Счастливое советское детство

Звёздные короли

В СССР фантастика была, но одобренная и разрешенная к печати с показом. Братья и Булычев царили из-за мастерства с размахом, Казанцева, обладавшего схожими чертами, но, вдобавок, бывшего идеологически верным, печатали чуть чаще. Переиздавали и снимали по Алексею Толстому с Ефремовым и Беляевым, делали детские фильмы, экранизировали Лема и даже Брэдбери. Но совершенно не давали хода авантюрам среди звезд. До Перестройки.

Они появились почти одновременно: свердловская Аэлита, сборники «Школа Ефремова» и первая публикация «Звездных королей» журнала «Техника-молодежи». Страна застыла в восторге и кинулась скупать журнал, где - складывая его в аккуратную стопочку по номерам, где - варварски вырезая страницы с частями романа и склеивая-сшивая в собственную самодельную книжку.

Сейчас, в двадцатые годы 21-го века, небольшая повесть Гамильтона легко покажется наивной и почти детской историей попаданца в будущее, полное легких звездных приключений, обязательной Мартисьюшности героя и, как ни странно, совершенно сильной принцессой Лианной. Но это лишь на первый взгляд, затуманенный накопившимся багажом прочитанного и просмотренного.

Если же выключить скептика, если не искать хардкорного реализма, так нужного сейчас, то получите именно то самое ощущение, когда-то давно заложенное автором: романтика приключений, вспышки атомных (атомных, Карл!) ружей, несущиеся в ледяном безмолвии звездные крейсеры, бароны и графы огромных пространств Вольных территорий рядом с Галактической Империей, мутантов, смахивающих на кентавров, умного, сильного и прозревающего людей аки рентген злодея Шорр Кана, из-за своей лютой харизмы воскрешенного в продолжении и возвращенного на светлую сторону Си… на светлую сторону, Джона Гордона, простого американского мужчину без капельки аристократической крови и неземной красоты с проницательностью принцессу Лианну, темноволосую и чудесную. Отключите скептицизм, вернитесь в детство или просто – познакомьтесь с классикой «легкой» фантастики.

Самая волшебная книга советского детства

В восемьдесят пятом году мы поехали в Ташкент. Мы, это бабушка, мама и я, пятилетний. Там жили родственники моей тетки, жены маминого брата, не в самом Ташкенте, а в Чирчике, неподалеку. Именно тогда в моей жизни случилось два чуда.

Первым было само путешествие, а вторым оказалась книга, давшая своего волшебного пинка на много лет вперед.

Из самой поездки запомнилось не так и много. Мы ехали в купе, за окном пару раз мне показывали верблюдов, Ташкент был пестрый, а самый вкусный плов, само собой, оказался купленным из огромного казана прямо на базаре. Бабушка, на второй день поездки, нюхая принесенные щи, посмотрела на проводника-узбека и задала суровым медицинским голосом, а она у меня много лет отработала старшей медсестрой, интересный вопрос:

- Мы едем в Ташкент?

Тот согласился.

- Щи я и дома поем, ничего узбекского нет в узбекском поезде?

Национальная гордость оказалась ущемлена, проводник прищурился и скрылся. Он появился где-то через полчаса, очень гордый и довольный собой. Поставил на столик судок и, расправив плечи, заявил с видом Юрия Гагарина после приземления:

- Я принес вам манты!

Манты мне не понравились также, как позже явно очень вкусный шашлык. Из всего узбекского оценил две вещи: лепешки из тандыра и парварду, карамель из сахара с цветными полосками. И то, и другое, мне потом много лет передавали дед и бабушка брата, вместе с ним и ящиками фруктов, пусть и доезжало оно уже здорово подсохшее.

Но настоящее чудо ожидало меня в книжном шкафу этих добрых людей.

- Сейчас почитаю, - сказала мама, открывая толстую темно-зеленую книжку и…

И Элли в первый раз улетела на своем домике, Страшила еще висел на поле, Железный Дровосек оказался самым любимым героем, Лев мне не нравился, а лучшим местом на земле, ну, либо самым красивым, казался Изумрудный город, переливавшийся всеми оттенками зелени, куда там весенним рощам с лугами после дождя, ведь там всё просто, всё обычно, всё, как всегда. В детстве легко купить внимание с любовью, особенно, если обёртка хороша, цветаста и бросается в глаза.

К счастью, с книжкой про девочек из Техаса, их собачек, дядю, брата, механических мулов и друзей из страны говорящих зверей с птицами, всё вышло правильно и как надо, точь-в-точь появление ещё одного мага спустя чуть больше пятилетки и, что крайне хорошо, вовремя.

Александр Волков, добрый советский сказочник, решивший переделать книгу Фрэнка Баума и иллюстрации Леонида Владимирского, волшебные и неповторимые, сделали мое детство. Я долго не засыпал, мама читала и читала, и только где-то на маковом поле она смогла встать и уйти.

Вернувшись домой из города, где в первый раз проехал на метро, в первый раз увидел БелАЗ, в первый раз вообще оказался вне крохотного родного городка, твердо решил научиться читать. Не, мама, конечно, читала здорово, но самому читать явно интереснее. На Новый Год, вместе с шоколадным подарком в красивой картонной коробке, мне подарили самую настоящую азбуку и учебник математики, или что-то похожее. Цифры меня привлекали мало, а вот азбуку мы с бабушкой, на выходных у нее с дедом в доме, проштудировали полностью очень быстро. Бабушка даже боялась, что потом мне будет неинтересно в школе и стану двоечником.

Она ошиблась в своих мыслях ровно на восемь лет, когда в Ташкенте уже никого не было, как не было СССР, а мы со старшим братом могли прийти к ней поесть после хорошего вечера в компании двух беломорин, набитых вовсе не табаком.

Но тогда оно все было неважно. Я хотел читать, у меня получалось, а в детскую библиотеку меня записали раньше школы, на полгода. Угадаете, какую книгу взял первой? Именно так, Волкова и первые приключения Элли с Тотошкой. Где домик уносило ветром из-за злющей Гингемы, говорящее пугало не пугало, ведь о добром дяде Стивене и всей королевской рати иностранных поклонников злых сказок даже не слышал, душе советского ребёнка верилось в доброе, вечное и дружбу, а магия Волшебной страны, вместе с Гуррикапом и Арахной, манила, обещая в каждой новой книжке что-то необыкновенное.

Я прошел вместе с ними всю Волшебную страну. Видел пустыню и страшные черные камни, горы, где жили марраны, деревянные солдаты-дуболомы Урфина Джюса стали моими любимыми героями первых рисунков, а Железный Дровосек, мой советский Робокоп и добрый Терминатор, навсегда поселился где-то внутри, сейчас наверняка заржавелый, но все еще не сдающийся.

Через прекрасную Стеллу из Желтой страны мне довелось прийти в «Колдовской мир» Нортон и Средиземье Толкина, а саблезубые тигры, напавшие на компанию у оврагов, заставили до сих пор читать заметки о криптозоологии. Подземные рудокопы, первые главы о их изгнании, оказались первым темным фэнтези, и картинка со стрелком, сидящим на драконе, так и останется непревзойденной иллюстрацией к этому жанру.

Мое детство не было волшебным, но «Волшебника Изумрудного города» из моей памяти уж точно никто не заберет. Как и его чудо, подаренное мне книгами.

Щавель, сахар, руки и любовь

Бабушкины руки были маленькие, тёплые и нежные. Наверное, не ко всем и уж наверняка сейчас мог бы сказать иначе. Когда родилась и выросла в селе, работала по дому, была маминой помощницей в тридцатых-сороковых и потом, с тридцати вела свой дом с огородом, нежность будет в дефиците. Даже если крем из ГДР с ромашкой.

Бабушка Маша рано вышла на пенсию. Когда дают инвалидность из-за больного сердца, старшей медсестрой кардиологии не поработаешь. В СССР было строго. Бабушка знала и умела многое, связанное с медициной. А уж уколы, уколы стеклянными шприцами, прокипячёнными в марле, казались комариными укусами. Да-да, она умела и практиковала, когда требовалось.

Бабушка выписывала «Здоровье», внимательно изучая страницы настоящего медицинского ежемесячника, не выбрасывая самые интересные номера, копившиеся в кладовке. Рядом с журналами, в полотняном мешочке, спал мак. Она растила его сама, пару головок, пользуя в выпечке, пусть и без того самой-самой вкусной.

- Завтракать вставайте, лентяи! - говорила она, и мы с братом вставали. Поди не встань, если бабушка поднялась раньше всех, а тесто стояло с вечера…

Дед наш любил выпечку, он любил домашнее печенье, плоские круглые лепёшки, посыпанные сахаром, с мелкими дырками вилкой и смазанные маслом. Обожал бабушкины плюшки, солидные московские витые плюшки с корочкой карамели. Восхищался ватрушками, нежно-бежевыми творожными и аристократично-тёмными, блестящими густой начинкой смородинового варенья. По-детски, как в своём деревенском детстве, ждал макушки, такие большие клёцки сдобного теста, прятавшие внутри самую обычную «дунькину радость», карамель «подушечки», топившиеся в жидкую начинку и превращавшие это самое тесто в крохотное волшебство.

Мы с брательником любили все подобные чудеса, наколдованные бабушкиными руками, не меньше его самого. И лишь потом, когда не стало ни её, ни деда, ни нашего дома с огородом, стало ясно – на самом деле мы больше всего любили её пироги.

Всей семьёй обожали жирный курник, тёмный, пропитанный соком и одуряюще пахнущий.

Всей семьёй всегда радовались пирогам с луком и яйцом, рыбой с картошкой, курагой, яблоками и всем, что бабушка желала запечь в духовке.

А вот самым любимым вкусом детства стал пирог с щавелем. Сладкий до приторности, но не перебивающий щавелевую кислинку, мягкий, с зелёными листьями, мелко рублеными и превращёнными в духовке почти в мармелад.

Это было в том самом советском детстве, где вечером по улицам разгоняли домой коров, молоко наливали парным или ледяным из стеклянной банки, масло в магазине было настоящим сливочным, а бабушки владели всеми тайнами простой русской кулинарии.

Это было. И это было здорово.

Только больше всего мы любили её саму.

За всё сразу.

Красно-белый «Икарус»

Я как-то нашел интересную фотографию. Последний автобус моего отца, катавшийся по городу с нефтяниками, развозивший их с работы и на нее. Чешская, вроде бы, «Кароса», бело-синяя, что-то среднее между междугородними и городскими большими автобусами. Помню, хорошая ему досталась машина, мало ругался и мало делал, даже любил ее как-то по-своему.

Да, это именно его последний автобус, за руль которого папа сел в девяносто третьем и рулил им до конца девяносто четвертого.

А вот мое детство, когда оказывался с ним на работе, было сплошь другое. Там были красные и красно-белые «Икарусы», их было много, они были разные, но все казались добрыми. На самом деле вряд ли у отца числилось больше трех-четырех машин за мои десять первых лет, но память сливает их в единую ленту разных оттенков красного цвета.

Тогда автобусов, кстати, хватало. Может, в чем-то они сильно уступали западным образцам, совершенно не сумев угнаться за «Мерседесом», «МАНом» или чем-то там еще, на чем развозят пассажиров компании «Грейхаунд» в США. Туалетов внутри точно не вспомнить, холодильник запомнился в последнем междугороднем, да и кресла там были, наверное, так себе. Но, как водится, есть одно «но».

Их было много. Больших, вместительных, для разных задач с направлениями и своих. Ну, и братских стран социалистического лагеря со странами Варшавского договора, само собой, хотя мне попалось видеть исключительно венгерские.

ЛАЗы, горбатые сзади и добро-улыбчивые спереди, белые с красным, синим или порой желто-оранжевым. ЛиАЗы, «луноходы» и относительно новые, появившиеся где-то к концу СССР. Пазики с Кавзиками, не самые удобные, порой смешные, но катавшиеся и пылившие по сельским дорогам постоянно, совершенно не удивляя своим возникновением на проселке и подбирая пассажиров с деревень и сел. Это сейчас, когда едешь по трассе, идущей сквозь область, иногда удивишься промелькнувшей железной остановке там. Где нет даже людей вокруг. Тогда они были, и бетонно-стальные, от ветра, дождя и снега, остановки ждали пассажиров.

Икарусы смотрелись на их фоне настоящими современными машинами, почти с удобствами и мягкостью хода. Красные и красно-белые, каждый день после рейсов загонявшиеся в мойку, вымываемые внутри швабрами и тряпками, ведь завтра тут снова сядут люди. Водилы, шОферы, не любили носить выдаваемую форму, и отцовскими синими фуражками играл в детстве, порой обеспечивая в детсаду самую важную часть капитанской формы сразу двум или трем капитанам.

Если смотреть на общественный транспорт Москвы, да и Питера тоже, то никакой ностальгии не появится, чего там переживать по рыдванам СССР, скрипевшим, трещавшим и нещадно подкидывающим на задних площадках ЛиАЗов, верно? Но все меняется, стоит оказаться за МКАДом и попасть в провинцию, в самую настоящую Россию-матушку, заполоненную, в лучшем случае, ПАЗами, а в худшем гробами южно-восточноазиатского автопрома. Такими, где русским людям порой развернуться-то неудобно. Ну и, да, у нас же еще есть маршрутки-микроавтобусы, верно. И ничего, что приставка «микро» тут правдивая, и даже самая завалящая малолитражка лихо превращает пассажиров этого самого «Форда» или «Фиата», не всех, конечно, в фарш.

«Икарусы» еще долго ходили в рейсы, работали на междугородке, обслуживали городские маршруты. Последние, желтые «гармошки», видел в Самаре в середине нулевых, очень редко, ведь тогда подходили к концу даже турецкие «мерседесы», лихо откатавшиеся с конца девяностых где-то до две тысячи девятого, а на дачных маршрутах даже до середины десятых.

На самом деле тосковать по ним отчасти глупо. Самый обычный современный МАЗ идет лучше, а в корейских десятилетних автобусах на междугородке всегда стоят кондиционеры. И даже работают.

Но сложно отказать себе в простой ностальгии, вот и все.

Самая сексуальная принцесса СССР

Самая сексуальная принцесса СССР носила платьишко, должное прикрывать лишь стринги, была златовласа, весела и чуть курноса. О стрингах мы знать не знали, ее саму считали самым ненужным, хотя и красивым персонажем, а из музыки любили всё, лишь с возрастом поняв иронию рок-концерта второй части. Девочки, само собой, нас не понимали и обожали стильную красивую принцессу.

«Бременские музыканты» и речь о мультипликации и двух не особо длинных фильмах, доставшимся нам, детям СССР как подарок от судьбы. Ярких, полных веселых простых песен, голосов Анофриева и Магомаева, совершенно странно-сумасшедшей рисовки для своего времени, самой идеи и её исполнения.

Их было нескучно смотреть всегда, прямо как «Остров сокровищ» или «Приключения капитана Врунгеля», вторая часть казалась интереснее, особенно, когда сыщик увозил красотку-принцессу, летающую по лугу с цветами в руках.

У меня, как-то так вышло, имелось много детских пластинок, со сказками и песнями из кино и мультфильмов. Само собой, белая, с красно-сине-черными музыкантами также случилась в этой коллекции. Ко мне заходил Лешка, на три года старше, и говорил:

- Дай послушать!

Лешку сильно уважал я сам, мой старший и приезжающий летом брат, Есмен и обе соседние улицы. В смысле соседние для дома дедушки с бабушкой, где прошли все мои детские выходные с каникулами. Лешке хотелось дать послушать просто так, и я тащил целый ворох, мол, на, выбирай, старший друг.

Но тот был не только старше, но еще умнее и справедливее, приходя за пластинками не с пустыми руками. Его бабушка, Плешачиха, каждый вечер сидела с моими стариками на нашей лавочке и обсуждала все подряд, так что Лешка точно не мог взять и оставить меня без пластинок и просто так.

На субботу и воскресенье ко мне переходили не имевшиеся в наличии солдатики - ковбойцы, викинги и даже чешский рыцарь. Лешка брал «Приключения Электроника», ансамбль «Зодиак», еще что-то там и, обязательно, «Бременских музыкантов». У него имелись огромные красно-белые наушники с толстым проводом, подключающимся к магнитоле с проигрывателем, кассетной декой и неработающим радио, Лёшка цеплял их, брал книгу про Тарзана и улетал куда-то в страну детских фантазий.

В девяносто втором, когда нас уже почти не объединяла даже игра в «минус пять», главной вещью с буквами для Лешки стал «Спорт-Экспресс», а для меня желтые обложки фэнтези от «Северо-Запада», как-то зашел к нему в гости. Тот сидел на крыльце, изучал статью про только-только начавшего играть Луиша Фигу и на меня почти не смотрел.

- Здорово.

- Здоров. Чего хотел?

- Так, к деду вот приехал.

- Вечером мяч попинаем? Нам вратарь нужен.

Вратарь из меня был куда лучше всего остального. В моей жизни уже три года главным спортом стал баскетбол, и мяч я ловил автоматически, даже если нужно отбивать.

- Ага. Пластинки не хочешь послушать?

Зачем тогда спросил – даже не скажу, пришло в голову и все тут. Лешка посмотрел на меня как на идиота и кивнул на новенькую двухкассетную «Фунайву»:

- Мальчишник слышал?

«Мальчишник» не слышал, только про него, разговор не завязался, и я просто ушел.

Сейчас, спустя много лет, «Бременские музыканты» совершенно не потеряли ничего волшебного, вложенного в них так давно. Музыка так и осталась понятной детям, рисовка не кажется им старой, а все скрытые смыслы не волнуют их также, как нас давным-давно.

И, кстати, до сих пор люблю рок-концерт на городской площади, когда веселая гоп-компания жжет, изображая из себя Мика Джаггера с остальными Роллингами.

Трубадур и принцесса все такие же стильные, ровно как повозка-чемодан в клетку, везущий их уже чертову уйму лет. А, да! Недавно им стукнуло же полвека, надо же…

А видя разбойников, списанных с Бывалого, Балбеса и Труса, сейчас улыбаешься, вспоминая эту троицу в кино. Ну и, само собой, не можешь не восхищаться настоящими голосами настоящих исполнителей, работавших всегда и везде, в отличие от современного шоу-бизнеса.

- Не хочу я спа-а-ать у сте-е-ен-ки-и, упираются ка-а-а-ленки-и…

Билли – заряжай!

- Как следует смажь оба кольта, винчестер как следует смажь!

Все началось с фотографии на обороте журнала «Советский экран». Сразу не получилось узнать даже Урри из «Приключений Электроника», но зато картинка показалось жутко крутой. Пацаны моего советского детства знатно уважали ковбоев, порой считая, что круче них никого и не было. Джон Рэмбо вошел в нашу жизнь чуть позже.

