Неужели хочет дальше ехать? Да кто же в самую жару-то в путь пускается?

— Лошадей переставь!

А… в этом сеньор не ошибается. Солнце сместится еще чуть — и лошади аккурат под самыми горячими лучами окажутся. И напоить их уже можно свести, отпыхли после дороги.

— Bene… Ты прав, уже можно.

Еще глядит… Ну вот что он так глядит?!

— Хлыст подай, бестолочь! Мне за лошадьми смотреть?!

На то, как молодой слуга повел лошадей поить, распевая веселую песенку и едва не приплясывая, Матео смотрел в полном ошалении. Разве ж так можно — чему здесь радоваться? Порке? Впрочем, через куртку, это, наверное, не так больно. Но ведь обидно, наверное, получить ни за что ни про что? Да еще от человека, с которым вырос в одном доме? Или проще с домашними надо быть? Может, это и имели в виду крестный и сеньор Санчес?

А молодой человек и вправду был счастлив — ну, наконец-то! Наконец-то сеньор выделил его среди прочей прислуги! И почти не больно совсем. А если и больно? Ничего, шкура у него толстая, все заживет. Зато все сразу понятно — без всяких выговоров. Зачем им, выросшим вместе, какие-то ненужные слова? Конечно, сразу надо было коней переставить, не дожидаясь окрика сеньора. Сам хорош, подумал, что поить поведет — потом и переставит. А сеньору думать лишнего пришлось, напрягаться не о его господских делах! Ничего… Он больше такой оплошки не допустит! И, надо же, какой все-таки дон Матео добрый и великодушный господин — в такую жару и себя не пожалел — сам, лично сделал ему внушение. Надо, пожалуй, еще и воду в бурдюках поменять, а то согрелась, небось, пить-то такую — не напьешься, и сказать, что, может, сеньор прилечь отдохнуть хочет — самое бы то сейчас, он покараулит… а еще он ягод для дона Матео наберет, вот! С такой-то радости! Наконец-то, брат перед ним не станет нос задирать!

Ягоды они съели вдвоем, на пару, запивая трапезу прохладной водой из ручья, потом юноша аккуратно сложил плащ и подложил под спину своему сеньору, расторопно собрал остатки еды в корзинку и присел рядом на колени, ожидая распоряжений. А какие распоряжения в такой зной? Отдыхать. И отчего Матео не удивился на то, что молодой человек… Пако… точно… мотнул головой отрицательно и присел у камня с арбалетом под рукой? А еще, сидя на нагретой солнцем земле и глядя бездумно в плывущие по небу редкие облачка, Матео подумал о своих странных ощущениях. Вроде бы, дурно он поступил, наказав парня ни за что — а то бы после водопоя он лошадей не переставил! — но как будто стенка между ним и этим мальчишкой треснула и развалилась, и, кажется, тот был настолько счастлив, что похоже и его заразил этим счастливым и беззаботным настроением. Молодой хозяин повернулся с улыбкой к молодому лакею и… замер, увидев, как тот аккуратно сматывает черный шнур.

А тот, заметив хорошее настроение господина, чуть не прослезился от умиления и радости:

— Да, отдыхайте, отдыхайте, ваша милость! Прилегли бы вы! Я посторожу. А… Это? Да, сеньор Санчес уже на ходу сунул. Сказал, возьми, мало ли что дону Матео в пути понадобится, вот свернуть надо получше, чтобы, когда понадобится, не путалась.

Когда понадобится… Гаротта…

Прощание

В доме деда пахло известкой, уксусом и вином, кожей и сталью. Больше так не пахло нигде, и этот знакомый и родной с детских лет запах тревожил, кружил голову и убаюкивал одновременно. Такого спокойствия и умиротворения Матео не ощущал более нигде, даже в храме Божьем. Он сам остановил себя, испугавшись крамольных мыслей, а тем временем дед наливал из бочонка в кувшинчик вино.

— Твой Федерико шлет, — с легкой усмешкой обронил старый мастер, а Матео виновато опустил голову. Надо же, его безалаберный кузен, оказывается, все эти годы не забывает «учителя фехтования». Как обронил тогда небрежно про «бочонок», так и не забыл, а он только нынче привез деду подарок.

Мул деду понравился, на упряжь только головой качнул — зачем старику все эти бляшки и клепки? Внезапно придирчиво оглядел коня внука, а то впервые видит, махнул: «Подсоби!» — Матео только успел придержать стремя и повод подать — утвердился в седле. Пустил коня по двору шагом, потом легкой рысью. Глянул на внука сверху вниз: «Годится».

Матео чуть рот не открыл от удивления — дед в седле держался как влитой, еще бы доспех и шлем с плюмажем, так вылитый дон Родриго. Пока Матео дивился, Пако ужом извернулся, подскочил, придержал стремя, принял повод. Дед взглянул по-доброму:

— Внук Шрама? — Пако только на миг смешался. А он неглуп, подумалось Матео. Кивнул, подтвердил горячо. — Хороший был солдат, — дед вновь усмехнулся в усы: — Иди в мастерскую, пусть тебе там нож лучший подберут. Скажи, я велел…

Молодой слуга вмиг успел и мастеру в ноги рухнуть, и на ноги вскочить, и тенью скользнуть в дверь мастерской. Быстрые движения юноши Матео тоже оценил.

Впрочем, а как иначе? Конечно, Санчес для него и Федерико в услужение отобрал лучших.

Развернулся было уходить — дед не любит, когда от работы отвлекают. Лошади у Пако в поводу — Матео о вежливости помнил.

— Не задержишься чуть? — дед прищурился, голову склонил.

Матео вскинулся — неужто в дом позовет? С тех пор, как выковал ему первую шпагу, дед в дом не приглашал. Так уж у них сложилось с тех пор — или внук, или сеньор, третьего не дано. Кивнул:

— Только Пако пару слов скажу. За воротами…

«Сказал» как же! Врезал от души, сразу и уже не жалея:

— Язык не распускать!

Юноша аж смешался:

— Да я б ни за что!.. Он же моего деда…

И еще раз получил:

— Вот об этом и молчать! Про нож скажешь — я подарил. Заплачу за тебя, придурка, мастеру… Пошел!

Руку не стал отнимать. Пусть поймет, что не сержусь больше.

Вернулся во двор смурной — все равно на душе погано как-то, да и сколько ж я всего про деда не знаю…

Дед только хмыкнул, его увидев: «Не обижай парня зазря» — понял, конечно. Еще бы не понять. Ну что такого за воротами говорить требуется, чего нельзя среди двора сказать? Даже отрицать не стал: «Зазря — не буду». И все-таки в дом дед его пригласил. И ничего за пять лет не поменялось — те же беленые стены и половички на полу, тот же стол, скамьи и табуреты. И кровать та же. Лишь на статную с небольшой проседью в волосах женщину он теперь иначе глянул, да и она от взгляда юноши смутилась и скоро вышла.

— Меня не станет — не обижай ее.

Матео кивнул. Та, что скрашивала годы жизни его деда, благодарность и награду заслужила. Он уже довольно взрослый, чтобы такое понимать.

Сел на лавку, ногой покачал, как раньше бывало. Надо же — и стол накрыт. Есть ему и правда вдруг захотелось. С легким раскаянием подумал, что Пако тоже голодный… Впрочем, лошадей устроит и перекусит — в крайнем случае в таверну заглянет. Ладно, плевать на всё. Он же у деда в доме!

А дед уже по-старому, как в его детстве, натирал ароматным чесноком куски лепешки, нарезал крупными ломтями сочную ветчину, сыр — один мягкий и нежный, другой твердый, который только и грызть можно было, зато так удобно с собой в дорогу брать. В глубокой глиняной миске его ждал холодный суп, в который и надо было кидать натертые чесноком куски лепешки. А ведь это она готовила.

Ребенком он как-то не задумывался, с кем дед проводит вечера, и кто согревает ему постель — дед он и был дед. С раскаянием подумал, даже после смерти его отца старик больше не женился, и никого, кроме Матео у него нет. Хотя что бы помешало?

Кажется, он понимает — не что, а «кто».

А она ведь здесь давно. Сколько себя помнит — она была всегда. А Матео даже имени ее не знает. Дед никогда их не знакомил… И живет она не тут. Не в этом доме. И мирится с этим. С тем, что не может войти хозяйкой с гордо поднятой головой, с тем, что должна уйти, когда пришел законный наследник, с тем, что живет во грехе. Со всем мирится. А вид — как у герцогини. И нрав по всему такой же.

Да что у него дед за человек такой, что и дон Родриго не гнушается лично к нему приехать, и Федрико не забывает вино присылать, хотя память у братца на такие дела, как у кролика, и Пако от одного взгляда готов на брюхе ползти, как Кудряшка перед хозяином, и такая женщина свою гордость смиряет. И вот этот человек сидит перед ним и натирает для него чесноком куски лепешки. Чеснок… Наплевать, ему не целоваться, да и целоваться — так тоже наплевать! А вот на деда — не наплевать. Когда он станет епископом, непременно их обвенчает, ну, эту с сединой и деда. Красиво и торжественно. Никого и никогда венчать не думал и не станет — вот еще, много чести! — но для деда исключение сделает. Пребывать во грехе он деду не позволит. Задумался слегка. Символ невинности он оскорблять не станет, но ведь когда венчаются два вдовца, это ведь вполне благопристойно. И за своими размышлениями чуть не пропустил обращение деда.

— Не расстраивайся, Матео, так будет лучше.

О чем это дедушка?

Поднял в ответ на салют свой бокал. Надо же — дед ему впервые вино налил. Хорошее вино, кстати, сеньор Санчес в вине понимает, ну, не сам же Федерико этим занимается!

А дед продолжил, слегка отвернувшись и будто стыдясь.

— Он обещал… Родриго обещал. Впрочем, со своим сыном он тебя и вправду воспитал.

Старый мастер пил вино, смотрел на внука и размышлял о том, что, кажется, Родриго нашел способ сквитаться со строптивым дядюшкой, не нарушая данное ему слово. И вот теперь демонстративно наградил «спасшего» дона Фадриго фламандца не только титулом и поместьем, но и секретарем. Будто коня или породистую собаку подарил. И как Матео все это вынесет? С его-то гордостью, с его-то умом и талантами. Полтора года лет назад он и сам советовал внуку бежать от своего крестного и Федерико — несколько лет с горечью наблюдал, как внук от него отдаляется, становясь настоящим испанским доном, милости которых он никогда не искал — зачем, если отказался от милости императора? Он ни перед кем после не склонял головы, Филипп об этом знал и не роптал — не смел оскорбить память отца, заставив склониться перед собой того, кто не склонился перед Карлом.

И наконец, его мечта сбылась. В далеком Релингене Матео будет недосягаем ни для своего крестного, ни для Федерико, ни для его преосвященства. И забудет он скоро о своих замашках ревизора святого трибунала — вон с какой радостью во Францию метнулся. Но к радости примешивалась горечь, и даже непонятно было, какое чувство больше — радость от освобождения Матео или обида за внука?

Матео ел с аппетитом, кроша хлеб в душистый суп, прикусывая то сыр, то ветчину, плевал косточки от оливок, будто обычный мальчишка. Он и куртку снял, и шпагу с кинжалом, оставшись в одной рубашке, как простой мастеровой.

— Помнишь ковку?

С набитым ртом отвечать трудно, так что Матео только и смог промычать утвердительно. А чему там разучиваться? Дед ведь и его, и Федерико учил. Коня подковать, ножик выковать или цепь склепать-расклепать. Мало ли, что и где пригодиться может. Даже Федерико не кривился, а раз на его глазах поспорил с Эболи, что сумеет сковать нож на глазах у всех, не хуже того дерьма, что тот носит за спиной. Были они все тогда по обыкновению в масках, веселы и на кураже — лишь бы почудить, и здорово ввели в смущение мастера на окраине Вальдолида. Боже, да разве это мастерская была? Впрочем, пока все оглядывались, Матео сумел незаметно подсунуть кузену заготовку, да и горн помог раздуть — вот Федерико и постарался. Ничего так получилось, даже удивительно. А дон Фадриго нож младшему принцу вручил со словами, что рад, что у того ниже пояса хоть что-то твердое болтаться станет. Нож одаряемый в дверь тотчас всадил, но не сломал, кстати, чем вызвал еще одно язвительное замечание. Эболи еле удержали, все-таки не дали с Федерико сцепиться. Смертоубийств-то никто не хотел — как бы кому не куражиться. Понимают все, что Матео за брата в стороне не постоит. А против Матео шпагу обнажать — так в освященной земле тогда точно не похоронят. Обошлось! Напились потом, песни орали, а та актриса… Да какая ей разница, какой из принцев одарил ее вниманием, если Эболи был доволен и с принцем Фадриго они помирились? А вот мастер тот в Толедо перебрался к деду. Федерико как-то обмолвился, что так лучше будет, потому что в Вальядолиде этому кузнецу уже все равно не жить.

И опять дед молчит. Правильно, а чего разговоры разговаривать, когда столько вкусного на столе. Он и забыл уже, какой у деда суп вкусный! Хорошо все-таки готовит эта!

— В пути все пригодится.

Матео кивнул:

— Ага, пригодится!

Ой, кстати, надо не забыть еще горн походный и набор инструментов с собой взять. Нидерланды, конечно, не дикий край, но, если верить тому же Тассису, подковать захромавшую лошадь испанских офицеров местные могут и не захотеть. А как заставить? Скажут — нет кузнеца, и что? На дыбу всех тянуть? Пф, быстрее и проще самому за молот взяться.

Дед ему еще вина налил, окорок подрезал, кусок гуся копченого подложи. Ешь, а то одни кожа да кости.

— Знавал я отца этого Кюнеберга — достойный человек, благородный. Если сын в него, я за тебя рад. А о своем месте — не жалей. И о том, что с Федерико дружил — лучше сразу забудь. Кланяться низко, конечно, ни ему, ни Родриго не стоит, но из сердца выкинь.

Матео вскинул изумленный взгляд на деда. Что он такое говорит? Чем его миссия с Лео может помешать дружбе с кузеном?

А дед продолжил, не обращая внимания на удивление внука. Говорил он редко, а уговаривать и вовсе привычки не имел, и хотел выложить все, о чем за последние три месяца передумал, как можно скорее.

— И, что Релинген захолустье — не слушай, для наших донов все, что за стенами Вальядолида — глухая дыра. Только на Толедо не огрызаются — пока здесь я и епископ. Княжество, как княжество, ничуть не хуже других, от Испании далеко и никак от нее не зависит. А твой Кюнеберг — если, как ты говоришь, он по жене кузен тамошнего правителя — значит, не последний человек в своих землях, ходить у такого в секретарях не позор. А потом разве ты с твоим умом не выдвинешься? Станешь помощником при молодом наместнике и молодом князе. Сам посуди, разве это плохо?

Матео молчал. Хмель слегка ударил ему в голову, но есть расхотелось. Дедушка что — не понимает, что должность секретаря — это маска, такая же, как он надел тогда, когда они с Федерико дразнили Эболи, изображая кузнецов? Хотя… откуда бы это деду знать? И с внезапно вспыхнувшим чувством вины Матео подумал, что сам-то он свою поездку с Кюнебергом воспринимает как способ смиренно покаяться и разобраться в себе, перед тем как принять свою судьбу, а вот дед все это принял, кажется, всерьез. Конечно, он не может сказать всем истинную причину своего внезапного смирения. Но не деда же заставлять страдать и мучиться!

Матео многословностью, как и дед, не отличался. Но не в этот раз. То ли винные пары повлияли, то ли желание убедить старшего родственника в том, что тот заблуждается, то ли гордость совсем молодого человека, получившего в свои руки тайную власть — но он рассказал все. И даже надежно спрятанные в потайном отделении сумки чистые бланки от дона Родриго и его преосвященства с подписями и печатями, способными заставить трепетать любого, даже принца, везде на территории Испаний, показал в подтверждении своих слов. А то вдруг дед решит, что Матео его просто успокаивает?

Еще рассказал, какой его герцог здоровский, но безбашенный, взять, хотя бы ту историю с гитарой и шпагой. Вот ведь — влез в чужое развлечение, а если бы это Эболи были? «Скрестить шпагу с равным себе»! Представляешь, деда? Я кому-то равен! Смешно, да? Это уже не говоря о трех охранниках… Ну, и как такого можно в Нидерланды отпускать? Да, в Нидерланды, воевать в Бретеем… Вернее, чтобы одолеть мятежников. Да про герцога это я, про герцога… А, тот недотепа… Ну, деда, какая разница? От пары царапин никто не умер, я ему денег оставил и на цирюльника, и на гитару, и на гостиницу на месяц. Цирюльник предупредил, что он скоро не встанет. Нет, от денег он не отказался, а как откажешься, если он в жару был? Да все в порядке будет, хозяина я предупредил, что ежели что — пусть пеняет на себя, а ежели что понадобится — так пусть к Санчесу пошлет.

Ну, ладно, не пара царапин, а десяток! Но ведь он невежда, невежа и недотепа, а таких учить надо. Да, хотя бы и мне! Ну, деда, ладно, я узнаю про этого теленка, если тебе это так надо. Мне надо?! А зачем? Что значит, «не понимаешь»?

Уф! Давай лучше еще выпьем! Что значит, «тебе хватит»? Ой! Деда, ну прости, прости, а? Я ведь правда, не нарочно! Оно само так получается… Что значит, «вы с Федерико шкодите, а сеньору Санчесу плати»? Нет, я за все сам платил… Деда, ну не обеднеет мое аббатство с этой мелочи. Ой! Почем не рассказывал? Нууу, как-то повода не было. Вот, рассказал…

Старый мастер слушал захмелевшего внука и думал, что напрасно понадеялся на милость дона Родриго. Этот орел добычу из когтей не выпустит. И что его Матео творит! А что еще будет… Он попытался было объяснить мальчишке, что война в Нидерландах — это не легкая прогулка, а подчинить себе целую страну — так себе задача. Можно и не справиться.

А Матео на это с неожиданной твердостью, как не во хмелю, парировал, что мавров они одолели, Новый Свет присоединили, а мятежники? А что мятежники… Ну, вот были в твои времена, деда, «коммунерос» — и где они оказались? На эшафоте, где мятежникам самое место! И не заметил в своем юношеском запале, как дед отвернулся, сжав кулаки.

— А потом, если вы победите — тоже уставите Нидерланды эшафотами и кострами?

Дед и забыл, что Матео уже не слишком хорошо соображает, но уж больно по живому резанул внук, прямо как того сельского кабальеро — не смертельно, но очень чувствительно.

А Матео, даром, что выпил лишнего, соображение потерял не совсем, обидчиво пояснил про «Акт милосердия». И еще добавил, что, став епископом, непременно будет судить справедливо и по совести. Жаль, только с дедушкой часто видеться не придется…

А потом Матео вдруг сообразил, что дедушка вполне может перебраться в его провинцию со своими мастерами. Дон Родриго прикажет — как миленькие подчинятся! И деду непременно нужно усыновить своего лучшего ученика — он благословит. А родню, чтобы не мешала — он вышлет. Ладно хоть ума хватило «эту» не помянуть.

Дед слушал болтовню мальчишки молча, сказал только холодно, когда внук закончил свою речь:

— Матео, ты пьян! — поднялся из-за стола и вышел, хлопнув дверью. Нет, внука выгонять он не станет. Но тот, рассуждающий так чудовищно, сидящий за его столом, в его доме, делящий с ним хлеб — разве это его Матео? Что же с ним сделали?!

Он обошел двор, выглянул за ворота — никого. Пако с лошадьми и след простыл. Как Матео собирался вернуться? Впрочем, пешком тут не так уж далеко. Надо только послать кого-то с юным доном, а то, не ровен час, споткнется где-нибудь, так люди Родриго все Толедо перевернут вверх дном в поисках крестника принца. Да, пора дону Матео возвращаться домой, туда, где его место, как ни больно думать об этом.

Когда мастер вернулся, мальчишка спал, опершись на стол и положив голову на руки. Сонно отмахнулся: «Деда, ну дай поспать...». И от этих с такой нежностью сказанных слов, старый мастер подумал, что сердце у него сейчас, кажется, разорвется от боли и тоски. Кто он, дон Матео — юное чудовище или обычный мальчишка, потерявший во тьме дорогу? И кто выведет его на свет?

