Серпухов: из прошлого в будущее

Год 1339

Без коня Прошка остался на второй день бегства.

Верный Сивко на полном галопе заржал жалобно, да и завалился на бок словно куль с овсом. Прошка ощутил, что летит, кувырнулся через голову, звякнула кольчуга да больно ударил по затылку шелом.

Вскочил, бросился к коню, но тот уже хрипел, исходил пеной, закатывал глаза.

- Эх, Сивко, прощай, - на глаза навернулись злые, жгучие слезы, блеснул в руке засапожник, и густая алая кровь из распоротого конского горла хлынула на пожухлую осеннюю траву, резкий запах ее пощекотал ноздри.

Трижды вместе доходили они от Смоленска до Нового Сарая, что в Орде, на берегу Волги, и дважды вернулись… Третий не суждено. И вернется ли сам Прошка Брянчанин - один Господь знает.

Он вытер нож о траву и поднялся.

На юг простиралась всхолмленная равнина, кое-где виделись рощицы: пожелтевшие березы, темные ели. Нависало над миром хмурое, устланное серыми шкурами туч небо, тоскливо свистел ветер.

Вроде русские земли, но и Дикое поле под тяжкой рукой татарвы.

А значит надо идти дальше на север, куда погоня не доберется, бежать, ползти, если надо. Эх, если бы Прошка не пристрелил того нарядного воя в пластинчатом доспехе, никто бы за ним не погнался, плюнули бы находники на удравшего ратника да занялись обозом.

А еще тогда радовался выстрелу, тряс самострелом… дурачина!

Он погладил Сивку последний раз, и принялся расстегивать седельные сумки.

***

Река открылась неожиданно, только что не было ничего, и вот она, широкая лента воды, лес за ней. И брод — натоптанная полоса земли уходит в волны, и снова начинается на том берегу, и это значит, что Прошка угадал, вышел к одной из дорог, хотя эти места вообще не знал.

Горло драло от сухости, по лицу тек пот кипятком, тело ломило от ночи в седле, от долгого бега.

Прошка не выдержал, сбежал к воде, опустился на корточки — напиться, умыться, наполнить флягу.

Зачерпнул ладонью, обожгло льдом те места, где содрал кожу, улетая из седла. Вспомнился колодезь около дома, Аннушка с ведрами на коромысле, переливается в ведрах синяя водица, такая же как ее глаза, смотревшие на него, непутевого Прошку, с такой лаской…

Эх, Аннушка, за что, почему Господь прибрал тебя вместе с дитем нерожденным? Ждали, надеялись, молились, и вот…

Прошка успел сделать пару глотков, когда за спиной грянул топот копыт, злые голоса.

- Чтоб вас разорвало, - пробормотал он, поднимаясь и вытягивая из ножен меч.

Эх, жаль, стрелы кончились еще вчера, а то с самострелом много сподручнее, если врагов с десяток.

Они все были верхом, на мощных боевых конях, с добрыми копьями, бармицы опускались на окольчуженные плечи. Выделялся скакавший первым — украшенный серебром шлем, чулки-наговицы на голенях, на хищном смуглом лице надменный оскал; сразу видно — не простой вой.

Прошка заслонился щитом, пригнулся.

Эх, Аннушка, скоро свидимся с тобой в Царствии Небесном, если не утащит нечистый в преисподнюю за грехи тяжкие… а как без греха, если с семнадцати лет почитай в дружине, в седле да в боях? Как батька после смерти матушки выгнал из дома младшего с мечом на поясе и кольчугой на плечах, сказав «Я тебя оружному делу научил, им и проживешь».

- Кинь меч, и мы убьем тебя быстро, - бросил смуглый, остановив коня.

Рязанец, судя по говору, да кто еще может разбойничать на путях от Новосиля до Тарусы? Князь их, прозвищем Коротопол, в Орде, лижет сапоги Азбеку-царю, это Прошка сам летом видел, вот бояре его да старшие дружинники и промышляют как могут по Дикому полю, по Верховским княжествам, где разор и неустроение много лет уже.

- Хрен вам, - ответил он, и сплюнул. - Езжайте своей дорогой! Что вам до меня?

Сдаться тем, кто порешил Агафошу, друга верного, братьев Иванов из Козельска, семерых купцов, сгубил три дюжины душ православных ради наживы, ради злата поганого? Да ни в жизнь!

- Ты брата моего убил, - сообщил рязанец. - И что, я тебя отпустить должен?

Вот как, понятно теперь, чего они за Прошкой второй день гонятся, псы бешеные.

Он сжал меч крепче, нахмурился и упрямо засопел.

- Как знаешь, - рязанец понял его верно. - Но умирать ты будешь долго!

Конь его сорвался с места, в руке развернулись кольца аркана, тот метнулся гадюкой. Прошка увернулся от петли в последний момент, рубанул, целясь по колену, и тут над плечом у него свистнуло.

Смуглый опрокинулся в седле, из лица у него выросли сразу две стрелы, украшенных серыми перьями. Мгновением позже улетел наземь второй рязанец, истошно заржал раненый конь, пошатнулся и упал другой.

***

Прошка шатало от слабости и голода, но стоял он в одиночестве: трое рязанцев удрали, остальные легли на речном берегу, залили кровью пожухлую осеннюю траву. Надрывно, размеренно стонали раненые.

А через брод, загребая воду ногами, шли ратники, человек пятнадцать, в шлемах-мисюрках и кольчугах-байданах. Впереди шагал мощный вой, поперек себя шире, и на грудь его опускалась рыжая бородища с проседью.

- Здорово, братцы, - сказал Прошка. - Спаси Бог за помощь.

- Меч отдай, мил человек, - ласково попросил рыжебородый. - И не дергайся.

Прошка знал, что его держат под прицелом, и видел, на что способны лучники, оставшиеся на том берегу. А вот говор тех, с кем столкнулся, он опознать не мог — ясно только, что с севера… владимирцы, новгородцы или москвичи?

Оружие он отдал без разговоров, позволил себя обыскать.

- Васятка, - рыжебородый повернулся к одному из своих. - Приберитесь тут как надо. Дорежьте разбоев. Мы к воеводе.

К воеводе? Так это не просто ратники, а княжеские люди? Но чьи?

- Я — Данило Огонь, - назвался рыжебородый. - Иди за мной.

Прошка вступил в реку, и в этот самый момент солнце прорвалось через облачную пелену. Золотые лучи упали на берег впереди, и показалось, что там, в ветвях среди желтых листьев сидит чудная птица с огромным ярким хвостом, птица вроде тех, что у Азбека-царя на дворе вместо голубей.

Прошка моргнул, и видение исчезло.

***

Он ждал увидеть воинский стан, но впереди, на холме, обнаружился недостроенный городок. Ловко уместился на берегу меньшей речушки, между двумя глубокими оврагами, и частокол ставили прямо сейчас — волокли наверх толстые бревна, стучали топоры, пахло свежей стружкой.

Прошке очень хотелось знать, где он оказался, но он молчал, понимал, что пленник, хоть руки его и не связаны, и если начнет спрашивать, то последует за мстительными рязанцами…

Большая река должна быть Ока, но про городки в этих местах он не слышал.

Оскальзываясь на мокрой глине, уступая дорогу взмыленным мужикам с бревнами, поднялись на холм. Выдвинулась навстречу церквушка, рядом с ней выпятила крыльцо добротная, только что рубленная изба.

Оно и правильно, в новом городке храм до воеводская изба, чтобы был порядок.

Воевода оказался солиден, плечист, из-под седых бровей глянули острые темные глаза.

- Вот, Мина Иваныч, - Данило Огонь поклонился, и Прошка сделал то же самое. - Ратник прибился.

И рассказал о стычке на берегу.

- И кто же ты таков? - спросил воевода, когда рыжебородый замолк. - Откуда взялся? Чего с рязанцами не поделил?

Прошка мгновение колебался, а потом рассказал все: шли обозом с Орды, шелк везли, гнали коней, которых в Сарае по рублю купить можно, в Туле ночевали, а как из нее вышли, так вскоре на них напали.

- Смоленские купцы, молвишь? - воевода хмыкнул. - А что говоришь как севрюк?

- Да с Брянска я, - не стал запираться Прошка. - В Смоленске после похода остался. Пять лет уж тому. Когда князь наш Дмитрий татар привел, чтобы с братом рядиться. Подранили меня, вот и застрял там…

Снова вспомнилась Аннушка, синие глаза, нежные руки, колыхнулась в душе давняя боль. Чтобы избавиться от этой боли, пошел три года назад в охрану обозную, уходить подальше оттуда, где был счастлив, где все, колодезь, дом, деревья, все напоминало о ней.

- Мы люди московские, люди государевы, - сказал воевода. - И ратники нам нужны. Только уж больно ты на прознатчика похож… Поэтому в дружину я тебя не возьму.

Прошка вздохнул, повесил голову — ну значит убьют.

Стоило удирать от верной смерти, чтобы снова угодить ей в лапы?

- Но работные люди тоже нужны, - неожиданно добавил воевода. - Топором махать. Лопатой орудовать. Если согласен, то Данило тебя пристроит, если нет, то не взыщи… Отпустить не сможем. Коли до лета покажешь себя хорошо — оружие вернем.

Прошка почесал в затылке.

Тяжелой работы он не боялся, силой Бог не обидел, а уходить, куда ему уходить? Вернуться в Смоленск, где он на печи приживала, чужак, и который Литва вот-вот проглотит? Или в Брянск, где тоже не свой, батька умер два года назад, старшие братья в дружине пузо наедают, да еще татарва каждый год набегом?

А на Москве вроде мир крепкий, дружит с Ордой князь Иван.

- Согласен, - выдохнул Прошка: понятно, и здесь он пришлец, но тут все такие. - Скажите только, как город-то ваш называется? А то попал незнамо куда.

- Серпохов будет, как достроим, - ответил воевода. - Но работы еще много.

Год 1380

Земля обратилась против матушки Феодоры.

Та самая земля, которую матушка Божьим соизволением топтала много-много лет, в которой матушка копалась постоянно, сажая, пропалывая и собирая урожай на монастырском огороде. Земля, так хорошо знакомая матушке, в которую она непременно ляжет, когда Господь освободит ее от трудов.

И теперь земля липла к ногам будто смола, и отрывать от нее стопы становилось все тяжелее. Каждый шаг давался с таким трудом, словно все грехи мира сего легли на плечи матушки Феодоры.

Уходившее к закату солнце пекло, и неудобными казались привычные вериги под мантией.

Когда становилось совсем невмоготу, матушка Феодора останавливалась и молилась. Просила Пресвятую Деву укрепить ее, дать сил, чтобы одолела матушка дорогу во град Серпохов, где собирает войска князь Владимир Андреевич.

Она знала, что должна быть в Серпохове, иначе вся ее беспорочная иноческая жизнь окажется напрасной.

Еще она останавливалась, когда слышала удары монастырского била, зовущего сестер на молитву. Давно пропала из виду гора Черный Острог, и храм Святителя Николая на высоком берегу над Лужей, но звонкие благолепные удары продолжали раздаваться в ушах матушки и на вечерню, и на повечерие, и на полунощницу, и на утреню; и матушка исполняла правило так, словно не покидала родную обитель.

Все остальное время она шла, поскольку очень боялась опоздать.

На ходу жевала сухой хлеб из котомки, пила из луж, и мутная жижа казалась матушке авгусной водой. На жалобы тела, ничтожного, полного смрада и греха, она привычно не обращала внимания.

И вот против нее обратилась земля.

Наверное поэтому на очередной развилке в чащобе матушка Феодора засомневалась, даже остановилась. До сего она точно знала, куда идти, а тут ее охватила неуверенность, вспомнился далекий день, когда ей, еще юнице, в батюшкином доме на Москве явилась Богородица, и показала, что будет на Страшном Суде: море огня, неисчислимые мучения грешников, и райские обители для достойных.

Тогда девочка, носившая имя Феврония, тоже мучилась неуверенностью.

Вспомнив, что помогло ей тогда, матушка Феодора улыбнулась и опустилась на колени прямо в придорожную грязь.

- Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас… - начала она, осенив себя крестным знамением.

Во время молитвы уши ее уловили какой-то шум, но матушка привычно не допустила его до души, не позволила себе отвлечься. А когда подняла голову, то обнаружила, что сумерки упали на лес и на дорогу, и вокруг полно всадников — взмыленные лошади, мужчины в кольчугах.

- Мир тебе, старица, - сказал один из них, загорелый почти до черноты, со старым шрамом через узкое лицо. - Откуда и куда путь держишь? Какой обители ты будешь? Благословение игуменьи с тобой ли?

- И вам мир, люди добрые, - ответила матушка Феодора. - Да пребудет с вами Господь. Свято-Никольскую обитель, что на Черном Остроге, покинула я вчера утром, и попущением игуменьи нашей Марфы иду в град Серпохов.

Двадцать лет назад пришла она на речку Лужу, где не было еще никакого монастыря. Оставила Мироносицкую обитель в Москве, где спасалась после пострига, и где слишком много было мира, и слишком мало святости, оставила не по своей воле, а по велению Богородицы, что во второй раз явила уже инокине Феодоре Страшный Суд, и велела идти на юг, туда, где «высится над водой черная гора».

И на Черном Остроге встретились две монахини, искавшие уединения, сами построили кельи из жердей и мха, подкрепляли силы желудями, ели траву паперть и кислицу, грибы да ягоды, носили мантии из лыка, мерзли и мокли… Много позже, когда пошла по весям молва об их святости, явился к горе князь Иван Константинович из Оболенска…

- А зачем идешь ты туда? - спросил загорелый.

Он смотрел на матушку с непонятным ей подозрением, даже с угрозой.

- Благословить воинство православное князя Владимира Андреевича, - сказала она.

Молодые всадники за спиной загорелого переглянулись и загоготали.

- Тогда поспеши, - он ухмыльнулся, и шрам задвигался, будто толстый червь. - Покинет свою вотчину князь завтра утром, и поведет полки в Коломну, где ждет его брат, государь московский.

Матушка Феодора аж пошатнулась, ее словно ударили в грудь, туда, где под мантией было туго примотано к телу то, ради чего она и пустилась в путь. В ночи после Изнесения Честных Древ Животворящего Креста третий раз в жизни явились ее духовным очам море пламени и сонмы грешников, и прозвучал глас Пресвятой Богородицы, изрекший «Иди в Серпохов, и отдай то, что есть твое, иначе не видать победы князю Владимиру».