На «Человека с бульвара Капуцинов» мы пошли с мамой. Тогда случилось первое киношное разочарование – фильм слишком быстро и непонятно закончился. Хотелось еще, и лучше бы весь фильм был сплошной веселой дракой со стрельбой, а песен поменьше и…

Моя мама любила фильмы с актером Мироновым. И очень расстроилась, когда тот умер. Мне Миронов отлично заходил в «Бриллиантовой руке», а его Остап Бендер не вызывал никаких вопросов, так и оставшись главным Остапом на всю жизнь. Если сейчас мне попадается фильм о мистере Фёсте, то смотрю его только из-за игры настоящих актеров, где первым опять же, остался Андрей Миронов.

Году в две тысячи двенадцатом, скучно просиживая семь дней отпуска посреди зимы, безденежья и недавно проведенного кабельного телевидения, наткнулся на «Счастливы вместе!», где Гена Букин решительно занимал позицию перед телевизором в ожидании «Человека с бульвара Капуцинов» Ничтоже сумняшесь – скачал и посмотрел. И чуть не расплакался.

Не ждите от детских фильмов и Жюля Верна того же самого, как двадцать-тридцать лет назад. Не получите, лишь расстроитесь. Рыцари и йомены Тарасова будут казаться актерами ТЮЗа, книги Верна окажутся пафосными и завиральными, а посреди войнушки ковбойцев и индейцев вы легко поморщитесь от револьвера системы Нагана в руках Александра Иншакова.

Ищите в них, на самом деле, если уж решитесь, что-то другое. От живых и, всегда чудесных Табакова, Филозова, Караченцова, Фарады с Квашой, Миронова и до совсем молодых Ярмольника с прекраснейшей Яковлевой. Любуйтесь их типажами, совершенно, казалось бы, шаблонными, но такими настоящими.

- Запомните, джентльмены – эту страну погубит коррупция!

Шевалье Де Брильи Д`Артаньян здесь просто жжёт напалмом, отрабатывая сценарные повороты. Небритый, в длиннющем плаще и шляпе героев Ван Клиффа, Боярский был самым серьезным персонажем разухабисто-веселой комедии-пародии. От него, единственного, несло настоящим конским потом, сгоревшим порохом и въевшейся кровью. Он был неимоверно крут.

А еще с возрастом понимаешь основной посыл фильма, вложенный Суриковой в сценарий. Доброе кино с актерской игрой, равно как книги с сюжетом и героями, всегда проиграют чему-то иному, наполненному самыми простыми инстинктами и их удовлетворением. Плохо это? Да нет, на самом деле. Как говорилось в одной хорошей исторической вещи:

- Маленький алмаз всегда дороже телеги навоза.

Хорошая вещь, встреченная посреди стандартного шлака, всегда покажется намного ценнее. Равно как актерская игра всегда будет лучше скоморошьих ужимок, гэгов и остального. Просто все приходят к этому в свое время, не больше и не меньше.

Давно не испытываю желания пересмотреть «Человека с бульвара Капуцинов». То ли дело в револьверах системы Нагана, то ли в чем-то еще. Хотя, несомненно, еще не раз увижу и услышу, с огромным удовольствием:

— Это был мой бифштекс!

И Табаков расправит свои роскошнейшие бакенбарды, голосом криминализированного кота Матроскина первый раз заговорив с растерянным Мироновым, уставшим выкладывать икебану из ковбоев. Билли Кинг Караченцов будет хрустеть битым стеклом по груди и, крича «Я здесь», кидаться на всю-превсю банду Черного Джека, месящую Фёста. Диана будет лукаво подмигивать и поводить совершенно не худым, но от того не менее красивым плечом. А одноглазый Ярмольник, промакивая пот, тоскливо констатирует:

- Сдается мне, джентльмены, что это была комедия…

Три касания советского детства

В моем советском детстве все было как-то просто. Конфеты редко, зато настоящие и вкусные, «Тархун» зеленый, сладкий и пахнущий травой, пластиковая звездочка круче металлической, но у металлической лучи ярче, а еще её можно зачистить наждачкой и будет звезда, как у американского шерифа. Пацаны-пионеры, на переменах, любили намотать красный галстук на лицо и носились как бандиты.

С каникулами все тоже было просто. На улице Сенной, в пригороде, называемом Колыма, подряд стояли три дома. В них жили мои дед с бабушкой, Шнайдеры и Зуевы с бабушкой Плешачихой. И, само собой, я, Женька и Лёшка. Они оба были старше, одни на два, другой на три года, но в советском детстве оно нам не мешало, мы еще были малы, зелены, лихи и просто играли. Ну и, само собой, на месяц, летом, приезжал мой двоюродный брат, Сергей.

Главную часть наших совместных каникул купили в восемьдесят седьмом году в магазине «Спорттовары». Просто кожаный футбольный мяч. Коричневый, из полосок, в мае накачиваемый и весело звенящий по воротам дедовского гаража и ложившийся спать осенью, сразу, как мы шли в школу.

Еще у нас не случилось настоящих ворот, зато в моем бывшем детском саду, через улицу, была огороженная асфальтовыми дорожками площадка с двумя тополями. Их нам и хватало, чтобы напинаться по мячу до языков, висящих как у загнанных собак. Сторожа привыкли к нам сразу, разрешали пить воду в специально выведенной трубе с краном и на три часа, вечером, наша жизнь сосредотачивалась в трех касаниях.

- Набиваем, кто меньше – на ворота!

Мой старший брательник футбол обожал, вел толстые тетради с результатами каких-то там матчей, где фломастерами рисовал флаги сборных и эмблемы клубов. Кто бы и что не говорил, «Советский спорт» освещал большинство соревнований за рубежом.

- Диман последний, - говорил Зуев и начинал напинывать банки. Мне оставалось вздыхать и наблюдать за тремя крутыми пацанами, что сейчас снова поставят меня на ворота. Так и оказывалось, набивать я мог не больше трех раз, потом мяч улетал куда-то к чертовой матери.

Хотя нет… Перед «минус пять» нужно было успеть сгонять в хлебный и принести хлеб с батоном. Это порой оказывалось чересчур рисковым делом, удержаться от чертовски вкусно-пахнущей корочки не получалось, и бабушка отрезала выщипанный край, скармливая его воробьям. Двоих нас никогда не отправляли, хлеб тогда сокращался в два раза, а утром нас порой было не поднять. Ходили по очереди.

Ну, так вот, когда я в очередной раз не мог набить больше других, то оказывался на воротах. Игра велась до пропущенных пяти, потом шло наказание, но фишка-то была в другом: сколько раз мне нужно отбить или поймать мяч, чтобы кто-то из них промахнулся?

Да, бил я хреново, но вот ворота держал жестко, заставляя кого-то, да промахнуться. Высоту мы меряли по веткам, прыгать через забор за мячом, улетавшим в лопухи, казалось легко, а лупили по мячу – будь здоров.

- Навесь!

- Бью!

Как-то отец нашел свои старые зимние перчатки, и мы играли в них. Руки потели, но болели не так сильно. Когда Женька, не любивший их, вставал на ворота, руки у него порой становились красными, как у гуся.

Первое касание, второе, третье, удар…

Мяч звенел так весело и привычно, что становился нам пятым другом. Пацаны с Жигулевской и Московской нам завидовали, но их сторожа гоняли, и те шли в интернат, где имелись ворота. А мы резались на нашем пятачке.

Пропустил пять ударов – отвечай. Мы никогда не пробивали «сало», больше котируя «пингвина», благо, асфальт закрывал наш пятачок по краям ровными дорожками.

- Я пингвин, несу ко-ко!

Мы все прыгали с мячом, зажатым между ног, все считали количество набитых «банок», превратившихся в прыжки. И даже если ссорились, то ненадолго. Потому как лето шло, шло и шло, до отъезда брата оставалось немного, а детство, казавшееся бесконечным, все равно превращалось в следующий класс школы.

Футболистом никто из нас так и не стал, зато тогда было солнечно и хорошо.

Алиса, миелофон…

У наших космических приключений светлые волосы, сложно-задорный характер и имя с фамилий – Алиса Селезнева. И космос, совсем как в «Стартреке», - огромный и общий, без национальных свар, враждующих держав и прочего, наполняющего «Звездные войны».

Мы не можем без космоса, даже если и не думаем о нем. Звезды, планеты, расстояния в сколько-то световых лет всегда рядом с нами. Нам, детям СССР, космос стал ближе не только благодаря «Через тернии к звездам», «Фаэтам» или даже «Аэлите», не говоря о почти отсутствующих «Звездных войнах» и, в особенности, «Звездном пути».

А мы и не сильно расстраивались, больно надо… у нас были свои космические приключения, добрые, хотя и в меру жесткие, красивые и яркие, ведь их рисовало воображение и, став каноном, Евгений Мигунов.

У наших космических приключений были светлые волосы, сложно-задорный характер и имя с фамилий Алиса Селезнева.

И космос, совсем как в «Стартреке», огромный и общий, без национальных свар, враждующих держав и прочего, наполняющего «Звездные войны». Да, в «Звездном пути» хватает сопредельных злодеев, так и приключениях Алисы все же хватало негодяев, пусть и постоянно побеждаемых. Ну, а как без них и приключений, скучно же!

Игорь Можейко, став Киром Булычевым, писал много и хорошо. Но, почти как сэр Артур Конан-Дойль и его великий сыщик Шерлок Холмс, восемьдесят процентов популярности получил благодаря именно ей, необычной девочки с Земли. И даже если это, возможно, раздражало самого автора, нам, детям и подросткам, читавшим его книги, это только нравилось.

Конечно, в первую очередь Алиса была той самой школьницей, искавшей миелофон. Бесполезно спорить, ведь Наташа Гусева сделала маленькое чудо, снявшись в несколько серийном телефильме. Но кроме «Гостьи из будущего» мы все видели «Тайну третьей планеты», а это было именно оно: звезды, космос и путешествия на кораблях, рассекающих со скоростью света и даривших нам необыкновенное чудо те самые чужие миры, но открываемые не Кирком со Споком, а нашими соотечественниками. Хотя, как и в "Звездном пути" был Чехов, так и в мирах Булычева были просто земляне.

Советская фантастика не подарила нам «Звездные войны», с их Империями, темными лордами-ситхами, джедаями и световыми мечами, рубившими бедных штурмовиков в сечку. Война у нас была одна, с большой буквы, каждое Девятое мая и с песнями Поющей эскадрильи. Советская фантастика дарила, то ли из-за цензуры, то ли из-за чего-то другого, космос, где враждебность исходила от флоры с фаунами, метеоритов, гравитации и чего угодно другого, но не «Звездных разрушителей» с императором Палпатином.

Да, этого не хватало, и «Звездные короли» Гамильтона, издаваемые в «Технике молодежи», лихо задвинули на задний план Азимова, Лема и прочих Брэдбери. Ведь там сражались, рубились, спасали принцессу Лианну и вообще было здорово. Но вот Алису все негодяи, желающие уничтожить Фомальгаут, пусть и во главе с Шорр Каном, подвинуть не смогли.

Алиса летала от планеты к планете, то в экспедиции отца, космозоолога, то на корабле «Гай-до» с амазонкой Ирией Гай, то почти межзвездным «зайцем». Да, она побывала и в прочих местах, включая перемещение не только во времени, но и в измерениях, верно. Но самым главным достижением Алисы стал космос, подаренный советским детям. Пусть в нем вовсю сновали космические пираты, процветал черный рынок и где-то на задворках фантазии автора явно раскручивалась пружина самого настоящего нуара, вместе с триллерами и хоррором, но этот космос пугал только неоткрытыми загадками. Все остальное, вместе с Алисой и Пашкой Гераскиным, было вполне по плечу.

Я читал свою первую повесть о ней в «Пионерской правде» и мечтать не мог о книгах с иллюстрациями Мигунова. Потом они появились у моего одноклассника, дававшего читать по одной и на три дня. В нулевых, когда жил наш Книжный рынок и понимая любовь супруги к ним, нашел и купил почти все. Сейчас стоят себе на книжной полке, радуя возможностью, если захочется, взять и лампово почитать, перелистывая страницы.

«Тайна третьей планеты» во взрослом возрасте смотрится еще лучше, чем в детстве. Мы выходили в фантастический космос вместе с Алисой, забывая о его постоянном присутствии только потому, что оно было. Сейчас, спустя много лет, мне очень хочется увидеть высадку на Луну, чтобы хотя бы к старости мечты и космос снова оказались рядом.

П.С: птица-говорун отличается умом и сообразительностью.

Советское мороженое

Не помню вкус советского мороженого. Не помню стоимости в сколько-то там копеек. Помню молочное и пломбир, это верно. Молочное продавали на развес, оно котировалось также низко, как шоколадная плитка «Пальма». Пломбир продавался в стаканчиках и брикетах, ничего другого в нашем городе не водилось.

Шоколадные стаканчики почему-то попадались редко, в основном шли брикеты с двумя вафлями. С ними всегда случался один и тот же ритуал. Аккуратно развернуть, подцепить верхнюю пластинку и снять. Мороженое поделить на несколько кусочков и полить малиновым вареньем. Пока оно подтаивает, смешиваясь с малиной, есть жесткую верхнюю вафлю. Самым вкусным оказывалась нижняя, в самом конце уже пропитавшаяся растаявшим пломбиром, размякшая и офигенная.

Эскимо в советском детстве случилось один раз, в Ташкенте и, надо полагать, его покрывала не глазурь из поддельного какао с пальмовым маслом, а тонкий слой шоколада, причем горького, раз детский организм отказался. А «Лакомку» видел в какой-то утренней передаче для октябрят с пионерами, запомнил, что в нашем советском мороженом только натуральные жиры, потому оно такое офигенно-вкусное.

Да, точно, картонные стаканчики и деревянные палочки. Сын тут, недавно, покупая «Филевский щербет», сказал: щас, пап, палочки без того самого вкуса, проще пластиковую ложку купить. И удобнее.

Не помню его вкус, да и невозможно именно помнить. Возможно лишь узнать. Это как с молочными коктейлями из того же детства в СССР. Их в Отрадном делали в единственной кулинарии, они не были жидкими или густыми, как макдаковское мороженое с трубочкой. В семнадцатом, в Анапе, один барриста с гордыми кавказскими корнями не менее гордо заявил о своем превосходстве по всему побережью в варке кофе. Взятый «на слабо» в плане молочных коктейлей по ГОСТу, он сурово сказал, что сделает не хуже. И сделал, тот самый молочный коктейль, доказав собственную крутость.

Не помню вкуса советского мороженого, но это как с вкусом настоящего заводского хлеба на закваске, без улучшителей и готовых смесей. Хлеб, казалось бы, это так просто: мука, соль, вода и дрожжи, ага. Как-то, случайно, не дома, купил булку хлеба, повелся на темно-коричневую корку сверху. Мы съели его за два присеста, семьей и я отправился покупать еще. Он оказался именно заводским хорошим хлебом, не больше, но вкус не подведешь. Ты его не помнишь, ты его вспоминаешь, если сделано правильно.

Не помню вкуса советского мороженого также, как не помню свои детские восторги по поводу лимонада. Почему-то в Союзе детей предпочитали травить газировкой с натуральными составляющими, даже с сахаром, а не с заменителем. Сын вот любит «Байкал» и «Тархун», хотя сейчас они тоже черт знает из чего. А мне детство никак не вернуть, хотя бы на полчаса, потому что «Исинди» никто не делает. Интернет дает многое, кроме порнухи и тупых приколов, и состав любимой газировки нашелся без проблем. Почитал и понял – такое сейчас делать не станут.

Не помню вкуса советского мороженого и не помню его стоимость. Вот вкус шоколадной плитки «Пальма» помню. Его и забыть не получится, ведь ее вкус сейчас в каждой второй типа шоколадке без химозы в виде наполнителей «орео и сливки», «кокос и манго», «клубника и еще какое-то дерьмо».

Да, деревья были выше, трава зеленее, член стоял и все такое. Я не тоскую по временам своего детства и, уж тем более, молодости. И в советской колбасе времен Перестройки попадались совершенно не ГОСТовские составляющие. Думаю, нарком Микоян, попробовав бы «Докторскую» году так в восемьдесят девятом, уж точно захотел бы набрать НКВД.

Лучше ли ТУ ГОСТов? Каждому свое, чо. Ностальгировать и тосковать по СССР глупо, Союз умер, пусть и не сам по себе, но умер от бездействия его же граждан. Последующие четверть века много рассказали жителям бывшей РСФСР о прочих «братских» республиках, спасибо. Желать собственным, теперь уже точно, будущим внукам неожиданного воскрешения советских ГОСТов? Да, мне такого бы хотелось. Возможно ли такое? Да, только зависит оно от нас же самих. Все получают ровно то, чего заслуживают, не более и не менее.

Слово о походах Александра Невского

Александр Ярославич, Государь Великий Новгород, ярл Биргер, Вороний камень, псы-рыцари и ихняя «свинья», Ратмир, Пинята как-то-его-там, Гаврило Олексич и Дро… Гнездылыч, а также Пелгусий, предатель Твердила и детские книги СССР.

Вспомнить о тонкой яркой книжке для младших классов Советского Союза стоит хотя бы из-за самой культуры этих самых книг, писателей, писавших для детей, издательств с сериями, работавших для подрастающих поколений и мыслей, закладываемых в юные головы. И, конечно же, из-за каноничных иллюстраций Перцова. Именно рисунков первых изданий, до ярко выраженной борьбы эмблем на щитах.

Книжка Олега Тихомирова, как и многие его книги, появилась очень вовремя – в самое детство, когда читаешь уже сам, хотя и медленно, впереди маячит школа, лихие друзья, даже если старше, один чёрт сайгачат вместе с тобой в войнушку, в индейцев, в Робингуда, в… в кого угодно, пока без странно-горького привкуса Афгана или даже не нашего Вьетнама. На дворе закатывается СССР, но мы ж того не знаем, нам весело. А война она 9 мая. Когда деды весёлые, носят медали, по телику глупый фильм про поющих лётчиков и никто, понимаешь, почти не сражается в упор с немцами. Книжка Олега Тихомирова издавалась отдельно, сама по себе, это потом ещё какие-то его большие рассказы попадались нам в руки в библиотеках, куда регулярно ходили, кто сами, а кого водили наши настоящие учительницы-классные. Тихомиров, Митяев, Сахарнов, Токмакова – четыре главных писателей с писательницами детства, не считая, конечно, Волкова с Носовым, Драгунского, Барто и ещё много кого.