Старый оружейник просидел у кровати юноши всю ночь, так и не сомкнув глаз, размышляя и скорбя. Правда, предупредить от том, что их господин заночует у оружейника, он человека отправил. Не хватало ему еще ночью конной толпы с факелами у себя во дворе. А наутро смущенный внук допытывался, чего он такого умудрился наговорить во хмелю — никогда ведь не напивался. Дед отмахнулся: о подвигах своих рассказывал — прошлых и будущих. Матео покраснел. Обсуждать сказанное вечером ни он, ни дед не хотели.

Потом юноша пил воду, что твоя лошадь и от завтрака отказался. А потом еще «эта» с ним возилась. Хорошая женщина… Можно, кажется, деда с ней оставить. Обед он все-таки съел, а там и Пако с лошадьми пожаловал. И был так счастлив вниманием сеньора и подарком мастера, что стал горячо-горячо убеждать оружейника, что вот именно такого ножа ему и не хватало, чтобы служить лучшему на свете сеньору. Вот только поучится с ним управляться — так-то он все умеет — и стрелять хоть из чего, и дубинкой махать, и с удавкой управляться… Замолчал под гневным взором господина — ну, и что он такого сказал? Или… Ой, а дон Матео ему, кажется, говорить не позволял… Вот опять влетит… Ну ничего, дон Матео великодушный, да и в путь им надо, так что если и влетит, то терпимо… Зато мастера он поблагодарил от души — за это, кстати, и порку вытерпеть не страшно. Как же не благодарить за добро-то? Мысли свои, правда, придержал при себе. Дон Матео, конечно, великодушный, но…

А старый мастер о чем-то с его сеньором долго говорит… И сеньор слушает, опустив голову. Ну, да, он же его учитель фехтования, небось недоволен, как тот занимается… Ну, это можно, и даже нужно. Если тебя учитель за нерасторопность не поругает — кто другой-то посмеет, а ежели ты загордишься безосновательно — так ведь и сгинуть можно! И нож у него хорош! С такой же отделкой как у дона Матео — сразу видно, кому Пако служит.

Стремя поддержать… А старый мастер их до ворот проводил, будто его сеньор принц какой-то и, уже когда они тронулись, окликнул, а его господин коня осадил так резко, будто тот понести собрался

— Матео! Ты обещал!

И молодой господин кивнул, сдернув берет:

— Не обижать, я помню!

Пако на всякий случай тоже шляпу стянул. А что мастер к его дону обратился просто по имени — так, лучше, кажется, сделать вид, что не расслышал. Дон Матео, конечно, самый лучший и великодушный, но две порки за один вечер — не лучший конец дня!

Матвей и Лазарь

Опознав приготовления к казни, Матео нахмурился.

Конечно, мольбы, уверения в невиновности и даже яростная хула и брань давно уже не трогали сердце помощника епископа Толедо, когда он был уверен в собственной правоте и правильности своих решений, однако неправедный суд он не терпел ничуть не меньше, чем ересь и измену.

А в этом случае дело было не в том, что жестокая казнь пришлась аккурат на день его и Лео приезд во Фландрию — устрашение врагов и тех, кто захочет преступить закон, было таким же инструментом, как и остальные, для того, кто играет не шахматными фигурками, а человеческими жизнями. Нет, дона Матео, вернее сказать, нынче «сеньора Матео» не покидало ощущение неправильности развертывающейся перед ним драмы.

Молодой мужчина, судя по виду фламандец, отчаянно извивался в руках двух солдат принца Эпинуа, а профос равнодушно ждал, когда пленник, наконец, смирится со своей участью. Хотя смириться было трудно — тяжелая плеть в руках капрала легкой участи приговоренному не сулила.

А хмурился дон Матео потому, что солдатом фламандец не был. А раз так — какое право имел принц Эпинуа его судить и выносить приговор?! Разве что тот был шпионом и лазутчиком… Стоп! Будь фламандец шпионом, то, что от него осталось бы после общения с людьми, умеющими заставить заговорить и немого, вряд ли могло бы вопить и сопротивляться с такой силой.

И если бы Робер не был скор на расправу, дон Матео, может быть, и прошел бы все же мимо, приписав свою подозрительность дорожной усталости, да вот вспыльчивость его генерала сеньору де Толедо была хорошо известна, а раздражать местных жителей без нужды — ну, вот зачем?! Гёзов плодить? Ладно, этот уже труп, плевать. А вот что будут делать его друзья и родственники? Колодцы травить начнут, мосты портить, да к Бретею сбегать... Нет уж, он во всем разберется!

Разберется… Как же! Он же тут просто секретарем Кюнеберга выступает, и эти фламандские собаки, в смысле — офицеры, его точно не послушают.

Лео не то, чтобы совсем отмахнулся, на его речи задумался, конечно, но состорожничал и в решение генерала сходу вмешиваться не стал — негоже, мол, с противоречия командиру службу начинать. В словах молодого герцога резоны были, если не знать, конечно, что в любом случает тот преемником Эпинуа будет. Только вот из них двоих известно это было только дону Матео. И что тут поделаешь?

Наскоро переговорил с сержантом, пока фламандцу какое-то издевательство над приговором зачитывали… Нет, не шпион, какие-то обвинения мутные — оскорбление… Чего-чего?!!! Его высочества дона Матео де Толедо?!!! Робер, что — спятил?!!!

Да он этого фламандца впервые в жизни видит! Или тот какие-то листовки распространял?.. Ну, тогда так бы и сказали, опять же — после такого преступления не в столь целехоньком виде этот фламандец под плеть бы пошел!

— Да не было ничего такого, — будто эхом на его мысли отозвался немолодой сержант. — Коня его брат, было дело, потерял, да сам за то и поплатился…

И так, видать, сержанту обидно было, что пока осужденного волокли, да к столбу привязывали, он сам не заметил, как испанскому идальго все и выложил — и как непутевый братец вот этого с понесшего коня свалился, да убился почти насмерть, и как коня того искали и не нашли, и как в суматохе второго свели, а его высочество… Ох… строго же настрого запретил болтать об этом, запороть грозился... Глянул испуганно на молодого испанского секретаря заместителя командующего, да увидел, что и тот, судя по всему, расстроен сверх меры.

А Матео действительно был расстроен. Вот не может он открыться, и теперь невинный человек за вину Эпинуа жизнью заплатит, да еще с такими муками…

— Ежели б конечно, профосу монет подкинуть, он и одним ударом все сладить может, — утешительно молвил сержант, а ну как секретарь разжалобиться совсем.

И точно! Молодой идальго кивнул и тотчас в кошель полез.

— Эх, был бы здесь Диего, — вздохнул сержант, принимая в ладонь серебро и золото. — Он бы, конечно, слово поперек приказа его высочества сказал…

Матео чуть монеты не выронил… Диего?!

— Господин полковник, в смысле. Я его еще сопливым студентиком знал, он только службу начал, а сейчас такой важный заделался — не нам чета… Он бы это остановил, да страсть не любит таких зрелищ, опять пьет до упаду. Ладно, ваша милость. Зачтется вам доброта ваша …

И остановился, поразившись железной хватке изящного юноши.

— Погоди, еще возьми, скажи тогда профосу — пусть вполсилы бьет, — почти скороговоркой проговорил секретарь. — Я сеньора Диего приведу.

Сержант глянул на юношу с сомнением, но кивнул согласно… Ежели у юнца не получится, он точно мастеру шепнет, чтобы тот закончил поскорее. Потому что вполсилы не вполсилы, а сотню плетей с девятью хвостами со свинцовыми шариками бедолаге-фламандцу все одно не пережить!

Эх, вот что тогда его брата покалеченного не приколол и к принцу не притащил? Тот бы тело вздернул, да и успокоился, и сейчас этот бедолага не стоял бы у столба…

Лео на просьбу секретаря его отпустить только плечами пожал:

— Не хочешь, не смотри, только это военный лагерь, а не университетские стены — здесь такое часто встречать станешь… Ну, ладно, ладно, иди коль так…

Серебряная монетка до палатки полковника довела быстрее, чем многочисленные расспросы. Диего сидел на табурете, и, судя по его лицу, кувшин с вином на столе был не первым. Но одного взгляда на дона Матео, а более того на выражение его лица, достаточно оказалось, чтобы протрезветь.

Зато дону Матео долго объяснять ничего не пришлось, полковник как юноша с табурета слетел и скоро потрусил за «секретарем», на ходу подтверждая слова сержанта.

Да нет, не шпион, торговец — сбруей торгует, седлами и уздечками. Да вот незадача — братец его непутевый несколько лет назад андалузца его высочества упустил. Ну, как упустил… Конь понес, бедолага Богу душу отдал, да беда приключилась — коня не нашли, а в неразберихе и второго свели. Вот Рубе и решил с младшим братом за старшего посчитаться, коли старший от его правосудия на тот свет ускользнул.

На слова Диего об украденных конях Матео аж задохнулся от возмущения и мрачно сказал, что порку-то как раз кто-то другой заслуживает — нет, не ты, принц один…

— Вот что вы мне все врете-то?! — выпалил досадливо, добавил: — Ладно, не чешись, твоей вины в этом нет. Ну, что за нескладуха! Единственный честный человек и тот фламандский торговец!

Диего все это безобразие остановил с явным удовольствием, и Матео даже догадался отчего. И, конечно, от десятка ударов плетью, хоть и болезненных, никто еще не умер, а фламандец даже и на ногах устоял… Не, ну бедолага…

Конечно, Матео это все вслух не произнес, но несколько монеток к ногам наказанного кинул.

Правда, нашлись те, кто поворчал недовольно — мол, развлечение сорвали, пари обломали, на что Диего заметил, что тот, кого он представляет, после его послания, несомненно, все рассудит по справедливости, а справедливость сеньоров Толедо такова, что вполне может статься, что свои пари они прекраснейшим образом после приговора господина заключить заново смогут.

Ворчуны утихомирились быстро — шрамы на плечах бравого полковника явно каждый видал.

А Матео наскоро Диего представил новому заместителю командующего.

Лео попытался было удивиться, но перестал, успокоенный словами секретаря, что Диего —доверенный человек дона Фадриго и непременно поможет ему… им здесь обустроиться.

Разговор с навравшим Эпинуа выйдет по всему тяжелым, да ладно, резиденции тут подходящей нет для принесения покаяния, да и Кюнеберга обучать надо. Расстраивать, видите ли, не хотел — знаем мы ваши отговорки! Бестолочи и растяпы! Правильно дон Матео решил в Низинные Земли отправиться, пусть и в обличии скромного секретаря, пора уже среди вас порядок наводить.

Вернулся с Диего в его палатку.

— Диего… — вздохнул только, посмотрел на полковника, взгляд на Пако перевел, рукой махнул. — Ладно, все равно толку с тебя нет, не будешь ты таким как Пако никогда! Кюнебергу служить будешь, смотри, чтобы волосок с его головы не упал — он такой же дурной как ты, тоже в самое пекло лезет!

Диего попытался было неуклюже на колени опуститься — Матео сперва не дал… Вот точно не Пако! Тот и на колени опускается, будто верный пес к ногам льнет, а этот… Не можешь и не надо!

Диего опустился на землю безропотно, но вместо слов благодарности воротник рванул, будто задыхаясь, будто по-прежнему гаррота шею обвивала:

— Помилуйте, господин… Отпустите к дону Фадриго!

И жест этот и взгляд… Матео даже вздрогнул, как бывало от дедовых порезов.

«Не обижай зря», — так дед про Пако сказал. А про Диего не так? И бочонок вина возле табурета… Он что — все время пьет?!

Прошел по палатке. Рукой махнул.

— Ладно, забыли. Санчес тогда и вправду слишком туго затянул… Правильно принц Фризии сделал, что срезал.

И замер, услышав всхлип. Вернее, что-то на него похожее.

— Ты что?!

Матео напротив остановился, руки на груди скрестил. Диего продолжил, забывшись по обыкновению:

— Он такой… на дона Фадриго похож… моего… — осекся, как стоял на коленях, так лицо руками и закрыл.

— Твоего господина? — Матео и сам удивился, как спокойно прозвучал его голос. Пять лет понадобилось ему чтобы понять простую вещь — насильно мил не будешь, пусть и с благими намерениями. Зато дон Фадриго за это время, разве святым не стал. — Ладно, вставай и бери табурет… Дон Фадриго… — поднял руку, призывая к молчанию, удивился слегка: Диего даже и не попытался сказать что-то. — Не проси. Не пущу. Не хочу, чтобы брат расстраивался, а ты в беду попал.

Прошел по палатке. Рассказал историю Лауры. Без утайки, всю правду… почти.

— Нет, даже и не думай. Где тебе с колдовскими чарами справляться, ежели даже я едва смог… Да не в том дело. Он вырос, ты изменился. Только боль друг другу причините, ежели что. К нему на службу вернешься, а когда у принца душа болит, другие за это жизнями платят… Бестолочь!

Диего молчал и только рот зажимал руками, сдерживая рыдания. А Матео будто и не слышал. Ходил — три шага вперед, два назад… остановка.

— Прости, это я по привычке — Пако не обижается.

Как будто Диего не «бестолочь»… Как будто обиделся…

— Bene, не… обижайся… ничего. Я от своего слова не отказываюсь. Этот Кюнеберг Федерико здорово по душе пришелся, да и жизнь ему спас. И мыслю я, понравитесь вы друг другу. Ладно. Все. Пойду я, а то Лео хватится, да и твои сержанты что-то заподозрить могут.

А Диего все-таки с табурета не на ноги поднялся, а опять к нему в ноги упал. Молча.

Матео остановился на полшага, развернулся, поморщился досадливо:

— Поднимись и сядь как было, сколько лет мне служишь, а слова мои распознать не желаешь. Нет — это «нет»! Когда не уверен я, так и говорю, ежели человеку доверяю. Что с вами как с псами-то — плеть нужна, а не речь? Что ты, что Берг. Bene. Пьян ты нынче и в слова мои вникнуть не можешь. Не опала то, а милость. Кюнеберг командовать этой армией будет, да ему надежный человек надобен. Пить тебе не дозволяю — скука твоя скоро закончится, с молодым командиром не заскучаешь. Напрасно не дерзай — Кюнеберга мне хватит с его бесшабашностью. Увижу, что из озорства жизнь свою опасности подвергаешь — осержусь.

Прошел опять по палатке, голова тряхнул — эх и болван. Добавил грубовато, скрывая неловкость речей:

— Голову сложишь зазря — мессы по тебе ни заказывать, ни служить не стану. И другим не разрешу!

Посмотрел сверху вниз на так и не поднявшегося полковника. Вот отчего Диего такой, почему всегда неловко с ним, будто что-то дурное он, Матео, делает? Ведь и чин, и титул, и почет от него доверенному человеку, а нехорошо как-то... Может, это от того, что на колени Диего по нормальному опуститься не может? А с другой стороны, назвал ведь его дон Родриго как-то грубым воякой… И правда — не научен его Диего обхождению и манерам…

— Не пей и служи. Я сказал.

Повернулся и вышел. И вроде правильно говорил с Диего, а будто неприятный привкус после своих слов во рту остался. Что он сказал не так или сделал не так? Вроде, все верно.

И все-таки зашел он по пути к себе к лекарю — фламандца проведать, как там бедолага, не должен вроде сильно пострадать-то. Да, в положении секретаря есть все-таки свои прелести — никто и внимания не обратил.

Фламандец лежал на животе на пуке соломы, и на спине его лежала тряпица с бальзамом.

— Поправится, ваша милость, не сомневайтесь, — уверенно говорил лекарь, а уловив удивленный взгляд испанца, поманил того в укромный уголок. — Вот с этим только что мне делать, господин секретарь, уж больно боязно… При нем было, мы его раздели, как он сомлел. А тут вот оно как…

Свои бланки и подпись даже в полумраке палатки Матео различил. Только и выругался мысленно. Да. Передал он таких десятка два и Диего, и покойному Нуаркарму для самых надежных и доверенных лиц. Ну и Эпинуа, ну и болван!

А на словах уверил лекаря, что тому опасаться нечего, сеньор Диего раненого навестит и все инструкции ему передаст. И да, кормите его получше что ли. И постель пусть принесут, а насчет бальзама — это ты правильно сделал. И что про бумагу только мне сказал — тоже правильно.

Еще раз к наказанному подошел, подумал, что Бог все-таки на их стороне, спросил ласково имя, улыбнулся, услышав, как тот пытается по-испански отвечать. Нет, приятель, не стоит, лучше ты испанский забудь до лучших времен. Сеньору Диего теперь подчиняться будешь, затаись до поры, не выдавай себя. Нужно будет, он за тобой пришлет, скажешь, как тебя найти. И да, а зовут-то тебя как? «Лазарь»…

Позволил себе, наконец, усмешку. Ну точно, Лазарь, повезло тебе. Еще раз усмехнулся, кошелек с пояса снял — бери все за службу, да уж принцу Эпинуа на глаза не попадайся боле. А брат твой… Ну, что, приятель, тут поделаешь, закажи мессы за упокой его души, хоть знать теперь будешь, что с ним случилось…

Дон Матео вышел из палатки лекаря, вгляделся в бледнеющее на глазах небо. Вот незадача, в такую рань на ногах и спать совсем не хочется!

Ну, здравствуй, Фландрия!

Секретарь его светлости

После победы над Юстином Нассау, приличествующих этой победе действий, герцог и его секретарь, наконец, остались одни. То, что услышал его светлость от сеньора Матео, сильно отличалось от хвалебных речей в его честь.

Результатом беседы стали самые горячие заверения в том, что в следующий раз его светлость отправится искать приключений в одиночестве только через труп своего секретаря и, конечно, куча поручений. Правильно поняв, что его светлость более не расположен к разговорам и хочет остаться один, Матео отправился «по делам». Ничего, пусть отдыхает. Рана Лео была не столь глубокой, сколько болезненной, хвала Небесам и, если бы не необходимость в верховой езде, затянулась бы за неделю.

Иными словами, в присутствии своего секретаря герцог не нуждался, зато его помощь в раздаче приказов была абсолютно необходима.

Большинство благородных кабальеро и даже донов сразу при появлении герцога и его секретаря в армии маркиза Рубе смекнули, что если синьор Матео де Бисагра появляется пред чьи-то светлые очи и абсолютно вежливо просит что-то сделать «по поручению его светлости», с исполнением поручения лучше не мешкать вне зависимости от того, знает его светлость о своем поручении секретарю или нет. Всем было известно, кем в действительности является человек, скромно именующий себя секретарем, а еще больше окружающих беспокоило, кем сеньор Матео станет в будущем.

Да и сам юный герцог и до того, как получил от маркиза Рубе свою армию, кротостью не отличался. К тому же жалобы на «герцога Кюнеберга», описав почетный круг и побывав в канцелярии первого министра, неизменно возвращались обратно с весьма витиеватыми приписками, куда адресат может засунуть свою жалобу. Почерк друга Лео и его ошибки не узнать было невозможно. Если же кому-то доставало глупости, сил и упрямства получить аудиенцию у старшего из принцев с жалобами на «Матео» или «Лео», одного вопроса, что благородного дворянина не устраивает в воспитанниках его высочества, посвятивших себя служению его величеству, было достаточно, чтобы благородный кабальеро или еще более благородный дон рассыпался в извинениях, что были неверно понят. После же упоминания его преосвященства благородные испанцы и вовсе готовы были проклинать тот день, когда решили жаловаться.

У Матео после таких извинений появились три изукрашенных шпаги, одна из них, к удивлению, дедовой работы, две золотые цепи и выезженный конь, а его репутация человека, перечить которому не стоит, равно как и совать нос в его дела, упрочилась. На попытку Матео избавиться от подарков, больше напоминавших взятку, непонятно, правда, за что, Лео только хмыкнул, а юный принц и вовсе рассмеялся: «Пусть радуются, что так за свою глупость расплатились — отец страх как не любит отвлекаться на пустяки» И даже на дуэлях секретарю герцога драться уже не удавалось — поединки в армии Рубе пресекал жестко, а Лео при всей любви к эффектным выходкам понимал, где стоит остановиться.

Правда, оставались еще некоторые, которые не слишком понимали, что командующий в армии у них один и вот с этими «некоторыми» Матео и собирался разобраться, не утруждая раненого командира. Тем более что герцог Кюнеберг с этой братией дел раньше не имел, да и не желал, а вот Матео общаться с этими «некоторыми» приходилось, и как раз от этого он и сбежал в секретари.