А что у инокини может быть свое, кроме души?

И теперь она никак не успевает, и что делать, как поступить ничтожной рабе Божией? Помилуй и спаси Господь, вразуми Никола Угодник!

- Смилуйтесь надо мной, - матушка перекрестилась и упала на колени. - Возьмите с собой! Ведь вы тоже в Серпохов? Воздаст вам Вседержитель сторицей за доброту вашу!

При одной мысли, что придется сесть на коня, оказаться рядом с мужчиной, ее обдало злым жаром, сердце дернулось. Немыслимо для монахини, страшный грех, страшный! Только вот просто невозможно ослушаться воли той, кто послала матушку, не исполнить эту волю!

Лучше согрешить.

- Нет, мы не туда, - загорелый покачал головой. - Но верст десять сможем подвезти. Дальше дойдешь. Юрок, ты у нас по бабам главный, а ну бери старицу в седло.

Огромный всадник огладил сивые усы и осклабился, прочие заржали, точно жеребцы.

Матушка Феодора вся сжалась, когда мощные руки подхватили ее и вознесли ввысь. Через миг она оказалась на конской спине, прижатая к твердой как доска, мускулистой груди, ее окутал запах мужского пота.

- Весу как в кошке, - сказал усатый Юрок. - Довезу в лучшем виде. Держись крепче.

Матушка вцепилась ему в предплечье, и конь двинулся с места.

Она закрыла глаза и молилась беспрерывно, чтобы только не слышать, не видеть, не ощущать того, что происходит вокруг. Может быть оттого, что земля осталась внизу, матушке было покойно, и сомнения не тревожили душу, и молитва получалась легко.

Сколько они ехали, она сказать не могла, но ссадили ее с коня в полной темноте.

- Дальше не потеряешься, - пришел из мрака голос загорелого.

- Спаси вас Бог, спаси вас Бог! - матушка Феодора принялась крестить всадников, но они уже мчались дальше, исчезали за поворотом.

Коварная земля снова липла к ногам матушки, но матушка шла без стонов и жалоб. Даже молитвы утрени она читала на ходу — этот грех ей простится, если она успеет в Серпохов и сделает то, что велено.

Из-за горизонта брызнуло солнце, и матушка с радостью увидела впереди город: деревянные стены и башни, маковки церквей. Она перекрестилась и остановилась, чтобы вынуть из-под мантии то, что несла все это время, единственный предмет, который инок может назвать своим.

То, что она принесла когда-то с родины, из Москвы.

Спаситель испытующе глянул на матушку с оплечного образа, а когда на него упали лучи солнца, то сквозь лак и краску проглянуло старое изображение, бывшее тут до Ярого Ока: райская птица, то ли Гамаюн, то ли Сирин, не понять, с роскошным цветастым хвостом.

Матушка Феодора сделала новый шаг и охнула — земля вонзила ей в стопы по ножу. Глянув вниз, обнаружила, что лапти черны не только от грязи, но и от засохшей крови от сбитых ног.

Но время ли думать о тленном?

И она заспешила дальше, мимо спрятанного в излучине реки села, вверх по склону холма к воротам, чьи створки как раз с надрывным скрежетом пошли в стороны.

- Куда идешь, мать? - спросил один из стражников.

- Войско… благословить… - матушка внезапно обнаружила, что дыхание ее покинуло. - Иконой вот!

- Дык уходят уже, - стражник почесал затылок. - Через Воскресенскую башню.

Услышав такое, матушка словно обрела крылья, а может крылатые ангелы Божии помогли ей. Неведомо как, но через миг она оказалась внутри города, у других ворот, куда уходили последние ряды пеших ратников, колыхались выставленные вверх копья, блестели висевшие за спинами шлемы.

И бежал, догоняя своих, рыжий плечистый воин.

- Стой! Сынок! Стой! - закричала в ужасе матушка.

Если уйдут без ее благословения, то не видать победы князю, и никто не вернется домой! Богородица так не сказала, но матушка поняла это сразу, и поверила без сомнений, что так и будет.

Рыжий обернулся, стало видно, что он совсем молод, почти мальчишка.

- Да благословит тебя Господь! - матушка перекрестила его раз, второй, третий. - Возьми образ! Присмотрит за вами на поле ратном!

Мальчишка нахмурился, потеребил себя за ухо: понятное дело, икона келейная, большая, а груза на воине всегда много.

- Возьми, Христом-Богом прошу! - умоляла матушка, а про себя просила Богородицу, чтобы помогла, даровала устам красноречие и силу убеждения. - Не победить Орду без нее! Божья помощь в ней!

Мальчишка неожиданно улыбнулся:

- А давай, святая мать, - сказал он, и стащил с плеча мешок.

Спаситель глянул на матушку одобрительно, райская птица махнула хвостом, образ перешел из рук в руки, и на сердце матушки снизошел покой.

- Как звать тебя, сынок? - спросила она. - Буду молиться за тебя денно и нощно.

- А Данилой назвали, - мальчишка улыбнулся еще шире. - В честь деда.

Он подмигнул матушке и, закинув мешок с иконой на плечо, побежал догонять своих.

Год 1499

Татарский даруга Тупай свалился на Коншу как снег на голову.

Обоз из трех саней уже въехал в Серпухов, впереди показались не только маковки Святого Фрола, но и кресты церкви Спаса, и это значит, что можно будет свернуть с Егорьевской, затеряться между лавок и амбаров Большого, Сапожного и Хлебного рядов, сделать вид, что ты не сей день прибыл в город, а потом шмыгнуть к себе, на Вострый конец…

Но тут захрустел снег под копытами, из переулка вылетела троица всадников, и впереди даруга, толстый и важный, в стеганом халате, цветастом, как хвост чудной птицы павлин.

- Эй, стой! Куда ехай? - завопил Тупай тонким, птичьим голосом, а лицо его, и так красное, налилось кровью.

- Доброго дня вам, - Конша спрыгнул с первых саней, поклонился, хотя про себя поминал всех чертей, которые притащили сюда жирного татарина. - Домой возвернулись. Слава Господу Милостивцу, - и он закрестился, вдруг Господь да явит свою мощь, развеет даругу в облаке черного дыма. - Сохранил в пути дальнем, и в граде Москве опасном…

- Так, ты есть Конша Бакшеев сын Иванов, торговый человек? - Тупай прищурился. - Торговай ехай? Давай ясак платай!

- Да с чего ж ясак-то? - Конша дернул себя за бороду и пустил слезу. - Одни убытки!

Но даруга уже махнул плетью, и его подручные ссыпались с седел, ринулись на первые сани, как вороны на лошадиный труп.

- С чего прибыток-то взять? - продолжал канючить Конша. - Пенька да уклад, да кожа! Разве расторгуешь с того? Да полозовое мыто с косткой на Подол-Пахре вынь да полож, мостовщину на Лопасне отдай, на Гостином дворе замыт, явку, гостиное, весчее и местовое заплати… Осторожнее, эй!

Подручные даруги содрали с товара рогожу, и рылись в свертках сукна — ладно ватмал или кельнское, оно дешевое, не жалко, если изорвут или излапают, а вот если доберутся до скарлата в самом низу…

Сердце Конши обливалось кровью.

- Так и вернешься домой без единой деньги, все с полушками да четверцами, видит Господь! - продолжал он канючить. - А дома детки по лавкам плачут, есть просят, тятьку зовут — ай-ай, тятя, где ты, где ты?

- Я тебя знай! - Тупай показал в ухмылке желтые волчьи зубы. - У тебя двое детей! Возай ты товар белой из Москвы! А я искай его и ясак забирай! Великий хан радовай!

Конша вспотел под тулупом, из ушей наверняка пошел пар, как из самовара.

Ах, хитрая татарча, за какие же грехи свалилась ты на нас вместе с ханом твоим, Магметом, которого свои же пинком из Казани выгнали, а великий государь в великой милости в Серпухов отправил, да землю дал?!

Ладно сукно, но если подручные даруги найдут то, что спрятано в третьих санях… Мешочки небольшие, но дорогие — сахар, мыло, отдельно перец, шафран и гвоздика, все, что можно продать втихую, не выставляя на прилавок, особенно если знать, к кому в ворота постучаться…

Что делать?

Жахнула о стену дверь, из кабака, что рядом с ямским двором, шагнул расхристанный Данило Занин, хозяин одного из амбаров в большом ряду — рыжая борода торчком, рукавицы потерял где-то, тулуп расстегнут, валенки и те сидят криво, намекают, что хозяин поддал изрядно.

- Э, Конша! - рявкнул он, поклонившись Тупаю. - Ты с Москвы? Какие там новины?

Новины! Отвлечь даругу и его присных! Заболтать! Чтобы они о товаре забыли!

- О, радость пресветлого хана — радость для всех! - Конша захлопал в ладоши. - Первым он должен знать, что творится на Руси и окрест!

Тупай насторожился, его подручные, взявшиеся за вторые сани, навострили уши.

- В городе Вологде сей зимы сгорели три сотни дворов и пять церквей! - затараторил Конша, с скрежетом зубовным глядя, как рулоны дорогого скарлата летят прямо на грязный снег. - А в генваре князь великий велел поймать бояр своих, князя Ивана Юриевича с детьми, да князя Семена Ивановича Ряполовского, и велел казнить, отсечь головы им на реке на Москве!

Даруга хмыкнул, и Конша в растерянности подумал — не то, не то!

Не новины это, а старины, уж конец марта, и наверняка в татарской слободке о казни одних бояр, и о ссылке других давно знают!

А, вот совсем новое, что до Серпухова точно не дошло!

- Марта двадцать первого, пожаловал князь великий Иван Васильевич всея Руси сына своего старшего Великим Новгородом и Псковом, великим княжением, о чем во всех церквах объявили!

Узкие глаза Тупая стали круглыми, а рыжий Данило рыгнул и перекрестился.

Все знали, что Василий, чадо гречанки Софьи, в опале, и что наследует Русь Димитрий-внук, сын Елены Волошанки и старшего сына государя, и тут такой поворот…

- Чудно болтай! - воскликнул даруга. - Не обманывай?

- Нет, вот те крест! - Конша сначала брякнул, и потом сообразил, что клясться перед магометанином крестным знамением зело глупо. - Чем хошь заложусь, хоть детьми своими!

- Чего вставай?! - рявкнул даруга, обращаясь к подручным, и снова махнул плеткой. - Работай давай!

Присные его ринулись к третьим саням.

Эх, останутся дети, Василиса да Ивашка, без гостинцев, и прибредет сам Конша домой голым и босым, уцелеют только новгородки, они в валенки изнутри зашиты, чтобы никакая татарча не нашла… Били нехристей, били на украйнах да в Диком поле, а толку что, снова они грабят, как при Батые проклятущем?

- С Усть-Цильмы вернулся Мануил Грек, что ходил туда для великого государя серебра делати и меди! - Конша нес уже незнамо что, смешивая новины этого года и прошлого, да даже не прошлого, а вообще незнамо какого. - Ничего не нашли они, ни единой даже лулы!

Он не мог оторвать взгляда от жадных и грязных рук, что копошились в его товарах: вот-вот доберутся, чертовы дети! Рядом сопел на коне Тупай, рыжий Данило таращился на грабеж, открыв рот и покачиваясь, и рядом с ним сидели на сугробе две собаки, вислоухие, как тот бесермен, с которым Конша пил медовуху третьего дня на торжище в Москве.

- А, вести с Казани! - завопил он, вспомнив, о чем был разговор.

Даруга всхлипнул, словно захлебнулся, его подручные замерли.

- Брат шибанского хана Агалак, чтобы его вспучило, идет на Казань, и рать ведет великую! - выдал Конша, с облегчением понимая — что вот оно, надоумил Господь милостивый.

Именно Мамук, правитель ногайский вкупе со всякими другими татарами и выкинул два года тому Магмета с ханства. А теперь брат Мамука собрался, судя по всему, покончить с Абдулкой, младшим братом уже Магмета, занявшим трон благодаря московской помощи.

- Э? - Тупай зачмокал губами, физиономия его стала по цвету навроде вареной свеклы.

- Девлетка! Ахметка! Айда! - заорал он.

- И государь тоже рать собирает, - добавил Конша. - А кто поведет — неясно пока.

Ясно, что знать о сборах войсковых простой серпуховский торговый человек не может, но как не приврать в таком деле?

Подручные даруги бросили сукно, и Конша с облегчением увидел, как скрылись под свертком кельнской ткани выглянувшие было из-под него мешочки с белым, драгоценным товаром. Захрапели кони, и троица татар, размахивая плетьми, понеслась в сторону Святого Фрола, чтобы через старый посад, мимо убогого дома, через замерзшую Нару добраться до своей слободки.

Принести новины алчному хану, вести важные, за которые тот наградит щедро.

Топот и крики недовольных прохожих затихли вдалеке, после чего Конша снял шапку и перекрестился, широко, от души — легкость охватила такая, что хотелось махнуть руками, и взлететь прямо в серое, обложенное тучами небо.

- Чего встали? - рявкнул он на возчиков. - Закрывай товар, да поехали дальше. А ты, - купец повернулся к Даниле. - Заходи вечером, опрокинем по чарке.

Год 1606

Эти трое не понравились Марфе сразу.

От распахнувшейся двери пахнуло совсем не майским холодом, и молодой мужик в щегольском алом кафтане обвел питейную избу взглядом, царапнуло потолок перо на мурмолке. За его спиной встали двое в польских жупанах, похожим жестом огладили усы, у поясов колыхнулись тяжелые сабли.

Испуганно затихли питухи на лавках, стало слышно, как гавкает за забором соседский кобель Черныш.

- Извольте на лучшие места, важные господа! - Марфа одернула душегрею и, кланяясь, поспешила из-за «бруса» навстречу гостям. - О лошадках ваших сейчас позаботятся! Васька! Мигом!

Она брала откуп на кабак уже шестой год, со времен царя Бориса, и еще раньше, пока жив был муж, помогала ему, так что с первого взгляда могла определить, кто заглянул в избу. Сафьяновые сапоги, у предводителя высокие, у остальных низкие по польской же моде, жупаны в жемчужных пуговицах, золоченый пояс с бахромой и металлическими бляхами у предводителя, на поясе том калита из тонкой кожи, а рукояти оружия у всех троих в драгоценных камнях.