Литература для подрастающего поколения в СССР имелась в широчайшем объёме. Несомненно, сейчас её тоже немало, но если раньше из детей воспитывали личности, то сейчас продают бестселлеры и неизвестно – что лучше, на самом деле. С одной стороны – вся чёткая цензура страны Советов не справилась с падением «красной империи» при тех, кто в детстве читал Барто, Гайдара, Чуковского, Сахарнова или Железнякова с Кассилем. Мальчиши-кибальчиши вместо войны с буржуинами отправились в жарко-ледяной Афган и, не став плохишами, потеряли сами себя. Их младшие товарищи чуть позже схлестнулись в дикой ярости новых кавказских войн и вряд ли помнили добрые детские книжки.

С другой – продажа мировых и российских хитов ради прибыли, возникающей из-за желалок родителей, делает ещё хуже. Золотой телец не заменит моральных ценностей, лишь улучшив комфорт, не более.

Что же касается книжки Олега Тихомирова, тот тут всё просто. Советская мифология, до Войны старавшаяся смотреть на почти тысячу лет славной докоммунистической истории, в ходе борьбы с прото-Евросоюзом самым решительным образом вернула гордость былых побед. И великий князь Владимирский Александр Ярославович, выросший в Переяславле-Залесском и Новгороде, стоял во главе нескончаемой колонны славных предков, бившихся за отечество. И все его военные свершения на благо Родины давным-давно известны, пересказывать их явно не стоит.

В небольшой работе Тихомирова важнее была подача, легко доносившая маленьким читателям простые истины – о родине, о товариществе, о храбрости, о том, как порой надо и необходимо.

Вот молодой князь получает весточку от Пелгусия, старосты ижоры, о прибытии шведов.

Вот, удивительно легко вздымая меч, он ведёт дружину и ополчение в бой.

В тот самый бой, чьи результаты много-много лет заставляют спорить взрослых серьёзных людей о самой возможности, о ярле Биргере и его роли в подобном походе, о нанесении удара копьём в лицо, о существовании былинного павшего милостника Ратмира, о…

Да людям всегда найдётся - о чем поспорить, в самом деле.

Иллюстрации Перцова сделали «Походы Александра Невского» отчасти сказочной, как и всегда было с работами Перцова, а отчасти очень уютно-настоящей.

Перцов был рядом с советскими детьми постоянно, в былинах, в книгах про войну 1812 года и, конечно же, в учебниках трёх первых классов, потому и книгам с его работами верили, чаще брали в библиотеках и просили купить родителей.

А уж как эти картинки передавали смысл написанного…

Вот вам злобные католические епископы грозят карами народу православному

вот люд новгородский решает послать бояр к лешему и звать князя

вот один в поле воин

вот князь ждёт на Вороньем камне

а вот он в новой редакции со своим щитом, хотя, наверное, ну его к лешему, тризуба только тут не хватало сейчас.

а вот тут всё как надо – мы ломим, гнутся немцы…

П.С: и, да, последние издания выходят с иллюстрациями не менее каноничного Олега Пархаева, знакомого многим пацанам, да и девчонкам Союза, по наборам «Русская армия в Отечественную войну 1812 года».

Сказка странствий

- Орландо?!

- Да, моя девочка?

Марта отправилась искать Мая прямо из своего городка, заснеженного и плюющего на двух сирот. Девочка шла-шла-шла, пока не замерзла и не упала. В правильном темном фэнтези, хоть в литературе, хоть в кино, такой персонаж просто должен был быть укотруплен волками. Но…

Но мимо ехал бродячий лекарь и философ Орландо, с грустными улыбкой и глазами позднего Андрея Миронова, и эта сказка, где добра и зла детям СССР отсыпали серединка на половинку, само собой не закончилась. Странно, но спустя тридцать лет после ее первого просмотра, «Сказка странствий» вовсе не кажется наивной, глупой или по поздне-советски некрасивой. Скорее, не считая дракона и рыцарей, бурящих в нем шахту, наоборот. В ней хватило всего, необычного, яркого, темного и привлекательного, чтобы врезаться в память на всю жизнь, полюбив темное фэнтези уже взрослым.

Да, кто знает, может именно ее темные городские улицы, пустые осенне-зимние пейзажи и кажущийся ощутимым страх чумы и заставили в 89-ом или 90-ом прикипеть к первому «Ведьмаку», напечатанному в журнале «Вокруг света»?

Митта, режиссер этого прекрасного кинофильма, снимал явно не детский фильм, маскируя тот именно под сказку. Деваться ему было особо некуда, «Новые приключения янки при дворе короля Артура», всего через пять лет, доказали умение советских режиссеров снимать авторское кино и полную импотенцию в плане взрослого фэнтези. В случае с Миттой все сложилось как надо.

Дети СССР шли смотреть сложную, но захватывающую историю про путешествие, с драконом, Чумой, разбойниками и прочими атрибутами. А взрослые глядели на картинку, улавливали странную атмосферу, которой не могли дать определения и любовались игрой актеров. Да, здесь был Андрей Миронов, тот поздний Миронов, где улыбка сквозь стиснутые зубы, а в глазах нет ни капли сумасшедшего фейерверка веселья. Но тут же был Дуров, тут фиглярствовал, именно наслаждаясь лицедейством, великий Басов. Здесь, в детской сказке, на пиру самых обычных подонков танцевали красивые девчонки, и будь это Голливуд, стриптиз оказался бы обязательным. А еще тут была огромная человечность, которой уже стало не хватать в стране, пятый год живущей с Афганом.

«Странные праздники, что-то меня знобит от этого веселья…»

Орландо смотрел на ярко подсвеченный город внизу, сразу после побега на рукотворном «нетопыре», а чуть позже появлялись самые настоящие мортусы, выглядящие аки демоны из преисподней. Чума хватала за руку мальчонку из траурной процессии, целовала ее и люди умирали прямо в цепочке. Чуть позже, сумев прогнать ее же, смахивающую на вампира из голливудских постановок, Орландо умер.

Наверное, очень многие помнят это без меня, но вот, что странно. Чем дольше живешь на свете, тем порой больше вложенного смысла находишь там, где его искать не стоит. И как-то просмотрев «Сказку странствий» уже во взрослом возрасте, неожиданно увидел в Орландо созидающий дух страны, оставленной им спустя восемь лет. Умершего из-за жуткой чумы, подкосившей саму страну, снявшую это кино…

Как-то раз, в Сети, в каком-то из обсуждений римейков кинолент СССР, мелькнуло:

- А вот бы переснять «Сказку странствий»! С графоном и сиськами!

Я даже не успел ничего написать в ответ, как на предложившего свалились сразу несколько предложений, сводившихся к: заткнуться, не тянуть руки к великому и не думать о том, что сегодняшние киноподмастерья смогут сделать с шедевром, не требующим вмешательств и новой трактовки.

Думаю, это совершенно правильно. Фильм, снятый в восемьдесят третьем году, возможно и несовершенный в своих спецэффектах, декорациях и остальном, на самом деле не требует каких-то изменений и современного взгляда. Он прекрасен в том единственном виде, снятым Александром Миттой, а его главным сокровищем стал Миронов, чья роль Орландо, как бы это не казалось смешным, для меня является самой любимой.

И, да: все же мое темное фэнтези началось именно со «Сказки странствий».

Конвой

«Конвою» давно перевалило за сорок. Кино м-ра Пекинпа смотрели дедушки, папки, дядьки и даже женская родня вас, уважаемые читатели. Меня отвёл в клуб «Юность», поглазеть на Резинового Утёнка, мой отец, водила, шофер со стажем и большой поклонник фильма о больших американских грузовиках.

«Исчезающая точка» и «Лихорадка белой полосы» породили многое, дав рождение даже «Безумному Максу» и не оставив варианта жить без «Форсажа». Мне не нравится история семьи Торрето, но можно ли без «Форсажа»?!

В СССР показывали довольно урезанную версию, где в принципе не имелось чего-то из ряда вон выходящего. Вот суровый битый жизнью Резиновый Утёнок и его Большой грузовик, т.е Крис Кристофферсон и «Мак», вот прочие дальнобои, катающиеся по хайвеям и развозящие всё подряд на своих пепелацах, развозящих что туалетную бумагу, что ветчину «Спам». Тут же имелись прожженные политики, продажные копы, красивые американские женщины и лихие гонки. Гениально да просто, чего уж.

Есть ли что-то в этом кино сейчас, в век 2026 от Р.Х, в эпоху СиДжи, прокачанных движков, Нид фо спид, приснопамятного Доминика и вообще? О, да…

Ностальжи на всю катушку, простота сюжета, делающая его доступнее, никаких повесточек и глупостей, считающихся сексизмом вместо восхищения женской красотой, харизматичные, пусть и немного гипертрофированные герои с негодяями.

И, конечно же, Большие Американские Грузовики.

Ностальгия? О, да, тут её по самые помидоры, ведь женщины тут отчаянно гетеросексуальны и не скрывают своего желания быть желанными, геев с прочими ЛГБТК+ не имеется вовсе, бургер стоит полтора бакса и там мясо, машины из металла и не похожи на мыльницы, а музыка проста, ненавязчива и сама по себе намурлыкивается по просмотру.

Простенький сюжет честен и это его важнейший плюс, сюжет не выдает фильм о местечковых тёрках водил с шерифом за борьбу Добра со Злом, а не главное ли это в наше время?

Грузовики? Да, советские стальные машины и машины соцлагеря порой были брутальнее, 131 Зилок так и будет самым любимым карбюраторным пепелацем из всех после армейки, а редко встречающиеся последние газоны заставляют тоскливо смотреть вслед их металлическим рубленым линиям. Но именно в темноте клуба «Юность», в СССР, появилась та самая любовь к большим красивым грузовикам с хромом, эмалью и видом настоящего броненосца, неторопливо идущего мимо траулеров, джонок, баркасов и прочей шелупони.

«Конвой» старенький, но не бесполезный. Он далеко не прекрасен и не несёт заряд глубинного смысла. Это просто фильм о дорогах, людях дорог и грузовиках. И свободе.

Афган

Когда к нам приходили бандероли с тонкими зелеными цилиндрами из картона, то радовался. Там прятались цветные картинки с самолетами, танками и красными звездами Советской Армии. Еще там случались горы, но они мне нравились меньше, там же не было танков с самолетами. Я, опять же, на самом деле был мал и глуп, не видал больших… проблем и мечтал о войне.

Про них, почему-то, какое-то время нельзя было говорить бабушке Зине. Мне, семилетнему, оно казалось странным, но родителей слушался и молчал. До поры, до времени, когда молчать стало и не нужно.

Тонкие зеленые цилиндры оказались тубусами пороховых зарядов для РПГ-7. Ручной противотанковый гранатомет, рассказывая о матчасти наших КХО, всем духам показал старшина Мазур, командира взвода АГС. На заставе ВВ «Первомайская», стоявшей по границе со свободной Чечней у Хасавюрта. Наша война начнется там же, через полгода и радости точно не принесет.

Афган коснулся нашей семьи самым краешком. Двоюродный брат отца, призванный в ВДВ, улетел туда в восемьдесят седьмом, как раз, когда я отправился в первый класс. А на моей школе тогда уже висела памятная доска о Суханкине, погибшем в Афгане при выполнении боевой задачи.

Моя бабушка Зина на самом деле была прабабушкой. Моего дядьку, с подростка воспитывала она. Мама дядьки сгорела от рака, бабушка Зина продала свой дом, где рос даже я, третье или четвертое поколение Мельниковых из Подбельска, и переехала в Отрадный, в однушку своей дочери.

Дядька закончил школу, его призвали, какое-то время про Афган никто не говорил, но бабушка Зина не была дурой, не страдала старческим расстройствами и когда-то дождалась с Войны своего мужа, моего прадеда, заставшего Победу вовсе в десятке-другом километрах от Берлина, а совсем даже где-то на Севере, заменяя молодых конвойцев, ушедших брать Берлин. Она все поняла и смысла юлить у моего папки не осталось. И так оказалось даже лучше.

Меня часто отправляли к ней ночевать на выходных, хотя мне больше нравилось у деда, ведь там была улица, заросли амброзии, бараки под снос, сараи с гаражами и даже крохотное футбольное поле. Но бабушке Зине одной было тяжело, а моя компания делала ее бодрее, живее и вообще. Тем более, мой дядька классно рисовал, я тоже пытался рисовать и рассматривать его картинки было одно удовольствие. Некоторые от меня почему-то прятали, но я не заморачивался. А еще у него было два альбома с разными марками, где половина, цветные и прекрасные, оказались вообще не из СССР.

- Митя, не потеряй ничего, - говорила бабушка Зина и я обещал не терять.

В семь лет мне читалось все подряд. У дядьки, в его школьном столе, лежала стопка то ли «Костра», то ли «Пионера». Там хватало интересного, я пил чай с баранками и читал про войну. В Афгане, про каких-то местных стариков, про наших солдат и все ждал – когда же начнется война?

- Ты что читаешь? – бабушка Зина оказалась рядом как-то тихо и незаметно. – Не надо тебе это читать, убери.

Я был послушным и убрал. Все равно там не стреляли и стало скучно.

Дядька стоял в Гардезе и в восемьдесят восьмом уволился, приехал домой, здоровый, целый, в сапогах с кистями, в белом ремне, с аксельбантом и в голубом берете. Афган для нас закончился и восемьдесят девятый, с выводом, Красным знаменем и мостом стал нашей семье не важен.

Настоящую войну мне показали его фотографии. На какой-то желтой бумаге, где было много пыли, сгоревшие грузовики, одиноко валяющийся карандаш вертолетных НУРС, хотя это я узнал гораздо позже.

В год развала Союза меня перевели в спорт-класс и школу дядьки. Наша русичка, на первом занятии, много рассказывала о своей методе и о себе, о своих классах и тех учениках, кем гордится.

- Вот! – она подняла фотографию с моим дядькой в дембельской форме. – Знаете кто это?

Я поднял руку и рассказал – кто. Уважения с ее стороны не прибавилось и гнобила она меня, порой, не по-детски.

Те афганские фотографии не сохранились ни у кого. Дядька не бросил рисовать и снимать, второе высшее оказалось художественным, а его фотографии, сделанные из кабины АН-2, показывающие Север, теперь выставляются и порой используются авиакомпаниями. С небом он сдружился на всю жизнь и до сих летает. На спрятанных от меня страницах альбомов с его школьными рисунками сплошь оказались юные комсомолки, голышом и на его диване, марки я потерял, а зеленые тубусы и афганские рисунки растворились где-то в прошлом.

А про Афган, даже сейчас, он совершенно не любит говорить. Ну, или как я про Чечню – что-то смешное. Хотя смешное там порой понимают только такие же, как он.

Тридцать три коровы на 37-ой параллели мистера Эй

Не стоит думать, что на фото какой-то Железнорожденный из незамеченных ранее персонажей «Игр Престолов». Хотя, окажись он в Голливуде, кто знает, какие роли достались бы этому талантливому человеку? Мало ли, кто бы стал Гэндальфом, например, но… Это Лембит Юханович Ульфсак в роли Тиля Уленшпигеля, советского фильма семидесятых, принесшего ему всесоюзную известность.

Но нам, последним детям СССР, Лембит Ульфсак известен совершенно по иным поводам, равно как, надеюсь, любим за них же до сих пор. Это мистер Эй из «Мэри Поппинс, до свидания» и Жак Паганель из «В поисках капитана Гранта».

Вольная трактовка истории Мэри Поппинс, где хватало хорошей музыки, специально выстроенной как-бы английской улочки, парка и Натальи Андрейченко, была чуть больше любима девочками СССР времен Перестройки, чем пацанами. Ну, немудрено, там имелось много танцев, совершенно инфернальный кот в алой куртке с бранденбурами и отсутствовали стрельбы с драками. Все верно.

Но, как и любой фильм-сказка, снимаемый тогда, этот оказался до краев наполнен добром, теплом и любовью. Выраженных не напрямую, с помощью уже привычных нам сегодняшним штампованных ситуаций со словами, нет. Все это выражалось поступками, движениями и взглядами. Ну и песнями с диалогами, само собой. Пусть даже мальчишка веселого семейства играл так, что хотелось плеваться. Но зато остальные, Андрейченко, Удовиченко, грандиозный Олег Табаков, Филозов, Гердт… Они играли, как и всегда, просто потрясающе.

А Лембит Ульфсак, на фоне половины этих заслуженных, совершенно не терялся. Его мистер Эй, в кедах, джинсах, клетчатой рубашке, с гитарой и каким-то неуловимым следом Джона Леннона, пусть и певший не своим голосом, стал самым ярким пятном этой цветной веселой ленты. Да-да, он пел не своим голосом, но разве от того мистер Эй стал хуже? Мистер Эй пел всем собой, двигаясь, подмигивая и смешно задирая локти, длинный, худой и намеренно сутулый.

- Тридцать три коровы, тридцать три коровы, тридцать три коровы, свежая строка…

Была там одна интересная сцена, та самая, где Мэри грела детям молоко на ночь, а мистер Эй собрался уходить куда-то в ночь с дождем и, вот-вот, в детском фильме, хотел признаться этой строго-прямой женщине-Совершенству в любви. Но это же детский фильм, и хорошо, что сам этот эпизод стал ясен только потом, много лет спустя и во время случайно найденного на каком-то канале этого музыкального чуда нашего с вами детства.

Самое интересное в этом чудаковатом образе то, что такие люди есть всегда. Добрые, чуть нелепые, в чем-то не умеющие ничего делать, но почему-то просто нужные. Из-за добра и честности, наполняющими их под завязку. И все равно, какое время на дворе, и какая страна за окном - СССР или Россия.

В общем, мистер Эй, сыгранный актером, обреченным, как любой прибалт, играть гестаповцев, шпионов или американскую военщину, лично для меня стал символом детства.

А еще Лембит Ульфсак был Жаком Паганелем. И снова он говорил не своим голосом, и опять это никак не разрушило образ, созданный им в телесериале Говорухина. Его Жак Паганель оказался как из книги: длинный, худой, растрепанный растяпа и умник, носивший в своей странно работающей голове целую энциклопедию. Я как-то посмотрел две серии фильма не так давно и удивился.

Сейчас, спустя так много лет, Николай Еременко-младший кажется переигрывающим и пытающимся быть крайне крутым, великолепная Акулова стала чересчур меланхоличной, Гостюхин/Мак-Наббс из любимого майора стал карикатурой, а по-настоящему живых персонажей оказалось всего два.

Капитан Джон Манглс, сыгранный Олегом Штефанко и, сами понимаете, Жак Паганель в исполнении Лембита Ульфсака.

И дело оказалось вовсе не в пейзажах Крыма и Болгарии, где снималась Патагония, Австралия и Новая Зеландия. Нет, дело оказалось в самой игре и уже сотнях хороших иностранных персонажей, увиденных в фильмах, просмотренных со времен советского детства. Джон Манглс был честен, суров и простецки крут, а Жак Паганель так и остался самым настоящим Жаком Паганелем.