«А мог бы сейчас уже и начальством этого болвана заделаться», — как-то некстати подумалось юноше при виде полного рвения святого отца, важно руководящего процессом укладывания хвороста. Преподобный, по всему видать, в последний раз руководил процессом приготовления к празднику Веры очень давно и очень хотел, чтобы все прошло идеально.

На вопрос Матео какого хрена лазутчики до сих пор не расстреляны, Диего только сплюнул, выругался и махнул рукой на черно-белую фигуру в сутане.

Плевок и ругательство относились точно не к Матео, и молодой секретарь герцога вполне разделял чувства благородного кабальеро. Несколько дней назад он и сам вместе с Диего церемониться с лазутчиками не стал, но одно дело добиваться правды, хотя мерзавцы и солгали, а другое дело — не дать благородным врагам достойной их храбрости смерти.

Старший из принцев, конечно, высказал бы, что он думает о злоупотребляющей милосердием молодежи, но, скорее всего, махнул бы рукой на юных «римлян», вспомнив себя в их лета.

Матео минуту размышлял, с чего начать, и решил, что следует взяться за корень проблем, а именно — за святого отца.

Сперва он небрежно швырнул носком сапога несколько упавших веток и тоном, абсолютно точно позаимствованным то ли у крестного, то ли у друга детства, приказал местным жителям погрузить хворост обратно на телеги. Потом, подозвав Диего, потребовал у того найти среди его солдат человека, знающего в лицо принца Фадриго, и безукоризненно вежливо сообщил святому отцу, что намерен донести до сведения его высокопреосвященства, что… Как там тебя?.. Отец Антоний совершенно забыл о своих обязанностях пастыря и капеллана армии его католического величества. А чтобы столь важное письмо о несчастной судьбе раненого герцога не затерялось среди бумаг, посылаемых святому отцу, следовало нижайше попросить друга его светлости передать смиренную просьбу секретаря страдающего телесно и душевно гранда предоставить тому личного духовника, поскольку капеллан его армии не справляется со своими пастырскими обязанностями.

Священник, сперва с возмущением, а потом и с горьким недоумением слушал речь секретаря герцога, который совершенно спокойно произносил имена людей, на которых и смотреть без трепета было невозможно, и скоро начал понимать, что всё его многолетнее служение в армии Рубе, все его заслуги перед Орденом ничего не значат перед вздорным доносом этого вчерашнего мальчишки, вообразившим будто он, святой отец, пренебрегает своим пастырским служением и оскорбляет этим любимца католического короля.

Матео не брал на себя труд задумываться над тем, что тот, кому он служил и чью волю исполняет своим смиренным положение, занимает настолько высокий пост в церковной иерархии, что даже упоминание этого человека может заставить побледнеть самого бесшабашного человека, а не только смиренного пастыря, пусть и посвятившего служению в армии больше десятка лет. Неизменно добрым к себе отношением королевского исповедника секретарь не собирался злоупотреблять, равно как и дружбой с доном Фадриго. В общем, и на то, каким образом лазутчики и еретики закончат свой земной путь, ему было, честно говоря, наплевать. Но взглянув на абсолютно бледное ввиду праздника Веры лицо своего герцога, он дал себе слово, что не позволит никому расстроить своего господина, а уж тем более не человеку, путающемуся в латинских окончаниях, издеваться над "его сеньором". Над всем этим молодой человек размышлял, ожидая, пока его посланцу оседлают свежего коня, со своей обычной благожелательной улыбкой человека, готового в любое мгновенье служить "его светлости Леопольду Кюнебергу" в качестве секретаря.

Гордость и благоразумие недолго боролись в душе священника. И сеньор Матео скоро получил обычные заверения в том, что виновный осознает всю меру своей вины и вот уже готов бежать и исправлять свои ошибки, на что секретарь по обыкновению бросил «посмотрим», заставив святого отца еще больше поспешить за благосклонностью молодого герцога и синьора Матео.

Впрочем, чего уж там «смотреть», когда письмо уже спешит в Испанию? Ничего, урок должны получить не только фламандцы!

А вот пленные фламандцы никакого страха не выказали. Новая встреча с испанскими офицерами не сулила ничего доброго, да и говорить врагам было не о чем.

На приветствие Матео — поворот головы. На похвалу их храбрости — угрюмое молчание. И только когда Матео предложил выбор — кинжал или пуля — один из фламандцев сказал, что им надо подумать. Размышляли недолго. Стоять одному из лазутчиков было тяжело.

На прощальный салют Матео они тоже внимание не обратили. А Матео подумал, что когда его герцог достигнет славы и величия Фарнезе, тогда он, пожалуй, сможет воздавать врагам за храбрость то, что они в действительности заслуживают.

Коррида

Триумфальное возвращение молодого командующего в Испанию после победы над Юстином Нассау требовало достойных торжеств. И пусть посреди долгого противостояния с мятежниками победа над Нассау была не столь уж и велика, сам факт, что совсем юный полководец одержал верх над более опытным противником, воодушевлял и настраивал на совсем скорое покорение мятежных провинций. И, конечно, триумф требовал достойных наград. Почести, титулы и деньги сыпались на молодого Кюнеберга и людей под его началом как из рога изобилия. Испанцы и фламандцы должны были в полной мере осознать, что служить под командованием любимца короля и его родственника не только почетно, но и выгодно. А еще была череда праздников, вовлекших Вальдолид в круговорот торжеств и развлечений.

Праздник Веры Лео выдержал мужественно, перебив ужасное впечатление ежедневными походами в театр — Матео постарался. Торжественный бал требовал подготовки и должен был завершать праздники, зато посередине всего этого великолепия расположилась королевская коррида.

Матео только и оставалось, что вздохнуть — от каждой семьи выставлялся только один участник, и место участника королевской корриды в семье сеньоров Толедо было навсегда занято его крестным братом. Нет, бывали и парные выходы, но у дона Матео обеты, а секретарю его светлости не по чину выходить на площадь ввиду всего двора. Да, сегодня был праздник их семьи — разве не воспитанник его крестного был героем Вальдолида последние пару месяцев? — и потому представление перед королем надлежало разыгрывать его высочеству дону Фадриго де Толедо.

Двое пикадоров заняли предназначенные места, бандерильерос приготовили свои орудия. Матео неожиданно для себя напряженно наблюдал за началом королевской корриды. Обычно Федерико находился на арене один, но на этот раз площадь с ним делил его безбашенный Кюнеберг. Хватит ли у того соображения запомнить его наставления и предостережения, а главное последовать им ввиду разъяренного зверя?

Как-то очень уж бесшабашно тот отмахнулся от его речей о том, что бык — это не вражеские пикинеры, и пистолетов у него на арене не будет, да и дон Фадриго, в отличие от него, признанный маэстро тавромахии. На него только и была надежда после неожиданной просьбы Лео его величеству позволить ему выйти на площадь для боя быков.

В другой день он бы непременно полюбовался искусством брата вместе со всеми жителями Вальядолида, но нынче мог только молить Небеса о снисхождении. На помощников юного дона надежды не было никакой — они были так свято уверены в мастерстве сеньора, что даже мысли не допускали, что прислужник вообще может встать между господином и его призом. Вот только Лео прикрывать бы стоило. Он уже покаялся, что не догадался заменить собой одного из пикадоров — все равно никто не разберет под беретом и в цветах сеньоров Толедо, кто там на коне с пикой… Да и разберет… ну, чудит дон Матео в очередной раз, что такого?

К счастью, Лео все-таки старался следовать его советам и не подставлялся. И тут кто-то свистнул внезапно с трибуны… Убил бы!

Конечно, откуда этим придуркам знать, что герцог Кюнеберг впервые на арене? Король, вот молчит и доны его свиты тоже. Понимают, что фламандец изо всех старается показать себя истинным кастильцем и жизнью рискует куда больше, чем Федерико. Но нет! По мнению какого-то болвана, Лео на арене слишком робок! Его бы к быку под рога!

И как только Кюнеберг услышал? Но услышал же! И тут же забыл обо всем. Вылетел прямо под несущегося зверя и даже одного из бандерильеро с ног сбил! Ну и ну! Пролетел рядом с покрытой пеной мордой так близко, что трибуны взорвались: «Оле». Вот, сейчас бандерильеро должен бросить свою бандерилью и… Дьявольщина, у него рука выбита! Да, безумная атака Кюнеберга удалась бы — бандерильо свое дело знал и под глупый прыжок герцога подстроился… Если бы не выбитое плечо, отвлек бы быка метким броском и болью.

Бык развернулся почти на месте. Он был хорош! Матео даже загляделся, как хорош, и пропустил яростный бросок. На какой-то миг показалось, будто бык одержал верх и сейчас сметет и коня, и его всадника. Вскрик покатился по трибунам, но обученный конь увернулся в последний миг, уходя от смертельного удара. Только вот поворот такой и рывок для всадника был неизвестен. Федерико бы удержался. Лео нет. И прежде чем осознать это, Матео одним прыжком оказался на арене, срывая драгоценную застежку плаща. Он, как и конь, успел в последний миг, совершенно непристойно рванув изо всей силы быка за хвост, и заслужив этим восторженный рев трибун, а потом: «Оле!»

Тяжелый плащ лег на клинок — и вот он уже танцует смертельный танец под налитым кровью взглядом разъяренного животного. На пикадоров и бандерильерос надежды нет. Хочет какой-то безумец бросить свою жизнь под копыта зверя — им-то что! Надо герцогу помочь и принцу не помешать.

Взмах, шаг, поворот… Взмах, поворот, шаг… Скользнуть по гладкой шкуре расшитым атласом куртки, заставить развернуться! Острые, будто пики рога прямо перед ним: шаг, взмах, поворот!

Ничего больше не существовало для Матео на это свете, кроме завораживающего смертельного танца. Тяжелый плащ не слетал со шпаги, позволяя прятать клинок и… танцевать. Все свое искусство лучшего фехтовальщика Испании вкладывал он в летящие шаги, почти невесомые пируэты.

Взмах, шаг, поворот! Он чувствовал на своем лице дыхание зверя, пена летела ему в лицо, он не отводил взгляд от бешено глядящих в него глаз — поворот, шаг, взмах. Вот уже в третий раз зверь наклоняет голову, так, что можно бить, и его шпага не подведет, но он здесь не для этого…

Зверь склонился перед ним. Он это знал, он чувствовал, что победил, уже победил — этот страшный бык, внушающий ужас даже на трибунах, далеких от яростных рогов, был уже в полной его власти, впрочем, как и все на этой площади, дышащие, казалось уже только в такт его шагам. Он был здесь и сейчас владыкой Вальядолида, и даже сам король затаил дыхание, наблюдая за его изысканным танцем.

Это была его победа, но не его коррида.

Федерико отдал команду — пикадоры могли помешать, дело было за бандерильерос, и двое оставшихся не подвели — метнули свои пики точно, потом еще… и еще…

Шаг, поворот… Бык, наконец, почувствовал боль в пробитой шкуре и отвернул голову…

Что ж, Федерико решил, кто нанесет удар… Лео, ведь понял, наконец, во время его поединка со зверем, как надо действовать.

Обошлось! И на арене его герцог показал себя с лучшей стороны — отрезанное ухо поверженного гиганта тому свидетельство. А потом Федерико подъехал к нему, и взгляд юного принца был еще яростнее, чем у быка перед этим. Жаль, плащом не взмахнешь и не отпрыгнешь, выкрикнул что-то, но рев трибун заглушил слова… Дьявольщина… Секретаря герцога все-таки узнали…

«Оле, дон Матео!!!» со всех сторон! Так вот кто порадовал зрителей королевской корриды невиданным зрелищем!

Матео только поклонился низко королевской трибуне, ожидая решения короля. Вообще-то что бы там кто не нес на трибунах, за такое самовольство можно и в королевскую резиденцию отправиться на пару лет! Угораздило же Кюнеберга свалиться! Одна надежда на дона Родриго. Уф… пронесло вроде. И кто это думает, что самое опасное для него сегодня было танцевать с быком?

Милостивый взмах руки… Что — можно хвост забрать? Ну, точно сегодня Святая Дева ему благоволит — дважды уже спасает. Хвост — это все, значит, его величество точно не сердится и даже доволен! Коррида для Филиппа это свято, святее Папы Римского, прости, Господи эту мою мысль! И хорошо, и плохо, когда твой король так влюблен в тавромахию. Ошибку он бы не простил. А вот то, что своему нынешнему любимцу Кюнебергу дон Матео себя проявить позволил, очень хорошо увидел и оценил — а то он не понял, что Матео сам мог зверя заколоть!

Только вот еще с Федерико объясниться, и что тому вздумалось беспокоиться? Да юного принца уже и след простыл! Быстрый, как ветер — из лучших матадоров Вальядолида!

Лео уже дома, конечно, поблагодарил горячо своего секретаря и сказал, чтобы тот и думать забыл об оплате за обучение и степень — и докторскую ему обеспечит, не только магистерскую!

Матео чуть было не спросил, о чем это его герцог, но вовремя вспомнил об их с Федерико выдумке. А тот и легок на помине. Влетел, как обычно, не сказавшись, и схватил его тотчас за грудки!

Здравствуй юность! Вот очень вовремя — прямо на глазах Кюнеберга… Чудный у него сегодня день. Сперва добрые жители Вальядодида его спалили перед королем, потом он сам чуть не спалился перед Кюнебергом, и теперь вот Федерико…

И как на грех плащ на табурете — махнуть перед этим молодым бычком нечем!

— Федерико, ты что, он же не специально, и вообще дворянин!

Логики в утверждениях молодого герцога не было никакой, будто и не учился в университете.

Федерико глянул удивленно на свои руки, вцепившиеся в куртку секретаря друга, выдохнул, разжал пальцы и почти отскочил. А Матео поправил воротник спокойно и велел подать вина.

А Лео только и пробормотал, что Матео не нарочно, и не хотел никого оскорбить своим поступком, и вообще — не стоит пенять человеку на его испуг. Матео же просто испугался, он же не знал, что Лео и сам бы прекрасно справился

И в рассеянности не только себе и Федерико налил, но и Матео вина в бокал плеснул.

Матео и глазом не повел, будто нормально герцогу прислуживать простому идальго — поблагодарил за оказанную честь, будто это обычное дело и провозгласил здравицу за героя нынешнего дня.

Лукавую улыбку пришедшего в себя Федерико Кюнеберг не заметил. Матео заметил. Как и то, что дон Фадриго очень хочет ему что-то сказать. И напомнил сеньору, что тот уже второй день хочет похвастать перед другом новыми книгами по военному делу. Лео удивленно вскинул голову: что, вот прямо сейчас?! Но Федерико изобразил такой интерес, что другу ничего не осталось, как лично пойти за книгами. Драгоценные знание Кюнеберг никому не доверил бы. Ой, а ведь он еще одну посылку не распаковал. Но ведь Федерико же не спешит никуда.

Нет, Федерико не спешит, и друг Лео может возиться с книгами, сколько душе угодно.

Дверь за герцогом захлопнулась и крестные браться, наконец, остались одни.

— Вот что ты, Матео, этого быка не заколол? — Федерико пенял брату уже почти спокойно Речь Кюнеберга об «испугавшемся Матео» его, кажется, впечатлила. — Дважды ведь подставлялся!

— Трижды, — спокойно парировал крестный брат. — Только вот то что было — королевская коррида и не по чину какому-то секретарю получать приз, когда на арене два принца.

— Три принца, Матео, три, не забывайся!

— Когда смеяться? — голос Матео внезапно облил холодом.

Федерико только носом сопнул. Сказанул же брату… и принцу, кстати!

— Тьфу, Матео! Я не то хотел сказать!

— Да я понял, — юный дон смягчился от слов извинений, да и можно ли на Федерико сердиться? — Только ведь у дона Матео де Толедо обеты, видишь ли, так что как ни крути — все нехорошо. Ладно еще его величество в хорошем настроении был.

Федерико заулыбался:

— Не в хорошем, брат, не в хорошем — в отличном! Я ведь что пришел-то. Поедем завтра наутро к Нассау — надо же нашего гостя порадовать известием о его драгоценном братце…

Улыбка вышла абсолютно искренней, а ирония злой. Все знали о ненависти племянника короля к наследнику Молчаливого.

— Споешь ему веселые песенки, ладно?

Матео потянулся лениво:

— А что не ты?

Федерико уже только фыркнул от возмущения:

— Золотой голос Испании для геза?! С ума сошел?!

— То есть «золотой голос» не по чину, а я сойду, — несмотря на резкость слов, тон у Матео был вполне благожелательный. — Пусть ему тогда Кюнеберг поет — раз оба немцы.

Федерико только головой покачал:

— Я, конечно, Нассау ненавижу, но не до такой же степени…

Матео прошел вдоль стола. Налил еще — себе и брату.

— Только веселые песенки, они знаешь ли неприличные…

А что? Петь Нассау — это не людей на костер отправлять, что такого?

— Думаешь, Кюнеберг смутится? — прыснул Федерико. Ему ль не знать, как от песенок Матео уши в трубочку сворачиваются.

— Нассау может, — невозмутимо отозвался Матео. — Ему сколько было, когда он в крепость попал… Вдруг он еще девственник?

Федерико аж в ладоши на радостях хлопнул – а вдруг и так? Вот весело же будет это все на балу обсудить, куда они Виллема по приказу короля пригласят!

— И, кстати, а тебе Матео на эту ночь непременно женщина нужна, не уснешь ведь!

Матео кивнул, спорить не стал. Федерико был до ужаса прав. Бывает ж правым иногда. Пронесшаяся на расстоянии ладони смерть все чувства обострила. Лео вот, кстати, на это наплевать, а брату нет. Посторожит? Конечно. А если муж андалусийки случайно с полпути свернет, что ж — год траура будущую экономку будущего епископа не состарит, и одной заботой меньше.

А потом Лео с упоением рассказывал о своих книгах, показывал свои книги, и даже расчетами тангенсов попытался их увлечь. Федерико кивал вежливо. О, дружба, какое же ты жестокое божество! А Матео эти вычисления уже знал, так что просто кивал.

К счастью синусы, косинусы и тангенсы закончились раньше, чем терпение юного принца и вино. Потом они еще по бокалу подняли и Федерико начал прощаться. А Матео отговорился, что учитывая выпитое, он просто обязан проводить Федерико до дома. Лео захмелел быстро — привык к разбавленному вину, и не возражал, еще и предупредил, что тогда лучше Матео во дворце заночевать, а то он уже спать хочет, и не намерен до полуночи ждать, пока секретарь вернется.

Забота была трогательной, и Матео даже стыдно стало за очередной обман. Ну, не говорить же Лео, что он идет на свидание. Успокаивай его, что никак угрозы это веселое предприятие в себе не несет.

Они шли по дороге вдоль реки, чтобы срезать путь, в сопровождении стражи с потайными фонарями в руках, и Матео вернулся к корриде.

— Поговори, все-таки с Лео. В другой раз я ведь могу и не успеть.

Федерико качнул головой:

— Вот как его убедить?

Матео подумал лишь миг.

— Расскажи, как его величество любит корриду, и скажи, что для достойного представления ему, надо тренироваться пару месяцев каждый день. Пригласи в манеж с собой.

Федерико даже остановился от такого нелогичного утверждения, а Матео только усмехнулся:

— Он так одержим ненавистью к Бретею и своими военными занятиями, что точно откажется. Ненавидит Бретея, больше чем ты Нассау.

— Больше? — Федерико стоял, и вид его говорил лучше слов. — Куда уж больше-то!

— Не знаю, — вздохнул Матео.

— А ты ненавидишь Бретея? — с неожиданной осторожностью поинтересовался Федерико, продолжив путь.

— Я? Нет. Мне его даже жаль в чем-то, Федерико, можешь меня осуждать, но я его вправду жалею.

Юный принц вновь остановился.

— Знаешь, а я, кажется, тоже, — с неожиданной для себя задумчивостью произнес наследник Толедо. — Нет, не так… Недостойно одному принца унижать другого принца жалость. Это ты со своими обетами можешь нас всех жалеть, а я… Я ему… сочувствую, — признался Федерико. — Мне кажется, он попал в историю, вроде как ты сегодня, когда вынужден был выскочить на эту площадь быку под рога с одной шпагой, нет, я не про твое искусство, просто вот он сейчас мне кажется очень похожим на тебя.

Матео посмотрел по сторонам. Никого рядом. Они почти уже пришли, можно было и поговорить.

— Только вот он не я, а Испания не бык, и закончит он не как матадор с ухом в руке под рукоплескание публики, а как неловкий бандерильеро.