В кабак, что «на серпуховском подоле, напротив убогого дома», явились не торговые люди и даже не боевые холопы, а шляхта.

- Самого лучшего, - обладатель алого кафтана небрежно щелкнул пальцами, и на пол со звоном полетел золотой кругляш.

Ого, венгерка!

- И пажрать, побольши, - добавил с сильным акцентом, скорее не польским, а немецким тот, что стоял от предводителя справа, с сединой в усах и глазами навыкате.

- Парашка! - распорядилась Марфа, у нее чуть отлегло от сердца.

Поляков она не любила с детства; то прошло очень далеко от Серпухова, и казалось полузабытой сказкой…

Питухи по стенке ринулись к двери, туда же заспешила Парашка, девка косолапая и рябая, но сноровистая. Поняла, что хоть в питейной избе и не едят, но для таких господ можно и постараться, да и харчевня рядом, через сени перейти, так что и ноги не отвалятся, и лапти не сносятся.

Марфа же усадила гостей за лучший стол, поближе к печи, где тепло и чуть посветлее. Сняла с полки серебряную ендову в виде павлина - с одной стороны голова, с другой пышный хвост. Отодвинула крышку ведра, что на стойке, в нос шибанул аромат хлебного вина, забулькала прозрачная жидкость.

В оловянном кувшине заплескался квас, покинули насиженное место кубки из того же металла, привезенные некогда из Архангельска, а туда — из далекой Англии.

- Бегу-бегу, важные господа! - Марфа потащила поднос к столу.

Подручные схватили наполненные кубки, а предводитель в алом кафтане неожиданно вцепился ей в руку.

- Ты знаешь, кому сегодня служишь? - спросил он, заглядывая Марфе в лицо прозрачными, совершенно бешеными глазами.

Этот говорил по-русски чисто, правильно, лучше Марфы, хотя та провела в Московии четверть века, обрусела и обвыклась.

- Неет, - она обмерла от страха.

- И не положено тебе знать! - рявкнул он. - Но скоро мы снова будем тут! С войском! Иди!

Марфа отскочила, а предводитель взялся за ендову и отхлебнул прямо из нее. Подручные его недовольно, но и восхищенно заорали, в ответ обладатель алого кафтана ответил на польском, и все трое заржали.

Явился Васька, кивком дал понять, что кони устроены, прибежала Парашка, притащила миску с пирогами, бухнулся на стол горшок со щами, поплыл по питейной избе запах курятины и кислой капусты.

- Еще! - рявкнул предводитель, шарахнув о стол пустой ендовой.

Гости чавкали, сталкиваясь в горшке ложками, тягали из миски пироги, крошки висли на усах, летели на стол и на пол.

Марфа заново наполнила посудину, и предводитель опять ухватил ее за руку.

- Знай же, о добрая женщина! - прошипел он, склонившись к ней. - Я князь с Москвы! И сейчас у тебя пьет и ест царевич Димитрий, которого проклятые москвичи хотели мятежно жизни лишить, но он с Божьей помощью ушел от них!

Марфа так и обмерла, вцепилась обеими руками в обрамляющий лицо убрус, и едва не содрала его вместе с повойником.

Мятеж на Москве?

Из столицы в последнее время шли добрые вести — что прибыла из Литвы невеста государя, что ее короновали, избавили из латынства, что устроен был по тому поводу воинский турнир и пир славный… Не то, что зимой, когда рассказывали, что царь Димитрий мало того, что построил себе новые палаты, не захотел жить в праотеческих, да еще и повелел сколотить настоящий «ад» с пушками да на колесах, чтобы оно из челюстей медных изрыгало огонь, каталось по льду на реке и давило всех, кто на пути окажется…

- Царевич? - переспросила Марфа слабым голосом, и попыталась упасть на колени.

- Не стоит, - предводитель ухмыльнулся, красивое лицо исказила самодовольная ухмылка. - Тащи еще вина! И кваса! И поросенка вели зажарить, и хрена чтобы не жалели! Быстро!

И он всунул ей в потную ладонь еще одну венгерку.

Марфа забормотала благодарности, ринулась исполнять приказание, раздавая по дороге подзатыльнике Парашке и Ваське. А наливая вино в ендову, задумалась — точно ли перед ней царевич Димитрий Иванович, которого в Угличе тщились погубить, а он выжил, объявился в Литве и престол вернул?

Сама она его не видела, когда год тому под Серпуховым разбили полотняный дворец, в котором и поселился шедший на Москву государь. Но вот зятек непутевый, Мишка Зенин, рыжая башка, возил туда на подводе животину, и рыбу, и пироги, и видел царя, о чем потом всем в кабаке и рассказывал, да так, словно они из одной чаши пили.

И говорил он, что Димитрий собою плечист, совсем без бороды, словно баба, лицом смугл, а на нем еще две бородавки большие, одна на носу напротив глаза, а другая на щеке, под другим глазом… И то ли врал рыжий Мишка, как сивый мерин, то ли в кабаке у Марфы пил совсем не царевич…

У этого лицо было чистое, белое, и бородка вилась, как положено.

- Пожалуйте, важные господа! - она поставила на стол полную ендову, находчивый Васька приволок миски с прасолом и грибами — занять гостям рты, пока доходит поросенок, давно засунутый в харчевенную печь.

На этот раз на нее внимания не обратили, чему Марфа была только рада.

Подручные орали друг на друга, иногда предводитель встревал в их спор, бросал фразы на латыни.

Когда сивоусый перешел на немецкий, Марфа встрепенулась — ох как давно она не слышала родного языка. Он остался в том далеком времени, где она была молода, ее звали Мартой и они с Фридрихом отправились из родной Риги добывать богатство в дикой Московии.

Кто знал, что именно в тот год гневный царь Иван решит разгромить Немецкую слободу, и молодым супругам придется бежать из столицы?

Гости начали хвататься за сабли, вскочили из-за стола, брякнула опрокинутая лавка. Марфу обдало холодом — она видела и знала, что бывает, когда показывает гонор шляхта, иногда от кабака остаются только угли, а воющему от горя хозяину бросают пару монет, и не золотых.

- Ай, важные господа! - она ринулась словно в бой, с новым оловянником наперевес, из которого шибало хмелем и сладостью. - Отведайте нашего меда! На малинке! Ставленый! Зиму в леднике держали, самого государя достоин!

Второй подручный, что помоложе, с русыми усами, выхватил у нее кувшин, плеснул не столько в рот, сколько на лицо, его собутыльники загоготали.

- Эй, я тоже хочу! - воскликнул предводитель, а седоусый пошатнулся, взгляд его метнулся в сторону двери.

Марфа тут же оказалась рядом.

- Пойдем, важный господин, помогу тебе выйти до ветру. У нас все есть…

Нужно побыстрее убрать эту троицу из кабака, и не важно, царевич Димитрий хлещет вино или нет. Две венгерки покроют стоимость всего, что они съели и выпили, а поросенка можно с собой отдать.

Седоусый оперся на Марфу, она вывела его из избы, и они двинулись за угол, где между амбаром и домом для приезжих крылось отхожее место.

- Mein Herr, - позвала она, и гость повернул голову, вытаращился на нее во все глаза.

- Кто ты? - спросил он с померанским выговором.

Она сама не знала, кто она, Марта Бод, бывшая жена Фридриха Бода, дочь пивовара Генриха Шталя из Риги или Марфа-Немка, посадская баба, честная вдова из Серпухова, державшая известный на всю округу кабак.

Но есть ли разница?

- Мой господин, - повторила она, - опасно вам тут оставаться, многие знатные люди злоумышляют на государя Димитрия, смерти ему желают, и уже готовы за оружие взяться…

- Да не Димитрий он, - буркнул седоусый. - Того убили вчера московиты, черт дери. Это Мишка Молчанов, вор и сводня царевича.

В другой день от таких вестей Марфа бы запричитала бы и закрестилась, и встала бы ни жива, ни мертва, но тут ей оказалось не до того.

- А слух-то уже пошел?! - воскликнула она. - Кто разбирать-то будет? Порешат, и все! Уходите, добрые господа, дальше, к переправе у монастыря, я все в дорогу вам соберу…

Из взгляда седоусого ушел хмель, его потеснила злость.

- Черт дери! - он оттолкнул Марту и рванул к отхожему месту.

Дальше все понеслось галопом.

Не успела Парашка выпучить глаза, как троица гостей вылетела на двор и огласила его трехъязыкой бранью. Васька получил затрещину от предводителя за то, что плохо заседлал коней, от харчевни бегом принесли завернутого в чистую тряпицу поросенка, взвилась пыль, и «царевича Димитрия» и след простыл.

И только после этого Марта с чувством перекрестилась.

- Чего встали? - напустилась она на Парашку с Васькой. - Работать за вас кто будет? Воевода да игумен?

О том, что наболтали проезжие, она не собиралась рассказывать никому.

Пока… позже может быть, но точно не сейчас.

Год 1669

Гром врезал, когда Савва вошел на двор к пушкарскому десятнику.

Хозяин, Ларька Ларионов, как раз ступил из сеней на крыльцо, но вместо того, чтобы приветствовать гостя, вытаращил глаза, и уставился ему за спину. А там, где-то над Соборной горой вдруг рявкнуло так, что земля под ногами содрогнулась, и диким лаем отозвались собаки Троицкой слободы.

- Что за… - Савва повернулся, да так и застыл, с шапкой в руке, открыв рот, и только рука его двигалась сама, творя крестное знамение.

Над серпуховским кремлем висела чернейшая, что полуночь, туча, и чрево ее полосовали синие молнии. И не только чрево, судя по тому, что кровля Воскресенской башни вовсю пылала. Сильный ветер с Оки нес над острогом головни, похожие на огненных черных галок.

- Пожар! Горим! - рявкнул Ларька.

И ответил ему истошным звоном сполошный колокол, что висит в кремле, подле воеводской избы.

- Был бы Савва, была и слава, - вспомнил Савва любимую пословицу. - Побежал я! Потом!

Позвал Ларька его, лучшего серпуховского кузнеца, поговорить по железным делам для нового пушечного снаряда, только в город привезенного… Но теперь не до разговоров, надо домой вернуться, туда, где Фроська с детьми, а это на Казенную улицу, на другую сторону Нары…

Пушкарь гостя не слушал, спешил к клети, в которой наверняка хранил багор, топор и прочее, что при пожаре надобно. Женка его с причитаниями вылетела из горницы, за ней две девчонки-близняшки — глаза вытаращенные, испуганные, рубашки белые, светлые волосы торчком.

При взгляде на них Савва вспомнил дочку Агашку тех же лет, и у него скрутило живот.

Он опрометью бросился прочь с ларькиного двора, и обратно по улице в гору, откуда только что пришел, к Егорьевским воротам.

Огненные галки продолжали носиться в воздухе, и горели уже несколько башен, как в городе, так и в остроге. Народ метался туда-сюда, бабы голосили, псы лаяли, испуганные куры бросались под ноги, чернобородый мужик нахлестывал впряженного в телегу коня, стремясь убраться в сторону Судимли.

К воротам Савва пробился через настоящую толпу, буквально проломился, а когда вбежал в острог, то ноги его ослабли.

Туча продолжала грохотать, она висела на месте, изрыгая одну за другой молнии, но дождя не давала. Отсюда было видно, что собор пылает громадной свечой, столб черного дыма уходит в небо. Но горел и торг, алые и оранжевые языки вздымались там и сям между церквями Святого Фрола и Святого Илии, точно в той стороне, куда Савве было нужно.

По Троицкой улице, мимо земского двора, и дальше в овраг, к Нарским воротам.

- То за грехи наши! И государя нашего! - возвысил голос какой-то чернец, и слюна полетела с трясущехся губ. - Отрекся он от древлего благочестия! Изменил двоеперстию истинному! Трегубой аллилуйе предался! И царем в Литве стать захотел! Не зря отцы соловецкие воздвиглись супротив него и антихриста Никона!

Его тут же смяла, раздавила, хлынувшая от пожарища толпа беглецов, но не по мысли, а случайно. Савва устоял на ногах с трудом, новые сапоги, надетые ради похода в гости, ему нещадно оттоптали.

- Весь город в огне! - завизжала какая-то баба — От Николы Будки до Николы Белого! Спаси Господи! Все погибнем!

Савва покачнулся — если от Николы Будки, то и Занарье, и их двор в пламени? Вернуться домой, как угодно прорваться, спасти, вытащить на безопасное место Фроську да детей!

Но впереди колыхалась сплошная стена огня, поглощенные ей церкви, торговые ряды, лавки и амбары превращались в пепел.

Вылетел из стены всадник на обезумевшем коне с тлеющим хвостом, и оказался воеводой Афанасием, только без шапки, с черным лицом и обгорелой бородой.

- Снаряд пожарный тащите! - заорал он сорванным голосом. - Все сносить к чертям! Жииивооо!

Савва развернулся и побежал: тут и без него справятся, народу тьма.

Никогда он так не бегал, даже в босоногом детстве, когда были живы матушка с отцом. Лупили в землю сапоги, дыхание раздирало грудь, рев пожара, напоминавший рык голодного зверя, подхлестывал в спину.

Вот жизнь у нас на Берегу: лежи на боку да гляди на Оку…

Он ссыпался вниз вдоль Серпейки, оставив пылающий кремль справа, на повороте у реки едва не упал, поскользнувшись на глине. На Подол огонь еще не добрался, слава Богу, но Савва досадливо скривился, когда понял, что не видит, что творится на другом берегу — над Нарой и мостом висел густой дым.

Эх, махнуть бы прямо через реку, так это плавать надо уметь!

Знал бы где падать, так соломы бы подстелил и давно научился бы, ну так ленивого видать и по платью.

Он побежал дальше, врезался в толпу бестолково мечущихся людей, но тут Высоцкая башня над склоном буквально взорвалась. Савва полетел кувырком, ему показалось, что от лопнувшей башенной кровли вниз устремилась настоящая огненная река, и что взмыли над ней птицы вроде павлинов, с пышными хвостами и хохолками, разве что сотканные из чистого пламени.

Висок ударился о твердое, и стало темно.

***

Очнулся Савва от того, что на него наступили, прямо на ногу.