Вот такой вот был чудесный эстонец, сыгравший в фильмах нашего с вами советского детства и упокоившийся в мире в 2017-ом. Спасибо тебе, мистер Эй.

- Тридцать три коровы, тридцать три коровы, стих родился новый, как стакан парного молока!

Видеосалоны и фотки на стене

Черно-белый коллаж с Брюсом мне купили в поезде, везущем нашу семью в Кыштым. Продавец чуда, как всегда, в конце восьмидесятых-начале девяностых, то ли прикидывался глухонемым, то ли был им. Пять или шесть небольших фотографий, объединенных в одну картинку и даже надписи, изрядно косящие под иероглифы: кунг-фу и Брюс Ли. Брюс сурово смотрел прямо на меня, весь в шрамах по мускулистому телу и подмышкой придерживающий чаки.

- Ну, расскажи, как ты познавал единоборства, начав с карате и закончив боксом а-ля гоп-стайл? – сейчас вот спросил меня собственный сарказм.

А я и не познавал. В детстве жутко боялся словить в рожу, какие тут единоборства.

Брюс присоединился к моей крохотной коллекции фоток, постеров и кадров из голливудских боевиков, кнопками закрепленных над школьным столом. Как у любого уважавшего себя пацана восьмидесятых, там уже замерли в вечности синоби с мечом навыпуск и глазами Сё Косуги из «Появляется ниндзя», Шварц-Коммандо, обвешенный ружбайками с ног до головы и главное сокровище моих синефильских наколонностей – Робокоп, стоящий в приоткрытой двери «турбокруизера».

За три или четыре года, прошедших с его появления и переезда в новую квартиру, Брюс пожелтел, но справился лучше всех остальных, превратившихся в размытые нечеткие картинки. Первым цветным снимком, занявшим место рядом с ними, оказался железный Шварц, вырезанный из журнала «Америка» и наклеенный на картон. Загорелый и невозмутимый Арни, поигрывающий бицепсами с трапецией, смотрелся куда лучше.

Мы знать тогда не знали о наличии постеров, а кинцо «Один дома», увиденное в ходе ближайшей пятилетки, вообще явило диво-дивное да чудо-чудное – Майкла Джордана в полный рост, молодого Его Воздушество, помогавшего Кевину бороться против Мокрых бандосов, молодого Чёрного Иисуса, неведомым образом размещённого на картоне, да ещё цветным, да…

Спустя ещё пятилетку в душе будет дикая зависть огромным постерам Метлы у Андрея, выпнутого на мороз едва ли не Суриковского и вернувшегося на родину в косухе, с постерами и казаках, с патлами, увязанными в настоящий нефорский хвост, жившего и смотревшегося куда круче всей нашей металлической кодлы. И какая разница, что косуха с кожзама, постеры на так себе бумаге, а волосы он сам сострижёт для работы в магазе продавцом.

Да и какая разница теперь-то?

Появление Брюса заставило поинтересоваться главным: а когда уже меня станут отпускать в видеосалоны? Мама сопротивлялась, явно подозревая воздействие буржуазных кинолент на неокрепший пионерский мозг. Отец даже поспорил с ней, а результатом моего первого похода на просмотр «про ниндзя», стал вовсе даже «Конан-разрушитель». Рубль ушел в пользу кооператоров-бизнесменов из-за нежелания возвращаться через полтора часа ради жутко притягательного «Американского ниндзя». Лень победила и первое настоящее фэнтези вошло в мою жизнь вместе с меховыми трусами, мечами и тощей негритянкой, корчащей рожи и бьющей всех подряд то ли копьем, то ли шестом.

«Появление дракона» мы с пацанами посмотрели через несколько месяцев. Видеосалоны тогда появлялись как грибы после дождя и новый, появившийся в кинотеатре, даже не удивлял самой глупостью своего появления. В кино люди шли, как и раньше, но бороться с откровенным трэшем, вроде «Пако – стальные руки» или «Восемь бронзовых бойцов Шао-Линя» ни один постсоветский кинотеатр не мог.

- Пацаны, завтра в ДК Чужого показывать станут… - сказал Лёшка и сделал большие глаза.

Мы ни шиша не поняли, но завтра пошли все. Мне исполнилось девять и я ушел из видеосалона после грудолома, показавшегося первый раз. Досматривать «Чужого» выпало уже не в СССР, а в Российской федерации парой лет позже.

Когда вышел первый сезон «Очень странных дел», то просмотрел его по завершению и за вечер. В очередной раз поразившись схожести и различию в жизни пацанов восьмидесятых «там» и у нас. Мы одинаково гоняли на великах, сочиняли собственные равлечения, делали «штабы» из досок, говна и палок, обсуждали любимые фильмы с полным погружением и были готовы воевать за друзей со всем миром. Но там, где мы пользовались подделками и контрафактом, американцы имели самый настоящий натурпродукт. Может, не такой полезный, как светлые и добрые фильмы нашего советского детства, но уж точно совсем не разрушительный.

Единственную настоящую страну рабочих и крестьян погубило предательство ее новой «элиты», все верно. Но отсутствие джинсов, порнухи и баббл-гама сказалось не меньше.

Кобра

- Каждые 11 секунд в США происходит кража, каждые 65 секунд – вооружённое ограбление, каждые 25 секунд – преступления с применением насилия, каждые 24 минуты – убийство, а в сутки умещается 250 изнасилований.

Здорово звучит, верно? И вот вам короткий рассказ с так себе сюжетом…

Жила-была пока ещё почти старая-добрая Америка. В ней имелось много чудесно-волшебного, как-то: разъездные ярмарки с карусельками и корн-догами, рутбир, аэробика в цветастых купальниках с лосинами, химия на женских головах и уже уходящая афро на мужских, пропадающие масл-кары и начинающаяся стагнация перед тучными 90-ыми. В общем – ели сытно, пили сладко, а спали временами даже гладко, пусть и не все. Детройт уже начал превращаться в клоаку, а Майкл Джордан ещё не стал Его Воздушеством. Но…

Но, как водится, тьма подступала к окраинам, богачи тратили жизнь с баблом на кутежи с увеселениями, а где-то в ночи собирались странные личности с тягой к насилию. Порой среди них даже встречались темнокожие, если верить старым фильмам, но… Но это не имеет никакого отношения к кинцу 1986-го года со стариной Слаем в главной роли.

- Ты болезнь, я – лекарство…

Некое существо с усами и стволом кошмарит супермаркет. К моменту просмотра «Кобры» мир вокруг уже перестал быть советским, а крохотный магаз времён «Мио, мой Мио», куда пацан пошёл за, sic!!!, солёными печеньями перестал удивлять. Наверное, именно благодаря этой причине, равно как харизме, потёкшей с экрана сразу по появлению и куда там Скале, меня совершенно не заинтересовал ассортимент заграничного продуктового, а взор приковал к себе чумовой драндулет главгера. И, само собой, сам Кобра. А как иначе, когда тебе 10-12 лет, а тут такая крутотень.

- Я не покупаю в этом магазине…

Кобретти не стал тянуть кота за кокушки и быстренько оприходовал странноватого гопаря с ружбайкой наперевес. И пошёл к выходу весь из себя крутой, когда…

Нет, невозможно ещё раз не полюбоваться на этот «меркьюри». И не благодарите, наслаждаясь истинно каравелльно-прекрасными обводами, достойными кисти Вальехо, камеры Брасса или объектива фотографа Ленина, был бы авто женщиной.

Дальше следует ещё одна цитата:

- Скажи это его семье!

Кто знает, точно ли провал фильма крылся в так себе сценарии так себе актерской игре и так себе спецэффектах с трюками? Вдруг всё дело оказалось в этом самом обращении к киношном репортёру и настоящей обиде со стороны реальных журналистов? Сложно не согласиться с кинаматографичным копом, который вообще мог бы, цитируя меня самого из «13-го участка»:

«Людей всегда привлекают тайны, особенно грязные, вонючие и кровавые. Человеческая природа вся в этом - интриги, скандалы, расследования. Кэпу доводиться общаться с журналистами из двух газетенок Ночного города и, думаю, ему порой очень хочется взять кого-то из этих ребятишек и…

И, крепко сжав шею своей клешней, потыкать носом в свежатинку, обнаруженную патрульными:

— Вот, познакомьтесь, мистер золотое перо, это выпущенные кишки, уважаемые выпущенные кишки - это сам мистер золотое перо…»

Как бы то ни было, дальнейшее оказалось как раз в таком ключе, бо на сцену вышли товарищи неудачника с огнестрелом, разномастные любители встретиться по ночам, поорать лозунги и побряцать топорами с кувалдами, чуть ли не напрудив в штанишки из-за радости лицезреть своего инфернального лидера – самого Ночного Убийцу.

К слову, тут режиссёр Косматос попал в яблочко, пригласив Брайана Томпсона, одного из главных негодяев Голливуда второй половины 80-ых и всех 90-ых. А как ещё с такой шайбой, верно?

В общем – старая-добрая Америка каждую пятилетку закипала таким вот странным макаром, порождая всяких нехороших редисок, любящих потрошить сограждан. И не только их, к сожалению. Потому совершенно не стоило удивляться количеству фильмов с героями а-ля Грязный Гарри и прочими Риггсами с Мюрто. Запрос на крутых копов стал меньше в нулевых, не пропав полностью, но оказавшись в формате сериалов. А вот спустя немного времени после выхода истории про Мариона Кобретти Пол Верховен снимет ещё одну легенду, фильм «Робокоп», ставший квинтэссенцией американских копов 80-ых, наглядно доказав: запрос на качественных законников был и будет, что у нас, что у них, как не смейся над «Улицами разбитых фонарей» или «Мент из спецназа-7».

«Кобра» провалился по всем фронтам, но в памяти неискушённых зрителей пост-СССР остался легендой. Да и, если разбираться, он точно также стал знаковым продуктом и для Голливуда. В одном из самых динамичных боевиков 10-ых, «Напролом» с Гаем Пирсом, в самом конце имеется прямейшая отсылка к поделию дяди Слая и мистера Косматоса, точно вам говорю.

Ну и о самом фильме.

После уничтожения негодяя в маркете – Кобра сотоварищи не спешат радоваться победе, сурово ожидая скорейшего прихода ещё большего апокалипсиса на улицах. И они жутко правы, ведь банда Найт Слэшера упорно продолжает уничтожать американцев всякими ужасными приблудами, включая тот самый кенжик с рукоятью-кастетом, адски переливавшийся никелированными боками в лапище Брайана Томпсона.

Совершенно случайно свидетельницей сего страшного смертоубийства, а ведь тут у меня дважды тройная аллитерация, если что, ну, типа «мексиканский мачо-мустангер» и аллитерация экспромтом, слово чести, так вот – свидетельницей оказывается Бриджит Нильсен, переодетая в фотомодель. Ну, то есть сама в себя. А Бриджит Нильсен, та самая Бриджит 80-90-ых, если уж честно, была той ещё тигрицей, претендовавшей на самых-самых парней Голливуда. От неё, к слову, дядю Шварца евойная жена Марья отводила наговорами и, не иначе, как цыганскими брызганиями серебряной водой с уголька. Но то не имеет никакого отношения к делу, и…

В общем - все хорошие копы кидаются её спасать, Кобретти воюет круче всех, среди полицейских есть крыса и всё сводится к побоищу на каком-то, американцы их так любят, заводе с окончательной аннигиляцией Ночного Убивца с помощью крюка на цепи, блока и печи. Так был повержен злодей, спасена красотка и создан клишированный штамп на будущее для фильмов категории Б.

И, да, конечно же в кадре мелькает мускулатура Слая, крутой пестик с накладкой-коброй у героя Слая, крутой пистолет-пулемет с лазерным целеуказателем и вообще. А в конце герой и героиня, хохочущая над именем Марион и явно не знающая о целой линейке серьёзно-чугуниевых экскаваторов данной ТМ, уезжают к счастью и в закат.

И, да – «Кобра» есть эталон из палаты мер и весов легенд эпохи VHS, точно вам говорю. От таки дела, малята.

DIXI

Квентин Дорвард, Айвенго и пластилиновые войны

Восемьдесят восьмой год стал определенной точкой отсчета не только моего советского детства, но и дальнейшей взрослой жизни. В восемьдесят восьмом по телевизору показали «Балладу о доблестном рыцаре Айвенго», книга нашлась на полке, была прочитана, потом я как-то заболел, сидел дома и скучал. Моя мама не нашла ничего более умного, чем принести мне коробку пластилина. Решение вышло поистине гениальным.

В наличии имеется: ребенок, сидящий дома, пластмассовый игрушечный кремль в виде конструктора, коробка пластилина и недавно просмотренный фильм о рыцарях, боях, Робине Гуде и сэре Черном Лентяе, на деле оказавшимся королем Ричардом Львиное Сердце. Как считаете, что из этого выйдет? Все верно, из этого выйдет отличное развлечение, игра с разными сюжетами, много персонажей, постоянно оставленные куски пластилина и развивающаяся фантазия, вдобавок решившая интересоваться историей.

Совершенно не помню первого рыцаря, но совершенно точно знаю, что первыми пехотинцами стали два арбалетчика. У них все было как нужно, включая накидки и закрытые шлема-капалины с прорезями для глаз. Не зная терминологии и не имея Википедии, мы их называли тарелками.

Кто мы? Я, мой старший приехавший брат и два наших друга. Самое оно то, чтобы разыграть в минус пять, погонять пацанов с соседской улицы в войнушку или объединиться для создания самых настоящих пластилиновых армий. И их было у нас в достатке.

Иногда кажется, что советское детство со всем рядом его несправедливостей и отсутствующих современных возможностей, дарило нам куда больше, чем сейчас. Все искали старые аккумуляторы, пытаясь отлить из свинца что-то годное, пусть и выходили нормально только кресты и кривые кастеты. Дедушки с бабушками спокойно отправляли нас на речку без телефонов и не переживали, а мы не боялись порезаться, убиться или еще что-то, плюнув и прилепив подорожник повсюду. Ну и фантазия наша была именно нашей, а не насаженной производителями онлайн игр с готовыми моделями.

Полтора летних месяца мы собирались на крыльце нашего дома на улице, где росли у дедов с бабушками, притаскивали свои картонные коробки из-под всего, доставали собственные отряды и начинали бои. У нас не случилось каких-то правил, хотя мы пытались присобачить кубики от настольных игр. Зато мы разыгрывали сценарии настоящих битв, отыскивая необходимые картинки и схемы в учебниках истории старшаков и читая Вальтера Скотта. Да, старик Скотт подарил нам Крестовые походы, сарацин и шотландского принца из «Талисмана», что никак не получался ни у одного из нас.

На следующий год режиссер «Айвенго» снял «Квентина Дорварда», и у нас появилась шотландская гвардия и пушки. Для пушек мы отыскивали алюминиевые трубки, ножовки по металлу лежали в дедовских гаражах, а Лёшка притащил из библиотеки книжку-хрестоматию с рисунками первых бомбард и колесных пищалей Чохова и его коллег. Искусство требовало от нас невозможного, и мы украшали лафеты львиным и драконьими мордами, лепили узоры и хвастались - кто сделал круче.

Летом приехал мой брат, и неожиданно оказалось, что Первая мировая это тоже круто, но для нее следует найти информацию. Плюс – он откуда-то узнал о картечнице Гатлинга и пустые стержни для ручек стали очень востребованы. Восемьдесят девятый год оказался последним для всех, кроме меня, когда пластилин и история, слепленная из него, казалась чем-то важным.

Следующим летом кроме футбола для нас ничего не существовало, Марадона не смог победить немцев с Фёллером, а пластилин ждал, когда брат улетит в Нижневартовск, чтобы не получать порцию смеха над самим собой, как все еще маленьким. Понять и принять факт, что мне было десять, а им двенадцать-тринадцать, я еще не мог. Но пластилин не обижался, за лето вышло прочесть «Петра Первого» и осенью, без всяких там ржущих надо мной, спокойно лепил себе лейб-гвардии Преображенский полк уже чисто для того, чтобы полюбоваться.

В восемьдесят девятом произошла еще одна важная для будущего встреча, но с пластилином она связана не была никак. Но, также благодаря ей, библиотека стала моим вторым домом, а книги по униформе, истории войн и остальном, мне даже стали заказывать из Куйбышева.

В тринадцать, через полтора года после последних слепленных рыцарей со старыми ворчунами Наполеона, уже старательно рисовал, понимая, что это интереснее. В восемнадцать, после трех лет изображений всяких демонов с драконами, вышло набить первую татуировку, вернее, армейскую наколку. К двадцати пяти стремление рисовать переросло в первые рассказы, а в тридцать вышла первая книга.

Так что, даже если в детстве над тобой смеются из-за любви к пластилину вчерашние понимающие друзья, это вовсе не повод считать пластилин глупой забавой. Скорее, наоборот.

Орёл IX Легиона

- Служи дурачок, получишь значок…

Центуриону Марку Аквиле, за храбрость и увечье, выдали бронзовый браслет. И Марк отправился в ад, чтобы очистить имя отца и много имён прочих солдат, сгинувших в вересковых пустошах и вернуть золотого орла, аквилу, знак IX Испанского.

Белые скалы Дувра, горы Каледонии, воющий ветер, дубравы друидов, низкое серое небо, туман за Валом Адриана. Туман прячет в себе воинов, украшенных синей краской. И тайну нескольких тысяч пропавших легионеров - сыновей, мужей и отцов.

Боудикка и Картимандуя, Морриган и Кухулин, бриганты и ицены, каменные дома римлян и римских бриттов, легионеры и вспомогательные когорты из природных конников сарматов, надвигающаяся беда саксов с англами и крах кельтского мира, тени горы Бадон, Вортигерна и Аврелия Амброзия. Несколько первых веков с рождения Христа история Британии в полной мере заслуживает названия «тёмные». И не из-за страха, смерти, чудовищных событий и множества боёв с битвами, хотя тут такого хватало. Тёмные века Британии прячут в себе так и не раскрытые тайны, а тайн, связанных с Римом здесь предостаточно даже без загадки Испанского, но с ним… С ним становится ещё интереснее.

Эту книгу в моём детстве относились к категории среднего и старшего школьного возраста. Время всё расставляет на свои места и сейчас она смотрится совершенно иначе. Некоторая напыщенность чувства долга героя и глубина рассказа о той тёмно й Британии, прячущейся в веках. Но в хорошей книге, а повесть Сатклифф хороша, есть главное: это книга на все времена, она не стареет и не обязательно интересна лишь школьникам.