— Прекрасное сравнение, Матео. Но мы ведь можем повернуть дело достойно, благородно и красиво, если ты им займешься. Ну, делом в смысле. Разве его преосвященство не окажет такую услугу нашей семье?

Матео вновь огляделся. Стражники прошли вперед, когда поняли, что юные доны собираются скрасить путь неспешной беседой, и их никто здесь не мог услышать.

— Я уже веду это дело, Федерико, только заклинаю, о том молчи. Бретей личный враг нашего короля, понимаешь?

Лунные тени ложились на их лица, выхватывая черты лица необычно резко — только черное и белое, никаких полутонов. Федерико замолчал, осознавая услышанное.

— Я понял, Матео, у тебя долг перед его величеством и Испанией, но как ни тяжело тебе, думай, что это лучшее, что ты можешь сделать для принца Фризии. И… хочешь, я каждый день буду петь и играть для тебя?

— Это было бы неплохо, — вздохнул помощник епископа Толедо.

Они еще какое-то время шли молча и только перед тем, как снова выйти на улицу Вальдодида, Федерико вновь остановился и заговорил:

— А я знаю, что мы можем сделать для Бретея! Пусть к началу следствия сеньор Матео изготовит для палача новые орудия и новые цепи, чтобы нам точно быть уверенными, что это железо никогда не касалось какого-то горожанина или крестьянина.

Матео кивнул. Крестный брат был прав. Это было возвышенно и благородно.

— А потом сеньор Матео их вновь расплавит…

Федерико сжал руку крестного брата, радуясь, что тот разделяет его мысли и чувства.

— И отольет из этого металла распятие, и ты установишь его в своем аббатстве! И мы вместе будем молиться за упокой его души, чтобы она скорее покинула Чистилище!

— Конечно, — в деле Бретея Матео был полностью согласен с доном Фадриго.

А тот продолжил и только близкий человек мог уловить нотку тревоги в его речах.

— Ты ведь сможешь привести его к покаянию и спасти его душу, Матео, сможешь ведь? Ты же имел дело с упорствующими… Прошу тебя!..

Матео посмотрел на темную воду убегающей вдаль реки.

— Обычно у меня получается убедить словами… Но если дело пойдет о душе Бретея…

Прикрыл своей ладонью ладонь крестного брата:

— Клянусь спасением души, Федерико, я это сделаю!

Потом они шли по узкой улочке, и каждый шаг отдавался эхом, и Матео подумал, что это Божий промысел, что они выбрали ту дорогу и смогли договориться о достойной участи для несчастного фризского принца, аминь.

А еще он подумал, что как епископ непременно будет служить о Бретее заупокойные мессы, даже если его величество это и запретит. Что власть земных владык, в сравнении с властью, дарованной Всевышним пастырям своим? Ничто…

Только Федерико знать об этом не обязательно.

Дева, принцы и Госпожа Фортуна

Дон Матео де Бисагра, сеньор де Толедо шел по узким улочкам Вальядолида, чертыхаясь про себя совершенно неподобающе для терциария доминиканского ордена и будущего светоча Церкви.

Его донна с чего-то вообразила, что непременно должна одаривать возлюбленного вниманием, на которое тот совершенно не рассчитывал.

Его Федерико отчего-то считал, что Матео непременно нужно провожать к красотке-андалусийке с вооруженной охраной, а его Лео — и ты, Брут! — Лео, необходимостью заботы о котором можно было легко отговориться, чтобы не тратить время и силы на глупейшую интригу, не нашел ничего лучшего, как свалить к Святому Престолу. Вот делать больше нечего…

И вот результат — ежевечерние прогулки с братом, твердо решившим обеспечить счастье дона Матео. В особенности после того, как дон Матео категорично заявил, что отпускать Кюнеберга в Нидерланды одного пока рано — тем более на переговоры с мятежниками. Федерико сделался от этого известия сам не свой. Из кожи вон лез, лишь бы угодить напоследок младшему принцу Толедо, по-прежнему изображающему перед Кюнебергом секретаря.

Вот и нынче дон Фадриго, по обыкновению, смотрящийся переодетой девчонкой, тон и намерения имел совершенно серьезные.

— Ну, уж нет, братец, с утра, на рассвете — так и быть — разгуливай по улицам один…

— С Пако, — возразил юный терциарий, с грустью оглядывая четверых охранников… и Пако.

— Один, — упрямо повторил дон Фадриго. — А вот с вчера будь добр, ходи с охраной — или ты не видишь, сколько сброда приперлось в Вальядолид в надежде поступить в армию нашего Лео?

Дон Матео поморщился. У победы его герцога была и темная сторона — щедрые награды нагнали в столицу целую толпу обнищавших идальго, желавших поправить дела участием в военной кампании в Низинных земля. Идальго или тех, кто так себя называет, людей, несомненно, храбрых, решительных и не дорожащих своей жизнью, весьма ценных фигур в их шахматной партии с принцем Фризии, но при этом весьма опасных для мирного города — как бывают опасны выпущенные из зверинца дикие звери.

Лео, вне всего сомнения, когда-нибудь сумеет выдрессировать этот сброд — зря что ли учился у Рубе! А пока дон Матео все-таки должен был признать правоту брата — будущие вояки временами забывали, что еще не взяли Вальядолид штурмом.

— А если тебе встретится целый десяток оборванцев, — с редкой для себя занудливостью твердил Федерико, — не сомневаюсь, ты их всех положишь, но какой-нибудь непременно попытается вонзить кинжал тебе в спину. И не спорь, я старше и будет по-моему!

Дон Матео опознав манеру разговора, даже возражать не стал. Их спору «старший-младший» было почти столько же лет, сколько они себя помнили, и в последнее время он чаще делался и вовсе шутливым, но сейчас Федерико не шутил. Конечно, странно было слышать столь резкие слова от юноши, внешностью и манерами больше похожего на прекрасную донну, но Матео прекрасно знал, когда стоит остановиться даже ему. А те, кто не воспринимает этот тон дона Фадриго всерьез — Господи, помилуй их души, аминь!

Бродяги и оборванцы не решались заступать дорогу нескольким вооруженным людям, но Матео поклялся мысленно, что нынешнее свидание точно будет последним… Ну в крайнем случае, предпоследним! Хоть бы муж красотки скорее вернулся… Намекнуть что ли, чтобы перестал проявлять излишнюю деликатность? Ага… намекнуть… во Франции… И что дядюшка или батюшка — в смысле, дон Родриго скажет? «У тебя, Матео, семь пятниц на неделе. То отошли, то верни»! И не напишешь же Тассису, чтобы сворачивали свои дипломатические танцы — неделикатно. Тассис старый товарищ батюшки и только от него должен получать указания. Так и придется дона Родриго просить, а потом еще вознаграждать деликатного супруга за успехи на поприще хм… дипломатии. Вот ведь угораздило вляпаться!

В своих досадливых размышлениях дон Матео за дорогой не следил вовсе. А зачем тогда Федерико с его людьми? И едва не споткнулся, пропустив рывок за рукав.

— Тшш! — Федерико зашипел как камышовый кот. Дернул, дай Боже — силушкой брат не обижен. Ругаться Матео не стал. Легко скользнул в тень, даже не раздумывая. Брату Матео доверял.

— Вот все, как я говорил!

Ну, говорил… А то они мимо таких сцен не проходили! Пьяные скоты докапываются до горожан. Лео таких кнутом от пьянства лечит — некоторые даже выживают. И что для Федерико в такой сцене удивительного? Впрочем, в Низинных землях он не бывал.

Ой, а вот здесь не кнутом… За такое Лео вешает сразу…

— Кабальеро, пожалуйста, мы заблудились, дайте нам дорогу.

Голос девушки, казалось, был способен разжалобить даже крокодила. Увы, те, кто преградил дорогу заплутавшим путникам, передвигались на двух ногах.

Матео охватил взглядом всю сцену разом — все же лучший ученик Карранзы: две барышни на мулах в сопровождении юноши, почти мальчика. Да, неплохая пожива для насильников и мародеров. И все же — мародеры и насильники… В Вальядолиде… Неслыханно!

А Федерико… Черт, улыбается лукаво, прижимая палец к губам:

— Ну что — прав, да? Я прав?

Матео веселья брата не разделил.

— Прав, прав, что спорить-то... Где там наша стража?

Матео нахмурился. Федерико что — не хочет помочь?

Они стояли в тени за углом, невидимые для участников разыгрывающейся драмы. Но, смерть Христова, это же не спектакль!

Федерико мотает головой. Его стража, его капитан… Резкий взмах рукой — стоять всем!

И что же ты задумал, дорогой брат? Матео не мальчик, чтобы с ним шутки шутить… Что — не видит, как Матео взбешен?

Опять улыбка? Нет, он не хочет обижать брата… Он хочет… А чего хочет избалованный принц, племянник короля?

— Подожди, ну, погоди минутку, Матео, я хочу посмотреть…

— На что смотреть-то?

Он что — думает, что это представление сродни театру? Но сам же только что о его безопасности переживал.

— Я хочу посмотреть, что мальчишка стоит, Матео… Не мешай… Ничего пока не случилось!

Эх, Федерико! Между случилось не случилось — один стук сердца, тебе ли не знать! Зачем ему этот юный идальго? Не на службу же себе брать.

«Луис»… Та девушка назвала мальчишку «Луис»… Как Лео. Только и для Лео полдюжины ветеранов в качестве противников многовато.

— Ты сам говорил про кинжал в спину…

Только и вздохнуть… Это в духе Федерико посмотреть кто чего стоит, поставив человека на грань жизни и смерти. Впрочем братец и сам таков. А упрекни — только фыркнет: «Кто бы говорил…»

— Федерико, я уже совсем с тобой согласен, ты прав, я давно не бывал дома… Ну, что тебе еще надо? Хватит уже!..

Федерико закусил губу, а руку, положенную Матео на эфес, сжал. Но протянул почти капризно и почти просительно:

— Погоди, ну, еще чуть…

Девушка на муле умоляла, вторая была будто в оцепенении, а мальчишка, ведший мула в поводу, вдруг произнес как-то очень напыщенно и не к месту:

— Вам стоит, кабальеро, скрестить шпагу с кем-то равным себе.

Матео даже замер — слышал как-то уже. Неприятные воспоминания…

Зато разбойники закатились хохотом. И, чуть не валясь от смеха, как-то упустили из виду, что мальчишка изо всех сил хлестнул шпагой плашмя мула сестры: «Пошел!».

Матео уже подумал посторониться, чтобы не попасть под копыта, но нет!

«Пошел…»

Ага, это только в рыцарских романах такое выглядит красиво и благородно. А в жизни не ожидавшее от кабальеро такой низости животное вместо того чтобы рвануть прочь, унося хозяйку от беды, взвилось на дыбы. Девица не удержалась и совсем неизящно распростерлась на мостовой, под новый всплеск хохота и улюлюканья.

Итогом резкого жеста юноши было лишь то, что мул сестры ускакал один, а дуэнья или компаньонка вместо того, чтобы приникнуть к своей госпоже и прикрыть собой, защитить до последней капли крови или принять за нее бесчестье, хлестнула уже своего мула уздечкой и рванула прочь.

Дальше все представлялось и вовсе как в самом пошлом спектакле.

— Ты не ушиблась, сестра?! — мальчишка кинулся поднимать девушку, а Матео только и осталось зубами скрипнуть со злости — вырвешь руку у дона Фадриго, как же! Не драться же с ним!

Зато пьяные морды, казалось, окончательно уверились в своей безнаказанности. И где черти стражу носят? Понятно где — подальше от буйных компаний.

И что? Федерико все еще хочет на все это смотреть? Не нагляделся?

— Подожди! — прошипел вдруг зло Федерико. — Видишь же, что у них шпаги в ножнах. Даже если страже их отдать, они ж порицанием отделаются… Жди!

Матео подумал как-то отстраненно, что в этот раз его безалаберный брат прав, а он — юрист и законник — нет, а тот вдруг бросил так же зло:

— Отпусти меня! — как будто это Матео его держит, а не наоборот. — Отпусти!

Мародеры разве на мостовую не ложились от хохота, а юноша, почти мальчик, стоял неестественно прямо и напряженно, с обнаженным клинком в руке и это было бы даже красиво, если бы не столь мерзко.

И что значит, «отпусти»? А Федерико вдруг повернулся к брату и, четко выделяя каждое слово, произнес:

— Я сам хочу их убить, Матео, пожалуйста, позволь мне, я справлюсь!

Старший из братьев Толедо смотрелся все тем же нежным красавчиком, но… опять этот тон и взгляд. В свете потайного фонаря — темное пламя в глазах. И Матео ощутил всем своим существом — он и вправду хочет убить, ощутить, как шпага пронзает плоть, почувствовать кровь врага на лице, почуять ее запах, увидеть тело на мостовой, поймать последний затухающий взор вместе с проклятьем и усмехнуться в ответ.

— Отпусти, ну, ты же был на войне, в я нет!

Матео внимательно взглянул на племянника короля. Он не размышлял, откуда в Федерико временами просыпается это — Федерико было его братом, и не ему судить желания и поступки юного принца. Вчера ему хотелось одолеть быка, нынче сцепиться в несколькими мерзавцами, сойтись с ними лицом к лицу с клинком в руке. Убить самому, лично — да, именно так, без затей. И все-таки он просит Матео… Он стал осторожен и расчетлив его брат и просит совета и разрешения у лучшего, чем он. Ну, вот как Федерико отказать, если он так просит? Ладно, быть по сему.

Матео еще раз окинул взглядом сцену — как картину. Время тянулось долго, как у него обычно бывает во время схватки. Оценил врагов. Быстрым шепотом описал каждого из полудюжины. Хорошо, иди! Да, ты начнешь, я присоединюсь. Нет, «твоих» трогать не стану, развлекайся!

Федерико двигался совсем не как юный Луис — Матео даже засмотрелся. Он что — решил все-таки уроки брать, пока их с Лео не было? Похоже на то. Эх и красиво же остановился рядом с мальчишкой.

Зато мерзавцы красоту движений брата не оценили — только его облик в свете факелов. Ага, еще рой насмешек и совсем уже гадких предположений как горох из мешка посыпались… Зря они так. Кажется, кому-то сегодня горло кинжалом перережут — медленно, чтобы прочувствовал, захлебываясь собственной кровью, каково это, когда смерть явилась по твою душу. Усмешка Федерико, похоже, именно это самому говорливому и сулила.

А Луис — простая душа — запротестовал, что нечего незнакомому кабальеро рисковать своей жизнью ради них, ничтожных.

Федерико сделал вид, будто не заметил… И, кажется, они еще кое-что, точнее — кое-кого не заметили…

— Ба! А это у нас кто тут?

Матео даже руку ко лбу прижал — вот принесла нелегкая… Эболи!

При виде еще двоих вооруженных молодых людей мародеры смеяться перестали и даже сделали пару шагов назад. Вновь прибывшие их враги или невольные союзники?

— Благородный дон спасает девицу! Трогательно…

Тон обоих принцев, обменивающихся любезностями, по обыкновению доброжелательностью не отличался. Матео все-таки обнажил шпагу и кинжал вынул из ножен. Ни Эболи, ни разбойники его не видели — очень удачно все складывается. Брату покуражиться он все-таки даст, но, пожалуй, не стоит слишком затягивать игру. Только бы Эболи отвалил поскорей!

Ох… А мерзавцы-то, кажется, успокоились и ждут, чтобы двое донов схватились за шпаги. Ну, и пока те друг другом будут заняты, свои делишки обделать. Что?! Да они, вроде, и ставки делают! Редкая наглость… Матео вдруг неожиданно для себя понял, что вполне разделяет чувства и желания Федерико. Да уж, досмотрелся… Хорош смиренный брат и идеальный дворянин!

А Федерико по обыкновению уже и ногой притопнул в нетерпении. Ну, и что Эболи сунулся? Ответил по обыкновению высокомерно и иронично:

— Пфе, приятель, а девица-то тут причем? Просто, знаешь, иногда так кого-нибудь убить хочется, а нельзя — батюшка запретил. Вот и приходится развлекаться по-другому…

Эболи против обыкновение выпад мимо ушей пропустил, окинул взглядом противников Федерико. Нахмурился. Кивнул приятелю, подзывая, обронил таким же небрежным тоном как принц Толедо:

— А… ты без Матео, похоже, нынче…

Не дал словечка вставить:

— Знаешь, Федерико, у нас с тобой схожие проблемы. Мне тоже, ну, очень хочется одного сеньора убить и тоже незадача — батюшка не позволяет. Но ход твоих мыслей мне нравится! Слушай, а может ты не станешь жадничать? Смотри, этих оборванцев тут с полдюжины — на всех хватит. И девиц спасать — это, знаешь ли, тоже приятно бывает временами. Я как-то не против. Хочется тоже прекрасным принцем побыть, знаешь ли.

При этих небрежных и даже грубоватых словах принц и его друг заняли место около Федерико. Даже в полумраке было видно, как удивленно вскинул голову принц Толедо, но позицию сменил.

«Не знаете вы, придурки, с кем связались», — только и успел подумать Матео, а «мародеры» будто его мысли прочли. А, может, количество шпаг против себя посчитали — видимо, еще были в состоянии — и сочли, что четыре, как ни крути, больше двух.

Матео даже дорогу мерзавцам преграждать не стал.

Доспорились Федерико с Эболи — в результате ни тот, ни другой желаемое не получили. Впрочем, Карранза что-то говорил, что лучший бой тот, который не состоялся.

А юный кабальеро протянул Федерико руку, и столь же пафосно произнес, что единственное что у него есть — это его шпага и его дружба, и то, и другое, он готов предложить их спасителю… их спасителям. Не понял что ли, что его спасители враги друг другу?

Матео вышел из тени. Эболи скривился, сообразив, что извечному сопернику его помощь не так уж и требовалась, но скрыл досаду, подав через плащ руку юной донне.

А что время-то терять? Пока юноша благодарил пылко своих спасителей, Эболи быстро сообразил что к чему. Верный спутник принца мула подвел, почтительно придержал повод.

Хм… Кажется, Эболи действительно захотелось доброе дело сделать и порисоваться заодно перед братьями Толедо. Иначе, зачем он тогда ухватил донну за талию и, легко подняв ее на вытянутых руках, бережно опустил в седло?

Матео все видел совершенно отчетливо и ярко — не отошел еще от предчувствия драки — и нежное пожатие руки тоже уловил. Эх, Луис, из огня да в полымя. Что Эболи, что Федерико слово «нет» понимают дай Боже раз из десяти, и точно не из уст какой-то бедной девицы. А, впрочем, не его это дело, и ни ему, ни Федерико приключения перед свадьбой ни к чему. А Эболи — черт с ним, пусть за провинциалкой приударит, если его это перед свадьбой сестры утешит.

На великодушное и искреннее предложение юного идальго Федерико ответ из себя все-таки выдавил — вежливый и чуть прохладный. Когда-нибудь. А Матео подумал про себя: «И чего этот восторженный юнец так себя ставит? Честь служить их семье еще заработать надо». Впрочем, имя он запомнит. Хотя нет, зачем? Если Всевышнему будет угодно, они встретятся с этим юнцом и их пути еще пересекутся — все в руках Божьих!

Ладно, пусть Эболи их забирает — и донну, и щенка Луиса с его щенячьей преданностью, хватит уже на улице себе людей подбирать! А вот для Эболи такое внове и в диковинку, ну, и ладно. Донна займет место в его спальне, а юный идальго сторожем в передней — и все дела. И пусть благодарят Всевышнего, что удостоились внимания принца.

Ладно. Разошлись, наконец…

Матео подумал вдруг, что, кажется, ждет уже встречи со своей донной и не станет он томить ее нынче и поддразнивать, и настроение у него улучшилось. Зато Федерико шагал хмуро.

Юный принц все больше ощущал досаду, что не удалось ему скрестить свой клинок с опытным ветераном, а еще вбить в глотку мерзавцу его грязные слова! Буркнул брату, что чувствует себя совершенно по-дурацки — нашелся тоже Тирант Белый! Даже то, что Эболи наверняка те же слова сам себе говорит, его не утешило. Впрочем, брата он все равно проводит — прав ведь оказался.

Федерико злился и дулся всю дорогу. К чести брата — делал он это исключительно в отношении себя, так что Матео даже утешать его пришлось, что, как ни крути, а девицу с ее братом-недотепой он спас. Охрана… да отпустил девицу на муле искать… Пако тебя назад проводит, а утром меня встретит.