Охнув, вскинул голову, и понял, что валяется на спине, точно выкинутый из кабака питух, что прямо перед ним баграми да крючьями растаскивают по бревнам тлеющий дом, волокут заслоны из войлока, напитанные водой, а дальше умирает, превращается в угли родной Серпухов…

Вторая мысль была об Фроське и детях, и Савва мигом очутился на ногах.

Дым не рассеялся, загустел, будто кисель, а путь к мосту оказался перерезан наглухо. Уцелел ли сам переход на другой берег, и этого рассмотреть не получилось, зато узрел, что новые головни несутся от кремля над рекой, в ту сторону, где прячется — или прятался? -его дом.

Шатаясь, Савва двинулся к воде.

Ремесла за плечами не носят, если не попробовать, никогда не узнаешь, можешь ли… Если управит Господь, то переберется он на другой берег, если не управит, то и по ровному не дойдет…

Савва перекрестился и ступил в серые волны.

Вскоре он кое-как плыл, молотя руками и поднимая брызги, дергая ногами и судорожно хрипя. Сырая борода липла к лицу, шапка норовила сползти на ухо, сапоги тянули на дно, и казалось, что он стоит на месте, и тело, привычное вроде к трудной работе, словно наливалось свинцом.

В один момент настолько отяжелел, что пошел вниз, хлебнул воды и задергался.

Рванул вперед из последних сил, и тут ощутил, как его тащат за загривок, будто кутенка. Под ногами обнаружилось твердое, выплыл из дыма уставленный избами берег, кривая баня, и Савва с облегчением встал на четвереньки, буквально выполз на сухое, цепляясь за кусты.

- Живой? - спросили сверху знакомым голосом. - А я смотрю — плывет кто-то! Сначала не поверил, думал, что мерещится! Это ты, Савва? Вот ведь!

Перед Саввой появилось склоненное набок лицо, украшенное рыжей бородкой. Мишка Зенин, извощщик с соседней улицы, с которым не один пуд соли вместе съели и не одну чарку выпили.

- Дом?.. Жена?.. Чего?.. - прохрипел Савва.

С зипуна и волос лило, его трясло от холода, в брюхе квакало, словно наглотался головастиков и они внутри превратились в лягушек.

- Да только пара домов и занялось, изба у Ивашки Непутейца да подклеть Степашки, - сообщил Мишка. - Да мы сразу набежали, все залили да приготовились. С другой стороны… Ишь, геенна!

У Саввы от души отлегло.

Ух, Мишка, придется напоить тебя допьяна - из реки вытащил, добрые вести принес!

- Давай пособлю, - рыжий ухватил Савву под руку, потащил вверх. - Давай, давай! Господь, помогай!

Вот уж воистину друг познается при беде.

Вскоре Савва не то что стоял, а ковылял в сторону своего двора, кашляя от дыма и шатаясь. Никогда он не чувствовал себя таким слабым, он, кузнец, привыкший быть сильным, в одиночку двигавший наковальню и тягавший из ям застрявшие телеги.

Силы вернулись, когда ему навстречу со двора выбежала Фроська — растрепанная, глаза красные, но целая.

- Слава Богу! - Савва выдохнул, и через миг она оказалась у него на груди, следом налетели дети, первым Гришка-сорванец, потом Маврушка-старшая, и последней Агашка, и все трое заревели в голос.

- Уж и не чаяли тебя увидеть! - Фроська причитала, всхлипывала, но все тише и тише. - Такой страх! Такой страх! Я аж коробья из дома вытащила, думала, что убегать в поля надо! Упаси Пречистая!

Ветер дунул сильнее, унес дым прочь, и открылась Соборная гора.

Кремль не горел уже, а тлел, и белые обычно стены его, сложенные из огромных блоков камня, чернели как головешки. Туча уходила на восток, и хорошо были видны серые жирные столбы, встававшие над Острым концом, над Подолом и острогом, и над Троицкой слободой тоже.

На той стороне Нары огонь не пощадил ничего.

- Это что же, - Фроська повернулась и посмотрела в ту же сторону, куда и Савва, - больше нету Серпухова?

- Пока мы живы, жив и город, - ответил он, сжимая кулаки. - А дома и стены… отстроим, с Божьей помощью.

Год 1812

Сашу привезли дождливым сентябрьским вечером.

Полина как раз села за фортепиано, чтобы перед чаем помузицировать, но тут со двора донесся стук тележных колес и тревожные голоса. В гостиную вбежала Авдотья с вытаращенными глазами и прижатыми ко рту руками, из кабинета вылетел папенька.

А потом двое угрюмых мужиков внесли носилки с незнакомым молодым человеком.

Полина не сразу поняла, что это Саша — ее жених выглядел совсем не так, как в июне, когда они виделись в последний раз. Он сильно похудел и был бледен, с измученного лица глянули запавшие темные глаза.

- Саша! - она вскочила со стула.

Нет, Полина не рвалась за него замуж и не ждала счастья от этого брака, она лишь покорилась неизбежному. Не стала противиться, когда зимой на балах в Москве он стал ее постоянным кавалером, принялся бывать у них на квартирах, поговорил с папенькой и маменькой и в конце-концов после Троицы сделал предложение.

Авдотья всхлипнула и убежала прочь.

- Вот, отвоевался, - сказал Саша, и улыбнулся почти так же, как раньше, бесшабашно и весело, но тут же скривился, лоб его покрылся мелкими капельками пота. - Приехал к вам. Чтобы хотя бы умереть рядом…

И тут Полина ощутила запах, новый, чужой — крови, сырых бинтов и еще чего-то гнилостного, очень неприятного; она с ужасом поняла, что смердит от жениха, от того, за кого она должна выйти через месяц с небольшим.

Мужики так и топтались бы, не зная, что делать, если бы в комнате не появилась маменька.

- Добрый день, Александр, - поздоровалась она так спокойно, будто они встретились на танцах у губернатора Растопчина. - Поставьте его. Благодарю вас за труды, дальше мы сами, - блеснула монетка, и мужики, бормоча благодарности, удалились. - Так, Петр Алексеевич! - она глянула на папеньку. - Нужно за врачом. Авдотья! Где ты там? Мигом гостевую спальню! Федор, а ну помогай!

Маменька с папенькой вышли, и они остались вдвоем.

- Отвоевался, - повторил Саша. - Не думал, что так будет, когда в ополчение пошел. Сидел бы у себя в канцелярии, но нет, егерский подпоручик звучит лучше, чем коллежский секретарь… - он вновь замолчал, пережидая, как догадалась Полина, сильную боль. - Понимаю - вы меня не любите, и вы не должны смотреть на меня… меня такого…

Только тут она поняла, что терзает, практически рвет надушенный платок, украшенный искусно вышитыми павлинами.

- Мне хватит того, что вы рядом, - закончил он совсем беспомощно.

- Нет! - с удивившей даже ее саму твердостью сказала Полина. - Я ваша невеста, Саша. Перед Богом и людьми, и я не оставлю вас.

И словно утверждая ее клятву, с улицы грянули колокола Высоцкого монастыря.

***

Доктор Михаил Данилович Зенин был молодцеват и подтянут, несмотря на шестьдесят с гаком. Он носил рыжие с проседью бакенбарды и блестящую лысину, по краям украшенную бахромой того же цвета.

Но при виде Саши, уложенного в гостевой на лучшую перину, он погрустнел, и словно бы мигом постарел.

- Так-с, - сказал доктор, устанавливая на стул деревянный ящик. - Как говорится… Учит нас «Полевая русская фармакопея», что первое дело есть осмотр пациэнта.

- Еще один оператор на мою голову, - пробормотал Саша, и лицо его исказилось. - Дайте умереть спокойно.

- А это еще непонятно, умрете вы или нет, - Михаил Данилович открыл ящик, свет заиграл на многочисленных инструментах, облизал бока аккуратных одинаковых склянок. - Полагаю, что прочим смотреть на сие не обязательно… можете подождать в гостиной.

- Да, конечно, - маменька ухватила папеньку под локоток. - Идемте, Петр Алексеевич… Полина?

- Я останусь, - проговорила Полина. - Я должна знать, я должна быть рядом…

Она сама не очень понимала, что и зачем делает, но ей казалось именно так правильно, что она должна побыть рядом с молодым человеком, который так и не станет ей мужем, дать ему хоть что-то.

Маменька недовольно нахмурилась, но удалилась молча, шурша юбками и волоча за собой папеньку.

- Что же, мадемуазель Засецкая, - проговорил доктор. - Нюхательную соль возьмите. Посмотрим теперь, - и он откинул одеяло, которым укрыли Сашу. - Так-с, множественные… Отлично… Шелком зашито, а вот это не очень… Антонова огня нет, и это очень хорошо… Осколки были, да сплыли, как говорится…

Полина не очень понимала, что она видит, ей было противно и страшно, и кружилась голова - от того, что она видит Сашу в таком виде, и от запахов крови, сырого бинта и корпии. Но она стояла прямо, и смотрела жениху прямо в глаза, и молилась только об одном — остаться спокойной, и передать ему часть этого спокойствия.

- Так-с, - тут Михаил Данилович снова посмотрел на нее. - Мадемуазель Засецкая… Сей молодой пациэнт имеет шансы выжить, хоть и небольшие, и вы можете ему с этим помочь. Я буду приходить раз в день, не чаще, а его нужно перевязывать, раны обрабатывать. Раз уж вы вызвались быть здесь, то примите ответственность за сие. Готовы?

Полина содрогнулась.

Как же так, ведь есть маменька, она старше и опытнее, она многое в жизни видела! Братика пыталась выходить, когда тот умирал от горячки шесть лет назад, и все же умер! Позвать ее! Самой немедленно бежать! Прочь, прочь!

Но Саша смотрел на нее с надеждой, и она не могла отвести взгляда.

- Да, - сказала она. - Я готова.

- Тогда смотрите, мадемуазель, - доктор потер руки. - Промывать теплым вином… Березовый трут, чтобы прекратить кровотечение… Гомбергерову мазь я вам оставлю… так-с.

Он начал показывать, а снаружи, где-то за Калужской, взвыла собака, истошно, как по покойнику, и Полине от этого звука стало дурно.

***

Доктор приходил по утрам, сразу после обедни, проверял, все ли в порядке. Отказывался от чая, и торопливо уходил, благо «пациэнтов» у него по городу было немало. Папенька пропадал то на службе, то в дворянском собрании, через день мотался в Калинино, приезжал к ночи. Матушка с дамами щипали корпию для госпиталей, которые вдруг появились везде, во всех соседних городах, и даже любимые карты были забыты.

Саша оставался под присмотром Полины.

Сначала ей было неловко с ним, не так, как раньше, в первые дни знакомства, а совсем по-другому, но как именно, она не могла описать.

Потом она осмелела, и начала рассказывать ему о прошлом, о детских балах, о старой гувернантке, мадемуазель Дешам. Как она сама тайком от родителей читала «Робинзона Крузо» и старые журналы «Детское чтение», спрятавшись в альков рядом с портретом императрицы Екатерины, и как ее не могли там найти, как они делали игрушки к Рождеству.

Саша внимательно слушал, а потом и сам начал рассказывать — как видел государя в Москве в июле, и о том, что было при Бородино, как атаковали французы, как был ранен полковник Рославлев, как он сам потерял сознание после того, как рядом взорвалась граната.

Она вышивала, сидя рядом с ним, и шерстью по канве, и русским швом по полотну.

Иногда они молчали, и это молчание было уютным, оно позволяло слышать все домашние и уличные, такие привычные звуки — причитания убиравшейся Авдотьи, громыхание телеги, привозившей дрова, зычный голос и стук топора Федора, который был единственной мужской прислугой в доме — и дворник, и конюх, и истопник.

Вечерами, когда дождь царапал окно и ветер завывал в трубе, Полина читала вслух, и Саша слушал ее.

Она молилась, и в церкви, и дома в красном углу — чтобы он выздоровел.

Полина научилась обрабатывать раны, которые никак не желали заживать, и ее больше не мутило от запаха и вида крови, гноя и всего прочего, без чего не обходится лекарское дело. Меняла пластыри, бинты; папенька смотрел на нее с удивлением, а доктор Михаил Данилович — со сдержанным одобрением.

А когда Саше однажды вечером стало хуже и он впал в беспамятство, она просидела у него всю ночь, держа за горячую и сухую руку. И только утром, когда за окном зазвучали голоса идущих на рынок молочных торговок, матушка едва не силой вытащила Полину из гостевой комнаты и отправила спать.

***

Приходили вести — сначала страшные, о том, что Наполеон в Москве, что он сжег ее дотла, ничего не осталось; что он вот-вот пойдет на столицу или повернет к югу, чтобы разорить и Серпухов на пути к богатым хлебом южным губерниям; что французов видели уже у Городни, несколькими верстами к северу, и вот-вот они будут здесь!

Затем вести стали другими, - император уходит из Москвы, Кутузов бьет его и гонит!

И словно от этих новостей стал поправляться и Саша.

На третий день после того, как сообщили о бегстве Наполеона, он впервые вышел из дому. Полина крепко взяла его под руку, слабого, еле шагающего, тонкого, будто тростинка, и вывела сначала во двор, а потом и на улицу.

Саша глубоко вздохнул и огляделся.

Осенние тучи неожиданно исчезли, и Серпухов лежал под мягким осенним небом, и солнце казалось желтком в огромной голубой миске. Виднелись на холме развалины кремля, блестели кресты собора, и жалобно кричал в вышине клин запоздалых журавлей.

- Хорошо, - сказал Саша, и сердце Полины радостно вздрогнуло, она поняла, что он улыбается, и это почему-то наполнило ее таким счастьем, что захотелось одновременно и улететь вместе с журавлями, и остаться тут, чтобы никогда не расставаться с Сашей.

Теперь они гуляли каждый день, и разговаривали — обо всем подряд, о прежней жизни, что была до войны, о той Москве, что погибла в пламени, о соседях и о повседневных делах.

А в начале ноября, когда лег первый снег, поговорили о том, что уже вроде бы обсуждали один раз, еще в мае.

И вернувшись в дом, вместе, рука под руку пошли в гостиную.

Маменька, с шалью на плечах, сидела на любимом диване, обитом черной материей, и вязала турецким узором. Папенька в потертом домашнем сюртуке занимал пузатое кресло у книжного шкафа, и как обычно после обеда, сердито шуршал страницами книги, то и дело поправлял очки.