На её страницах, бумажных или нет, стоят невысокие дома Иски Думнониев, Эбуракума и Маридунума, парят термы Аква Сулис и перекатываются сизо-лиловые волны вереска, темнеют Граупианские горы и рокочет суровое Северное море. Небо серое и низкое, ежеминутно брызгающее моросью и готовое пролиться ливнем, воздух холодный, чистый и пьянящий. Порой в него вплетается дым и дым оказывается разным, ведь где-то жители побережья коптят рыбу, а где-то конный патруль легионеров Вала Антония варит свою неизменную ячменную кашу и разливает кислую поску, а неподалёку чадят остатки деревни, сгоревшей из-за набега яростных воинов Эрина. Тонкие ниточки дорог прыгают с лохматых спин холмов, добираются до каменных плит, уложенных «мулами», своими калигами дотопавших даже сюда с другого конца Ойкумены, обитаемой части мира богов. Святилища Гестии курятся внутри настоящих вилл, ещё украшенных мозаиками, и где тут, среди садика одной из них кто-то спрячет фигурку орла, скорее всего посвящённого птице Юпитера-Олимпийца и найденную при раскопках наших шестидесятых. И эта фигурка даст толчок новой попытке разобраться в пропаже Девятого легиона.

Торопыгам с торопыжками: Римляне нагнули половину обитаемого мира и замахнулись на Бриташку, где взял и пропал целый легион, дивизия в три-четыре тысячи мужиков с разномастными убивалками, парочка батальонов союзников и, быть может, обоз с развесёлыми девами да торгашами, а также ещё каким-то количеством примазавшихся бродяг, бомжей и колобродов. Хотя три последних категории точно имелись в Тевтобургском лесу у Квинтилия Вара при разборке с Арминием, а вот как там случилось у Девятого испанского – непонятно.

Так вот, люди пропали, Рим постарался замять, мол, не стыдно такое признавать, а вот не сдался лишь Марк Аквила, чей папка служил в Девятом центурионом-примипилом, командуя первой, самой лучшей, когортой. И Марк отправился служить, и попал в Англию, и служил командиром лагеря в Иске Думнониев меньше месяца, и стал калекой, и встретил гордого бритта Эску и гордую малолетнюю британку Коттию, и всё же отправился за Вал Адриана, в земли варваров-пиктов, ведьм, тёмного колдовства, тайн, чёрных лесов и погибели всем южанам, и…

Хорошая книга обладает атмосферой, магнетизмом и душой. «Орёл Девятого легиона» из таких. В ней нет пафоса, масштабных битв и хитросплетений интриг властных людей, решающих судьбы мира. Зато тут в достатке другого, пробирающего своей реалистичностью и сейчас, спустя тридцать лет со знакомства с истории Марка, Эски и главной героини небольшой повести – седой и тёмной Британии.

Не верьте глупым аннотациям Сети, копирующих друг друга и сделавших Марка с Эской почти мальчиками, совсем молодыми юношами. При всей глупости фильма с Ченингом Татумом именно его возраст чуть ближе, чем обложка весьма известного советского издания. И, в принципе, более ничего хорошего в экранизации и нет. Вместо отлично прописанного броманса книги – притянутые за уши рассуждения о свободе, долге и прочей лабуде. Вместо суровой грусти легата, знавшего отца Марка – практически теория замалчивания и ненужности гибели тысяч людей во славу Рима. Вместо обыденной помощи и простых слов ветерана, найденного Марком под личиной охотника-бирюка – Марк Стронг, эпично помирающий в конце, пав от ран в последнем бою плечом к плечу и щит к щиту с бывшими товарищами по оружию, защищая найденного орла.

«Орёл Девятого легиона» - жанровая смесь, где крохи конспирологии стоят бок обок с роад-муви, настоящий броманс соседствует с исторически-верными вставками, а персонажи не картонки, резанные по шаблону, а живые люди, а имеющая романтика настолько романтично чиста и прекрасна в недосказанности будущего, что её сторонам хочется лишь пожелать всего наилучшего.

Розмари Сатклифф, играя на поле исторических загадок без ответа, создала нечто большее, чем просто развлекательное чтиво. История провинции Британника тесно связана с историей кельтской борьбы против англо-саксонского нашествия, и она, эта борьба в свою очередь, есть главный стержень фэнтезийной традиции со стереотипами, бо главное в ней – история Артура, личности легендарной и ещё более таинственной, чем причина пропажи Испанского IX со страниц пергаментов, летописей и журналов учёта выдачи фуража, амуниции и прочей нужной лабуды.

Это хорошая книга и, если она ещё не читана вами, так самое время ознакомиться. Хотя, конечно, дождливый серый октябреноябрь был бы лучше. Но лучше поздно, чем никогда.

Ave, уважаемые и обожаемые.

Товарищ Маузер, Вьетнам и цари-Горы

Кольт дал некоторым людям больше шансов. Калашников их уравнял.

Мой советский калаш был красно-пластмассовым, с от соединявшимися желтыми прикладом, магазином и рукояткой. В комплекте еще шел синий штык-нож, но он постоянно терялся. Точно также, как через несколько проведенных тактических «войнушек» АКМ превращался в АКСУ, когда ствол почему-то легко отламывался.

У Женьки, жившего в соседнем доме, имелся настоящий металлический ППШ с трещоткой, доставшийся в наследство от кого-то из трех братьев. Леха, живший дальше, гордо пользовался металлическим ТТ, заставляя переживать за все-превсе пластмассовые орудия войны, что я хранил в бывшей собачьей будке у моих деда с бабушкой. Металлического оружия в перспективе не наблюдалось и это приводило мои детские нервы в состояние полного расстройства. Не, а как, когда у пацанов оно есть, а у меня фига? Именно, что так неправильно.

В семь лет ситуация поменялась. Мама с отцом вдруг заехали на улицу, хотя не собирались, все занятые моей недавно родившейся сестрой. Сестра, как всегда, что-то там скрипела и орала в коляске, а на столе вдруг появилась малиновая коробка с нарисованным вороненым пистолетом.

Не знаю, как чувствовал себя коммандо Шварц, обнаружив тайник торгашей оружием и увидев его наполнение и, да, как и всем, в детстве очень хотелось оказаться в подвале, вскрытом дядей Бобом во втором «Терминаторе», битком набитом оружием. Тогда, летом восемьдесят седьмого, мне выпало счастье. Черное, блестящее, со снимающейся крышкой и длинным стволом самого настоящего игрушечного маузера. Дождаться, когда пацаны поужинают и мы снова отправимся крушить всех наших врагов, было почти нестерпимо.

- Ничо так, - сказал Женька и поправил чуть большие новые штаны, снова доставшиеся от кого-то, - с пистонами?

- Пистонов не купили, не было. – как-бы нехотя сказал я, видя, что Женек заценил и вообще.

— Вот так можно. – Леха снял прямоугольную крышку, доходившую до ствола, и прищелкнул под ним, неожиданно превратив пистолет почти в маленький автомат. – Круто, короче.

И мы отправились туда, где пели суровые ветры войны, несшие запахи несуществующего, но обязательно сожженного, пороха, пролитой крови неисчислимых вражьих полчищ и влагой джунглей. Джунгли были почти всамделишние, огромный кусок пустыря между улицами пригорода и лежащих в километре-полутора сараях с огородами, сплошь заросший амброзией. Аллергии у нас не наблюдалось, и мы уходили в высоченные поросли, откуда кое-где торчали раскидистые клены, шелестели кусты или высились тополя.

Лешка учился уже в пятом и смотрел Рэмбо, рассказывая нам с Женькой про ужасные бои в джунглях, настоящих вьетнамских и суровых джунглях. А Рэмбо, так уж вышло, явно был нашим врагом, почему-то уничтожавшим советских солдат как Илья-Муромец поганых. Всем давно стало обидно и стоило как-то компенсировать весь ужас, рассказанный старшим товарищем. Нашими джунглями стали заросли и там хватало место не только нам.

Мы, партизаны Вьетконга, знали все три места, где кучкой всегда валялись недавно выжатые тюбики из-под клея, а порой, добавляя перца, виднелись и сами потребители резко воняющей хрени, превращаемой пальцами в густые сопли. Обдолбанные наемники капитала, не иначе, устраивали свои лагеря в этих свободных джунглях и нам приходилось идти тише соседских и своих котов, стараясь не хрустеть или, еще хуже, трещать всяким дерьмом, густо лежавшим под ногами.

Идти след в след, как настоящий Чингачгук с Натти, принятые на службу в нашу армию и выглядывая следующие опасности, выпавшие разведгруппе, всегда было круто. Нам троим вполне хватало выдуманных врагов, чаще всего хорошо знакомых. Например, сторож нескольких фундаментов для каких-то коттеджей, что никак не строили. Эта, не иначе как эсесовская, сука владел тремя дворнягами, прикормленными и слушавшимися его команд прямо как цирковые. Пройти мимо нескольких лабиринтов, вырытых под коммуникации и спрятанных внутри прямоугольников из блоков, было практически невозможно. Удирать от собак приходилось всегда, а с собой требовалось брать гранаты, чтобы хотя бы как-то откидываться от зубастых сволочных гавкалок. Особенно от невысокой черно-рыжей и лохматой сволочи, иногда бежавшей за нами до самой улицы.

Настоящие и живые враги встречали нас возле Горы. Наверное, когда-то при строительстве крохотного района пятиэтажек неподалеку сюда свозили строительный мусор и сделали отвал, закопав все это. Гора покрылась травой, кустами и торчала из зарослей ровно посередке между нашими одноэтажными параллельными улицами и светлыми высотками. Там нас караулили пацаны с Жигулевской, почему-то желавшие общаться с нами троими исключительно с помощью рук, ног и желания накидать лещей.

В день товарища маузера их оказалось больше в два раза. Мы отступали, прикрывая Леху, сцепившегося с двоими, удачно попавшимся сгнившим луком. Кто вывалил его тут – нас не волновало, он жутко вонял и, попадая в жигулевских, разлетался липкими соплями, заставляя тех злиться и прятаться. На прорыв их не тянуло после двух попаданий в головы.

Леха отступил с достоинством, заполучив подбитый глаз, не потеряв оружия и даже не порвав одежды. Основной противник страшной рукопашной орал что-то, булькая разбитым носом, второй молчал, держась за живот и смотря на нас блестящими глазами в слезах. Мы отступили, заросли-джунгли, шелестя, скрыли наши пути отхода. А вот мой товарищ маузер лишился той самой клевой крышки.

Через месяц приехал с севера брат и, под шумок, мама купила мне новый маузер, подарив возможность стрелять по-македонски.

Болгарские сигареты

В моем детстве болгарский табак находился рядом постоянно, периодически меняясь с «Космосом», «Фильтром» и редкими «Столичными». Где-то в девяносто втором все это благополучие махнулось, само собой не глядя, на «Астру» и «Приму». Курил не я, курили отец и дед, причем дед всегда предпочитал без фильтра.

«Родопи», «Опал», «БТ», «Стюардесса» и что-то там еще, если память не изменяет. А, «Ту-134», что ли? Лень гуглить, все понимающие и так поняли, а объяснять остальным особо и не надо. Самое потешное тут одно: попробовать довелось только «Родопи» и один раз, совершенно не запомнив, чего в них было такого, от чего до сих пор плюются люди постарше.

Пачка «Родопи» и отцовский «Икарус» - два очень ярких воспоминания. Сигареты болгарские, автобус венгерский, водитель советский, область Куйбышевская, мороженое за сколько-то там копеек. Сигареты торчат из кармашка голубой рубашки с короткими рукавами, у отца водительский, лицо, шея и руки по локоть, загар. Он, кстати, за рулем не курил, хотя дымил как паровоз. Я бывал во всех его рейсах, где каждый длился не меньше полутора-двух часов и помнил остановки, что делались для всех пассажиров. Две остановки, две скуренные сигареты поодаль женщин с детьми, дышащих воздухом и приходящих в себя, если укачало.

В аэропорту, в единственном тогда известном мне-ребенку месте, мороженое было не в стаканчиках и не в брикетах. Его накладывали в высокие вазочки, оно было совершенно другим на вкус, но ванилью пахло сильно, перебивая вездесущий запах болгарского, и не только, табака. В кафе курили все подряд и почему-то никто не заботился о некурящих. Даже сами некурящие.

Стабильность и спокойствие, пиво привозили по выходным, очередь выстраивалась заранее, мир вокруг пах табаком и никого не смущали пассивные курильщики, а статистика по онкологии была никому недоступна. Дед щурился из-за дымка примины в уголке рта, и у нас с ним было две банки для пива. Ветеранов, как ни странно, пропускали безо всяких, хотя пива хотелось всем. Наверное, поэтому именно дед и ходил за ним, пока отец что-то там делал в дедовском «запорожце». В «запорожце» всегда было что делать, отец сильнее всего косился на полик под водительским, ведь дед признавал торможение только тормозом, без всякого там сбрасывания газа. Иногда, как говорили мама с дядькой, у первого «ушастого», в полу образовывалась солидная такая вмятина.

На запах болгарского табака обычно приходил дед Андрей, сосед и поволжский немец. Чаще всего именно он угощал отца чем-то более табачно-вкусным, ему постоянно шли посылки от детей, работающих на Севере. Тогда «Родопи» обижались и прятались глубже в карман.

Последние из неизвестных мне болгарских табачных продуктов, овально-плоские и короткие «Арда», приехали в девяносто первом, вместе с дядькой, суетливо привозящим с Вартовска кучу всякого барахла, неожиданно начатого выдаваться тамошним нефтяникам сверх всяких норм. Вместе с ними, сигаретами не по талонам, дядька привез тот самый «Спам», колбасный фарш в плоской банке с ключом, о котором я снова узнал лишь взрослым и из Сети. Чуть раньше повсеместного вай-фая и чуть позже того, как первая спам-рассылка свалилась мне на почтовый ящик.

«Балканская звезда», иногда возникавшая в армии, конкретно проигрывала ростовским «Ростову» и даже «Нашей Марке», хотя с виду нам даже нравилась. И, надо же такому случиться, «Родопи» попробовал именно там, в армии.

- А нет…

- Вы задрали, - собровец, вздохнув, достал три сигареты из пачки. – А, вас четверо?

- Родопи?

- Не нравится, так иди нахер, боец, - посоветовал дядька и нахмурился. – А то…

- Да я ничего, спасибо.

«Родопи» закурил даже наш Лифановский, мол, вспоминая детство и отцовские дежурства в штабе, после которых вся форма его папки пахла именно «родопи».

Болгарские сигареты и СССР остались в памяти как башни-близнецы и фильм про Конга с Джеффом Бриджесом, вроде как. Ну, с Джессикой Ленг уж точно. Я не фига не помню дизайн всех пачек Пэлл-Мэлла, хотя скурил его пару ящиков, но как выглядел «Опал» и как пахла сама открытая пачка «Родопи», помню до сих пор.

Бородинское пробуждение

- Кавалергарда век недолог…

7 сентября 1812 короткий век выпал многим, один за другим гибли кирасиры, егеря, гусары, гренадеры, уланы, фузилёры, драгуны, пионеры, шеволежёры с вольтижёрами и, конечно же, артиллеристы, пешие, конные, армейские и гвардейские. Это же Бородино.

И книга о тех днях, книга с попаданцем, чуточкой фэнтези, крохами детектива с романтикой, щепоткой готического романа и, конечно же, безжалостной динамикой третьей части, где кроме самой битвы ничего по сути и нету. И всё это написано да издано в СССР, в последние годы Брежнева, с двойным переизданием, каково?

Это правда, ведь герой, ставший поручиком Берестовым, расследовал странное дело о девушке Наталье, он оказался настоящим попаданцем, ровно янки из Коннектикута заснувшим «тут» и проснувшимся «там». Романтика скользила между строк, боевая составляющая, наоборот, не имела и толики романтизма, а готика проявилась лишь в одном месте, обобщая гибель многих юношей, в чисто-честном пылу этой самой юности пожертвовавших самими собой.

Сюжет книги прост, не прячет страшных тайн и следует общеизвестной хронологии. Герой приходит в себя за трое суток до битвы, попадает под лёгкое подозрение высоких военных чинов, оказывается в до пожарной Москве, знакомится с весьма пройдошистой личностью в виде изобретателя Леппиха, помогает простому драгуну спасти сестру из дома для душевнобольных, сближается с поручиком Ахтырского гусарского, видит настоящего Дениса Давыдова, немного фрондирует в сторону предтечи Третьего отделения и, в той самой объёмной третьей части повести, оказывается у Бородина, воюет как может, едва не погибает и рассказывает-рассказывает-рассказывает читателям о самом кровопролитном сражении не только своего времени, но и всей истории.

Параллельно, осенне-грустно, идёт романтическая линия, где любовь к случайно встреченной и довольно скоро потерянной женщине то кажется манией, то лишь трогательными добрыми воспоминаниями, то настоящей временно-мистической загадкой, напрямую касающейся героя и ещё одного участника Бородина.

«Бородинское пробуждение» Константина Сергиенко как будто опередила своё время, крайне мало кому известная и врезавшаяся в память практически всем, прочитавшим эту книгу, изданную в 1977, 1981 и 1990 годах «Детской Литературой».

Тут не имелось Марти Сью, герой не побеждал всех и вся, лишь кое-где подстроившись под ход самого времени, пользуясь данными архивов, изученных ради написания повести о сражении. На том и чуть не погорел пару раз, будучи поверхностно изучившим нюансы с мелочами, включая правильность «ваша светлость» или «ваша милость», и после оных чаще всего пользующем принцип «молчи, умнее покажешься».

И, к слову, взгляд автора крайне интересен с позиции не осуждения, а простого фиксирования фактов. Никакого клеймения крепостников, никакой ненависти к нулевой версии ЕС, вторгшейся в Россию, никаких критических замечаний о бытовых мелочах. А на дворе, меж тем, вовсю стоял кончающийся застойный Союз, на дворе…

На дворе был учебный 1988-89-ый год, на синей пацанской форме и на чёрных девичьих фартучках краснели звёздочки октябрят, пионерские дружины и комнаты вожатых имелись в каждой школе, совсем недавно отчеканили юбилейный бородинский рубль, а серия «Русская армия 1812 года» Олега Пархаева пока состояла из двух выпусков.

Именно так, потому что, прочитав о полку, куда вступил Вяземский, тогдашний оголтелый я не кинулся рассматривать эту форму со всех сторон. Обер-офицер казачьего полка Дмитриева-Мамонова появился в третьем части, объединившей иррегулярные полки казачества с ополчением.