Федерико кивнул подтверждая, что все понял и согласен. Даже слово против не обронил. Ой, как расстроен-то.

— А эти — ускользнули, — только и выругался.

Вот сказать ему сейчас или пусть дома все узнает?

…Мерзавцам дон Матео дорогу преграждать не стал. Зачем? Свистнул только коротко, призывая охранников, бросил всего пару слов их с Федерико людям — те свое дело знают.

Если Федерико так хочется сделать это — кто он такой, чтобы не помочь брату исполнить свое желание.

Гордость и честь

Дон Фадриго, принц и сын принца, племянник короля Филиппа и кузен инфанта негромко говорил что-то скромно одетому молодому человеку, только шпага на поясе которого свидетельствовала о его принадлежности к дворянскому сословию.

Случайные свидетели этой беседы, проходя мимо, в изумлении поворачивали головы, хотя так откровенно демонстрировать любопытство в королевском дворце в Вальядолиде было почти неприлично. Но уж больно вид молодых людей не вязался с их внешностью — блистательный вельможа и простой идальго не должны беседовать непринужденно, будто двое близких друзей. И только подойдя ближе, чтобы понять, кого это надменный дон Фадриго удостаивает беседой, придворные отшатывались с глубоким поклоном.

Воистину, в своем взыскании смирения дон Матео де Бисагра переходит всяческие границы! А услышав беседу двух юношей, любой из придворных пришел бы в полное смятение.

— И вольно же тебе представляться секретарем направо и налево и торчать в особняке Лео, когда он уехал в Рим! – Федерико даже не пытался скрыть досады. — Неужели непонятно, что отец нарочно устроил эту поездку, чтобы ты мог побыть с нами дома?

Дон Родриго и вправду попросил своего протеже отпустить Матео к родным, пока тот будет кланяться его святейшеству. Юный герцог попытался было уговорить его высочество отпустить Матео к святому престолу, но принц ясно дал понять, что секретарю на аудиенции у папы делать нечего. Лео долго извинялся перед молодым человеком, даже не подозревая, что то, что для него стало величайшей честью, которую не каждому оказывают, для Матео де Бисагры было делом обыденным с детских лет. И вот теперь Федерико пеняет брату на небрежение.

— Да я и так целыми днями с тобой, Федерико — и дома, и здесь. Что тебя так задело?

Юный принц был обидчив без меры. Но сейчас-то он на кого обижается? Ох, кажется, на себя…

— Ничего! — Федерико отвернулся.— Ничего, если не считать того, что ночуешь ты только у Лео. Послушай, если речь идет о какой-нибудь красотке, так и скажи… И, кстати, ежели так — возьми с собой охрану.

— Нет никакой красотки, Федерико, я просто не хочу, чтобы мой герцог узнал о нашей мистификации, а что до охраны — так мне вполне хватает Пако и его дубинки.

— Твой герцог! — возмутился юный дон и тут же покаянно опустил голову. — Прости. Мне казалось, что это будет весело и забавно, а тебе и вправду приходится вести себя… — сын первого министра оборвал сам себя, осознав, что только что чуть не оскорбил «младшего брата».

Матео снисходительно усмехнулся.

— Смотри.

К молодым людям подходил очередной любопытствующий. Матео сделал шаг вперед:

— Если вы ищете моего герцога, кабальеро, вам стоит это сделать недели через две, его светлость на аудиенции у его святейшества, — при упоминании наместника святого Петра дон Матео столько красноречиво взглянул на головной убор собеседника, что тот немедля снял шляпу, даже не успев сообразить, зачем он это делает. — Или вы ищите встречи со мной? — продолжил Матео своим обыкновенным благожелательным тоном, который, однако, не давал обмануться — беседы с ревизором святого Трибунала по доброй воли не ищут.

Горячие извинения за то, что юношу оторвали от беседы, были тому ответом, и поклон даже более глубокий, чем тот, которого удостоился дон Фадриго.

— Видишь? — фыркнул крестник принца, не озаботившийся даже ответить на приветствие. — Это действительно весело.

Федерико кивнул. Выражение лица почтенного кабальеро, осознавшего свою крайнюю неделикатность, было уморительным.

— На охоту ты, конечно, сходить не хочешь, — полуутвердительно полувопросительно поинтересовался юный принц

— Если позволишь, я уже наоохотился вдоволь, — с легкой иронией обронил дон Матео, и Федерико вновь согласно кивнул:

— Да, вы с Лео славно ощипали перышки фламандским гусям, жаль Нассау ускользнул!

А Матео подумал: каким-то уж очень покладистым нынче был крестный брат… Или мысль о предстоящей женитьбе вводит его в состояние меланхолии?

— А его преосвященство хочет представить мне нового капеллана, — непринужденно заметил молодой помощник епископа. — А это неделя в дороге, точно.

Федерико в третий раз кивнул — уже довольно. Его Матео ничуть не изменился и по-прежнему легко рассуждал о самых важных и серьезных вещах. Все в этом мире продолжало пребывать в полнейшей гармонии и оставалось на своих местах.

— Смотри, Диего, двое братцев воркуют как голубки, — Федерико ожидаемо вскинулся, а Матео поморщился досадливо. Опять эти Эболи!

Принц Эболи в обнимку с приятелем окинул юных донов оценивающим взглядом.

Вот что этому идиоту надо?! В двадцать два года уже можно, кажется, повзрослеть! —подумалось Матео. И вольно им с Федерико… То гулять до рассвета по городу, то цапаться как двум бойцовым псам!

— Впрочем, о чем это я? — принц Эболи глянул Федерико прямо в глаза. — Я хотел сказать — «крестные братья». Никто ведь не слышал ни имени отца, ни имени матери сеньора Матео…

Матео метнулся вперед и успел перехватить руку Федерико, который почти уже выхватил клинок — металл с лязгом ударился о металл, но он успел! Толкнул названого брата в угол, закрыл от любопытных взоров и почти прошипел:

— С ума сошел… В покоях короля! Да он спит и видит, как сорвать твою свадьбу со своей сестрой! Молчи! Я ему отвечу…

Вдохнул глубоко. Он и сам не прочь был бы вернуть Эболи его слова с парой дюймов железа в грудь, а шпага на боку висела у него не для украшения, но поединок в личных покоях его величества не только для участников, но и для свидетелей мог закончиться очень печально — Фарнезе и Альба подтверждают!

— Полегче, приятель, — обратился молодой человек к наглому принцу. — Если ты до сих пор не знаешь, что земля вращается вокруг солнца, а не наоборот, не стоит всем демонстрировать свое невежество, а если король лично дает кому-то имя, глупо думать, будто его величество не знает, кому оказывает благодеяние.

При упоминании короля Матео стянул с голову шляпу, а Федерико не только сделал то же самое, но и склонился в легком поклоне, вынуждая всех вокруг последовать примеру племянника короля, и так и оставался стоять со клоненной головой, пока не убедился, что благородные доны и кабальеро склоняются и перед Матео тоже. Эболи, ожидавший вспышки гнева, и, собственно говоря, на нее и напрашивавшийся, побагровел от ярости — хотел уязвить самолюбие бастарда дона Родриго, а невольно оскорбил короля. По крайней мере, этот законник так все вывернул. И его величеству непременно донесут о неуважительном отношении крестника.

Федерико выдохнул. Матео оказался прав, его брат всегда был прав. Слово разило не хуже клинка, и следовало закрепить эффект.

— Как-то не очень дружелюбно ты настроен к нашей семье, друг мой, — дон Фадриго выделил обращение. — Ты расстраиваешь дона Матео и меня своим неуместным суждением о делах его величества. Печально было бы вместо свадебных праздников видеть тебя в заточении, братец, — вновь выделил обращение юный принц. — Впрочем, как бы это ни было печально, на свадьбе мне понадобиться только моя невеста.

Он промолчал мгновенье, будто задумался о чем-то и, оглядев собравшихся, которых вокруг ссорящихся принцев собралось десятка полтора, победно закончил:

— Не переживай, если тебя не будет с нами, мой брат, дон Матео, прекрасно засвидетельствует совершение брака. Он уж точно знает, что происходит в спальне между мужем и женой, и не упустит не одной детали. И, кстати, братец, надеюсь, мне будет что вывесить за окно поутру, как и положено по обычаю, и не придется для этого…

Теперь уже Диего повис на руке молодого принца Эболи.

— Все доны, хватит, — Матео и сам удивился, как резко и громко прозвучал его голос, заставивший окружающих вздрогнуть, как от удара хлыста.

Никто и никогда не слышал, чтобы дон де Бисагра повышал на кого-то голос, и праздные зеваки вдруг догадались, что уже почти породнившиеся принцы могут сколько угодно ссорится друг с другом и даже хвататься за шпаги, но это никак не изменит того, что Федерико — племянник короля, Эболи его крестник, а дон де Бисагра — сын первого министра и тоже родственник его величества… В отличие от них. И досады любого из этих донов будет довольно для опалы того несчастного, кто в недобрый час подвернется под руку. Не друг друга же они будут отправлять в королевскую резиденцию, что бы там не наболтали друг другу в раздражении и запальчивости.

— Ваше высочество, — Матео все-таки поклонился разъяренному, будто бык на корриде, Эболи и быстро увлек столь же кипящего негодованием Федерико за собой.

— Ладно, пусти, я не стану вести себя глупо, Матео, — дон Фадриго слегка уперся перед лестницей, а Матео с удивлением увидел, что так и не отпустил руку крестного брата.

— Вот скажи, зачем им все это? Я ведь не ищу ссоры с Эболи… Я ведь согласился на этот брак, который организовали дон Родриго и его величество, — Матео удивленно взглянул на родственника — назвать отца «дон Родриго»… — Ну что ему надо?!

Матео промолчал миг:

— Власть… влияние… почести… зависть… Да что угодно, брат. Он же понимает, что твоя жена не сможет повлиять на тебя, зато дон Родриго теперь будет претендовать на роль старшего родственника… Вот его это и бесит.

— Еще бы влиять, — с неожиданной мстительностью произнес юный принц. — Если ты думаешь, что разбаловав Кудряшку, я не сумею выдрессировать эту собачку, ты ошибаешься!

Матео вздохнул:

— Федерико, она будет твоей женой, а Кудряшка — это только пес, нельзя так говорить.

Принц выдохнул резко:

— Кудряшка — это твой дар, а та девка — подарочек семьи Эболи. Как думаешь, кто для меня ценнее?

Матео впору было за голову схватиться. Брак, призванный примирить двух друзей короля, грозил еще больше их рассорить.

— Зачем ты тогда согласился? — вопрос был излишним, но должен был прозвучать.

Федерико пожал плечами:

— Не одна, так другая. Эболи — выгодный брак, но я заставлю их заплатить за каждое оскорбительное слово о тебе и об отце.

Матео оборвал у брата болтавшийся кусок манжета — почти и незаметно! — и его лакей, кажется, вновь получит подарок «для девчонки». Привычный для обоих жест, кажется, и дона Матео, и дона Фадриго привел в чувство.

— Пообещай мне, что не станешь ее обижать, Федерико. Она ждет прекрасного принца с золотым голосом, а не чудовище.

Дон Фадриго усмехнулся довольно, он не то, чтобы был падок на лесть, но любил, когда его талантам и внешности отдавали должное, тем более любимый младший брат. Кивнул покладисто. И вправду, что воевать с девчонкой?

— Ладно. Не стану. Если она не будет корчить из себя высокородную особу.

Матео подумал, что стоит попросить его преосвященство поговорить убедительно с невестой — Федерико был не из тех, кто бросает слова на ветер, и в интересах девушки будет вести себя, как хочет ее будущий муж.

— И насчет засвидетельствования брака, — продолжил Матео, но Федерико его перебил.

— Нет. От своего слова я не откажусь. Ты будешь моим свидетелем, ты будешь моим шафером.

Добавил уже несколько смущенно:

— Пожалуйста…

Матео решил свести дело к шутке:

— Если только Санчес поставит для меня кровать в твоей передней.

Федерико кивнул неожиданно благодарно.

А ведь он переживает и опасается за свою честь, — вдруг подумалось Матео. — И он не просто языком трепал, а и вправду проговорился. И, кажется, лучше все-таки сунуть в карман украдкой цыплячью тушку… Вот только тогда их с братом соглашение о милости к будущей принцессе потеряет всякий смысл, и он уже никак не сможет помочь той, кто станет законной супругой его высочества дона Фадриго. А стены, двери и прислуга в их доме надежно скроют от посторонних взоров любые выходки и прихоти молодого принца…

…Прошло три месяца после помолвки, а свадьба дона Фадриго заставила говорить о себе и восхищаться пышностью торжеств не только при испанском дворе.

Племянник короля ожидаемо затмил собой невесту и гостей. Его преосвященство епископ Толедо лично венчал молодых в знак давней дружбы с семьей первого министра.

В шаферы Матео посоветовал все-таки Кюнеберга. Во-первых, не стоило пока раскрываться перед Лео, во-вторых, дело против Эболи, которое он вел негласно, исключало объятья с подозреваемым.

Матео размышлял о том, как мало нужно для внезапно вспыхнувшей вражды, и его герцог чудом избежал смерти. А все от того, что перед самым их отъездом в Брюссель его Федерико вновь решил позлить Эболи и сообщил тому, что кроме дона Матео свидетельствовать брак будет еще и Лео, а то вдруг родственника обвинят в пристрастности?

С братом дона Фадриго, а тем более почти епископом, в спальне сестры Эболи смириться был готов. Что бы там Эболи не нес о родителях Матео, сомнений в том, чей он сын, у принца не было. Но не Лео же Кюнеберг — этот фламандец!

Матео даже попятился, чтобы Эболи не увидел его, когда тот униженно молил Федерико не позорить сестру. А брат, кажется, решил пойти вразнос, и, раз свадьба была делом решенным, еще и добавил, что пусть радуется, что свидетелей будет всего двое. И вот результат — та история с покушением на Лео.

На венчании он стоял совсем близко к Федерико, и все упорно делали вид, будто не замечают торчащего рядом с новобрачными Матео. Ну и что за прихоть благородному дону вести себя как секретарю? Скорей бы он вернулся в Толедо, что ли…

Лео, конечно, несколько изумился желанию Федерико взять Матео в свидетели своего брака. Впрочем, они друзья детства, мало ли как принято в Испании… Так что уже как должное услышал заявление секретаря, что в приемной ночевать будет он, а герцога для подтверждения позовет утром. Хвала Небесам, его Кюнеберг сталкивался с подобным впервые и потому не возражал.

Его высочество дон Родриго на радостях отдал молодым одно крыло своего дворца, и, если не считать Кудряшки, обиженного, что хозяин не пускает его в спальню, но при этом способного пролезть, куда угодно, крестный брат мог быть уверен, что в первую брачную ночь его никто не потревожит. Гости остались на отцовской стороне дома.

Матео обнялся с рыжим псом и заснул крепким сном — управляющий не подвел и постель ему расстелили, как водится, со всей любовью и почтением. За дверью слышался какой-то шум, но молодой человек не придал этому внимания.

Федерико растолкал его едва рассвело. Молодой принц вовсе не походил на счастливого новобрачного, и крестный брат вообразил было, что его худшие опасения сбылись. Но дон Фадриго только мрачно, не похоже на себя, буркнул:

– Пошли!

Только многолетний опыт встречать невозмутимо любые испытания позволили молодому дону не ойкнуть при виде открывшегося зрелища.

Новобрачная сидела на краю кровати надежно притянутая к столбу шелковым шнуром с золотыми нитями. Говорить она не могла из-за шарфа, закрывающего рот. Прическа завалилась набок, впрочем, как и часть пышного полога, державшегося на честном слове.

Кудряшка попятился и спрятался между ног дона Матео.

— Вот! — мрачно заявил крестный брат, указывая на связанную… Не девицу уже, в рассеянности не заметив, что показывает в ее сторону фруктовым ножиком. — Вот, полюбуйся!

И распахнув ворот своей сорочки, Федерико продемонстрировал Матео несколько длинных царапин и один укус.

Матео опустился на табурет, соображая, что сказать, а главное, что делать со всем этим. Федерико обещал же не обижать девицу Эболи! Да, конечно, актрисы и даже знатные дамы прощают Федрико его «чудачества» и вспыльчивость за прекрасные внешность и голос, но здесь же все-таки жена!

— Да не обижал я ее! — взвился крестный брат. — Все обыкновенно, все как у людей. Все как у всех! Она все-таки жена! Она должна слушаться и выполнять свой долг!

Из рассказа принца стало ясно, что свой долг девица, несмотря на предшествующее таинство венчание не просто не хотела выполнять, но и вообще в результате как с ума сошла — принц еще раз показал Матео отметины. И еще ножиком потряс, который девица схватила со стола, стоило ему разжать руки. А связать ее пришлось, потому что эта буйная пыталась высунуться в окно с воплем, будто ее супруг и господин хочет ее убить!

А если бы она из окна сиганула? Знаем мы, что бывает, когда из окна вылетают.

Рубец? Ну, да, наверно, хлестнул он ее этим шнуром раз или два в запале… В запале — слышишь?! Ничего такого стремного! А ты что станешь делать, если кроткая монастырская воспитанница не просто не захочет выполнять свой долг, а кидается на тебя с ножом?!

Матео согласился, что Федерико слово свое старался сдержать, и не его вина, что так получилось, но если девица Эболи безумна, свершился брак или нет, его стоило как можно скорее признать недействительным!

Он подошел к принцессе, пытаясь найти следы помешательства во взоре, но нашел в ее глазах лишь страх. И почувствовал, что пол качнулся под ногами. Он видел такой взгляд у безвинно побывавших в руках палача и не понимавших, что от них ждут. И тогда секретарь епископа Толедо обратился к принцессе так же, как обыкновенно обращался к таким же запуганным несчастным, к чьему разуму и рассудительности следовало воззвать для благополучного завершения дела.

Он заговорил негромко, но твердо, глядя юной женщине в глаза.

— Я дон Матео де Бисагра, ваше высочество, крестный брат дона Фадриго. Прошу вас, позвольте мне помочь вам. Сейчас я сниму платок, а потом освобожу ваши руки. Только обещайте мне, что не станете кричать. Смотрите, вы собаку испугаете.

Кудряшка вылез вперед и всем своим видом показывал, что да, вот он сейчас готов пугаться. Только вот хозяин даст команду — и он уже испуган!

Взгляд принцессы переместился на рыжее курчавое недоразумение… Миг — и в ее глаза начала возвращаться жизнь. Она глядела на Матео, но уже не с ужасом, а с надеждой и согласно кивнула. Матео поднял собаку и усадил пса на кровать рядом с новобрачной. Федерико стоял такой же мрачный, как был, и непривычно молчаливый.

Освободившаяся от пут принцесса, как и обещала, кричать не стала, а всего лишь молча рухнула на пол и, обняв ноги дона Матео, шепотом стала заклинать брата спасти ее жизнь, потому что ее супруг и господин отчего-то решил ее убить. Дон Матео аккуратно отцепил благородную донну от себя и столь же бережно пересадил ее обратно на кровать.

Вопросительно глянул на Федерико. Конечно, если бы молодая жена оказалась нечестна, такое вполне могло произойти, хотя в нынешнее просвещенное время убивать согрешивших до брака было уже не в моде. Но здесь, судя по всему, свой цветок невинности новобрачная подарила законному супругу. Так в чем дело?!

— Да ни в чем! — возмущенно выпалил прекрасный принц, ни разу не покусанный не то, чтобы девицей, но даже собакой. — Я просто хотел, чтобы она выполнила свой долг. Я свой, а она свой… Я батюшке обещал! Он внуков хочет!

Кажется, дон Матео начал понимать, что произошло.

— А ты ей про ее долг объяснил?

Федерико аж кашлянул от возмущения:

— Я?!! Да за кого ты меня принимаешь! Говорить о таких делах невинной девице!

А новобрачная, указывая в доказательство своих слов на то, что обычно свидетельствует лишь о честности молодой женщины перед супругом, вновь сползла с кровати на колени и вновь приникла к ногам свежеиспеченного брата. Кудряшка, найдя такое положение очень удобным для исполнения своего замысла, с ходу начал вылизывать лицо и руки молодой хозяйки.

— Предатель, — буркнул Федерико на безалаберного пса, впрочем, совсем беззлобно.