- Папа, мама, - сказала Полина, и когда они подняли головы, легко коснулась бирюзовой серьги в правом ухе, из той пары, которую Саша подарил ей на обручение.

- Петр Алексеевич, Мария Александровна, - произнес он торжественным голосом. - Извольте узнать… Мы хотели бы пойти к алтарю после рождественских праздников.

Папенька шмыгнул носом, глаза маменьки предательски блеснули, и грянули снаружи колокола Высоцкого монастыря, торжественно и радостно, совсем не так, как в тот день, когда привезли Сашу.

Год 1883

Все началось с того, что Ивашка проспал.

Матушка будила, и он вроде бы даже приподнял голову, а потом она ушла и он уснул. Вскочил с гудком, поесть не успел, да так и помчался на фабрику, едва одевшись, по хрусткому ноябрьскому снегу.

За потогонной работой о пустом брюхе забыл, но в полдень, когда утренняя смена закончилась, обнаружил, что кишки внутри кидаются друг на друга, грызутся, точно собаки над костью. Выбежал Ивашка из цеха одним из первых, с наслаждением глотнул чистого воздуха, и поспешил во двор казармы, к чайной, куда уже шагал со всех сторон рабочий народ.

Там горячие баранки, калачи, да еды можно взять — щей или печенки с кашей.

У крыльца сложенной из красного кирпича чайной стояла пролетка о двух лошадях, дремал на козлах здоровенный кучер в тулупе, но Ивашка не обратил на него внимания. Перепрыгивая через две ступеньки, взлетел на второй этаж, и уже думал, как в кассе возьмет билеты на горячее и чай, даже нащупал в кармане два гривенника — как раз хватит на обед: три копейки за чай с сахаром, пять копеек за…

Он проскочил в обеденный зал, и замер с открытым ртом, поскольку внутри творилось что-то странное.

- Извольте-с, проходите-с, - угодливо кланяясь и поправляя очки в роговой оправе, говорил управляющий чайной, облаченный в черный засаленный жилет, да с платком на шее. - Сами можете видеть-с, как чисто. Самовары надраены-с…

Он ходил между длинных столов, на которых стояли огромные самовары с заварочными чайниками наверху, там и сям лежали газеты. Следом за управляющим неторопливо и важно двигался невысокий бородатый мужчина в простом черном сюртуке, и последним шагал рыжий доктор Зенин из лечебницы для рабочих.

Летом, когда у матушки вспух очередной чирей на руке — от воды да грязи, как у всех прачек бывает — Ивашка уговорил ее пойти к врачу, и доктор Зенин вырезал ей чирей и даже денег не взял.

Сейчас же Ивашка ощутил вкусный запах жареного с салом гороха, пшенной каши, вареной говядины. Взгляд его зацепился за блестящие дмитровские баранки, гроздьями висевшие на ближнем самоваре. Он едва не захлебнулся слюной, а в животе взвыло по-настоящему, так что стоявшие рядом рабочие начали оглядываться.

За столами никто не сидел, все толпились у входа.

Звук из Ивашкиного нутра получился таким громким, что разнесся по всему залу, долетел до самой сцены. Там в прошлые выходные студент из Москвы показывал на стене картинки о чудных животных из разных земель вроде Австралии и Африки, и читал писклявым голосом статьи из «Волшебного фонаря» о тех же самых животных.

По лицу Ивашки побежала горячая волна, он сжался, мечтая только об одном - провалиться сквозь землю.

Бородатый в черном сюртуке тем временем повернулся, глянули на Ивашку с гладкого лица светлые, цепкие глаза. Матушки святы, да это же сам Николай Николаевич Коншин, хозяин не только их фабрики, но и многих других в Серпухове, а с прошлого года - потомственный дворянин!

Вот чья пролетка стояла у крыльца.

- Так, что тут у нас? - проговорил он глухим, низким голосом. - Отрок, а ну иди сюда.

От страха Ивашка вспотел, рванул шапку с головы.

Эх, если провинился перед фабрикантом, то велят оштрафовать, так что домой матушке вместо пятнадцати рублей в конце месяца принесет десять… Или вовсе заберут в полицию и сошлют в Сибирь, и не увидит он больше ни дома родного, ни сестер с мелкими племянниками, ни брата меньшого Сеньку…

- Не бойся, - рядом оказался старик Платоныч, работавший на фабрике с незапамятных времен, помнивший батюшку нынешнего хозяина; он взял Ивашку за плечо и повел вперед. - Карпов Иван сие есть, ваше благородие, сын отца того же имени, который два года назад Богу душу отдал, и тогда его сын у сновалки и заменил.

- Да, помню такого, - сказал Коншин. - На сновальной машине работаешь, значит? Каково тебе там?

Вблизи было видно, что не так он и страшен, а в глубине серых глаз переливалась тоска. Болтали на фабрике, что старший сын фабриканта, тоже Николай Николаевич, не так давно самоубился из пистолета из-за страсти к какой-то певичке, хотя был много лет женат на заграничной даме.

Доктор Зенин подмигнул, и Ивашка немного осмелел.

- Да… да… ну, хорошо… - начал он, шмыгнув носом. - Старая машина была плохая. «Кенворси», английская… Шпулярник маленький, все нитки путала, и обрывы постоянно. Замучаешься. А теперь новая, хорошая. Доброва и Набгольца… Счетчик длины, быстрая… Только успевай за ней, но я успеваю!

Коншин смотрел внимательно, за его плечом улыбался доктор Зенин, за спиной, где у дверей стояли рабочие, раздавались смешки. Все бы хорошо, но от голода нутро у Ивашки крутило так, что хоть волком вой, и голова кружилась — как иногда бывало в цеху, особенно поначалу, когда не привык к тому, как там воняет красками.

- Лет тебе сколько? - спросил фабрикант.

- Тринадцать, - сказал Ивашка. - Но я только половину дня работаю, еще я учусь… Ремесленное училище. С лета вот начал.

В глазах Коншина блеснул острый интерес:

- И чему учишься?

- Читать и писать учат, - Ивашка тискал шапку потными пальцами, голова все так же кружилась, но он старался, чтобы голос его звучал серьезно, основательно, по-взрослому: старший мужчина в семье уже два года, и неважно, что тринадцать всего. - Арифметике еще. Только взяли меня за то, что я рисую хорошо… поэтому линейное рисование и узорное мне больше нравятся. «Манеры» вырезать, и «архитектурные обломы», что по городу делаем.

- Да, ваше благородие, - влез Платоныч, - он когда еще совсем сопляком был, угольком такое рисовал на бересте, что мы все диву давались в нашей казарме - и машины паровые, и людей всяких, и корпуса фабричные, и Нару с кремлем и церквами! И птиц особенно! Обычных, и чужестранных тоже… этих, с яркими хвостами и хохолками, не помню, как звать.

- Это хорошо, - двумя словами Коншин словно приложил тяжелую печать. - О тканях? Много знаешь?

Ивашка сглотнул.

Рисовать ему было интересно, и всякие образцы срисовывать, и и самому придумывать - так, чтобы на обычный «серпик», «пчелку» или «дуньку» было похоже, но в то же время отличалось, или чтобы совсем новое было, какого никто на ткани может быть во всей России не делает!

А вот занятия по промышленному делу, где описывали всякие машины, да что они с нитями и ситцами делают, навевали скуку. Монотонно рассказывал старый мастер Аким Васильевич, Ивашка хлопал глазами и мечтал об одном — не заснуть прямо перед ним, не упасть лбом о стол; мало того, что стыдно, так ведь и накажут еще, и опять же штраф.

- Камлот от нанки и сарпинки отличу, - сказал он без особой уверенности. - Но…

Спас от расспросов пустой живот, который выдал очередную заливистую трель. Ивашка моргнул и стыдливо замолк, даже голову опустил и в пол уставился.

- Пойдемте, Николай Николаевич, - сказал доктор Зенин. - Юноша никуда не денется. Вызовете его к себе, поговорите… и да, из него знатный приказчик по художественной части может вырасти.

- Извольте-с, - тут же влез управляющий. - Харчевую лавку осмотреть-с? Открываем! Вот уже до Рождества! Проходите-с на первый этаж, прошу-прошу.

- До встречи, Карпов Иван, увидимся еще с тобой, - проговорил Коншин и, ступая тяжело, как человек, несущий на плечах свежее, еще не остывшее горе, двинулся прочь.

Ивашка выдохнул с такой силой, что с ближайшего стола полетели хлебные крошки.

- Дуй к кассе, а то упадешь еще, - ласково сказал ему Платоныч и с неожиданной силой подтолкнул в спину.

Ивашка не заставил себя упрашивать.

Год 1941

Фрицы прилетели через пять минут после звонка на урок.

Лиза только успела назвать тему, ребята открыли непроливайки, в которых вместо чернил плескался свекольный сок, как донеслось истошное гудение моторов, тявканье зениток и взрывы… Она могла легко представить уродливые серые самолеты с черными крестами на крыльях, идущие с запада, в низких облаках, чтобы бомбить вокзал Серпухова.

Увы, тринадцатая школа находилась рядом с вокзалом - одна из немногих школ города, не закрытая, не ставшая госпиталем.

- Быстро за мной! - скомандовала Лиза. - Вещи оставляйте!

Она очень надеялась, что страх не прозвучал в ее голосе, не отразился на лице, хотя ей было очень, очень страшно, и сердце колотилось как бешеное, и хотелось забиться под учительский стол или в шкаф под плакатом с правилами выделения придаточных предложений.

К счастью, их класс на первом этаже, и до входа в подвал-бомбоубежище - несколько шагов по коридору.

- Сазоненко, не спи! - крикнула Лиза уже от двери.

Петя Сазоненко, как всегда, отставал, на круглом лице застыло недоуменное выражение — как обычно у доски, когда он не знал урок и пытался выкрутиться.

Дверь подвала, тяжелая, усиленная толстыми досками, пошла на Лизу с трудом, но петли смолчали. Изнутри пахнуло сырым холодом, свечка в руке задрожала, пламя ее заколебалось, показалось таким крошечным по сравнению со ждущей их внизу тьмой.

Она торопливо зажгла вторую, стоявшую на полке, и зашагала по деревянным крутым ступеням, те недовольно закряхтели.

И в этот момент громыхнуло рядом, здание школы содрогнулось, будто попыталось отпрыгнуть от опасности. Девчонки завизжали, ребята бросились вперед, Лизу ударили в спину, в бок, она с трудом удержалась на ногах, спрыгнула с лестницы и больно ударилась коленом о край одного из ящиков, которые натаскали сюда, чтобы можно было сидеть.

Успела развернуться, и тут снова взорвалось наверху, стены закачались, с потолка посыпалась труха. Сазоненко слетел с лестницы, будто один из братьев Знаменских, и тут же дверь подвала с грохотом захлопнулась, ее со скрежетом перекосило, и они всем классом остались в глухой звенящей тишине.

Стало слышно, как тяжело дышат ребята, как всхлипывает кто-то в углу.

- Что… что там, Елизавета Максимовна? - подал голос Саша Бардов. - Мы выберемся?

- Сейчас проверим, - сказала Лиза: до сих пор не могла привыкнуть, что к ней обращаются по имени-отчеству, что она теперь не ученик, а учитель, ведь еще полгода назад, в мае, она сидела за партой в педагогическом училище, а экзамены сдала за несколько дней до начала войны.

Она поднялась по лестнице и толкнула дверь, но та не поддалась, даже не качнулась. Лиза налегла всем телом, и дверь вроде бы пошла, но застыла буквально через несколько сантиметров, а в щель сверху посыпалась цементная крошка вперемешку с кирпичной пылью.

- Нас завалило? - спросил тот же Бардов, он всегда соображал лучше всех.

Не зря был отличником, и не зря носил на рубашке значок ПВХО.

- Да, - Лиза повернулась, чтобы встретить испуганный взгляд сорока пар детских глаз; свободной рукой огладила кофточку, одернула вязаный жакет — что бы ни происходило, она учитель, и должна выглядеть достойно, должна выглядеть спокойной и уверенной. - Садитесь. Будем ждать. Налет закончится, и нас обязательно откопают. Одну свечу погашу. Чтобы был запас…

Свечка на полке зашипела, когда Лиза прижала фитиль пальцами.

- Н-нас т-точно от-откопают? - пропищал Гриша Вовчик, самый мелкий из мальчишек: если по росту, ему бы сидеть не в пятом, а еще в начальной школе, а если по носу, то сразу в десятом.

- Точно, - Лиза спустилась по лестнице. - Садитесь. И чтобы не… чтобы не бояться… Давайте продолжать урок.

Ей очень хотелось броситься обратно к двери, колотить в нее кулаками и орать во весь голос «Выпустите нас отсюда!». Идущий от земляного пола холод казался могильным, тьма наступала, стены давили, и она ждала, что после нового взрыва потолок рухнет прямо на головы.

Но Лиза помнила, что она учитель, с ней дети, она на работе, она исполняет свой долг.

- Ну так ведь темно же, писать нельзя, - пробурчал Сазоненко из угла.

- А мы не будем писать, - Лиза уселась на свободный ящик, на соседний поставила свечку, поправила юбку. - Мы будем рассказывать… сочинение… оно вас ждет впереди.

Нужно забыть, что должно быть на следующем уроке - восьмиклассники и «Горе от ума» Грибоедова. Не думать, что потом вторая и третья смены, а дальше нужно разлиновать тетради для первоклашек и нарезать из газет тетради для старших, уже умеющих писать, проверить домашние задания у шестого класса, и вечером, практически ночью, разучивать в драматическом кружке стихи для концерта в честь Седьмого ноября, до которого осталось меньше двух недель.

Этого всего может не быть, если они не выйдут из бомбоубежища.

Снаружи по-прежнему грохотало, земля так же вздрагивала — налет продолжался.

- Рассказывать сочинение? - судя по голосу Саши Бардова, идея ему нравилась.

- Да, по очереди, - подтвердила Лиза. - А тему выберем общую для всех… Давайте «Чем я помог фронту». Маша, ты начнешь. Просто рассказывай, как бы ты писала. Не спеши.

На этом «уроке» она ничему не научит, главное — отвлечь детей, занять их.