Если книга цепляет в девять, то после сорока она легко неинтересна. «Бородинское пробуждение», прочитанное тридцать пять лет назад, оказалась иной. Она захватила также, с того же места, где героя будит гусар-корнет, он пропускает колонну пехоты, получает выволочку за неясный внешний вид и как-бы собственное поведение и начинаются три дня грозного 1812, сейчас воспринимаемые совершенно иначе.

Сейчас не совсем ясно лишь одно – зачем автор «очнул» героя в форме, вероятнее всего, относящейся к периоду императрицы-матушки, либо Павла Первого, ведь явственный мирлитон на его голове говорит именно об этом. И даже немного жаль, что автор иллюстраций изобразил не традиционную гордость легкоконников 18-го века, а ночной колпак.

В целом это не играет никакой роли, всем заклёпочникам никогда не угодишь, а некоторым мальчишкам, да может и девчонкам давно пропавшего советского детства, «Бородинское пробуждение» стало чем-то больше обычной развлекательной книжки. А это, наверное, самое главное. Что же касается отношения «Бородинского пробуждения» к текущей сетературе, да и бумаге тоже, то эта книга явный пример хорошего годного попаданца, чьи знания всё же ограничены, навыки так себе, а умение общаться с людьми вовсе не всегда покоряет всех и вся. В общем – нет тут Марти Сью, точка, баста и ша.

Волшебный 1989-ый

Да, 89-ый оказался для нас с братом практически волшебным. Понятно, что для многих других год был сложным, непростым, плохим и еще много эпитетов. Для двух пацанов, еще даже не подростков, он стал волшебным. Почему? Все, как водится, просто.

Самое главное – мы встретились. Это не индийский фильм, мы тупо жили в разных городах, так как двоюродные. Самым клевым моментом года был приезд именно старшего брата и последующий месяц, когда он жил у деда с бабушкой. Вайбер, смартфон, скайп, покажи нам тогда такие штуки, и мы бы поверили во все, творившееся в «Гостье из будущего», потому как видеотелефон было невозможно представить, а вторую часть «Назад в будущее» никто из нас еще не видел. И даже не подозревал, что его уже сняли.

Мы нашли пять рублей. Пять настоящих, бумажных, голубеньких, советских рублей. Шли с хлебом из магазина и наткнулись, прямо под ногами. На нашей половине улицы стояло шестнадцать домов, разделенных грунтовкой, столько же было на трех соседних. Пять рублей, сданные бабушке, ждали своего два дня, пока они с дедом, честные люди, выигравшие Войну, жившие при Сталине, поднимавшие страну, искали хозяев купюры. Никто не сознавался и не терял, купюру перевели в монеты и раздали нам поровну.

Думаете, люди, платящие по семерке за драные джинсы из страны Киталия, пять рублей — это хрен собачий? Шиш вам, это были огромные деньги, в отличие от доллара обеспеченные не только золотом, но еще и всеми танками СССР. И самолетами.

Чудеса только начинались. Мы, направленные мягкой, но непререкаемой, как Феликс Эдмундович, волей бабушки, направились в книжный. Да, развлечения тоже были важны, но «Звездные войны» пришли в Союз только через год, а повтор фильма про Хон-Гиль-Дона, парня с флейтой, начинался в конце месяца. А в видеосалоны нас двоих еще не отпускали, там ниндзи, голые бабы и ваще капитализм, между прочим.

Руководство КПСС, так-то, все же не были людоедами, упырями и идиотами, хотя по поводу последнего сомнения есть и сейчас, да у каждого второго. И, пусть и притормаживая, старалось временами налаживать обычную жизнь, без строительства социализма и помощи братским странам. В книжном нас ждал, поразив по самое не балуй, журнал «Берни-88», выпущенный совместно с Диснеем и рассказывающий про Евро-1988, где половина киевского «Динамо», а еще Ринат Дасаев и прочие не смогли одолеть в финале Гуллита, Кумана и, само собой, Марко Ван Бастена, перед этим раскатав всех остальных. Это было истинно яркое и красивое чудо с полиграфией, кажущейся тогда чем-то нереальным. Ох эти рыжие голландские ромбы…

Продавец, живи она сейчас в том самом возрасте, не иначе как стала бы супер-супервайзером «Магнита» или «Пятерочки». Деловое чутье, нюх на неорганизованных детишек с лишним баблом и знание торговой матрицы сделали свое черное дело и, не успели мы отойти от всей яркости Берни с команды Лобановского, как поверх журнала легли два атласа «Человек и мир». Да-да, те самые, что продаются и сейчас, чертова нестареющая классика.

Много ли у нас осталось после кассы? Да что-то там осталось и по дороге домой мы заперлись в «Хозяйственный». В нем был отдел игрушек и тут-то стало ясно, что мы окончательно сподобились чего-то неземного за что-то хорошее. Мелькнувшие в прошлом году и пропавшие солдатики «Дети полка» материализовались в нашем магазине, да еще и увеличившись по моделям. В общем, бабушка, глядя на наши счастливые лица покивала и отправила драть траву для куриц. А потом – собирать рыжую колорадскую личинку с картошки, а потом обирать вишню, и, вообще, наглядно показала, что радостью и счастьем нужно дорожить.

Вообще-то «детьми полка» мы их не называли, для нас они были «толстячками» и все такое. Но суть даже не в них, сделанных по лекалам и формам собственного производства. Мы тогда знать не знали, что все викинги, индейцы и ковбойцы делались по копиям импортных игрушек. Да и сейчас на это все равно. Суть в другом.

Недавно на блошином в Измайлово мы с сыном спорили-спорили о покупке СУ-100 советского производства. Суровой и металлической, само собой. Продавец просил тыщи полторы и тут засомневался даже Данец. Т-34, стоящий у него дома, я купил за пятьсот и в Самаре, с кривым стволом и не родными гусеницами. Мой такой же танк, с гвардейским знаком и на настоящих резинках, остался где-то там, в девяностых, не дожив до моего собственного сына. В принципе, как и все остальное мое материальное детство.

Год назад, поняв ужас проходящего времени, мы реквизировали у Данца все модели машин из «Тачек», все настоящие «хот-вилс» и даже трек. Ему оно все равно не нужно, ему нужна «авапа», «дигл» и «калаш». А вот лет через сколько-то, будучи взрослым и уверенным в своем превосходстве, знающим жизнь и бла-бла-бла, он получит эту коробку на Новый Год и, думаю, порадуется.

Берегите детство, оставляйте его хотя бы немного, чтобы показать другим, идущим за вами. А то вот у нас, так уж вышло, все волшебство 89-го осталось лишь в памяти.

Кондуит и Швамбрания

Америка открыта Колумбом 11 октября 1492. 8 ноября 1914 два братца, наказанные стоянием в углу, открыли Швамбранию. Спустя много лет старший, Лёва, Лев Кассиль, рассказал о ней всем детям Советского Союза и остался в нашем культурном коде навсегда. Хороша ли сейчас книга о Великой Октябрьской и Гражданской? Ещё как.

ВТШ = Великая Тайна Швамбрании, он оно чё…-

На дворе вяло култыхалась последне-конвульсионная пятилетка императорской России, за окном жаркое степное лето Покровска, будущего Энгельса. Немцы-колонисты, хохлы-хуторяне, обычные русские селяне, немного татар, чутка казахов, Волга-матушка река, пароходы «Кавказ и Меркурий», амбары с элеваторами, зерновые маклеры, гимназисты с реалистами, раскручивающаяся Первая Мировая, яти, еры, буквы i и посреди всего этого – докторско-еврейская семья. Ну, черта оседлости, поименование «жидъ» и так далее, особенности времени.

- Мама, а наша кошка – тоже еврей? (с)

Семейка переезжает в чудесное место, схожее с одесской Молдаванкой времён Бени Крика, Мишки Япончика, биндюжников, контрабанды, жулья с ворьём, хитрованов всех мастей и где явно не место воспитанным мальчикам, что не по воскресеньям в церкву, а по субботам в синагогу… Но, семья прогрессивная, жизнь всё расставляет на свои места, папка братанов отличный врач, а они сами-таки вписываются в непростую простую жизнь.

И, вот ведь, как всегда, бывает в хороших книгах, простота сложнее сложного.

Старший идёт в гимназию, кое-где совершенно не отличающуюся от школ с технарями восьмидесятых-девяностых прошлого века по градусу отмороженности.

Старший с младшим придумывают Швамбранию, выдуманную Нетландию, Неверлэнд книжек Дюма, Буссенара, Верна и про Пинкертона, нужную для детского эскапизма.

Старший вступает в Революцию подростком и пытается ужиться в ней, ища своё место.

Полторы пятилетки страны, через мобилизации, дезертиров, потрясения, память о Кровавом воскресенье, Думу, неоднократное крушение идеалов, отречения царя-батюшки, красные банты Февральской революции, штаны в сапоги, исход педагогов сатрапско-царских времён и свист вслед Цап-царапычу, надзирателю, эдакому завучу по УВР, Октябрь, тиф с голодом, ВЧК, комиссара Чубарькова, несколько переездов и уплотнений, коммунальное жильё, холод и самая настоящая разруха, и, как точка всего этого – гибель Стёпки Атлантиды, настоящего героя, не успевшего отпустить усы, зато взявшего винтовку и отправившегося воевать за справедливость, рабочих, крестьян и светлое будущее.

Оно ждёт где-то впереди, а тут, в мире без определённости, вдруг настоящей ценностью становится сахар-рафинад, пропавший везде, где можно. Чуть позже важнее сахару оказываются хлеб и дрова. И человечность, ведь куда как легко оставаться человеком в кресле-качалке да со стаканом свежего чаю и сдобой, а вот когда вокруг мешочники, продразвёрстка, страх за близких, гонимых ветрами войны по просторам расхристанной страны – тут человечность легко сдастся, уж поверьте.

И ценность «Кондуита и Швамбрании» как раз в светлом взгляде на будущее, надежда на хорошее впереди, на радость самой жизни, ставшей совершенно иной. Эту ценность в полной мере стоит оценить, что булкохрустам, что их оппонентам, ведь большая детская повесть участника страшных событий столетней давности порой лучше нескольких томов мемуариев.

А, да – Швамбрания погибла вместе с тайной Королевы, вылетевшей из окна вагона-теплушки вместе с пеплом. А Кондуит – журнал замечаний с поведением учеников Покровской гимназии, Кондуит сгорел на её дворе одновременно с поднявшимся пожаром Революции. И вместе с кондуитом в прах с пеплом обратилось детство героев.

Унылый рыцарь Айвенго

Доблестно-благородный рыцарь Уилфред Айвенго - невозможно уныл... Нет, на самом деле, разве не так? Айвенго, если разбираться, человек крайне занудный и недальновидный в плане нормальной человеческой жизни. Прет дуром против всех за-ради рыцарской чести и, пострадав из-за эгоцентризма, потом оказывается обузой для всех на протяжение всей истории, разве нет?

Фильм Сергея Тарасова, сразу после того, как его повторяли на Первом канале СССР, сразу стал моим самым любимым. «Баллада о доблестном рыцаре Айвенго», как предыдущая работа, «Стрелы Робин Гуда», так и последующие, проходными лентами не были от слова совсем. Причина простая: обычным советским зрителям совершенно не хватало таких вот фильмов: исторических, костюмированных, с боями, красивых и наполненных легким пафосом. Советский кинематограф, когда хотел, мог выдавать годные фильмы.

Немалую роль играли прибалтийские актеры, смотревшиеся в них всех очень аутентично, все же лица наших тогдашних «братских» соседей заметно отличались от всех привычных, окружавших каждый день на работе, службе или даже отдыхе.

Для мальчишек позднего СССР и Перестройки этот фильм, в основной массе, не оказался культовым. Нам куда больше заходили мушкетеры и гардемарины, позже сменившиеся Слаем, Шварцем, Брюсли и ниндзями. Именно Брюсли и уж точно ниндзями, а не Брюсом Ли и ниндзя. Наше детство оказалось именно таким, да.

Заново делать внукам мечи со щитами, ведь луки мы мастерили сами по себе, дедушек заставил английский сериал «Робин из Шервуда», показываемый году так в восемьдесят седьмом-восемьдесят восьмом. Картина Тарасова никак не могла конкурировать с несколькими эпизодами британского сериала, показанного летом и повторенного чуть позже. Там было круто, там сарацин рубился сразу двумя мечами, патлатый Робин стрелял без промаха, а серебряная стрела была вообще какой-то волшебной. В общем, мы перлись до одури, Женькин дед Андрей делал ему и двум понаехавшим с Севера Димке с Вовкой самые настоящие щиты, а у меня был деревянный меч, который никому не удавалось сломать.

Но «Айвенго» все же оставил свой след, ведь именно он оказался первым в череде фильмов с книгами, где меня интересовали только поединки на мечах, секирах и прочих железных костедробилках. Самое подозрительное тут то, что еще мальчишкой мне пришло в голову задуматься над персонажами. В смысле, положительными и отрицательными.

И вот что мне вдруг стало совершенно неясно: как же так вышло, что положительные, вроде как, герои, все сплошь скучные и какие-то неправильные. Седрик Сакс консервативный угнетатель и рабовладелец, Ательстан тупо жрет и безвольная мямля, леди Ровена, даже тогда, в восемь лет, казалась мне холодной глупой селедкой, не более. А Уилфред Айвенго, весь такой благородный, просто дурак, если следует только установленным правилам его круга. И плевать хочет на благородную красивую еврейку Ребекку.

Разве что, как оказалось потом, в фильме с Сэмом Нилом она была красивее.

Ее, кстати, сразу же заприметил самый яркий персонаж книги, да и в фильме он оказался тоже весьма даже ничего. Бриан де Буагильбер, рыцарь Храма, как бы злодей и как бы негодяй. Но он был до того живой и яркий, плевать хотевший на все уложения с уставами Ордена тамплиеров, что не мог не понравиться. Остальные злодеи тоже злодеили с изюминкой. Фрон де Беф кошмарил всех по принципу Портоса: я злодей, потому что я злодей, его Ульрика была совершенно сумасшедше-честной, де Браси тупо желал денег с положением, но при этом не скрывал намерений, в отличие от напыщенных хороших персонажей.

То ли дело средне-пакостные Вамба, Робин Гуд и вся его лесная шайка, включая, само собой, отца Тука. А уж что говорить о Хмельницком, бывшем самым Робингудистым из прочих, не считая Кевина Костнера, конечно. Даже Ричард Львиное сердце на их фоне казался блеклым и деревянным.

Так вот и вышло, что занудство доблестного Айвенго даже там, в моем детстве, не дало этой книге и этому фильму стать любимыми. Но вряд ли это было бедой.

Зато мы, вся наша гоп-компания из четырех человек, лихо сайгачили по нашей и соседской улицам, с мечами, луками, где тетиву натягивали из лески и даже пытались стрелять, рубились с соседскими пацанами с Московской и нам было чудесно. Вот за это – огромное спасибо Тарасову и тем людям, что решили показать нам английский сериал о Робин Гуде.

А Уилфред с его занудством и тоскливой семейной жизнью в компании явно фригидной Ровены... да и Бог с ним.

Бродяги Севера

Северная Америка, дикая природа, суровые обитатели, жёсткие и жестокие люди, капля романтики, борьба за жизнь со свободой и, конечно, история настоящей дружбы.

Жил-был на свете медвежонок Неева. Он родился в суровом краю у старой опытной медведицы и мать стала для него всем. Потом «всё» вдруг стало открываться ярче, шире, больше и превратилось в саму жизнь, где маленького медвежонка ждало что угодно.

Жил-был на свете щенок Мики, обычная дворняга от обычных сильных северных собак. Мики познавал жизнь в компании бродяги Челлонера, искавшего лучшую долю в краю Великих озёр, оленей-карибу, медведей-гризли, серых волков, огненных лис, почти закончившихся индейцев и прочей интересной красоты. И Мики ждало что угодно.

Челлонер искал мяса и убил старую Нузак, мать Неевы, чёрного медвежонка. И забрал его, пристегнув к своему щенку. Если бы Челлонер знал, чем оно обернётся дальше… То вряд ли немедленно расцепил этих двоих. И правильно бы поступил, ведь настоящая дружба лишь там, где есть испытания, а прочее не больше, чем приятельство, собутыльничество или не всегда выгодное сотрудничество по интересам.

Неева и Мики ляснулись в речку с лодки, смогли выбраться, оказались потерянными человеком и именно тогда началась их настоящая жизнь. Где им довелось столкнуться со многими волшебными вещами, добрыми и злыми, восхитительными и страшными, обычными и невообразимыми. А ещё им обоим выпало стать настоящими легендами, ведь медведь и пёс не могут быть друзьями, это знает не только любой индейский вождь Кровавое Яйцо или Бычий Ху…Хвост, но и самый пьющий траппер-реднек Скалистых Гор.

Неева и Мики открывали мир Северной Америки, мир огромных гризли, мир уже уничтоженных бизонов, бесконечных лесов, огромных белых сов, дикобразов, скунсов, горностаев и всей живой природы, окружающей их, дикой и плевать хотевшей на какие там принципы гуманизма.

Они убегали от разъярённых пчёл и лесного пожара, прятались от ураганных ветров и диких ливней , отъедались на падали и охотились на живую добычу, пытались вдвоём питаться ягодами с корешками и, не сумев, отправлялись на рыбалку. А потом Неева, как и полагается медведю, лёг спать.

И от этого места и дальше, через насилие и злую человеческую суть, начался путь Мики, полный ужаса, жести, ненависти, клыков, крови, смертей и, вот ведь, капельки настоящей любви, сумевшей победить всю подлость этого мира.

Говоря о книге Кервуда спойлерить бесполезно, повесть «Бродяги севера» невелика и написана сто лет назад, издавалась и переиздавалась неоднократно, постоянно рекомендовалась для чтения школьникам Советского союза средних и старших классов, оставив свой след, тёплый, пахнущий примятой травой, лесной малиной, палой листвой и следом подранного зверя, оставив этот след на всю взрослую жизнь.

И, поверьте, «Бродяг севера» здорово открыть и сейчас. Даже если знаешь – чем кончается книжка. Потому как путь Мики полон тьмы, зла и ужаса, и потому ещё лучше читается в самом конце:

«Если вы отправитесь на север от Лепаса по реке Рэт или Грассбери, а потом спуститесь по Оленьей реке в Оленье озеро и поплывете вдоль его восточного берега, вы рано или поздно доберетесь до Кокрана и до фактории Лак-Бен. Это одно из самых красивых мест во всем северном крае. На факторию Лак-Бен привозят меха триста охотников и трапперов. И все они, а также их жены и дети прекрасно знают историю «ручного медведя с Лак-Бен», любимца и баловня красивой жены фактора.