Теперь картина для молодого следователя вырисовалась вполне понятная. По дурости или злому умыслу, девице не объяснили, что произойдет между ней и молодым супругом в первую брачную ночь, так что невинная воспитанница монастыря перепугалась до полусмерти, а Федерико попросту растерялся. Ладно, хоть не в том смысле. О своих выводах он сообщил брату, присовокупив, что молодую женщину все-таки следует вернуть в сидячее положение и просветить.

А поскольку посвящать в такие дела посторонних, значило сделать их семью посмешищем, Федерико, фыркнув, заявил, что кому как не будущему епископу прилично просветить свою будущую духовную дочь и практически сестру. А самого его увольте… Это неприлично… Чтобы он, да своей жене такое рассказывал…

Хвала небесам, помог Кудряшка. Принцесса все-таки прятала в его шерсть горящее стыдом лицо, а вот дон Матео такого счастья был лишен, хотя тоже ощутил, что краснеет с каждым сказанным словом.

Что говорить, даже у Федерико, героя этой ночи, уши порозовели. Да, это вам не с Лео о девицах трепаться…

Переодеть жену в новую сорочку он все-таки велел брату. В конце-то концов, он еще не епископ! И, кстати, сам переоденься…

Лично прибрал следы ночного побоища и понял, что можно звать Лео.

Герцог только хмыкнул понимающе на то, что посчитал следами страстной ночи. Надо же, а вроде как друг говорил, что почти монашка… И махнул в окно флагом, свидетельствующим о том, что крепость сдалась на милость победителя.

Положенные радостные свист и улюлюканье за окном заставили новобрачную вновь покраснеть, а молодого супруга горделиво выпрямиться. Свадьба удалась!

Зато управляющий, кажется, знал все. Как всегда. Потому что, увидев дона Матео, а больше поймав его взгляд, сеньор Санчес сам сунул ему в руки хлыст и тяжело опустился на колени.

Крестник принца только плюнул с досады и шарахнул изо всех сил по стоящей рядом табуретке. Подумал было сказать: «Сами разбирайтесь, но чтоб ни брата, ни крестного не расстраивать!», но решил, что хватит с него уже приключений, подобных нынешнему. Крестный в делах, братец в мечтах, сеньор Санчес за всеми уже не доглядывает. Так что только на дона Матео вся надежда, и — что бы там ни говорили — с них станется, пожалуй, из Нидерландов его выдернуть, случись что. И что он тогда герцогу скажет?

Так что приказал собрать всех, кто должен будет служить новобрачным нынче, и когда он уедет.

Отдавать приказ наказать двух услужливых дур, которые должны были позаботиться о принцессе и подготовить ее к встрече с супругом, а вместо этого решили, будто имя «Эболи» дает им право издеваться над принцессой, он не стал — новобрачной услуги горничной и камеристки во время торжеств будут надобны часто. Только мягко разъяснил неразумным, что если ее высочество еще хоть раз без прямого и недвусмысленного приказа его высочества будет в этом доме чем-то недовольна, следующего шанса на жизнь у них уже не случится. Кудряшку же никому в голову обижать не приходит? Вот и с принцессой должно быть также.

— Не очень приятно, когда твою шею обвивает гаррота, не правда ли? Ничего, покашляете чуть — от этого еще никто не умер. Тошниться передо мной не стоит — мое терпенье не беспредельно, а что касается речи, помолчите несколько дней — с вас не убудет, да и вправду говоря, зачем ее высочеству болтливые служанки? И, да, пошли, Пако … И ты, как там тебя — Пабло? — пора вам помочь его высочеству дону Фадриго приготовиться к дневному выходу. Нет, я чуть отстану… Еще не хватает, чтобы герцог Кюнеберг о чем-то догадался. И да, сеньор Санчес, помощника себе подберите перед моим отъездом…

Прошлое и будущее

Величайший полководец Европы, родственник королей и сам суверенный правитель с тоской, какой сам не ожидал в себе, оглядел участников совета. План бы ясным и понятным, его командиры, даже самые молодые, опытными и искусными, на их стороне было превосходство во всем и Божья Воля.

И все-таки тоска не отпускала. Конечно, Бретей не стяжал себе лавров героя сражений с османами, конечно, они всегда встречались на поле брани как заклятые враги, но все же… Гентский Лев был благороден и смел, его зубы и когти остры, и Александр Фарнезе думал, что ему было бы кому передать свой триумфальный венок. А всего лучше было бы встать с Бретеем плечом к плечу и навсегда вышвырнуть неверных с благословенных земель Средиземноморья в унылые пустыни Тартарии, где им самое место.

Но нет же!

Волей короля и Святой нашей матери католической церкви сейчас он должен будет разбить Бретея, а самого его взять в плен и доставить в целости и сохранности на королевский суд. И именно это нагоняло тоску и лишало грядущую победу сладости триумфа.

Принц Пармский еще раз оглядел своих полководцев, но на сей раз взгляд его упал на молодого человека в простом темном одеянии, скромно сидящего за спиной молодого Кюнеберга. Именно ради этого человека он приказал принести табуреты всем адъютантам и секретарям под мимолетно удивленными взорами командиров, именно ради этого человека он сейчас и произносил свои категоричные слова, напоминая о том, что Бретей личный враг его католического величества.

Он встретился взором с «секретарем» Кюнеберга и не удивился ни вниманию, ни сосредоточенности взгляда посланца его преосвященства. А еще обозлился сам на себя, потому что вдруг подумал, что очень хочет получить от этого молодого человека хотя бы кивок одобрения на свои слова и дела… но, конечно, брат доминиканец ни за что не покажет ему ни своей милости, ни недовольства.

Этот Бисагра и тогда, во время допроса был абсолютно бесстрастен, как статуя Правосудия в своем бело-черном облачении, и он, принц, племянник короля был вынужден отвечать на вопросы мальчишки, которого даже рукоположить еще не могут по возрасту!

Вопросы, которые, кажется, саму его душу выворачивали наружу, а когда он, спеша оправдаться, начинал говорить ярко и страстно, этот мальчишка обрывал его холодным «bene, довольно». И он вовсе не стеснялся этого, как не стеснялся прерывать слова самых знатных грандов Испании и самых ученых богословов Саламанки.

И в чем же так провинился его любимец Кюнеберг, что Бисагра следует за ним неотступно, как тень? Или тогда снятие с него обвинения было всего лишь уловкой и ему по-прежнему не доверяют? А, может быть, эти два дела связаны между собой, и этот мальчишка запомнил его восторженные речи в адрес молодого полководца, которые, вроде как, даже слушать не стал, остановив его словами, что это к делу не относится? Он и сам готов был язык себе прикусить, осознав, что в запальчивости чуть не подставил ни в чем не повинного человека, и вздохнул с облегчением, заметив, что Бисагра подал знак не заносить в протокол сказанное им бездумно.

В протокол не занес, но запомнил. Доминиканцы ничего не забывают и не прощают, а этот дон Матео ведь из лучших псов.

Фарнезе сам себя готов был пристыдить за трусость. Надо же, он, герой Лепанто, никогда не кланявшийся пулям и встречавший врага лицом к лицу, робел перед этим юнцом, едва отпустившим усы и бороду, потому что знал истинную власть тех, чьим голосом был этот молодой родственник, власть, способную привести на костер любого, чьи мысли, поступки и дела могут быть всего лишь истолкованы как враждебные королю, Церкви и Испании.

И даже с Кюнебергом… Ни предупредить того, ни поделиться своими мыслями он не может, потому что — кто знает! — как жизнь повернется, и не придется ли ему вновь оказаться лицом к лицу с доном Матео в тех же ролях — обвиняемого и его следователя. Ему и Кюнебергу.

Ну, нет! Он не даст Бисагре повода обвинить ни его, ни Леопольда в связи с делом Бретея. А посему нужно еще раз четко и точно повторить все инструкции по обращению с пленником. И ведь никого не найдется, кто бы их нарушил. Если бы не этот чертов доминиканец, он бы нашел, кому шепнуть пару словечек о Льве Гента…

А дон Матео де Бисагра, о котором так нехорошо размышлял принц Пармский, сидел на табурете за спиной своего герцога и с тоской размышлял о том, что во всем лагере не найдется того, кто мог бы даровать Бретею легкую смерть.

Да и кому можно было бы поручить такое в охваченном радостным возбуждением испанском стане?

Перед совещанием у командующего он обошел все позиции — неприметный, неузнаваемый людьми, распаленными предвкушением победы. Он не отказался от нескольких человек, приставленных к нему Диего. Матео был храбр, но не безрассуден.

Кураж от воинских успехов столь же опасен, как и лишние винные пары в буйных головах. Он не вмешивался и не останавливал отпускавших грубые шутки о том, где должны находится Низинные земли по отношению к доблестным испанских воинам. И да — «сверху» эти нидерландцы могут быть только в двух случаях: танцуя на виселице или на костре.

Дон Матео довольно провел в армии, чтобы знать — победу не достигают, распевая унылые гимны — пусть лучше так. И все-таки это веселье до победы несло в себе какой-то оттенок безумия, подобный видам картин младшего ван Акена, открытого ему секретарем льежского епископа. А еще он вспомнил давний спор с дедом о справедливости. Его дед тогда говорил с возмущением: «кнут и плеть», «топор, огонь или гаррота». С возмущением… Ох!

Прости, дедушка, может быть, те, кем командовал когда-то ты, и понимали слова и призывы, а вот эта толпа вряд ли будет слушать самые прекрасные и справедливые слова. И здесь прав крестный — «silentio et obedire*» и ничего более.

Упоминание имени Бретея привлекло его внимание. Один из сержантов громогласно вещал, что нужно сделать с трупом «французика» после их замечательной победы. И молодой человек понял, что даже его безграничное терпение имеет пределы.

Его так и не узнали… До тех пор, пока сопровождавшие его люди не поставили провинившегося на колени и не накинули ему удавку на шею.

— Пощадить? Конечно, если человек раскаивается, он заслуживает снисхождения.

Сеньор де Бисагра распорядился позвать священника…

…И все время ожидания, и потом, во время исполнения правосудия, он нарочито негромко повторял для всех, что его высочество протектор Низинных земель является личным врагом его католического величества, и те, по чьей вине с его головы упадет хотя бы волос, так легко — гарротой — не отделаются. И от своих слов, несомненно, правильных и верных, сеньору Матео де Бисагре хотелось одновременно разрыдаться или убить кого-нибудь.

И именно это последнее желание настолько явно читалось в лице обычно бесстрастного секретаря его светлости, что самые буйные головы предпочитали замолкать при виде фигуры в черном. В палатку своего герцога, а потом и в шатер командующего сеньор Матео шел в тишине, приличествующей лишь похоронной процессии.

Вот только перед советом в палатке Фарнезе был еще и разговор с Кюнебергом.

Лео не понравился сеньору Матео. Он очень отличался от самого себя в Низинных землях — спокойного или яростного, но, тем не менее, всегда сосредоточенного. А здесь он как будто заразился всеобщим лихорадочным возбуждением, предвкушением не одержанной еще победы. Да он сам на себя не был похож в шаге от заветной цели. И секретаря он приветствовал впервые в жизни непривычно грубо:

— Борзеешь, Матео, счастье твое, что ты дворянин!

Уже доложили. Bene!

— Со всей почтительностью, ваша светлость, Бретей — собственность его величества. И случись что с ним без воли короля, могут и головы полететь…

Матео не стал возмущаться на резкость Лео. Одержимость Кюнеберга была известна даже в Англии, а, возможно, и в Тартарии, так что простим грешную душу, аминь!

Лео отмахнулся:

— Ладно, не бери в голову, я и забыл уже, каким ты бываешь занудой. Тебя, случись что, даже в Ад не допустят, а из Чистилища выгонят…

Матео отвернулся. Шутка была очень рискованной. Похоже, его герцог и вправду слегка спятил на радостях.

— Не стоит вам, ваша светлость, так шутить.

— Точно, зануда! — Матео ни на шутку, ни на шутливое извинение не улыбнулся. — Хорошо, больше не стану. И раз ты так считаешь — ну, про Бретея, быть по сему!

И по обыкновению не тратя времени на разговоры, Лео отдал своим людям категоричный приказ, хвала Небесам!

— Доволен, «сеньор справедливость»?

Матео кивнул.

— Ну, ты и праведник, — продолжил Лео, завершив неприятный разговор с непринужденностью истинного гранда Испании. — Вот что было тебе не дать людям помечтать? Что от этого с Бретея убудет? Или ты думаешь, что…

Осекся, вдруг заметив, что его секретарь, всегда готовый посмеяться шутке, тяжело молчит вот уже почти весь разговор.

— Ваша светлость, — Матео не улыбался, не радовался, не пребывал в предвкушении триумфа. — Если не пресечь саму мысль о возможности коснуться тела Бретея, будьте уверены, живым вы его не получите. Да и целым тоже. Растащат на реликвии.

Лео как стоял со стаканом воды в руках, так и сел.

— Инквизиция с этим борется… Ну, с суевериями, даже статьи о колдовстве применяет, но… каждый ведь считает, что он самый умный, самый удачливый и самый изворотливый…

— Господи, бред какой, — Лео заглотил воду залпом, будто три дня от жажды мучился.

— Был бы «бред», не боролись бы, — Матео опровергать себя не собирался. Кажется, об этой стороне испанской жизни его герцог даже не догадывался. — Лучше заранее предупредить, чтобы потом перед святым Трибуналом на коленях не каяться.

Секретарь произнес свою речь довольно тихо и почтительно, но таким тоном, что Лео Кюнеберг вдруг почувствовал оторопь.

Тьфу, пропасть! И что такого в этом Трибунале, что он перед ним должен трепет испытывать? Разве он не любимейший из сыновей Святой Матери нашей католической церкви? Да еще перед таким триумфом Испании!

А Матео опять замолчал, а Лео отчего-то захотелось это молчание разрушить. Да, разрушить! Что творится с его секретарем, что он не хочет разделить с ним радость будущей победы?!

Матео ведь не просто секретарь — он его друг. Конечно, гранд Испании не может дружить с простым идальго. Но ведь Матео друг детства Федерико. И в скольких переделках они побывали… И вот сейчас, в шаге от победы его почти друг в печали и тоске и ведет себя незнамо как, даже помечтать не дает… Зануда!

— И что тебе вдруг вспомнилась Инквизиция? Ладно, коль ты так тревожен сегодня, друг Матео, спроси тогда совета у капеллана — у нашего отца-доминиканца. Ты-то ведь к Инквизиции никакого отношения не имеешь…

Матео прошел по палатке своего герцога все так же безмолвно. И это безмолвие Матео и его мрачный вид являли столь яркий контраст с лихорадочным веселым возбуждением Лео Кюнеберга, что не заметить этого мог только слепец. Лео Кюнеберг слепцом не был.

— Да что с тобой, Матео?!

А секретарь герцога размышлял, что не стоило бы сейчас открываться перед Лео. А с другой стороны, к вечеру он об этом все равно узнает… Ладно. Лучше сказать сейчас, чтобы его друг глупостей не наделал на радостях.

— Вы хотите знать, какое я имею отношение к инквизиции, ваша светлость?

И опять этот тон. Голос вроде бы тихий, но заставляющий прислушиваться к каждому слову, даже помимо воли. И Лео этот тон понравился еще меньше, чем молчание, и он отчего-то решил, что вполне может позволить себе резкие слова. Ну, что может из себя представлять бедный идальго в Святом Трибунале?

— Да, в общем-то и так понятно, Матео. У вас же хорошим тоном считается хоть каким-то боком прислониться к этому любимому дитя Церкви! Точно! Ты же в Саламанке учился!

— «Дитя»? — если бы Матео не был так расстроен делом Бретея, он бы за голову схватился от слов Кюнеберга. — Лео! Инквизиция и есть Церковь! Считай, что ты это не говорил, а я не слышал! — И поднял руку предостерегающе: — Silencio!

Сел на табурет напротив молодого командира:

— Да, я учился на юридическом факультете Саламанки, Лео, чтобы стать помощником и начальником канцелярии его преосвященства епископа Толедо.

— Верховного инквизитора Испании, — почти прошептал, враз пришедший в себя герцог Кюнеберг. — Но…

Матео вполне понимал чувства своего друга: «Боже, надеюсь, с Федерико он так не откровенничал!»

— Silencio, Лео, прошу…

— Но… как же учеба и ты… секретарь. А Федерико, в смысле дон Фадриго, он знает?

О том, что такой сеньор, как помощник епископа Толедо, может быть простым соглядатаем, Лео даже в голову не пришло. Слава Богу, хоть что-то в структуре власти в Испании он понял. Так что о какой-то интриге среди грандов Испании, где он оказался в роли шахматной фигуры, Лео догадался, еще бы понять какой. И что делать с Матео и с их дружбой?

— Все просто, Лео, — Матео подумал, что устал от этого разговора, но точки над буквами расставить стоило. — Ты спас жизнь Федерико. Потом тебя обласкал король и возвысил его отец, а наш друг испугался. Испугался, что ты попадешь в какую-нибудь историю, как он перед этим вляпался, вот и попросил своего крестного брата помочь…

Лео так и не поднялся со своего места. Его мир не рухнул, но изменился. И теперь с этим изменением надо было что-то делать.

— Значит, ты не бедный идальго, которому нужны средства на учебу?

Матео покачал головой:

— Нет. Прости нас за эту мистификацию и постарайся понять. Федерико действительно мой друг — друг и брат, крестный брат. И его высочество имел право требовать от меня отдать долг семье. Понимаешь? Даже его преосвященство не возражал.

Лео подпер руками подбородок:

— И ты согласился…

Мысль, что кто-то ради высшей цели мог пожертвовать своим положением, тоже нуждалась в осмыслении. Матео руками развел:

— Если бы меня рукоположили, все было бы просто. Гранду Испании прилично иметь своего духовника, тем более что когда-нибудь этот прелат станет верховным инквизитором Низинных Земель.

Лео молчал. И эти слова Матео — в смысле, кажется, дона Матео — тоже следовало обдумать. Его… друг… он… Меж тем Матео продолжил просто и бесхитростно:

— Но тогда это было чуть рановато… А я ведь всем обязан своему крестному.

И все-таки он решил чуть смягчить их беседу:

— И вообще, когда я тебя впервые увидел… Ну, во-первых, понял, что Федерико был прав. А во-вторых, ты пришелся мне по душе.

Лео не стал задавать глупых вопросов. «Это мой друг и родственник… Нет, он не принц, но, знаешь, и родные короля склоняются перед ним…» — так тогда сказал Федерико, прощально кивая кавалеру в маске, только что тщательно вытершего шпагу обрывком одежды поверженного противника. И никаких эмоций по поводу…

Чем родственнику принца пришелся по душе гранд Испании, он спрашивать не стал. И прошлое останется в прошлом. А будущее у них у всех троих, включая Федерико, блистательное. Только одно препятствие есть для этого будущего. Ну, или ступень — как посмотреть. Бретей и его костер. Самый высокий костер на самой главной площади Вальядолида!

Смерть Христова, так если Матео, то есть дон Матео, занимает такое положение, он ведь наверняка сможет вести дело Бретея. Последние слова Лео Кюнеберг произнес вслух, вновь заражаясь охотничьим азартом.

Матео подтвердил коротко. И только его дедушка, возможно, уловил бы нотку горечи в его положительном ответе. Его крестный будет рад. Лео счастлив. Федерико с тяжким вздохом скажет, что иначе нельзя… А он… Его друзья даже представить себе не могут, что ждет принца и полководца на пути к покаянию. А еще он подумал, что это очень хорошо, что волосы у Бретея светлые, и седину в его волосах толпа не увидит.

А потом он сидел на табурете, предусмотрительно приготовленным для него Фарнезе за спиной своего герцога, и думал, что хотя бы Лео больше не ведет себя как восторженный юноша, потому что в конце их беседы он напомнил, что Лев Гента, может, и в ловушке, но его зубы и когти по-прежнему остры.

А еще он с грызущей хуже боли тоской думал, что среди всех этих людей, собравшихся на Совет, не найдется никого, кто смог бы дать Льву Гента легкую смерть, несомненно, им заслуженную. И, более того, те, кто знает о его истинном положении, громче всех возвышают голос о необходимости беречь врага короля для будущего торжества королевского правосудия и победы истинной Веры над ересью, оглядываясь на дона Матео в ожидании одобрения.

И Фарнезе первый среди них…

________________

* Молчание и послушание (лат.)