- Хорошо, Елизавета Максимовна, - Маша Зенина сидела в углу, и Лиза ее не видела, но хорошо представляла: две рыжие косички, аккуратно повязанный галстук, руки на коленях. - Безжалостный враг напал на нашу страну, фашисты захотели уничтожить государство рабочих и крестьян, и черные полчища рвутся к Москве. И только все вместе мы сможем их остановить - пехотинцы и металлурги, летчики и хлеборобы, танкисты и рыбаки. Не остались в стороне, и мы, школьники…

Она говорила как по писаному, и Лиза поздравила себя с тем, что сделала правильный выбор.

- ...мы с девочками вяжем белье для бойцов на фронте прямо в одном из классов, когда не наша учебная смена, - продолжала Маша, а мысли Лизы уносились далеко-далеко, в тот Серпухов, который был еще до войны.

Их комната в коммуналке, темный коридор, общая кухня, где всегда чад, пар и голоса… Папа, он приходил из железнодорожного депо грязным и взмыленным, весь в машинном масле, но всегда улыбался, теплые мамины руки и такая же теплая улыбка…

Леденец в виде павлина, который ей так нравился — досасывать до самой палочки.

Школа, где она сама училась, двадцать четвертая, суровый завуч Вера Адольфовна, «академические бои», в которых Лиза нередко побеждала, если речь шла о русском языке, «Кондуит и Швамбрания», которую ей подарили, ее тетрадка на доске для стенгазеты под надписью «Лучшая тетрадь месяца»…

Лиза осознала, что Зенина смолкла, и с трудом вынырнула из ярких и цветных, так не похожих на черно-серое бомбоубежище воспоминаний.

- Спасибо, Маша, - сказала она. - Давай, Саша Бардов, теперь ты.

Александров в классе было трое, так что приходилось уточнять.

- Для победы мы, дети страны Советов, должны сделать все, что только можем, - Бардов, как обычно, сразу взял быка за рога, - и уже летом мы работали в полях вместо тех взрослых, кого призвали на фронт, и тем самым мы…

А Лиза вновь унеслась в прошлое, теперь на улицу Нагорную, где стоит их училище, закрытое с июля.

Танцы в парке за двадцать копеек, дыра в заборе, чем которую пролезали те, кто не мог заплатить… Киносеансы раз в неделю, «Полесские Робинзоны», «Крестьяне», «Мятеж»… Стипендия, целых восемьдесят пять рублей, которые так странно было держать в руках, понимая, что эти деньги твои… Выпускной вечер в холле, поскольку в училище не было ни актового зала, ни столовой…

- Спасибо, Саша, - проговорила Лиза, когда Бардов выдохся. - Кто хочет следующим?

- Давайте я, - неожиданно заявила Гуля, обычно молчаливая татарская девочка; тут же зачастила, словно испугавшись в собственной смелости. - Мы вместе ходим в госпиталь. Девочки все из класса. Ухаживаем там за ранеными. Помогаем стирать белье. Кровати…

А Лиза подумала, что ее Пашка, ушедший на фронт еще в июле и пропавший наглухо, может лежать в госпитале где-то под Ленинградом или Ростовом, где за ним ухаживают такие же девчонки-школьницы… Или он покоится в холодной сырой земле вроде той, что окружает их сейчас, в вечной непроницаемой тьме.

Нет, нет, этого не может быть!

У Лизы перехватило горло, она сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Накатил ужас, злость на врага, вспомнились пленные немцы, которых привел неделю назад в Серпухов и напоказ прогнал по улицам отряд комбрига Фирсова, начальника гарнизона — серые шинели, черные лица, отвратительные, мерзкие…

- Елизавета Максимовна, с вами все хорошо? - спросил Саша Бардов.

- Да… - ответила она, сглотнув. - Все хорошо. Просто голова закружилась.

Бух — глухо донеслось сверху лестницы, ребята вздрогнули, но сердце Лизы радостно затрепетало. Бух — второй раз, и тут уже все сообразили, что это не бомбы, а кто-то пытается добраться до бомбоубежища, выламывая дверь.

- Есть там кто?! - долетел приглушенный, но знакомый голос.

Директор, Игорь Степанович, инвалид Гражданской на деревянной ноге, единственный мужчина в школе.

- Мы тут! - закричала Лиза. - Все в порядке! Урок заканчиваем!

- Урок?! - Игорь Степанович хмыкнул, и она представила, как он знакомым движением оглаживает густые седые усы. - Ну, пока у нас такие учителя, никакой фриц нас не одолеет! Потерпите чуть-чуть, сейчас мы камни разберем и вас вытащим!

- Хорошо! - ответила Лиза, и повернулась к ребятам. - Так, Гуля, ты все рассказала? Отлично. Давайте тогда послушаем Петю.

Сазоненко, который явно надеялся отсидеться в уголке, недовольно засопел.

- Ну… - начал уныло, но затем голос его неожиданно окреп, зазвучал сильно, звонко. - Судьба фронта зависит от каждого из нас…

Год 1976

Из бабушкиного дома Алеша сбежал воскресным утром.

Медлить он просто не мог, к полудню обещали приехать родители, чтобы забрать его в город. А уже во вторник посадить в автобус и отправить в пионерский лагерь, где он проведет целую смену, двенадцать дней — слишком долго, и тогда он упустит такой шанс!

С собой прихватил старый дедов рюкзак, много лет пылившийся на чердаке, внутрь сунул фляжку с водой, четверть буханки и еще — книгу; без этой книги идти туда, куда он собрался, было бессмысленно! Книга появилась у Алеши на день рождения, то есть чуть больше месяца назад, в начале июня, и жизнь его после этого изменилась.

Называлась она «Дорога ветров», и написал ее Иван Ефремов.

За этот месяц Алеша прочитал ее три раза, и некоторые места запомнил прямо наизусть. Еще он совершенно четко понял, кем хочет стать, когда вырастет — палеонтологом, чтобы ездить по разным далеким странам и выкапывать из земли кости огромных древних ящеров!

С книгой не расставался и даже взял ее в деревню к бабушке.

Поэтому вчера, когда Васька с улицы Гоголя брякнул, что в карьер у Мирного приехали палеонтологи, Алеша не поверил своим ушам — что, всамделишные, настоящие? и неужели у них тут, прямо в Серпухове под землей кроются остатки динозавров? Не может этого быть!

Но Васька дал честное пионерское, что да, приехали, сняли дом у его тетки, и что возятся в карьере, землю ковыряют, собирают какие-то «образцы», в доме только ночуют…

Тут Алеша и решил, что вот он — его шанс!

План был такой — прийти в карьер, показать книгу, чтобы ученые сразу поняли, что он свой и все знает, чтобы его приняли и всему научили, и на месте стать палеонтологом так быстро, чтобы родители, которые непременно отыщут его через пару дней, уже ничего не смогли бы изменить. Тогда никакого пионерского лагеря или школы, здравствуйте далекие экспедиции, открытия и приключения вроде тех, что описаны у Ефремова.

Бабушке он ничего не сказал, знал, что она никуда его не отпустит.

***

Самой сложной задачей было проснуться раньше бабушки и не разбудить ее.

Но Алеша справился — открыл глаза едва не с первыми лучами солнца, и выбрался из кровати аккуратно, так что тихо сопевшая за занавеской бабушка ничего не услышала и не пошевелилась. На столе он оставил записку «Ушел в палеонтологи. Алексей», потому что знал - исчезать просто так нехорошо.

Заранее приготовленный рюкзак прихватил из сеней и вышел из дома, на утренний холодок. Скрипнула калитка, недовольно гавкнул из-за забора соседский кобель Мирон, но всерьез тревогу поднимать не стал, поскольку Алешу знал и колбасу у него из рук брал охотно.

Вскоре осталось позади Борисово, куда Алешу привозили каждое лето, сколько он себя помнил. Начался Посадский лес, не очень большой, весь исхоженный до Павленского озера и железной дороги, но все равно настоящий, с белками и птицами, и если верить бабушке, то очень древний, чуть ли не времен русских царей, в честь одного из которых и назвали деревню.

Алеша шел, рюкзак, слишком большой для десятилетнего мальчишки, елозил по спине. Солнце поднималось слева и нагревало ему щеку, жажда приключений пузырилась внутри, и очень хотелось верить, что прямо сегодня он сам найдет скелет громадного хищного ящера с зубами в ладонь!

Дорогу на карьер он знал не очень хорошо, один раз были там с пацанами в прошлом году. Но зато хорошо знал, что настоящий исследователь не боится трудностей и всегда с ними справляется.

В какой-то момент Алеша действительно заплутал и ушел к самому Мирному, но потом все же выбрался на нужную тропинку.

Та повернула, открылся карьер с отвесными желто-серыми стенками и плоским дном. Стало видно, что на противоположной его стороне рядом с большой брезентовой палаткой сидят и ходят туда-сюда люди, а обрыв под ними вдоль уходящей вниз тропинки усеян отверстиями вроде ласточкиных гнезд, только много больше.

Ура! Вот они, палеонтологи!

Сердце Алеши радостно подпрыгнуло и он заторопился в обход — быстрее, быстрее!

***

Первым на него обратил внимание высокий худощавый дядька с копной темных волос, облаченный в спортивные штаны и белую майку.

- Здравствуй, мальчик, - сказал он. - Что ты здесь ищешь?

Смотрел дядька испытующе, даже сурово и у Алеши отнялся язык.

- Ну… это… я… - внезапно вся его затея показалось глупой.

И зачем им еще один палеонтолог, да еще такой маленький, когда вон какая куча народу, и все взрослые?

- А вот! - наконец он нашелся, вытащил из рюкзака книгу со скучной серой обложкой. - Хочу к вам! Возьмите меня! Я все могу! Я все знаю!

Что удивительно, дядька книгу мигом узнал, лицо его подобрело, и он улыбнулся так заразительно, что захотелось улыбнуться вместе с ним.

- Как тебя зовут? - спросил он. - Меня — Игорь Сергеевич. Откуда ты к нам пришел? Это Наталья Валерьевна, - он указал на тетеньку, которая писала что-то в тетрадке. - Это Володя, - голый по пояс парень выглядел лет на шестнадцать, и Алеша воспрянул духом: значит школьникам можно в палеонтологи!

- Я Алексей, - по-взрослому назвался он. - У меня бабушка в Борисово. Я тут узнал… Алексей Истомин, ну…

На этом слова кончились, но Игорю Сергеевичу оказалось достаточно.

- Очень хорошо, - сказал он. - Клади свой рюкзак сюда, пойдем, я тебе все покажу. Володя, бери велосипед и езжай, сам знаешь куда… Скажи, что присмотрим, накормим. Пусть не спешат.

Последние несколько фраз Алеша не понял, но парень кивнул и принялся натягивать рубашку.

- Спустимся в карьер, прикоснемся к древностям, - проговорил Игорь Сергеевич. - Хочешь стать палеонтологом?

Алеша кивнул.

- Дело хорошее. Вот сюда, аккуратно… Знаешь, в каком месте тебе повезло жить? Целая эпоха в истории Земли, семь миллионов лет, названа в честь Серпухова! Очень давняя. Триста миллионов лет назад, когда в этих местах плескалось море, и жили в нем разные интересные существа, которых мы и изучаем. Серпуховский ярус это называется! Представляешь?

От таких новостей Алеша даже задохнулся.

Ничего себе!

Потом они двинулись вниз по тропе, а дядька Игорь Сергеевич, настоящий палеонтолог, начал рассказывать: вот эта желтовато-белая полоса земли названа в честь поселка Протвино, а вот эта черно-коричневая земля именуется пиритизированной глиной, а неприметные мелкие чешуйки на самом дел раковины давно вымерших моллюсков, и что сам он изучает древних осьминогов и еще каких-то конодонтов.

В один момент Алеша пожалел, что тут нет ни одного огромного зауропода или хищного карнозавра, про которых так много написано в «Дороге ветров». Но потом Игорь Сергеевич взял и растащил два слепленных между собой тонких, словно бумага, слоя глины, и показал, сколько между ними интересного… и Алеша забыл о динозаврах.

***

Некоторое время они копались в карьере, и от чудесных слов у Алеши кружилась голова: мшанки, кораллы, остракоды, криноидеи, наутилиды и даже дискосориды. Невероятное палеонтологическое богатство — и это рядом с деревней бабушки, где он сам вроде бы должен знать каждый овраг и даже дерево в лесу!

Затем Игорь Сергеевич повел Алешу наверх, где напоил настоящим палеонтологическим чаем с костра, пахнущим дымом, с настоящей палеонтологической сгущенкой, очень густой и сладкой.

- Вот тебе подарок, - сказал он, вручая Алеше изогнутый зуб в палец. - Это от рыбы. Древняя огромная хищная рыбина вроде акулы, только задолго до акул. Представляешь?

От восхищения у Алеши перехватило горло, и он сумел только пискнуть «спасибо».

Это конечно не клык в ладонь от ящера, которого сам нашел, но тоже здоровски! Пацаны умрут от зависти!

- А теперь за работу, - продолжил Игорь Сергеевич. - Видишь, все же делом заняты? Палеонтологу некогда лениться.

И действительно, кто раскапывал дырки в карьере, кто заполнял какие-то бумажки, успевший вернуться Володя таскал от обрыва ящики и выставлял штабелями.

- Вот тебе вчерашние образцы брахиоподов, ты должен будешь их зарисовать, - Игорь Сергеевич вручил Алеше тетрадь и карандаш. - Справишься?

Алеша кивнул и отставил кружку.

Чешуйки-раковины были самые разные, одна даже напоминала павлина, которого в прошлом году видел в зоопарке Москвы: вот голова на тонкой шее, а вот хвост веером. Алеша старался, рисовал их одну за другой, чтобы передать все рисунки на створках.

Так увлекся, что едва не подпрыгнул, когда рядом прозвучал голос мамы:

- Вот он, негодник!

- Не ругайте его, Мария Аркадьевна, - отозвался Игорь Сергеевич. - Он молодец. Добрался до нас и помогал, представляете?

Когда только они успели познакомиться?

- Мама! - Алеша поднял голову. - Я тут… вот, хотел!

Мама смотрела на него, улыбаясь, и ее ярко-рыжие волосы были заплетены в две косички, как на фотографиях времен войны, когда она сама ходила в школу.

- Папа хочет тебе трепку задать, - сообщила она. - Но я думаю, мы его отговорим.