Этот медведь носит блестящий ошейник и бродит на свободе в обществе гигантского пса. Ни один охотник, встретившись с ним, и не подумает выстрелить в него. Впрочем, медведь этот стал таким большим и толстым, что разлюбил далекие странствования. А потому в этих местах действует неписаный закон, запрещающий ставить медвежьи капканы и ловушки ближе пяти миль от фактории. Дело в том, что больше чем на пять миль этот медведь в леса не углубляется.

Когда же наступают холода, а с ними и время долгого сна, медведь забирается в глубокий уютный погреб, который вырыли для него под складом. И зимними ночами там же, привалившись к теплому боку друга, спит и пес Мики» (с)

Коммандо

- Я его отпустил (с)

Несомненно, превзойти собственного Датча в крутости, будучи спецназовцем, не вышло бы и у самого старины Шварца в лучшие годы. Майор Шеффер, пройдя через войны и локальные конфликты окрутел до того уровня крутости, когда выше только Небо, только Император! Что Датч и доказал в джунглях Панаморагуа, вместе с контрас и злыми КГБэшниками лихо укотропупив первого Хищника. Но!

Шварц не был бы сам собой, если б чуть раньше не решился на совершенно адов аттракцион неимоверной крутости, где пост-иронии, так удачно вложенно й в «Последнего героя боевиков» не оказалось и в помине. Впереди Шварца ждало многое, включая майора Шеффера и самую главно-лучшую роль доброго Т-800, но пока…

Пока ему выпало небывалое – умудриться сыграть так, чтоб зашло как поклонником боевиков, так и семьям с детьми. Хотя на последних судя по всему, настроя у продюсеров всё же пока хватало так, на полшишечки, не более. Тем не менее в актёрский состав была добавлена юная и талантливая Фиби, тьфу ты, Алисса Милано, решительно и бесповоротно сыгравшую дочурку отставника-спецназовца. И, скажем честно, будущая «зачарованная» справилась несмотря на возраст.

Да и, в принципе, в данной голливудской поделке справились практически все, включая то самое бревно, несомое героем аки Ленин таскал оное же на субботнике. Разве что для пущей крутизны бревно дядя Терминатор нёс в одно мужественно-бодибилдерское лицо, напрягая бицепсы, трицепсы и прочие титепсы, вздувавшиеся брусками холодного металла… Ну, или как ещё можно применить в данном случае пафосный трёп неудержимых пенсионеров Сталлоне и Рурка спустя четверть века?

В общем, рекрутировав милашку Фиби и злодея из второго фильма «Безумный Макс», где тот играл боевого байкеро-гомосека, а также два контейнера пуэрто-риканской массовки и никому неизвестную ледащую то ли мулатку, то ли ещё какую квартеронку, Шварц и команда режиссёра взялись за дело.

Гремели взрывы, мазался грим для джунглей, блестели мускулы и кровь умирающих врагов. Стреляло всё, умеющее стрелять, в ход шёл даже садовый инвентарь и, конечно же, специальные часы, адски помогавшие герою отсчитывать необходимые секунды. Надо полагать – Шварцу не кисло приплатили за, и это одновременно, довольно-хмурый взгляд на их циферблат крупным планом.

Злодей корчил рожи, блестел майкой-алкоголичкой из алюминиевой кольчужки и махал ножом, явно упёртым у крутого австралийца, известного всем как Данди по прозвищу Крокодил. Шварц, расстреляв, разорвав, взорвав, испепелив и уничтожив садовыми вилами не менее полка злокозненных злодеев, добирался до финального мочилова, вражины, задумавшие переворот в каком-то Бандустане, счастливо отправлялись в рай для злодеев, а наша милая троица, включая ненужную мебель-стюардессу, шли навстречу наконец-то прибывшей кавалерии, после чего уходили в закат.

Было так сладко, что аж противно и, что куда важнее, с возрастом понимаешь – «Хищник» и, конечно же, дилогия «Терминатор» никуда от нас не денутся, а вот «Коммандо» явно требовался лишь для одного…

Чтобы спустя много лет Михаил Пореченков скинул вес и, не пойми для чего, забабахал, местами прямо один в один, свою версию этой классики видеосалонов времен Перестройки, лихих девяностых и молодости поколения восьмидесятых, родившихся ещё в СССР.

Угу, так оно и есть, слово чести.

Шпана

- Сюда иди!

Счастливое советское детство не было таким уж безмятежным и прекрасным до розовой радуги в животе. Оно случилось разным, в нем хватало всякого, но кое-что было самым важным. Порядок, человечность и доброта. Их все равно хватало. То ли из-за хорошего воспитания в нормальных школах с детскими садами, то ли и-за чего еще. Настоящие ветераны самой страшной Войны еще были сильными и высокими, как те самые деревья. И их слово, чаще всего, останавливало почти всех. Именно почти.

- Сюда иди!

Настоящая обида на несправедливость в жизни и привкус наступающей горечи поймали меня, еще совсем пионера и в галстуке, в пятом классе, заменившим нам четвертый. На дворе умирала Перестройка, где-то вовсю забирали суверенность национальные республики, красный флаг и пятно Горбача весили одинаково ничего.

В ДК еще работал зал автоматов, «Морской бой» оставался хитом у детей, малышня каталась на весело блестящих целыми лампочками тракторишках и самолетах. В недавно открытом кафетерии делали молочные коктейли и пекли отличные кексы и колечки с арахисом. Фотки с Брюсли и Шварцем уже стали твердой детской валютой, а вкладыши пока встречались только с Дональдом и недавно появившейся Турбой. Про черепашек-ниндзя мы еще не знали, и даже Ламбада не казалась устаревшей.

Но мир вокруг пах уже совершенно иначе, как и звучал и виделся. «Звездные войны» в кинотеатре неожиданно стали реальностью, звукозапись завлекала огромной обложкой «Намба оф зе бист» Айрон Мейден, «Мираж» уходил в прошлое, а Тальков звучал чуть ли не из каждого утюга, не говоря о появившихся китайских двухкассетниках.

Талоны раздавали большими серыми листами из картона. На водку, на сигареты, на кучу всего другого. Еще несколько лет назад, зайдя в магазины продуктов на Новый Год, рассматривал красивые флажки у потолка и получал бутылку «Московского кваса», лимонада «Исинди» и смотрел, как родители спокойно покупают продукты. В восемьдесят девятом – девяностом социальный вес моей мамы, работавшей в ОРСе, вдруг вырос в несколько раз. Мама могла многое достать и сейчас меня, наверное, считали бы даже мажором. Несмотря на черно-белый «Каскад», дядькину квартиру, где мы жили, ожидая его возвращения с Вартовска и отца-водителя.

Мама всегда любила копченый колбасный сыр и приучила любить меня. Я, честный пионер с галстуком, совершенно не разбиравшийся в творящемся в стране и знавший, что нашу каблуху, ПТУ, из-за шпаны, нужно обходить стороной, шел по лестнице школы и ел бутерброд. С копченым сыром.

- Сюда иди!

Мне было десять, драться не умел, а их было двое, и они были старше. А копченый сыр явно казался вкусным. Особенно в творящемся вокруг. В общем, он ушел в пользу той самой шпаны, неожиданно появившейся в моей школьной жизни.

Лет через много, когда нас с Колькой прижал старший призыв из-за желания быть самими собой, мне прилетело каской. Сверху и сзади. Потерять маму в такой ситуации легче легкого, Кольку добивали уже без меня, попинываемого красиво блестящими берцами Ильгара. Красивые берцы, чуть позже и уже не в Даге, а в Краснодаре, у него увели свои же. Толкнули за два пазыря и балабас на закусон кому-то из саперов. Ну, нормальные такие отношения были у старшего призыва. Но, вот дела, обидно стало прямо как с тем самым бутербродом.

Детство, закончившееся с самым обычным куском хлеба с сыром, умерло в девяносто первом полностью. Только тогда это не понималось. Шпана с каблухи стала гопниками, неожиданно появились беспризорники, стерегущие школьников-одиночек днем, а подпивших мужиков ночью, город вдруг запах «кислым», ангидритом, выпариваемым в кружках в любом подъезде, а сами подъезды пахли не пылью или помытыми по очереди лестницами, а сигами, бухлом, блевашами и, частенько, чьей-то кровью, темневшей рядом с белеющими выбитыми зубами.

Колбасный сыр тогда еще делали относительно настоящим, как ни странно. Только купить его порой оказывалось куда сложнее, чем в Союзе. Тупо не хватало денег.

Нам, последним детям СССР, еще как-то повезло. Мы успели застать добро с порядком, пусть и совсем маленькими. Жаль, что у наших детей такого не случилось совсем.

Перестройка, На-На и ламбада

Восемьдесят девятый год, для меня-ребенка ставший совершенно волшебным, на самом деле был разным. Хватало в нем всякого, от потрясений и до сущей ерунды.

Наши войска вышли из Афгана. Интернациональный долг оказался не нужен, равно как огромное количество молодых и злых мужчин, умеющих убивать и вдруг узнавших, что мало кому нужны в своей стране, в Азии продолжалась Большая игра, а Афганистан вернулся в свое любимое средневековое состояние и резню. Спустя десять с лишним лет Гиндукуш снова услышал клекот вертушек, но теперь совершенно правильных. В страну многих национальностей и языков демократично зашли войска НАТО, и никто не возмутился.

Развалился блок стран Варшавского договора, треск Берлинской стены заставил радоваться свободе всех, включая жителей СССР, неожиданно начавших осознавать отсутствие каких-либо братских отношений между республиками, национальностями и русскими. Русские с удивлением осознали себя захватчиками, душителями воли и гордых народов, собранных на одной шестой суши планеты Земля.

Михаила Горбачева «Таймс» обозвал человеком года, а президентом США стал первый Джордж Буш. В Прибалтике национальные языки объявлялись государственными, поднимались старые флаги, тронутые молью и национализмом. В Иране за голову Салмана Рушди, автора «Сатанинских стихов», объявили премию почти в три миллиона вечно зеленых американских рублей. На Балканах потихоньку подкидывали уголька и подливали коктейля Молотова в костерок, заставивший полыхнуть огромную Югославию. Веселились как могли, но у нас куда страшнее оказался конфликт между неожиданно зазнавшимися гордыми джигитами Грузии и Осетии. Топоним Цхинвал в первый раз прозвучал прощальными залпами, еще не зная, что его ждет впереди.

С неба валились самолеты, и над Тихим океаном открылась дверь Боинга, уконтропупив сколько-то пассажиров. Но на общем фоне валящегося коммунизма никто даже не заподозрил в этом ужасное КейДжиБи.

Радовало кино. Марти во второй раз отправился покорять время на своем ДеЛориан, а саркастичный Индиана Джонс завершил настоящую трилогию о самом лучшем археологе Голливуда. Кинокомиксы, еще не подозревающие о триумфе Марвел и Мстителей, пополнились первым фильмом с Бэтменом-Китоном, и Джек Николсон изображал в нем настоящего клоуна, застолбив место «лучшего врага Бэтмена» на долгие двадцать лет и до Хита Леджера. А Оливер Стоун снял Круза в «Рожденном четвертого июля» и это до сих пор весьма круто.

У нас… у нас Виктор Цой был крутым перцем в «Игле», Жигунов раскачал мускулы и махал мечом в «Подземелье ведьм», неожиданно всплыл Исаак Бабель и его «Одесские рассказы», сразу в «Биндюжнике и Короле» и «Искусстве жить в Одессе». Алексей Петренко играл инфернального Сталина по Искандеру, Димочка Харатьян снялся в последней относительно внятной комедии Гайдая «Операция-кооперация», рекламировавшей кооперативные дела в перестроечном СССР, а молодая, но не такая стильная и красивая, как в роли Каменской, Елена Яковлева - сыграла проститутку в «Интердевочке».

А, да, в Мексике уже сняли «Просто Марию», но тяжелая судьба швеи с мотором, сыном-загадкой «губа до пола – играет в поло» и падре с усами только ждала нас в девяностых. А я, чувствуя себя сильно взрослым, додумался при маме и бабушке обозвать нашу кошку, любящую промискуитет, интер-Муркой. За что со мной был проведен поистине НКВДшный разговор о разврате в окружающей жизни. Разве что лампой в глаза не светили на предмет наличия интереса к подглядыванию за женским отделением общественной бани номер один города Отрадного. Но я был честен, как настоящий и недавно надевший галстук пионер и мог, почти вырвав сердце аки Данко, признаться: ни разу! И от меня отстали.

Мир музыки тогда уже создал, но не сильно познал великого и ужасного Мерилина Мэнсона, Fear Factory и Gamma Ray, а Unleashed с Dark Tranquility уже взялись закладывать кирпичи в бастионы стокгольмского и гетеборгского дэтха. Но в целом мир покорила Каома с «Ламбадой» и наш Колобок, низко-кругло-лысоватый учитель музыки наяривал ее на аккордеоне и девочки-припевочки, через одну ходившие на фоно, тонкими пальчиками вторили ему по крышкам парт.

А у нас… а у нас появились две очень знаковые группы девяностых. «Любэ» и «На-На». Суровые парни во главе с Расторгуевым пели про Жеглова и Махно, стояли твердо, как памятник Железному Феликсу, а вот вторые…

Любитель хлебнуть «Крота» и дешевого пиара Барри Каримович Алибасов, отработавший сколько-то в «Интеграле», обладал нюхом и чутьем на требования публики, сумев сколотить нечто, ставшее символом эпохи. Из всей отечественной попсы такого же, необъяснимо противного и ошеломительного успеха смог добиться лишь поющий грудью вперед через броню цыганских пиджаков Стас Михайлов.

Веселые и отпетые мальчуганы прыгали по сцене под веселые и задорные мотивы, порой шлепая девчонок кордебалета по тренированным нижним полушариям, почти раздевались сразу, как это стало можно и стали эталоном российского бойз-бенда вплоть до Иванушек и Мошенников. Они пели полную ерунду, рифмующуюся с еще большей ерундой, и были популярнее «Ласкового мая» … Хотя тут я все же погорячился. Но переплюнуть их популярность в СНГ не смог даже «Парк Горького». «Фаина-Фаина-фай-на-на…» и «Упала шляпа», подумать только, до сих пор может легко возникнуть в голове у половины дочитавших именно до сюда. И не благодарите, просто наслаждайтесь собственным ностальжи и даже напевайте под нос, заражая окружающих.

«На-На» закончилась вместе с оголтелыми временами малиновых пиджаков, ножек Буша и ценами в у.е., может, чуть позже. И лучшим продуктом от ее участников можно было считать соучастие Лёвкина в «Кедах», Левкина, пытавшегося рубить панк-рок в нулевых. «На-На» закончилась, также как и многое другое, включая Перестройку с девяностыми. Да и ляд с ними.

Сигурд – победитель дракона

Север, серое холодное море, узкие змеи фьордов, резные драконы драккаров, хёвдинги и бонды, суровые мужчины и неулыбчивые женщины, жаркий блеск витых золотых браслетов и ледяное мерцание острой стали, рабские ошейники с драной холстиной и привозной атлас с бархатом, младший сын ярла Сигурд и лесная колдунья Ворона.

Всё это точно есть в книжке «Сигурд – победитель дракона», одной из частей трилогии «Викинги», созданной норвегом с дивным именем Турилл Турстед Хаугер.

Главное в современной литиндустрии – продажа книги, главное орудие продаж – маркетинг с его производными. Новое издание норвежской повести, написанной сорок лет назад и тогда же первый раз изданной у нас, обзавелось симпатичнейшей обложкой, выверенной в цветовой гамме и наполненности элементами. Мальчик, дракон, скромные холодные тона, навевающие мысли о годном фэнтези в скандинавском антураже.

Так вот, если ждать такого из-за обложки с аннотацией, то прогадаешь. Это неправда. А из фэнтези тут только сами выдуманные герои, и не более. Всё же остальное – история, драма и попытка рассказать о людях, живших давным-давно и до сих пор легко узнаваемых в большинстве стран мира. О викингах, о грозе с Севера.

Сигурд – младший сын ярла Хакона. Сигурд растёт в отцовской усадьбе, ярл с парой старших сыновей возвращается лишь на зимовку, кошмаря бриташек с ирландцами и, самую чуточку, прочих южан. Мама Сигурда, дочь ярла, следит за хозяйством, опираясь на старых верных ветеранов и Орма Викинга, проверяет погреба с запасами, наказывает рабов с рабынями, ждёт мужа с близнецами из походов с грабежей и коварства Иллуги, ближайшего соседа-соперника, уже убившего её первенца, Эйнара.

Сигурд не любит метать копье с топором, рубить мечом, частенько убегая от воспитателя в лес, мечтая побеждать то ли вымерших, то ли вообще выдуманных драконах с троллями и не боится встречаться с Вороной. Ворона живёт в лесу, она совсем молода, она стала ведьмой вместо умершей старой, она всегда молчит и совсем не похожа на высоких статных светловолосых северянок.

Сигурда с самого детства растит рабыня, ну, рабыня она и есть рабыня, что с неё взять.

И…

Книги для среднего и старшего школьного возраста из СССР чаще всего хороши для нас сегодняшних взрослых. Даже примером сюжета, героев, атмосферы и мелочей, делающих книгу интересной, яркой, самобытной и настоящей. И даже в случае перевода, как это вышло с «Сигурдом», переведённым Ольгой Юрьевной Вронской в 1986-ом году при злобной позднесовко-чекистской цензуре, само собой.

В общем, суть книги довольна проста, будучи при этом же очень сложной. Есть паренёк из влиятельнейшей семьи, чей престиж держится на мечах наёмной дружины суровых варягов и суровейшего папки, против коего мало кто желает выступать. Паренька назвали в честь бога грома… святого Джорджа… в общем, в честь местночтимого уничтожителя реликтовых ящеров. Не сказать, мол, Сигурд эдакий Икинг из «Как приручить дракона», но весьма близко. Он задумчив, мечтателен, честен и ещё только сталкивается с миром вокруг. А мир этот, так уж вышло, весьма непрост, если не сказать – жестковат.

Путь Сигурда почётен и великолепен с точки зрения земляков. Путь сына ярла лежит на борт одного из драккаров, в команду, на треть состоящую из старых отцовских рубак, на треть из местных нищебродов, вторую зиму подряд глодающих кору с варёной упряжью да мечтающих о кусе мяса с рогом хмельного пива, а на треть – ваще из сброда, что получится набрать на тинге, пару деньков бушующем в ближайше-колхозном ДК. Отец прицеливается на откусить землицы потеплее, приглашая лучших корабелов срубить ему новую яхту.

Торарин Резчик, маститый краснодеревщик, на досуге балующийся деревянными игрушками, знакомится с Сигурдом, прививает ему человечности и примером доказывает мужественность, никак не зависящую от наличия огроменных кулачищ для стучания по столу или чужому хребту, топора с золотой насечкой у пояса и скальпов да отрезано-засолённых пальцев врагов длинного списка кроваво-бандитских подвигов за спиной. Хотя, несомненно, принцип о добре с кастетом за пазухой имеет место быть.