Переворот

«Это не поражение… Нет, это не поражение! Лео справился. Он сберег полки. Он привез Фарнезе... Он вернул тело Эгмонта… Мы не проиграли, это просто военная неудача…», — дон Матео де Бисагра, сеньор де Толедо де Альманса сам себя уговаривал, как обыкновенно делал, примиряя свою совесть с некоторыми своими же делами. Уговорить себя на сей раз, после сражения с армией Бретея, не получалось…

Святая Дева, это не поражение, это разгром! Бретей их разбил. С их трехкратным перевесом и лучшими пушками в этой части света, они потерпели поражение…

Хорошо хоть их лагерь еретики не заняли. Лео Кюнеберг… то есть, герцог Сересо-и-Лара… объяснил сипя (сорвал голос, командуя), что, видно, Бретей разгадал их маневр — захватить французские пушки, да ударить картечью в спину врагу, и вовремя скомандовал своим отход, змеюка!

Ничего, зато кастильцы свой лагерь отстояли…

А потом этот безумный рейд безбашеного герцога… Ну, вот что за принц?! Коня осмотреть отойти нельзя… Пока наблюдал, как снимали с андалузца доспех, да осматривали — чужая кровь или своя — пока грязь соскребали, Лео отправился на переговоры. Ладно хоть младший Эгмонт во всем признался… И Бретей поступил по-рыцарски… благородно. А вот теперь ему нужно отвести французам обещанный выкуп. И пока деньги и ценности собирают, и ему нужно собраться. Хвала Всевышнему, словам Матео на наскоро созванном совете, что именно он отвезет выкуп, никто противоречить не стал. Лео, кажется, так и продолжал считать его секретарем, а иные спорить не решились.

И вот теперь дон Матео стоял у коновязи, наблюдая при свете факелов, как конюхи готовят его коня к переговорам. Его золотой конь точно был недоволен. Фыркал, пытался головой мотать, уши поджимал… Конечно, еще разгорячен после боя, поспать не дали, поводили всего ничего. Конюхи касались коня боязливо, Матео гладил, чесал шею и морду между глаз, Райо успокаивался, потом опять начинал волноваться… А Матео задумался вдруг, отчего после брошенной в огонь книги Бретея Филипп Эгмонт сошел с ума? И мысли его и вовсе сделались нерадостны. О ядах, что сводят с ума, он слышал, и если бы речь не шла о принце Фризии, первый бы сказал, что тот, кто передал, листы их ядом и пропитал… Но Бретей не мог… Значило ли это, что Бретея пытались отравить, полагая, будто он бумаги Эгмонта сам читать станет, не будет врагу их отдавать? А Бретей по рыцарски поступил, как обыкновенно себя и вел — отдал… Вот кто это сделать решил? — возмущался Матео. — Да кто-кто — союзнички наши дорогие, Лига. Париж-то мы быстро покидали — невозможно же было на все это смотреть! — и Эгмонт в спешке вполне мог книгу потерять. Ну, и вот…

…Золотому андалузцу меж тем и гриву заплели, и хвост подвязали красиво и копыта тот дал расчистить… Хорошо! Даже в свете факелов огнем горит, а что на солнце будет… И, вроде, сменил гнев на милость, раз как перед боем снаряжают. Ткнулся довольно хозяину в руку, а Матео только и обронил, ни на кого ни глядя, и, главное, на Райо: «Серрету давай».

Сделал вид, что вздох Пако не заметил. Изящное украшение на морде коня скрывало пластину с зубьями, позволявшую управлять конем одним движением пальцев. Серрету его Райо не заслуживал, да выбора не было. И ведь прав оказался — показал французам, что может испанский гранд подчинить себе самого свирепого зверя одним движением пальцев, не разрывая тому рот и не заставляя брызгать вокруг себя кровавой пеной. Вот только на Бретея это впечатления не произвело — ни малейшего!

Возвращение в лагерь было нерадостным. Птицы кружили над полем брани, и дон Матео с трудом сдержался, чтобы не послать коня в галоп. Но сотни наблюдавших за ним глаз заставляли натягивать повод, ни давая проявиться ни воле коня, ни его собственным чувствам. Они вернули телегу мятежников и сейчас двигались налегке — он, офицеры и еще два десятка самых верных и надежных солдат Сересо-и-Лары.

Солдатам, хвала Всевышнему, не было дело до тяжких дум дона Матео. Головы солдат были высоко подняты, они уверено печатали шаг, они были горды исполненной миссией — доставкой выкупа за тело командующего и жизнь их командира. А деньги? Они сроду не видали столько денег, как было в том сундуке, и сундук казался смельчакам сказочным сокровищем, не более того. Зато дон Матео на своем золотом коне был привычным и понятным поводом для гордости. Их сеньор показал мятежникам, что такое стойкость испанских терций! А то, что золото в сундуке — это пули и порох, бобы и грудинка, так об этом солдаты не думали. Их дело — держать строй, а о снаряжении и котлах с кашей пусть думают интенданты, да кашевары.

Дон Матео де Бисагра сеньор де Толедо герцог Альмансы остановился у… Тело Христово! Рядом с палаткой молодого командующего встала еще одна… Граф Монтесума, приведший себя в порядок, насколько это вообще возможно, в окружении своих людей отвесил церемонный поклон с грацией ягуара из собственного зверинца: «Ваше высочество». Не дожидаясь ответа, скользнул к конскому боку придержать стремя, двое шагнули взять коня под узцы… Люди в его цветах на въезде в лагерь, люди в его цветах на всех постах — с высоты седла Матео прекрасно все было видно… И где чертов дон Луис Сересо-и-Лара — отчего не встречает?

— Дон Луис спит…

Спит?! Дон Луис, ожидавший своей цепи-залога с тем же тревожным нетерпением, с каким младший Эгмонт молился о возвращении тела брата?! Кстати, где этот мальчишка? Везде люди в цветах Монтесумы и ни одного в цветах Сересо-и-Лары и Эгмонта.

Вот ведь хищник из Нового Света… Чуть слабину дать, тут же решил оскалиться.

Он что, решил стать командующим, вместо Фарнезе? Он полагает, будто стать командующим разбитой армией и черным вестником для короля Филиппа лучшее, что может случиться с грандом Испании? Впрочем, учитывая его близость к Эболи и участие в давней истории с листовками против Лео, от которой только императорское происхождение графа и спасло, Монтесума вполне может попытаться отыграться за давешнее поражение.

А вот дона Матео теперешний переворот не устраивает!

Что же все-таки с Лео? Тут командование армией перехватывают, а он спать вздумал… Или… Неужели сон его таков, что разбудить от этого сна уже нельзя? Нет! Монтесума его точно убить не мог, Монтесуме виновник поражения нужен — живой, здоровый и невредимый…

И странно было, что мысли эти одновременно появились в голове дона Матео. Всегда у него в моменты опасности время начинало течь медленно, как горная речка, добежавшая до широкой долины. Еще никто и сообразить ничего не успел, как его разгоряченный и злой от медленной ходьбы и стояния Райо, с самого рассвета мечтавший о том, чтобы взбрыкнуть, яростно храпнул, закладывая уши.

Эти двое, что сунулись к его узде, пахли вчерашней резней — приторным, липким запахом чужой крови и пороховой копотью. Золотой жеребец вскинул голову, изогнулся, скаля зубы и пытаясь достать наглецов. Матео, чья левая рука казалась неподвижной, едва заметно, как струны гитары, перебрал пальцами повод серреты. Железная пластина вмиг напомнила коню о дисциплине, направляя его ярость. Райо бешено мотнул головой в тяжелом оголовье вправо, затем влево, заставив солдат в испуге шарахнуться. Матео чуть прижал правое колено. Золотой конь, повинуясь незаметному посылу хозяина, внезапно для всех сдал назад и поддал крупом. Граф Монтесума, мгновением ранее застывший в изящном придворном поклоне, полетел кувырком прямо в пыль...

Матео поборол искушение поднять коня на дыбы, а со словами извинения попенял лежащему в пыли графу на неосторожность — конь устал, застоялся. Этикет этикетом, но не жизнью же из-за этикета рисковать. А потом, пока оглушенный Монтесума не опомнился, так же с седла назвался перед всеми — вдруг кто-то еще забылся! — и велел кликнуть графа Эгмонта. После сегодняшней безумной поездки легко соскочить с коня у него уже не получится — неосторожное движение мигом судорогой скрутит.

— Да, Ламораль, да, сын мой, граф Эгмонт теперь ты…

Категоричным тоном, чтобы сомнения ни у кого не возникло, кто имеет право отдавать приказы принцам, велел новоявленному графу сменить караулы и вместо людей Монтесумы расставить своих. Про себя подумал, что хватит уже юноше рыдать, потом поплачет, а сейчас пусть соображает быстрее, старший из Эгмонтов все-таки. Но вслух лишь сказал, что благодарен безмерно графу Монтесуме за его труды, за то, что обеспечил тот охрану их лагеря в самый трудный предрассветный час. И отдых свой его люди заслужили.

А командование своими людьми пусть Монтесума передаст капитану Анхелю из Альмансы. Ведь хотя и повел себя граф как истинный сын Кастилии, не давая ранам и усталости одержать над собой верх, но даже у храбрости и самоотверженности должны быть пределы, чтобы не перешли они в тяжкий грех гордыни. И потому пусть граф отныне пребывает в ведении главного хирурга, до тех пор пока кабальеро Вернер не скажет, что вернуться к своим обязанностям граф сможет без опасности для жизни. Да, верно, «жизни», ваше сиятельство. Те, кто рискует жизнью из гордыни, не сподобятся Царствия Небесного, это я вам как магистр богословия говорю. Его величество и так потерял в бою своих верных слуг, не стоит множить потери, да еще и те, что приводят к скорби о погубленной душе...

Слова молодого терциария, охрана которого подобралась вмиг, сказали окружающим больше, чем любые пространные речи. А вот мысли свои окружающие благоразумно придержали при себе. Матео же, отправляясь будить герцога, хоть и не к месту то было, не без удовольствия представил мальчишку Анхеля, принимающего доклады от ветеранов Монтесумы. Впрочем те вряд ли будут особо сопротивляться — юный кастилец в их глазах уже успел прославиться героем, а возраст дело наживное, с годами проходит. Зато удалой, да везучий. Пара царапин уже через несколько дней зарастет. Вот как за таким командиром не пойти!

Ну и патент полковника для Анхеля он заполнит и дворянскую грамоту, чтобы благородных идальго и кабальеро не обижать. Хм, лакеем тот мечтал стать у Федерико… Не все мечты сбываются, мальчик, увы. Диего, конечно, был бы лучше, да Вернер сказал, тот неделю, не меньше пластом пролежит… Усмехнулся еще раз, вспомнив как пообещал когда-то пастушку, что ежели удастся тому выдвинуться, так пироги из белой муки каждый день есть будет. Вот ведь — наврал. Ближайшие недели дай бог каши с салом будет на всех вдоволь, и господину полковнику на особинку никто кашеварить не станет. А на скором марше так и вовсе сухарями на ходу перекусывать придется.

Дон Луис оказался в собственной палатке невредимым, люди Монтесумы свой пост сдали не скрывая радости, так и не поняли, что невольно стражниками при арестанте оказались, с радостью к котлам метнулись, чуть ли не бегом.

Зато люди Эгмонта, даром что уставшие, на караул палатки командующего заступили с такой радостью, что дон Матео подумал было, что наверняка жребий кидали, кто будет стеречь героя, что тело их принца вернул. Им, дай волю, в два ряда бы встали. Нет, не нужно, не нужно зря людей будоражить.

Лео он растолкал уже неласково, не как обычно с почтением будил — устал. И пожалеть бы бестолочь, да нельзя. Нет, не зря они с Федерико свой давний «заговор» в пользу его друга устроили — сонный дон Луис даже за шпагу не попытался схватиться как обычно. Он, кажется, и где находится не понимал, и что произошло… Забыл что ли? Нет, вспомнил.

Матео остался стоять. Не из почтения. Ему, как и его андалузцу не то, что не сиделось, на месте не стоялось. Сделал несколько шагов по палатке.

Лео тер глаза и лицо, изо всех сил возвращая себе ясность мысли. Наконец, его светлости это удалось.

— А… Матео… Бретей отдал цепь?

«Цепь, значит, да? Цепь?! Это все, что его волнует?!»

Матео переступил резко, ну как Райо ранее перед врагами.

— Отдал! — золото брякнуло о стол. — Всё в порядке. А еще он позволил собрать раненых… Нет, приказал! Так что можешь дрыхнуть дальше. Если, конечно, не опасаешься, что в следующий раз проснешься у подножия эшафота!

Матео скрестил руки на груди, подавив искушение взять кувшин с водой и лично вылить его на голову герцога, такой ошеломленный вид был у дона Луиса.

— О мой дорогой спаситель армии, — тон дона Матео сделался таким же, каким он бывало отчитывал брата за проказы. — Ты выбрал прекрасное время, чтобы поспать. Пока ты отдыхал, а Ламораль рыдал, Монтесума заменил все караулы на своих людей и чуть не арестовал меня… Да ты уже был под арестом… По крайней мере, на входе в твою палатку стояли его люди…

То, как Лео сгреб разом и шпагу, и пистолеты, даже Карранза бы оценил, — подумалось Матео, — только что проку в оружии, если лагерь не под твоим контролем?

— Тебя бы объявили виновником поражения, ну и мне бы слегка перепало от твоей «славы», — тон молодого человека стал еще более ироничен. Он опять прошелся рядом с походной кроватью Лео, разгоняя кровь в окаменевших мышцах. Разговоры с Бретеем о раненых и погибших теперь казались сном, безделицей, не требующей внимания, он злился на себя уже, что в своем рыцарском порыве забылся в том, что Фарнезе мертв, забыл о том, что прежде чем оставлять лагерь, нужно было заполнить один из листов, что возит он в своей сумке два года, о своих полномочиях заявить явно и недвусмысленно, подтвердить полномочия Сересо-и-Лары как командующего. Каков бы ни был приговор короля, оправдываться с поста командующего много проще, чем из повозки арестанта. Сам бестолочь, что ту говорить…. Ладно, он это еще услышит, как вернется, и если даже дон Родриго промолчит, старик Лукас его точно отчитает.

А дон Луис от него услышит другое. В ответ на обиженные речи друга принца Федерико о том, что тот и армию спас, и переговоры провел, и тела выкупил, резко добавил:

— В политике, мой друг, спать нельзя никогда. Особенно, когда ты совершил подвиг. Подвиг — это ценность, которую подонки и падальщики мечтают украсть, пока автор этого подвига отдыхает. Слава должна доставаться героям, а у поражения должно быть имя.

Герцог Сересо-и-Лара, герой сражения, слушал речи человека, который два года был при нем секретарем и никогда не противоречил, молча. Матео же с досадой подумал, что до истинного гранда дону Луису еще идти и идти... Федерико на его месте давно бы кулаком по столу стукнул: какого дьявола простой секретаришка ведет себя как первый министр Испании?! Неужели Лео так ошеломлен произошедшим, что ясность рассудка потерял? А ведь за эту бестолочь Федерико поручился перед королем собственной головой. Случись что с Сересо-и-Ларой, и брат пойдет следом на эшафот. Все-таки подвинул себе табурет, сел. Посмотрел, как Лео прилаживает перевязь, проверяет пистолеты. Да, кажется, дон Луис пришел в себя и собирается дорого продавать свою свободу.

— Оставь, Лео, — уже другим тоном проговорил Матео. — Уверен, пистолеты твои в полном порядке, а лагерь охраняют теперь люди Эгмонта. После того, как ты тело их старшего принцы привез, они за тебя кого угодно порвут, а сам Ламораль лично твой сон охранять рвался с пистолетами и шпагой наголо, да я не пустил, велел ему лагерь объехать и все проверить. А там и твои люди передохнут и часовых заменят. Люди Монтесумы? Так они новому полковнику, как поедят, представятся и будут кроткими, как овечки, уж мой пастушок Анхель сумеет направить это стадо…

Лео стоял с пистолетом в руке и, казалось, силился понять, о чем это говорит его всегда спокойный и почтительный секретарь и отчего он перед ним, грандом Испании, сидит. А вот в переворот сразу поверил. Ну, хоть какие-то уроки дона Родриго впрок пошли.

— Как я понял? Да трудно не понять, когда на всех постах люди в цветах Монтесумы стоят и даже твоих часовых заменили, а меня на глазах у всех задержать взялись.

Матео опять поднялся. Хоть и надо бы ему сидеть с непроницаемым видом и говорить, как волю свою излагать провинившемуся вассалу, но не сиделось, никак не сиделось! И ответил он на вопрос дона Луиса так, будто с братом — любителем театральных сцен говорил:

— Арестован ли Монтесума? Да Господь с вами, дон Луис, за что? За то, что охрану лагеря великолепно организовал, пока новый командующий отдыхал? За то, что почтение ко мне решил проявить и стремя подержать? Жаль, конечно, что мой конь устал, да и я его не сдержал — от неожиданности, конечно, исключительно от неожиданности… Ну, сбил он графа в пыль, да мнится мне, что от того рана, полученная им в бою, открылась, и опасаюсь я, как бы она не воспалилась. Велел я Вернеру осмотреть его со всем тщанием и не выпускать из постели пока кризис не минует… Да ты не переживай за здоровье графа — Вернер врач опытный, сам же говорил, а люди Эгмонта и присмотр, и покой обеспечат…

Дон Луис, казалось, убил бы Монтесуму, не то, что о его здоровье переживать, но хватило ума промолчать и не изливать «первому встречному дону» Матео то, что он о графе нынче думает. Как конь горячий вскипел, а от поглаживания успокаиваться начал.

Спросил вдруг, как Диего, получил ответ, что будет с тем все в порядке, вскинулся к людям выйти…

Куда?! Погоди пока, в порядок себя приведи. Вот указ по армии сейчас зачитают, тогда и выйдешь. Тогда уж не мешкай — раненых скоро привезут, не лучшее будет время представляться…

И даже вино Матео пить не стал, почувствовал, что еще немного и сам, как дон Луис перед рассветом, провалится в сон, больше похожий на забытье, когда уже нет сил ни говорить что-то, ни делать. А нужно еще приказ написать, да довести его до всех, да в тень отойти поскорее, чтобы новому командующему не мешать…

Из палатки Лео вышел и порадовался — хорошо все же, что Монтесума палатку свою поставил рядом, и хорошо, что тому она теперь не понадобиться. Пако рядом, Ламораль и Анхель справятся. А поспать немного надо…

Поспать не удалось. С одной из телег с ранеными привезли и их капеллана — requiescat in pace…

Матео смотрел на святого отца, некогда присланного по его письму из Толедо, человека верного и преданного сеньорам Толедо, но, как оказалось, более верному своему долгу пастыря. Как нелепо…

Вернер хмурился и молчал. Святого отца сразила не пуля и не меч, еретики бы не осмелились, даже они. Но вид умирающих, а более всего суровое милосердие солдат, прекращавших страдания своих товарищей после исповеди и отпущения грехов остановили сердце пастыря.

— Он отпускал грехи всем, — устало говорил Вернер, принявший на себя тяжесть приговора раненым в поле. — Да, исповедовал и отпускал грехи. И нашим, и французам, и бездна их разберет кому! — осекся, спохватился, когда понял, что ругнулся, говоря о таинстве. Матео молчал.

Очищенное для лекарей и их помощников поле было заполнено ранеными и умирающими.

Будто не о себе подумал, что от их армии осталось всего ничего — треть.

Человеческие мольбы, стоны, проклятья, молитвы — гул голосов возносился к небу и слова перемешивались друг с другом и со стонами боли, создавая невыносимую для слуха и сознания мелодию…

Он никогда ранее не видал и не слышал такое, хотя, кажется, что могло тронуть сердце того, кто любой приговор и вердикт подписывал недрогнувшей рукой во имя Господа и для блага своей семьи.

В душе Матео бушевала буря. И теперь уже его мысли о неважности всех этих людей ввиду проблем со внезапно вспыхнувшим мятежом, и размышления о глупости пастора вдруг показались ему низкими и недостойными, а слова Бретея, всплывшие внезапно в памяти, обожгли как огонь: «Вы до сих пор представляете войну сценами из рыцарского романа или очередной пьесы, де Бисагра».

Даже среди болот Фландрии война не казалась такой грязной, да грязной и омерзительной как здесь и сейчас. Так вот что такое эта война, — впервые в жизни размышлял герцог, гранд, терциарий ордена Святого Доминика и будущий епископ, — вот что такое война: убитые, раненые и искалеченные люди, еще утром бывшие живыми и здоровыми, полными сил. И разве война не искажение Образа Божьего, не противоречие замыслу Его?