- Но я же в палеонтологи! - воскликнул Алеша. - За что?

- Рано еще, - Игорь Сергеевич улыбнулся. - Вот выучишься, школу закончишь… Понимаешь же теперь, сколько всего надо знать?

Алеша уныло кивнул — да, теперь он понял, что одной «Дороги ветров» мало, надо еще кучу книжек прочитать, чтобы стать настоящим палеонтологом.

- Тогда иди. Спасибо за помощь, - Игорь Сергеевич забрал тетрадь и карандаш. - Отлично! Не все мои студенты так рисуют, представляешь?

- Вам спасибо, - Алеша поднялся, и мама взяла его за руку, повела туда, где у дороги виднелись их серые «Жигули» и высокая фигура папы рядом с ними. - Мама, но я вернусь! Когда стану взрослым! Все тут раскопаю, и сделаю особый палеонтологический музей в Серпухове!

- Конечно, дорогой, - согласилась она. - Лучший музей в мире.

- И назову его, - он нахмурил лоб. - Конечно! «Серпуховский ярус»!

Год 2021

Во вторник Анна Васильевна встала не с той ноги.

И вроде бы майское солнышко ласково светило в окна, привычно-уютно мурлыкала Фрося, выпрашивая еду, и младший сын прислал в Вайбер свежие фото розовощеких внуков… Только все равно что-то было не так, заноза колола сердце при каждом движении, и любимый халат казался тяжелым и неудобным.

- Пойдем уже, - сказала Анна Васильевна, и Фрося — хвост трубой - повела ее на кухню.

Всю стену над столом занимали репродукции - «Песня рабыни» Семирадского, «Старуха за рукоделием» Кейля, «Ледоход на Оке» Поленова и «Лес весной» Шишкина, но сегодня они глаз не радовали.

Анна Васильевна перекрестилась на иконы в углу, прочитала молитву, и принялась кормить сначала Фросю, а потом собственное, немного изношенное, но еще сильное тело. Поев, заглянула в шкаф, где покоилось на бархатной подушечке «Жития протопопа Аввакума и инока Епифания, его духовного отца» - ее любимое чтение - но книга в руки не далась, переплет больно укусил пальцы.

Значит и правда непорядок, надо идти в город, смотреть - в чем дело.

В подъезде Анна Васильевна наткнулась на Зинаиду Петровну с первого этажа — та пыталась открыть свою дверь, но руки тряслись и ключ не попадал в скважину, и слезы текли по морщинистым щекам соседки.

- Что с вами, дорогая? - воскликнула Анна Васильевна.

- Сын, сын… - забормотала, всхлипывая, Зинаида Петровна.

Анна Васильевна головой покачала и про себя начала молиться Матушке-Заступнице, чтобы уже вразумила недоумка — пьет, шляется неведомо с кем и где, чуть ли не ворует… Вслух же принялась утешать соседку, и заодно сунула той в карман легкого пальто тысячную бумажку.

Потом найдет и решит, что сама положила и забыла.

Через пять минут Зинаида Петровна заулыбалась, слезы ее высохли, и в квартиру она вошла если не веселой, то хотя бы спокойной.

Да, раньше Анна Васильевна ворочала большими делами, большими деньгами, и помогала она совсем иначе. Но и теперь не оставляла этого занятия: утешить того, кто в беде, накормить голодного, обогреть замерзшего котенка, в хосписе помочь с уборкой и стиркой, собрать по соседям ненужную одежду и отнести туда, где ее отдадут тем, кому нужнее.

Небольшие дела, но тоже важные и нужные.

Пусть их не замечает Серпухов, но замечает она сама… и Господь, который замечает вообще все, и который Анну Васильевну здесь и держит.

***

Первым делом Анна Васильевна отправилась мимо Гортеатра к больнице Семашко, бывшему родильному приюту Солодовникова.

Больнице она в девяностых помогала деньгами, и крепко помогала — кровлю перекрыть, новые кровати купить, лекарства опять же. Эх, славные были времена — отправишь пару вагонов тканей в Нижний Новгород или Ростов, продашь, и на жизнь хватает, и на детей, и на родной город, который надо украшать, поднимать, делать лучше.

Начинали они с мужем, но тот в девяносто пятом умер, и пришлось за фирму с его братом судиться...

Тогда Анна Васильевна была не скромной пенсионеркой в платочке, она ездила по Серпухову на машине с водителем, покупала квартиры в Москве, открывала собственное роскошное ателье на Первой Московской… Но ничего, всему свое время, и очень даже хорошо, что от всего этого суетного, бренного она вовремя избавилась, пусть и не совсем сама, но помогли и направили.

До больницы дошла быстро и без удивления обнаружила, что тут все в порядке.

Когда-то в сквере на углу воздвигли памятник Сталину, потом его сменил солдат с мечом и девочкой. Его убрали и поставили маленькую часовню святителя Пантелеймона, всем болящим помощника и заступника.

Глядя на нее, Анна Васильевна благодарно перекрестилась.

Надо же, часовенка маленькая, а делает то же дело, что и большие, знаменитые храмы - Покрова Богородицы или Сергиева церковь в Высоцком монастыре, Введенский собор во Владычном, Никола Белый. Когда их восстанавливали четверть века назад, Анна Васильевна не жалела мошны, знала — что на храм отдаешь, всегда так или иначе окупается.

Ну и окупилось — и она жива, при деле, и дети с внуками устроены.

Кстати, в Высоцкий монастырь тоже надо заглянуть - вдруг там непорядок?

А непорядок был, ощущался в неприятном вкусе воздуха, в недовольном чириканье воробьев, в раздраженном гудении автомобилей, которые едва не сталкивались на перекрестках… Что-то в Серпухове шло не так, и только Анна Васильевна — она это знала — могла это исправить.

И должна была исправить.

***

До монастыря доехала на автобусе, но и там все шло по установленному свыше порядку: золотились кресты в синем небе, ходили паломники, трудники высаживали на клумбе цветы, чтобы получилась громадная фигура павлина, божьей птахи, дурной голосом, но славной красотой земной.

Анна Васильевна поклонилась иконам и отправилась дальше.

Ее ждала крохотная, если с собором рядом, Покровская церковь, давно ставшая частью музея. Прихода тут не было, внутрь не пускали просто так, но Анна Васильевна знала секрет — когда ей надо было, то обязательно случалась экскурсия, к которой она втихую примыкала; никому не приходило в голову прогонять неприметную старушку, и пока туристы или школьники слушали про иконы, она уходила в уголок и тихонько молилась.

Так произошло и сейчас.

Она скользнула под своды из красного кирпича последней, и никто на нее даже не посмотрел.

Экскурсовод принялась рассказывать о том, как в разные века изображали Богородицу, а Анна Васильевна пошла в тот аналой, где висел образ Преподобной Анфисы, игуменьи, мученицы ради Христа.

Эх, Анфиса, столько лет прошло, а рана от потери так и не зажила, ноет в глубине сердца. Вроде бы вырастила Анна Васильевна двух сыновей и двух дочерей, а третью забыть так и не смогла.

Если бы не твоя страсть к автомобилям!

Но и в церкви Покрова все было хорошо, тихо и чинно, хотя источник непорядка находился где-то рядом…

***

Выбравшись обратно на улицу Чехова, Анна Васильевна закрутила головой и сразу поняла, в чем дело.

Как только не заметила, поспешая в церковь? Видимо спешка глаза и застила.

Прямо перед зданием музея некоторое время назад огородили небольшой квадрат, и внутри, за забором началась строительная возня. Это Анну Васильевну не встревожило, она решила, что ремонтируют трубы или еще что-то подобное, а потом долгое время, чуть ли не с осени, сюда не заглядывала.

Теперь забора не было, а на его месте под белой тканью пряталась некая фигура. Вокруг собирались люди, и среди них виднелась Дарья Аркадьевна Зенина, пенсионерка со Старослободской улицы: они иногда сталкивались в поликлинике и на почте.

- Доброго дня, - поздоровалась Анна Васильевна, подойдя поближе. - Что тут такое?

Музей она знала прекрасно, в Абрамцевском или Портретном зале проводила часы, картины и скульптуры любила как собственных детей. Только все это происходило давно, в той, другой жизни, от которой остались воспоминания, несколько репродукций у нее дома и старинное издание «Жития протопопа Аввакума».

- Доброго дня и вам, - ответила Дарья Аркадьевна, поправляя седые с рыжиной волосы. - Памятник открывают. Мараевой.

Анна Васильевна покивала.

Ей не нужно было объяснять, что значит эта фамилия, и что сделала носившая ее женщина для Серпухова.

Она открыла рот, собираясь еще что-то спросить, но не успела - началось собственно открытие. Анне Васильевне церемония понравилась — и молодой скульптор, и директор музея, все сказали нужные слова, а потом белую ткань сдернули, и появилось изваяние: пойманная на шаге, глядящая вперед статная женщина с книжкой в руке.

- На вас похожа, - неожиданно заявила Дарья Аркадьевна. - Точь в точь.

- Да ладно вам, - Анна Васильевна отмахнулась.

Она дождалась, когда все нафотографируются с памятником, когда толпа разойдется. Осторожно подошла и, подняв голову, ощутила, что смотрит в зеркало… много лет назад, в разгар другой, прежней жизни.

Тогда она была такой, энергичной и красивой.

- Ну что же, с Богом, - сказала Анна Васильевна, ощущая, как рассеивается ощущение дискомфорта, как становится ей опять хорошо, спокойно и благостно в родном Серпухове. Ясно теперь, чего ждал от нее город: прийти сюда и принять то, что еще не стало его частью. - Помогай, и тебе помогут тоже.

И смахнув непрошеную слезу, она зашагала в сторону дома.

Год 2039

Прототип «Князя» перестал работать в восемь утра, за четыре часа до презентации.

- Что за ерунда? - буркнул Прохор, когда в ответ на рутинный тест-запрос прибор не отозвался.

Прохор сам придумал и создал «Князя», он знал свой «универсальный интегратор обитаемой среды» лучше, чем собственную ладонь, от бесчиповой начинки до последней строки кода. И вот в день, когда все должно решиться для создателя прибора и для стартапа «Серпуховский дом», началась ерунда.

Через пять минут пришло сообщение от хозяйки квартиры, снятой для презентации - «Простите, у нас форс-мажор, помещение нужно срочно, мы вынуждены разорвать договор аренды, неустойку выплатим».

- Ерундища! - заорал Прохор, и принялся дергать себя за патлы.

Квартиры с окнами на Оку в комплексе «Нарская застава» ценились невероятно — обладенный вид на реку, самое то для фотосессий и красивых тусовок, так что хозяйка наверняка просто нашла съемщика побогаче, наверняка из столицы.

Вот засада!

- Ты чего вопишь? - на плечи Прохору легли мягкие руки, потом Федя обняла его, прижалась и поцеловала в затылок: Феодора Зенина, первая красавица агробиофака, она что-то разглядела в нем, обычном айтишнике, когда он был еще студентом, и вот уже два года они жили вместе.

Ей до выпуска осталось всего ничего, несколько месяцев.

- Да вот, - Прохор вышел из аппаратной среды и снял очки. - Сплошная беда!

- Ничего, справимся, - сказала Федя, когда он все рассказал, и поцеловала еще раз, теперь в ухо. - Квартиру я найду, а ты займись «Князем».

И она улыбнулась так, что Прохор осознал — из штанов выпрыгнет, вывернется наизнанку, но провала не допустит.

***

Презентацию осознанно назначили на двадцать второе февраля, на канун выходного, чтобы вечером спокойно отметить успех или неудачу, не думая о завтрашней работе. Неожиданно это стало проблемой, когда Прохор понял, что кое-кто из нужных людей уже умотал из города.

Выяснив, что сгорело внутри «Князя», он попытался найти бывшего одноклассника по айти-колледжу Семку Бакшеева, который год назад создал маркетплейс электронных компонентов и мог за час достать что угодно. Но Семка оказался вне зоны доступа — наверняка умотал в очередные горы на экстремальное зимнее покорение вершин.

Ну а робот на сайте в ответ на запрос «Микроконтроллер бесчиповый «Иремель 2037-3А Кировского завода» сообщил, что «Товар на складе не обнаружен. Оставьте запрос и мы доставим заказ через семь дней».

Семь дней! Если бы они у Прохора были!

В девять ему позвонили китайцы, секретарь самого господина Фу Хуна, главы инвестиционного отдела 360SecTech; эта контора выразила интерес к «Князю» на выставке «СерпТех» в августе, и дала грант на создание прототипа, и она же скорее всего возьмется производить интегратор, если все пройдет успешно.

- Надеемся, господин Сорокин, что все у вас готово и состоится в назначенное время, - замяукал секретарь через электронного переводчика.

- Конечно, не сомневайтесь, - отозвался Прохор, обливаясь холодным потом.

Он судорожно листал страницы магазинов одного за другим, и одновременно рылся в контактах, пытаясь вспомнить, кто из приятелей по институту или Технопарку может помочь прямо сейчас. Все работали в местном кластере, все трудились по профессии, но уж больно специфическая штучка ему была нужна, немногие использовали бесчиповые технологии.

- Господин Фу Хун очень надеется на вас, - продолжал секретарь, который видел только вежливо-внимательное лицо Прохора на живатарке, и даже не подозревал, каким встрепанным тот выглядит прямо сейчас. - Это проект очень важный, прорыв на рынке…

- Да, конечно, - повторил Прохор, а едва китаец отключился, позволил себе облегчить душу словами покречпче, чем «засада» и «ерундища».

***

К десяти Федя нашла квартиру на съем в той же «Нарской заставе», правда не на тридцатом этаже, а всего лишь на восьмом, с видом похуже, за большие деньги, но время капризов давно прошло.

В десять пятнадцать на приемную полку за окном Прохора уселся дрон службы доставки. Через минуту в ладонь шлепнулся бесчиповый процессор в коробке с клеймом КЭЗ - лук со стрелой на тетиве, только вместо наконечника стрелы древняя печатная плата.

Осталось поставить его на место безвременно погибшего, тестануть «Князя» и отправиться на квартиру, чтобы хотя бы раз проверить все на месте, на многочисленных приборах, которыми начинено современное жилье — умные замки, камеры, климат-контроллер, приемная полка, уборочный комплекс, автоном-холодильник и все прочее.