Он не успел испугаться своим мыслям. Подходили еще телеги.

— Я велел привести всех, — продолжил Вернер. — Всех, кого удалось найти, даже самых безнадежных… Ну… после…

Матео кивнул. Вернер добрый католик, он поступил правильно.

— Нужно послать в деревню за священником, — Вернер все говорил и говорил, а Матео понял, что его мысли совсем уже путаются. Бретей ведь говорил на прощанье, что в ближайшей деревни ни священника, ни церкви нет…

— И что же теперь делать? — растерянный вопрос Вернера прозвучал эхом его собственных мыслей. И ответ пришел мгновенным, самого его испугавшим озарением. Наскоро велев Вернеру заняться ранеными, он, уже в своей новой палатке, отослал Пако за облачением священника, открыл свою сумку и достал завернутый в несколько слоев шелка и кожу лист пергамента. Этот лист был полной индульгенцией, отпущением любого греха, высшим документом христианского мира. Он мог возвести царство и разрушить царство. Он был властью, выше которой в этом мире ничего не могло быть. Bulla blanca его святейшества Папы Григория XIII, данная когда-то юному терциарию, прибывшему в Рим за Золотой Розой. Как же давно это было…

Дон Матео де Бисагра де Толедо де Альманса решительно обмакнул перо в чернила и своим каллиграфическим почерком вывел первые строки. Его руки больше не дрожали.

GREGORIUS EPISCOPUS, SERVUS SERVORUM DEI

Ad perpetuam rei memoriam*

Полюбовался на ровные строки и продолжил все на той же безупречной латыни:

«….Поставленный Господней Волей на высочайшую вершину Апостольского Престола, Мы с отеческой любовью и тщанием желаем заботиться о спасении душ добрых христиан…

…поскольку же, по причине пагубных и жестоких военных бедствий возлюбленные сыны наши, капелланы и пресвитеры католического воинства во имя Веры приняли мученическую смерть, а верные воины, смертельно раненные, лишившись таинств Церкви и должного отпущения грехов, находятся в величайшей опасности для своих душ…

…Мы, авторитетом Всемогущего Бога, блаженных Апостолов Его Петра и Павла и Нашей собственной волей даруем возлюбленному сыну Нашему Матвею из Бисагры и Толетума, терциарию Ордена Проповедников, сию Чрезвычайную Полномочную Власть и Апостольскую Привилегию в этот час испытаний….

…Дабы всякий воин и верный христианин, находящийся в смертном часе, коий в сокрушении сердца исповедует грехи свои пред реченным Матвеем устно или мысленно… обрёл Полную Индульгенцию и Отпущение всех грехов своих точно так же, как если бы он должным образом исповедался перед законным пресвитером…

Дано в Риме у Святого Петра, под перстнем Рыболова…»

Строчки ложились ровно, как отпечатанные, и никому бы в голову не пришло, что писана сия грамота была на походном сундуке в наскоро раскинутой палатке почти посредине поля битвы.

Он не станет лгать о том, будто может совершать таинства. Он выступит лишь нотариусом Ватикана, свидетелем, фиксирующим предсмертное покаяние этих простецов, а само прощение спустится на умирающего из Рима через этот, заполненный им нынче собственной рукой кусок пергамента…

Впервые в жизни он ощутил это невиданное ранее чувство. Не равнодушие, не страх, не ненависть… Впервые он шел среди этих простых и грубых людей, защищенный не своим положением, не оружием и не доспехом, а лишь чужим пастырским облачением в бурых пятнах крови многих людей, которым давал последнее утешение.

Впервые в своей жизни он преклонял колени не перед королем, родственниками или епископом, а перед простыми солдатами, принимая их лихорадочные предсмертные исповеди и свидетельствуя отпущение грехов, прощая не своей волей, но волей того, кто подписал заполненный им пергамент. Впервые в жизни он слушал и слышал простых людей, которых всю свою жизнь полагал лишь орудиями, чем-то чуть большим, чем пес или осел, и уж точно не имеющим право на какие-то желания и чувства. И он выслушивал произносимые в горячечно больном бреду слова признания в таких преступлениях, которые и вообразить-то было трудно, и наивное покаяние в том, что и грехом можно было назвать с натяжкой.

Странно, подумалось ему как-то невпопад — мечтать они тоже умеют, а вот мечты их, в отличие от грубой брани слышанной накануне, были часто по-детски бесхитростными и наивными, и он впервые в жизни подумал, что никогда раньше не рассуждал так о пастырском служении. Священническое облачение всегда было для него знаком власти, а не милости, символом суда, а не утешения. И вот сейчас, проходя между раненых и умирающих, он вдруг понял, что стал для этих людей последней надеждой, последней стеной, последней сторожевой башней, стоящей между спасением и вечными муками, и подумал вдруг, достоин ли этого бремени, сможет ли снести это бремя и впредь?

И это обращение «отче», которое он уже устал опровергать, склоняясь к людям, к которым приникал для принятия последней исповеди. А потом он шел дальше, увлекаемый за руку Вернером, который каким-то образом умудрялся определить, кто еще может подождать до утра.

Человеческие мольбы, стоны, проклятья, молитвы — гул голосов возносился к небу и слова перемешивались друг с другом и со стонами боли, создавая невыносимую для слуха и сознания мелодию… Как Ад из прочитанной когда-то итальянской поэмы… Впрочем, там, где проходили они с Вернером, стонов и проклятий становилось меньше, а благодарностей и молитв больше…

Они так и шли рука об руку в своих покрытых чужой кровью одеждах, не ощущая, казалось, ни слабости, ни усталости, давая страждущим облегчение боли душевной и телесной, и не было рядом ни одного художника, чтобы изобразить эту аллегорию знания и милосердия, да они и сами не думали о том, что именно так и выглядит подлинное величие.

Им некогда было думать о своем служении, они потеряли счет времени и людям, и в какой то-момент Матео даже удивился — уже всё?

Да, всё. Раненые и умирающие закончились, а, значит, и этот момент жизни нужно было убрать из памяти, так как он, бывало, захлопывал прочитанную книгу. Дон Матео велел оседлать Райо и, отпустив повод, позволил коню унестись прочь от их пропахшего кровью и порохом лагеря.

Утром третьего дня Лео, герцог Серсо-и-Лара скомандовал поход. Он ехал во главе колонны. Дон Матео де Бисагра сопровождал повозку с телом Фарнезе, передвигаясь в центре колонны. Занятые каждый своим делом, они так и не смогли переговорить до границы Испанских владений. Впрочем, с чего начать разговор ни тот, ни другой не знали… Они знали только одно. Их армия разбита. Они потерпели поражение.

__________________

* Грегорий епископ, раб рабов Божиих. К вечному поминанию дела (лат.)

Закон и справедливость

Он снова ощущал себя почти мальчишкой, впервые пересекшим порог кабинета его преосвященства. Только вот на этот раз кабинет принадлежал старшему брату дону Фадриго, так что Матео безропотно опустился на небрежно предложенный ему табурет.

Дон Фадриго был холоден, собран и сосредоточен. Он задавал вопросы, не дожидаясь ответа, перебивал, задавал новые вопросы. Заставлял чертить схемы и планы и снова задавал вопросы. О военном совете Фарнезе, о диспозиции, о вооружении, об обозе, о выкупе. И снова о диспозиции и выкупе, о совете и обозе. Хмурился, делал пометки, дал список вопросов, приказал писать ответы — в собственном кабинете, не давая времени на размышления и раздумья.

Дон Фадриго обзавелся собственным кабинетом, собственными секретарями и новой охраной. Дон Матео почти никого не узнал. И его, кажется, не узнали. И, кажется, для этих людей он не был ни будущим епископом, ни принцем Толедо, ни человеком, спасшим армию и друга Федерико, а лишь тем, кому надлежало дать отчет помощнику первого министра и упаси Бог что-то утаить или солгать.

По-крайней мере вид у секретаря и дежурного офицера, когда он прошел мимо них свободно, просто открыв дверь из кабинета брата, был откровенно ошарашенный. Кажется, нынешний дон Фадриго не имел привычки отпускать людей от себя запросто.

И, конечно, приветствовать дона Матео никто и не подумал. А ведь их парный с Федерико портрет вот он — тут же, на стене приемной. Правда, пятилетней давности, и дон Матео в доминиканском облачении.

Матео стерпел. И жестокий допрос, и небрежение людей дона Фадриго.

Уж если Федерико, его брат и друг, отдаст их на расправу за чужую вину, кому доверять-то и на кого надеяться?! И в жестких вопросах брата видел он не желание одержать верх, а лишь горькую необходимость уберечь их головы от плахи и избежать опалы. Лишь бы Кюнеберг не взбрыкнул... Впрочем, Федерико, наверное понимает, на кого можно и нужно надавить — не сломается, а с кем лишний раз узду дергать не стоит.

А что касается свиты брата… Ну, что же, если Федерико забудет, он сам о своем положении напомнит…

Федерико не забыл!

Наутро новый секретарь дона Фадриго примчался аккурат к утреннему туалету — с тщательно замазанным синяком в пол-лица. Не идальго, значит… Вот бестолочь! А в отношении «бестолочей» нынешний дон Фадриго от прежнего, кажется, не слишком отличался и по-прежнему на расправу был скор. Да, не стоило юноше спрашивать, отчего посетитель от помощника министра вольно вышел и держится как у себя дома.

А дон Фадриго, оказывается, приглашает дона Матео на завтрак.

На завтрак, как же…

Федерико встретил его стоя. Глаза красные… Он что — всю ночь не спал?! Гора листков на столе.

— Читай, пока Лео не пришел…

Хмыкнул даже:

— Да. Ты его показания, а он твои… Хотя нет, ему не стоит…

Дон Матео читал и чувствовал, как холодок бежит по спине. Или это струйка противного пота стекает под рубашкой?

Хорошо все-таки, что Федерико стал таким дотошным. Хорошо, что он вчера выдержал этот многочасовой допрос и был с братом откровенен.

— Лео я твои показания давать не стану…. Да, ладно! — отмахнулся Федерико уже почти по-прежнему. — Я думал, хуже будет, но воспитал ты его все-таки… Понял теперь, да? Понял, отчего я тогда тебя просил?!

Понял, конечно, понял... Из показаний дона Луиса их с Федерико жизни выторговать было можно, а вот касательно самого Кюнеберга… То ли он был так поражением раздавлен, то ли друга решил выгородить, то ли просто устал, но ведь глупость же о себе написал, несусветную глупость!

Миг только размышлял дон Матео. Раз не под арестом дон Луис, тотчас пусть отправляется в его монастырь. А там как повернется — или по делам благочестия, или в заточение. В любом случае оттуда его легче вытащить, чем из крепости… Да-а-а… За то, что с еретиками общался, нужно ему покаяться и очиститься.

Распоряжение дона Фадриго, которого полагал всегда легкомысленным весельчаком, дон Луис выслушал, не проронив ни слова, на слова Матео поверить и довериться только кивнул. Обронил лишь, что благодарит за попечение о своей душе. Впрочем, Матео, кажется, нашел слова, чтобы «сеньор» понял, что для его же блага это делается и для всеобщего их блага, для их семьи.

Федерико уже на пороге кабинета напомнил наставительным батюшкиным тоном, чтобы написал Матео братии, что дон Луис в монастырь для молитвенного уединения направляется, а не на покаяние… Знаю, мол, я тебя.

Кюнеберг не понял. Матео тут же у секретаря за столом, не присаживаясь, пару слов черканул карандашом, подумал миг, как бы Кюнеберг листок не потерял. Федерико заминку понял, махнул рукой мальчишке — его светлость сопроводить, письмо от его высочества дона Матео отцу настоятелю отдать лично в руки…

Письмо секретарь схватил с радостью Кудряшки, прыгающего за палочкой — простили, ну, простили же, поручение дали серьезное, ух!

И дон Матео против воли улыбнулся. Впервые за последний год, наверное.

Федерико хмыкнул в ответ, уже по-доброму — толковый малый, шустрый, только вот как в туфлях, да верхом? Тут уж Матео рассмеялся. Да, ладно тебе — конюх мальчишке напомнит сапоги натянуть, а не то скажет, что мула для его милости подаст. Вряд ли мальчишка андалузца из конюшни дона Родриго на мула променяет. Но все же Пако надо послать — рубашку чистую мальчишке в сумку седельную сунуть, а то наслушался дон Матео во Франции издевательских песенок про немытых вонючих испанцев. Как будто французы после нескольких дней в седле ангельской водой благоухают!

Посмеялись над Кудряшкой — тьфу ты! — над мальчишкой, и, вроде, даже и отпустило чуть. Опустились в кабинете Федерико на стулья одновременно. Ну, что мы имеем, брат?

Монтесуму Эболи отправил «в Новый Свет»…

Как же! В ближайшей же бухте на берег сойдет, да в одном из владений тестя болтаться станет, пока дело не сладится. А потом вернется ко двору и скажет, будто буря на океане их назад завернула… Знаем мы эти россказни! Эх, жалко дон Фадриго Монтесуму в пыли у копыт коня дона Матео не видал…

Так, не будем о приятном! Ох, и наворотили вы с Лео дел. Ладно, ладно, не вы, а союзнички по Лиге — стало быть, я в этом и виноват!

Дон Фадриго на отдельный шкаф показал — переписка с Лигой, вся, полностью. Ну, кто же знал, что эти болваны так приказ устранить Бретея воспримут! И кто знал, что отравленную книгу ему подсунут? И кто знал, что эта книга к Эгмонту вернется?

Рок, фатум, усмешка Госпожи Фортуны…

И, конечно, прав дон Матео — не мог принц Фризии книгу отравить, никак не мог, только знать о том его величеству не обязательно.

Матео кивнул согласно. Либо Бретей отравитель, либо дон Фадриго — третьего не дано. А еще какая-то мысль в голове закрутилась, как Кудряшка, когда шкодит, и, как Кудряшку, пока никак Матео ее поймать не мог. Да… И всё-таки что мы имеем, брат?

Федерико заговорил с убежденностью человека, который знает, что делать, и как следует поступить:

— Бретея мы устраним.

Поднял руку, как Матео обыкновенно делал, пресекая возражения:

— Помню твою клятву, но сам понимать должен, что вины в этом твоей нет. Отмолишь. Хоть храм Божий построим для этого, только сам понимаешь, нельзя, чтобы Бретей к тебе попал.

Матео кивнул. Бретей под запись покажет, что о яде в книге Эгмонта знать не знал и ведать не ведал, да и Монтесума подтвердит, что книгу генерал отдавал, ничуть не оберегаясь. И даже ежели признается потом… Матео даже поежился — признается, признается, куда денется... Всякий ведь скажет, что признание болью было вырвано… И кто тогда виновным окажется в гибели Пармы и их поражении?

Больно было вот так, сейчас, приговор принцу Фризии утверждать, да выбора у них не было, тут даже не о Лео уже речь — об их семье.

А Федерико меж тем, не глядя, том Макиавелли с полки стянул:

— Вот, смотри. Да этот Бретей всё делает, чтобы перед Валуа как можно больше подставиться. Ну, вот как так?!

Матео книгу повертел в руке небрежно и столько же небрежно обронил:

— Думаешь, этот итальянец такой уж мудрец? Раз такой умный, что ж сам-то…

Федерико только отмахнулся. Все же зануда Матео, как есть, зануда! Донесения под нос брату сунул с торжеством:

— Вот, смотри! И выкуп ваш он самолично на себя потратил, и перед парижанами повел себя как правитель… И — ты прикинь! — узников из Бастилии освободил…

Матео слушал Федерико и даже заслушался. Брат будто лично там был — на парижских улицах, где Бретею под копыта коня охапки цветов кидали… Эх и красиво, наверное, самому бы глянуть на такое, и даже чуть не пропустил момент, как помощник министра замолчал.

— Ну, что скажешь? Я Жуайезу тотчас напишу. Брак с инфантой он уже перед королем отстаивать станет — жена его, сестра покойной королевы, с Валуа о том говорить будет, а теперь пусть-ка еще насчет Бретея сомнения заронит. Я не я, ежели не уцепится он за мысль Бретея сокрушить, не хуже охотничьего пса, схватившего добычу. Не подведет нас «друг Иоанн»…

…Кюнеберга король до себя не допустил, что было очень плохо, зато решение дона Матео насчет монастыря одобрил, что было уже хорошо. Ну, хоть что-то! Оставалось только ждать и надеяться на лучшее…

А Матео сомневался, сомневался… И даже когда весть пришла об аресте Бретея — Тассис ни людей, ни лошадей не пожалел — все-таки был неспокоен. Хотя король и сказал, чтобы смягчил дон Матео условия для покаяния «его светлости герцога Сересо-и-Лары»… Не «Кюнеберга» уже — уф... И все же не было ему спокойствия.

И так его эти сомнения топили, что не выдержал — с Лукасом поделился… И вот отчего он, дон Матео, сомневается, когда все вокруг ликуют?

А Лукас неожиданно серьезно кивнул. Прав дон Матео в сомнениях своих, как ни крути — прав. И на каждый пункт обвинений спокойно, как учитель, пояснения дал, так, как бы Бретей оправдался.

— А что касается восторгов черни, мой господин… Да, Валуа это, конечно, не по нраву, и мог бы герцог Жуайез и далее подозрения короля множить, ежели бы не консорт.

Кивнул:

— Его мы потом устраним, но вот сейчас, разом — подозрений будет слишком много…

Матео слушал старого наставника, затаив дыхание. Ну, не может же Лукас говорить просто так! И сам испугался своей мысли, той, что уже три недели его томила и мучила.

— Сами вы, мой господин, ответ знаете, в чем Бретея обвинить надобно, — тихо, но твердо произнес наставник. — Вы же там были и сами показали, что юный Ламораль сказал, будто брат его от книги той выглядел…

— Одержимым, — упавшим голосом подтвердил Матео.

— Есть у меня один человек в Париже, и знаю я, что и как ему сказать надобно, — будто размышляя, добавил Лукас. — И ежели будет на то воля моего господина…

А Матео подумал, что Лукас уже все для себя решил, так отчего мучает его? Знает ведь, что для дона Матео это «да» как на дыбу пойти!

Но ведь это он, дон Матео, сеньор Толедо и будущий епископ, и не дело ему прятаться за слуг, пусть и таких верных как Лукас.

— Людей с собой много не бери, Лукас, да езжайте скорее, — заговорил он уже скоро о лошадях, снаряжении, ненадежных переправах и весенней распутице. Лукас подхватил, будто обычное, хоть и трудное путешествие, обсуждали два сеньора — один молодой, другой годящийся ему в деды, но жилистый и сильный.

До городских ворот доехали молча. Лукас не спрашивал, отчего дон Матео велел оседлать золотого Райо. Как и не спросил, отчего на великолепном андалузце только мягкое кожаное оголовье без единого куска стали. Его сеньор отпустил поводья, позволяя коню самому выбирать путь. Почувствовав свободу, золотой жеребец шел легким размашистым шагом, довольно фыркая и чутко прядая ушами на каждый шорох пригорода. Райо сам выбирал путь, пока разум хозяина блуждал где-то в сумерках, и даже Лукас побоялся коснуться этой тьмы.

У развилки не доезжая моста они остановились. Дон Матео лишь молча кивнул старику на прощание, не тратя сил на пустые напутствия. Он совсем отпустил повод и впервые за вечер едва заметным движением послал коня прочь от дороги. Линия его судьбы ломалась здесь, и никто и ничто не могло этого изменить. Золотой Райо послушно свернул в сторону, уходя от наезженной колеи — туда, где веяло сыростью от реки. Лукас смотрел на удалявшегося дона Матео, который так и не подобрал повод, а лишь чуть сместился в седле, поддаваясь ходу сияющего золотом в закатном солнце коня и, кажется, отрекаясь от права решать, куда приведет его этот вечер.

Лукаса не грызли сомнения. Дон Матео, его сеньор, принял правильное решение, Аминь. Он справится с душевными терзаниями, как всегда справлялся с тревогой, сомнениями и болью. Придет время и его господин вновь использует и повод, и шпоры, чтобы подчинить себе Райо и любого, кого потребуется. А сейчас пускай побудет один — с Райо и Пако.

Трудно брать в руки фишки и кубики, зная, что в одной из костяшек залит свинец, да надобно. А как иначе переиграть Госпожу Фортуну?