Прохор вскрыл корпус, и тут ему позвонили из «Большого Серпухова».

Естественно, что на «СерпТехе» крупнейшая местная корпорация тоже захотела выступить инвестором, и грант на прототип был и от них.

- Привет, Проша, - сказала Марфа Михайловна, курирующая в БС айтишное направление.

- Доброго дня, - ответил он, ощущая, как потеют руки, как выскальзывает из них микроконтроллер.

- Учти, провалиться ты не имеешь права, - сообщила она спокойно, почти равнодушно. - Мы внесли «Князя» в список перспективного финансирования в честь городского юбилея, и вычеркнуть оттуда его будет сложновато.

- Конечно, не сомневайтесь, - сказал Прохор, голова у которого закружилась, а в брюхе стало холодно и колюче.

Все понятно, если он облажается сегодня, то его посадят на кол прямо в кремле. Оставят там на недельку, тело потом сожгут и прах выкинут в Нару, чтобы другим неповадно было. Мама с папой оплачут непутевого сына, а Федьке придется искать другого мужа, поудачливее.

- Вот и хорошо, - Марфа Михайловна неожиданно улыбнулась почти по-человечески, и разорвала связь.

***

В одиннадцать ноль две Прохор с Феодорой запрыгнули в такси у подъезда.

Езды от кампуса до «Нарской заставы» - десять минут, если не в час пик утром или вечером.

Камеры их опознали, открылась сначала дверь подъезда, а потом и нужной квартиры. Внутри обнаружилась большая студия — комната, отделенная стойкой зона кухни, в углу — прислоненная к стене кровать-трансформер, за окнами — синее зимнее небо, солнце, замерзшая лента Оки, и за ней парк в снегу.

Красота.

- Ну, не подведи, братец, - сказал Прохор, включая «Князя» и запрашивая пароли из местной сети.

Если прототип откажет сейчас, его создателю только и останется прыгнуть в окно.

- У меня все работает, - сообщила Федя, отвечавшая за камеры для презентации.

- Отлично, - Прохор кивнул.

В очках струились строки тестового отчета, а по лбу сбегали капли пота, крупные, горячие и тяжелые, словно из расплавленного свинца.

Одиннадцать тридцать.

Сам «Князь» в порядке, теперь нужно посмотреть, как он будет интегрировать… Запуск…

Умные двери и окна — нормально, но они пензенского производства, формат управления родной, знакомый.

Климат-контроллер — этот хабаровский, тоже все должно быть в порядке…

Одиннадцать сорок пять.

Автоном-холодильник — и вот наткнувшись на этот прибор, «Князь» завис, а Прохор в какой уже раз за день вспотел — наверняка запасы пота в организме исчерпаны, скоро придется импортировать.

Агрегат индийский, «Варуна»… что с ним за ерунда?

- Что происходит? - спросила Федя.

Она понимала, что не все в порядке, но поскольку не была подключена к аппаратному полю, то не видела, что именно.

- Засада полнейшая, - отозвался Прохор. - Ладно, начнем по плану.

В первой квартире вся умная техника была от разных производителей, с разными форматами передачи данных, протоколами и софтом. Но там у «Князя» - в чем главная фишка интегратора - получалось легко раз за разом объединить все под единой «рукой», любые устройства любого происхождения!

Одиннадцать пятьдесят… на связь вышел секретарь господина Фу Хуна…

Прохор что-то отвечал, улыбался, поскольку сейчас живатаркой не обойдешься… Одновременно судорожно пытался заменить программный блок, отвечающий за коннект — он на всякий случай заготовил несколько вариантов — первый не прошел, второй тоже нет… третий…

Проклятый холодильник!

Одиннадцать пятьдесят пять — в канале появилась Марфа Михайловна.

Двенадцать — подключился сам Фу Хун, лицо бесстрастное, словно у китайского идола, глазки будто иглы.

- Поехали, - Прохор мог только надеяться, что его голос звучит нормально.

В поле зрения камер танцующей походкой вошла Федя — копна рыжих волос, белозубая улыбка. Подняла ладонь с хрустальным павлином — именно так выглядит «Князь» - и тот прилип к замаскированному под люстру климат-контроллеру на потолке.

- Дамы и господа… - начала она.

Потенциальные инвесторы видели, как реагирует техника на команды от «Князя», как набор устройств превращается в единое целое… Они слышали голос Феди, изучали схемы и цифры презентации, и еще могли наблюдать часть того, что происходит в аппаратном поле…

А Прохор все боролся с «Варуной».

Четвертый вариант блока не годится, пятый… и тут все срослось!

Холодильник ожил ровно в тот момент, когда Федя заговорила про него, послушно открыл дверцу, изменил режим, запустил режим самоочистки, сформировал заказ для продуктового магазина…

Прохор от облегчения едва не взлетел к потолку.

- Очень хорошо, - сказал господин Фу Хун, когда презентация закончилась. - Берем. Готовы выкупить права и…

- Ну нет, - вмешалась Марфа Михайловна. - Серпухов все равно первый инвестор. Однако вы, уважаемые партнеры, можете принять участие.

Год 2089

Экскурсия для Инны началась с катастрофы.

Она поприветствовала гостей — двое индонезийцев, иранец и тройка китайцев, все высокопоставленные чиновники ШОС, ради которых ее и выдернули из декретного отпуска — начала рассказ… и тутс ужасом поняла, что проектор дополненной реальности не работает.

Еще бы, два года не водила никого, не проверяла гаджеты, вечером протестировала наспех, и вот…

Инна принялась вещать о Серпуховском княжестве, о Владимире Андреевиче Храбром, о постройке Троицкого собора… И должна показать гостям, стоявшим посреди кремля перед собором, как все выглядело ровно семь веков назад; одно движение пальца, и дополненная реальность накроет их куполом, вместо каменных появятся бревенчатые стены, и храм уменьшится в росте, потеряет в пышности.

Но… ничего не получилось.

Инна вздрогнула, но продолжила рассказывать так, словно ничего не случилось, поставленным голосом, ради которого год ходила в актерскую школу:

- Маленькая крепость, село Серпоховское тут было и раньше, но именно Владимир Андреевич превратил его в город, поставил новые укрепления, повелел срубить собор в честь Живоначальной Троицы…

Сопровождающий из горадминистрации, Айнур Тупаев, стоявший позади гостей, выпучил глаза и развел руками: что происходит? Инна успокаивающе моргнула в ответ, и попыталась вспомнить, как пять лет назад, на всероссийском конкурсе «Лучшая история», где она заняла второе место, им в третьем туре пришлось вести экскурсии без всяких технических средств, да еще и на новом маршруте, на знакомство с которым давали сутки.

В Серпухове она знала каждый уголок, и могла рассказать, что в нем происходило чуть ли не до четырнадцатого века.

Уже хорошо.

- Представьте, - она понизила голос, - перед нами пустой котлован, пахнет сырой землей и опилками, и сотни взмыленных мужиков таскают камни, укладывая фундамент. Доносятся голоса, тяжелые удары, скрип колес от подвод…

Гости смотрели заинтересованно, в глазах было то самое мечтательно-отрешенное выражение, которого добивается всякий экскурсовод — оно говорит, что люди вырвались из обычной реальности, погрузились в другую, они реально видят прошлое, воспринимают то, что давно унесено великой рекой времени.

В ухе пикнуло, и голос мужа произнес:

- Данька обсикался, и я не знаю, где чистые памперсы.

«Да я же тебе показала! - захотелось во весь голос заорать Инне. - В шкафу, в ванной! Что же ты за идиот такой?! И как ты со своей фермой без меня управляешься?!».

Но она сдержалась.

- А теперь обойдем стены, - произнесла Инна с несколько напряженной улыбкой. - Периметр укреплений проходил…

И когда гости потянулись за ней, точно покорное стадо, она на миг ухитрилась отключиться и буркнуть «Шкафванной, нижняяполка».

- Ага, - сказал муж, и пропал.

***

В «Серпуховском ярусе» Инна смогла перевести дух — в новеньком музее, построенном прямо над карьером, имелась своя электронная система информирования гостей. Шосовцам осталось только открывать рты, глядя на зубы древних рыб, ожившие реконструкции гигантских хищных угрей и раковины давно вымерших прото-кальмаров.

Но потом снова пришло время напрячься.

Экскурсионная платформа мягким прыжком взлетела в небеса, Серпухов ухнул вниз — засаженные садами крыши, высотки «Нарской заставы», кресты на куполах церквей, аккуратная решетка зеленых улиц.

- С высоты город напоминает прекрасную птицу павлина, - заговорила Инна, - изображенную у нас на гербе. Клюв находится на востоке, где между Окой и Приокским заповедником расположена зона экообмена, сосуществования людей и животных, а пышный хвост раскинулся между производственной зоной «Коншинка» у Судомли и наукоградом Протвино, а лапки птицы перекинуты на другой берег Оки, там, где устье Нары окружает новый научный кластер, возведенный на территориях, которые еще пятьдесят лет назад…

Гости завороженно таращились вниз, а платформа неспешно летела по запрограммированному маршруту, одна из многих сотен, парящих в небе в солнечный июльский день.

- Торговля всегда была важна для Серпухова, - продолжала рассказывать Инна, пока платформа опускалась на крышу торгового центра «Советский» на одноименной улице. - Практически с момента возникновения город стал узлом торговых дорог, через него везли пеньку, соль, меха…

Если бы работал проектор, они бы высадились западнее, на Володарского, где некогда располагался торгово-промышленный посад, и она показала бы гостям его жизнь во всей красе. Теперь придется демонстрировать современную городскую коммерцию, показывать, чем она отличается от древней, а в чем — та же самая.

Но где наша не пропадала?

- Представьте! - говорила Инна, прохаживаясь между рядами. - Это же так просто! Исчезают стеклянные витрины…

В ухе чирикнуло и снова объявился муж:

- Дорогая, а до какой температуры нужно греть смесь? Я забыл.

«Сашка! - хотелось выпалить Инне. - И какого хрена я вышла за тебя, дурака такого?».

Хотя ответ она знала — Александр Зенин был красив, добр, и еще он по-настоящему любил ее, и это отличное сочетание, чтобы приняться за семейную жизнь.

Снова Инна улучила паузу, чтобы буркнуть в ответ одно-единственное слово, и получила в ответ кучу благодарностей и заверений в любви, после которых немного оттаяла. Ничего, мужу все равно достанется, когда она вернется домой — просто чтобы знал!

***

- Николай Николаевич был крупнейшим серпуховским фабрикантом, - на счастье Инны, корпуса коншинских фабрик не так давно отреставрировали, и хотя часть занял Технопарк, прочее оставили для туристов, и без дополненной реальности был виден масштаб того, что тут некогда творилось. - На его производстве работали сотни рабочих, он ставил самые современные машины, сновальные, набивные, ткацкие, сначала иностранные, английские, потом отечественные…

Но к этому времени она начала уставать: два года с лишним не водила экскурсий, донашивала, потом сидела с ребенком, и ничего удивительного, что потеряла форму.

- А вот здесь располагалась чайная для рабочих, - Инна указала на двухэтажное здание, которому вернули не только исторический облик, но и назначение, так что в обеденные часы не протолкнуть от желающих отведать фирменный пирожок-павлин с повидлом. - Внутри не только пили чай и ели, но и смотрели картинки волшебного фонаря, читали газеты, проводили лекции и концерты.

Она сама слышала, как слабеет ее голос, злилась на себя, но ничего не могла поделать.

- Пойдемте внутрь, сейчас уже должно быть не так много народу, - пригласила Инна: кормлением гостей займется Тупаев, а она сможет ускользнуть в туалет, и хотя бы пять минут побыть наедине, восстановить силы.

Впереди еще четыре локации.

Когда она оперлась на раковину и посмотрела в зеркало, проверяя, все ли в порядке с макияжем и прической, в ухе пикнуло.

- Он орет, и я не знаю, как его успокоить, - сообщил Сашка.

- А я что могу сделать? - отрезала Инна. - Пой колыбельные! Суй игрушки! Укачивай! Вернусь к четырем, как и обещала!

- А, - только и сказал муж, и отключился, и она тут же пожалела о своей вспышке.

Ладно, дома разберемся, сейчас нужно к гостям.

***

Инна завела шосовцев в больницу Семашко, начавшую жизнь в качестве родильного приюта Солодовникова.

Они бегом заглянули в художественный музей, который в конце девятнадцатого века построили в качестве особняка богатой купчихи Мараевой — на основе ее коллекций позже, уже при советской власти, и был создан Серпуховский историко-художественный. Естественно, посетили и Покровскую старообрядческую церковь — как не посмотреть такое чудо?

Навестили чудом уцелевший дом начала того же века, типичное дворянское гнездо эпохи. Тут Инна рассказала, как все было в Серпухове во времена нашествия французов, как был устроен быт в провинции.

Она двигалась и говорила из последних сил, зверски не хватало проектора и в голове пульсировала единственная мысль «домой, домой, домой».

Но она не могла не показать последнюю локацию — тринадцатую школу у вокзала.

- Тут все перестроено, - начала Инна, когда они вошли в зеленый и тихий двор. - Однако на первом этаже есть экспозиция, по которой можно представить, как учились наши предки, в том числе и в самые тяжелые времена - под немецкими бомбежками, и в разрухе девяностых.

С дополненной реальностью они бы просто зашли в школу полуторавековой давности. Но увы, капризный прибор так и не ожил!

Последние пятнадцать минут она продержалась вообще не пойми как, наполовину без сознания, но вроде бы ничего не забыла, нигде не ошиблась.

- Спасибо, - сказала Инна, выведя гостей на Весеннюю улицу. - На этом мы закончим. Надеюсь, вам понравилось.

Ноги гудели, в горле першило, голова кружилась, очень хотелось прилечь.

Инна выслушала многословные благодарности, ответила на полный облегчения кивок Тупаева — справилась, не подвела — и когда гости исчезли из виду, стянула дежурную улыбку экскурсовода, словно перчатку.

В ухе бипнуло.

- Э… ты скоро? - осторожно спросил муж. - А то Мишка пришел, еды требует.

- Да, через пятнадцать минут буду.

Можно вернуться домой, укачать и перепеленать Даньку, накормить вернувшегося после школы и тренировки старшего…

Экскурсия закончилась. Жизнь продолжается.