В общем, Сигурд как-то доходит до мысли о собственном нежелании участвовать в отцовских авантюрах, а привезённые с Ирландии брат с сестрой, ровесники самого юноши, заставляют Сигурда начать размышлять о природе человеческой натуры в разрезе угнетать, властвовать, заставлять кого-то работать до полного истирания за миску прогорклой полбы да чашку тухлой болотной воды. А неожиданно раскрывшаяся привязанность Эдды, его няньки-рабыни к красавца-корабелу, только добавляет треска рвущемуся детскому шаблону. Точки в данной драме, как водится, ставит сама жизнь.

Гибнет отец. Гибнут братья. На тинге Сигурда признают наследником, но есть нюанс: стоит беречься Иллуги из-за какой-то давно забытой дурости, пережить новую свадьбу матери и таки сгонять в набег в Эриу. И…

В общем, учитывая практическую неизвестность книжки, не говоря о фильме, спойлеров на две трети основной сюжетной линии хватит, а оставшаяся часть «Сигурда…» скрывает в себе немало интересного, включая странновато ощущаемый финал, коего тут не ожидаешь. С другой стороны…

Турилл Турстед Хаугер писал здорово. В не самой большой повести прячется немалое количество отличных персонажей, а ведь именно они, герои разного градуса важности с действием, делают книгу настоящей. «Сигурд – победитель дракона» встретился в моём октябрятско-советском детстве очень вовремя, подвинув в сторону текущее пафосно-романтичное восприятие викингов. О ту пору «И на камнях растут деревья» показали по телику один раз, а сами норманны виделись не иначе как наборы солдатиков ДЗИ или вождь злобных рогатошлемных орков из «Когда солнце было Богом», сражавшийся с ведьмаком Михалом Жебровским в роли Земовита. А здесь хватало совершенно других северян.

Бондов, хёвдингов, рабов, старых и молодых, разных, выписанных живо и самобытно.

Это хорошая книга и её смело можно рекомендовать редким, тогда и сейчас, детям-книгочеям. И, конечно же, не читавшим родителям. Помните же – литература средне-старшего школьного возраста в СССР весьма интересна, хороша и вообще.

П.С: иллюстрации – Глеб Бедарев, изд. «Детская литература», 1986.

Олег Пархаев и война 1812-го

Беда ко мне подкралась откуда и не ждали. Из ларька "Союзпечати", где в продажу поступил второй выпуск поистине культовой "Русской армии 1812-го года" Олега Пархаева. Горечь была в одном – первого выпуска, посвященного пехоте, найти не удавалось, у кого был – тот не продавал, не менял и выходило только посмотреть. А Интернета и сетевых барахолок тогда не могли представить даже в фантастике.

Но нет худа без добра. Кирасиры, гусары, лейб-уланы и остальные кавалеристы сделали свое черное дело, подарив моим родителям спокойные вечера. Ведь самым главным стало желание рисовать и изучать всю эту странную штуку, называемую униформой, амуницией и экипировкой. Ну, и упряжью, чего уж.

Альбомы полнились попытками хорошо срисовать, пропорции начали получаться ближе к следующему году, когда в мое распоряжение перешел новый выпуск, с казаками и ополченцами. К тому времени оказалось, что детская библиотека моего маленького Отрадного вполне может удовлетворять потребности юного организма, страдающего от нехватки информации по всем видам егерей, саперов и даже фейерверкеров. Причем, даже с картинками.

К своему стыду – совершенно не помню имен и отчеств этих прекрасных женщин, знавших меня в лицо и откладывавших всякие интересные книги. И даже заказывавших специально для странного увлечения очередного октябренка, шаставшего в их книжно-пыльное царство каждую неделю.

Барклай-де-Толли, Депрерадович с Милорадовичем, Платов, Орлов-Денисов и даже Коновницын, давно ушедшие в рай для Георгиевских кавалеров и верных сынов Отчизны смотрели на меня со страниц разнокалиберных книг. Лихие или задумчивые взоры, усы, баки и строгие профили в обрамлении эполет, стоячих шитых воротников и ментиков с доломанами стали чем-то большим. Почти как хорошо знакомые люди, не иначе.

Одно тянуло другое, первым попался под руку «Пётр Первый» Толстого, закрутилось дальше и все, имеющее пометку «историческое» залетало в голову как уголь в топку. Рисунки фанен-юнкера Лейб-гвардии Конного полка сменились пластилином, а кирасиры, непременно саксонские, взвод гренадёров Лейб-гвардии Преображенского полка, артиллеристы, гусары с уланами и все остальные виды с родами войск росли пропорционально покупаемым коробкам разноцветных липких брусочков. Благо, пластилин был хорош и дешёв. Бабушка с дедом вздыхали и не знали - как прекратить напасть. Дома, в учебную неделю, казалось чуть проще, но мама, в очередной раз отчищая палас, вздыхала не меньше.

В девяносто первом мои открытки канули в ящик стола, спрятавшись вместе с прочими и даже единственным выпуском журнала «Орёл», пришедшим мне по подписке. Назад они выбрались уже в нулевых, почему-то не в полном составе, покрытые следами от засохшего пластилина. Интернет помог собрать все четыре выпуска и даже подарил прекрасное первое издание «300 лет военному мундиру», где каждая вторая страница есть полноформатный планшет работы Олега Пархаева. Так что детская любовь никуда не делась, просто стала спокойнее и уютнее.

Бородинская панорама, где мне вдруг очень быстро стало жалко, что та закончилась, заставила улыбнуться. Прошел заново полкруга и улыбнулся снова. Ведь «Русская армия в 1812-ом году» случилась в моей жизни двадцать пять лет назад, но не узнать в конном одиночке рядового Московского драгунского полка оказалось невозможным. И панорама вдруг стала еще живее, осветившись блеском касок кавалергардов, желтея саксонскими кирасирами и зеленея мундирами русских гренадер.

Мы в город Изумрудный...

Квас в бидон, хлеб в авоськи, бутылки в приём тары, заработанные пятаки да пару мятых рублей в «Морской бой» с «Баскетболом», минус пять в детсаду, вода там же в трубе из стены, лимонад по кругу и горлышко протереть, в кино – «Хон-гиль-дон», кайф, каникулы!

Кеды, триканы с пузырями на коленках, на пляж без родаков и чтоб не в курсе, лучше на Океанчик, Океанчик пруд на краю города, там коровы, ногой вляпаешься – фу, гадость! Назад через дачи, вишня с яблоками сами над заборами, за синим живёт Ромка, Ромка кривоногий, маленький, рыжий, злой, у него дырка в калитке внизу, шубись, пацаны, Ромка!

Пол улицы – по десять домов с обеих сторон, вторая – такая же, за второй дорога мимо второго Интерната, Интернат с большой буквы, Интернет пугает, туда сдают дурачков с дурачками, дурочек старшаки водят на дачы мимо забора с Ромкой и тот не отсвечивает, за старшаками начнёшь подсекать, чего они дур с дойками тягают на дачи, так старшаки всекут, кровью ссать станешь, ну их… зачем дур водить на дачи?

Пацаны с Жигулёвской, соседней улицы, ходят в баню, торчат под окнами, зырят за тётками, потом гонят про мохнатку с бидонами, с Жигулёвской вообще подонки, в прошлый год уворовали один из наших двух великов, «уралец» с зелёными покрышками, теперь ничего не докажешь, а они гоняют. Пацанов у бани по субботам ловят мужья баб, ходящих в баню, мужики ждут машину с пенным, ждут по трое, с пластиковыми канистрами, трёхлитровками, чем придётся.

Мужики баб с первой бани пашут водилами в автохозяйстве, трактористам в ПЖРТ, мотаются на севера вахтами, ломают пальцы слесарями на буровых НГДУ Первомайнефть, мужики к выходным усталые, злые, кроют матом Горбача, если б не малолетство, попадись под руку, а тут лезут в пар, в мыльно-блестящее, в колыхающиеся бока и сиськи до пупка, высосанные нормальными своими детьми, тут и сорвёшься, так не жалко, потом с их же батьков спросить за сына, сыновей, там и договоримся.

Нас тут всего трое, три с половиной круглый год. Половинка – старший брат с Вартовска, сперва в Чирчик на месяц, к деду с бабушкой под Ташкент самолётом, потом к нам, тоже на месяц, поездом, с двумя-тремя деревянными ящиками, где красный-белый-розовый виноград, чёрный мелкий сахарный киш-миш, дыни, персики, лепёшки для меня, ими гвозди забивать, как доедут, а ещё парварда, арахис в мягкой карамели, тоже уже жёсткая, поезд-то тащится два-три дня, жара, сухо, виноград с дынями точно доберутся, персики – как выйдет-повезёт. Лепёшки с карамелью из-за поездки к ним давным-давно, лет почти пять назад.

Кроме сахара с орешками любовью выстрелило к чтению. Страшила просил мозгов, Лев храбрости, Дровосек любви с сердцем, Тотошка шёл за компанию, а Элли очень хотела к маме. Волшебная страна затянула в пять и держала-держала-держала, не отпускала, переливалась акварелями Владимирского, трещала дубинками дуболомов, лязгала сталью Тилли-Вилли, парила-душила жёлтым туманом, грустила почему-то Урфином Джюсом и завлекала темнотой пещеры Подземных рудокопов, сказочно сросшейся с коридорами-ходами гоблинов Млечных гор и продержавшись до самой глубокой черноты бездн Мории с её рыжими всполохами балрога.

Нас всегда трое – Есмен, Зуев и я, мелкий, добро-глупый, читающий и позднее всех любящий пластилин. Нас трое с половиной десять месяцев, когда кожаный мяч брата спит в гараже до его приезда, минус пять, футбика с пацанами Московской, против пацанов с Жигулёвской, с походами за Рэмбо во вьетнамские джунгли-заросли амброзии вокруг нашего пригорода с пятком улиц в двадцать домов по каждую сторону, с кострами в каждом дворе и прямо у дороги-грунтовки, с коровами вечерами, с курами всегда, со сбором колорадов на картошке палисадников, с добрым овчарками за «осторожно – злая собака» на калитках, с дедами под капотами «космичей» цвета изоленты или яркой морковки, бабушкиных пирожков-пирогов-ватрушек-плюшек и яишницы с домашних яиц рыжее эмали дедовского АЗЛК с хромом. Нас всегда трое, мы взрослеем с разницей полтора года, вот отвалился Зуев, вот ему интереснее ганжу с Хвичей с класса, Зуев под руку с мотрей в старой пергидрольной химии, Зуев любит «Сектор Газа» и всё ещё ходит за полтора километра в ещё «Союзпечать» для чтения газеток о футболе, Зуев проставляет «Барен» синей этикетки с белым медведем пацанами и «Монастырскую избу» с сладко-хмельным компотом «Сангрией» девам, уходя раньше всех в армию, растворяясь в середине девяностых. Его бабка первая не дожидается внука с армии и их дом первым переходит к новым хозяевам, пропадая в прошлом, где темнее копий Мории и пещеры рудокопов.

Есмен взрослеет позже, он добрее, хотя с ним учится Гоча, брат Хвичи и всегда есть ганжа, ганжа в беломорине, шишки с пластилином позже в бульбике, каша с маслом на сковороде, а манага в материной кастрюле, мамка всё ещё повар нашего детсада через улицу, та мы и рубились в футбик, а теперь в беседке глушим водьё с инвайтом из полторашки. Есмен попал в армию вместе со мной и его, доброго в душе точно Фарамант, кто-то и как-то законопатил в холодную, зиндан никого не делает краше или здоровее, Есмен вернулся домой и чуть позже встретился с последним врагом с харей рассеянного склероза и сейчас смотрит прямо в глаза, когда идёшь по аллейке нового городского кладбища к деду с бабушкой.

Дорога к Гудвину привела всех друзей куда требовалось. Дорога в Волшебную страну манит других детей до сих пори это здорово. Дорога между десятью домами в каждой стороны улицы была вымощена жёлтым кирпичом, а для входа в Изумрудный город вовсе не требовались очки и опущенный мост, достаточно было поднять крючок калитки.

Только никто тогда этого не знал.

Хоббит и Беломлинский

«Жил-был в норе под землёй хоббит» (с) Дж. Р. Р. Толкиен («Хоббит или туда и обратно») …

Открывая в девять лет эту сказку, не знал, насколько сильно она отразится в моей жизни. А Средиземье подтолкнет писать сказки для взрослых фэнтези.

Финист Ясный Сокол и Картаус-Рыжий Ус, «После дождичка в четверг», «Раз, два – горе не беда». В детстве эти фильмы были почти непревзойденными, пока не заработали видеосалоны, показавшие мне Конана-варвара в виде Шварценеггера. «Волшебник Изумрудного города» и его продолжения долго не сдавался, несмотря на вполне хороший выбор литературы в позднем СССР и даже Алисе Селезневой не удалось сломить любовь к странным сказкам без колобков, Кощеев Бессмертных и Ильи Муромца с братцем Иванушкой.

Это смогли сделать, в восемьдесят девятом или девяностом, «Калевала» с иллюстрациями Кочергина и «Хоббит», где Беломлинский создал свой мир, ничуть не смахивающий на весь последующий пафос Джексона или даже работы Гильдебрандтов по миру Толкиена.

Она попалась мне на глаза в детской библиотеке. Стояла на стеллаже новинок, краснея жилетом Бильбо и темнея крайне паскудно смотрящимся драконом. Так и чуялось в змее злокозненность, коварство и неукротимая злоба. Ну, и как тут было пройти мимо?!

…Жил-был…

Первая запись за поведение, сделанная в дневнике нашей Ниной Георгиевной, появилась благодаря битве Пяти армий и переживаниями за судьбу гномов и хоббита. На странице 232 книги, изданной «Детской литературой», где сходились в битве люди, гномы и гоблины, где гномы Деина сплошь обулись в железные башмаки, лица их были суровы, а боевые мотыги заточены, я и попался. Вместо изучения минералов согласно учебника «Природоведения», меня интересовал лишь факт победы, а о Беорне и орлах тогда не подозревалось.

Нина Георгиевна прижала страницу пальцем и протянула руку за дневником. Дома ругалась мама, отец смотрел сурово, но как-то без азарта, и, что важнее, книгу не забрали. В конце, в приписке, упомянули «Властелин колец», но оно как-то выветрилось, ровно до 92-го года, когда «Хранители» оказались в школьной библиотеке.

«Хоббит» и Беломлинский оказались волшебным сочетанием, ставшим по-настоящему ощутимым, куда там большинству книг, прочитанных до и после. Средиземье, осеннее и серое, именно серое с редкими проблесками золотой осени, казалось настоящим. Даже полностью прочитанный к шестнадцати годам «Властелин колец» не казался настолько реальным.

Мы только-только пошли в одиннадцатый класс. На дворе стояла прозрачно-пронзительная осень девяносто шестого, мир пах листвой, созревшими и сладкими, как поздние яблоки, одноклассницами, надеждами на будущее и, немножко, сигаретами «Пётр Первый». Мама купила с рук, для меня, довольно смешную куртку, сразу на глаз определив нужный размер. Натуральная замша и вязаные, в клетку, рукава. Она мне не нравилась, но деваться было некуда. Денег в конце девяностых у нас не водилось, мама преподавала, росла сестренка, а я был дурак дураком. В куртке был главный плюс – в ней не было холодно, когда застегивался и не жарило, если нараспашку. Когда мы с Диманом поперлись на осеннюю речку, это оказалось весьма кстати.

Никогда и нигде больше такого чувства ощущения осени не было. В девяносто шестом, уйдя побродить по берегу нашего Кинеля, вдруг вспомнил Бильбо, гномов, Одинокую гору и остальное. Повернул голову, рассматривая уже совсем яркую алую рябину и зацепился взглядом за две вещи: паутинку, несомую ветром и какой-то огрызок сломавшегося карагача. И все.

Настоящая золотая осень вроде как в Канаде, в ее кленовых лесах, тянущихся на мили. Или в Карпатах, распускающихся всеми оттенками желтого и красного, золотого и рубинового, охры и сурика. На край, в Жигулях, у Каменной Чаши или Царева Кургана, да-да. С чего бы золотой осени случится вдоль берега небольшой речушки, бегущей из степи к Волге? А вот так…

Темнеющий пень, торчащий огрызками, стал орком. Паутина, замерев на мгновение, превратилась в хищные нити Зачарованного леса. Тропинка, убегающая вперед и прячущаяся под листьями, оказалась протоптанной не рыбаками, еще ходящими на рыбалку, а всей компанией, идущей на Смога.

Через пару лет, обув кирзовые сапоги, когда думать стоило о простых вещах с решениями, «Хоббит» догнал в самый, казалось, неподходящий момент: на марш-броске со станции «Ахтырская» и до учебного центра нашего оперативного полка.

Мы шли совершенно серой весной девяносто девятого, только-только вернувшись с Дагестана, мокрые от пота с моросью, а слева от дороги, начинаясь сразу за станицей, поднимались сопки. Самые настоящие, пока еще совсем не зеленые, сопки, своей серой весной похожие, один-в-один, на холодную осень Средиземья и дорогу к Одинокой горе. Самое смешное, что рисунки Беломлинского, где гномы на пони едут по лесу, вспомнились сразу.

На прошлой неделе мы купили именно это самое издание, за какие-то смешные деньги, вдруг обнаружив на рынке контейнер букиниста. И, глядя на Бильбо-Леонова и на страх какого коварного подонка Смауга, стало ясно – эта сказка никуда не ушла. Как и любая, по-настоящему, хорошо рассказанная история. Даже с другими картинками.

Велики

Детство должно быть с велосипедом. Велик, он как конь, если под горку, то ветер в лицо и свобода, скорость и счастье.

Нам с братом, подросшим до семи и девяти лет, их купили в один день. Привезли с магазина «Спорттоваров», обернутых в серый картон с пятнами от смазки. Одинаково блестящие, светло-зеленые, с белыми ручками и даже сумочками для ключа с остальным нужным барахлом. И с насосами, само собой, закрепленными на раме.

Два наших «уральца», простеньких, но от того не менее великолепных, отличались только цветом покрышек. Брат решительно взял себе с зелеными, а мне достались обычные черные. Радости оно не убавило, оставалось только сесть и научиться педалить заново. Мой «мишка», с давно отстегнутыми маленькими колесиками сзади никак не приучил меня к высоте и углу поворота.

- Поворачивай! – кричал дед от нашего двора в самое начало улицы.

Там, у самой дороги и расставив ноги циркулем, я пытался справиться с физикой и притяжением. Выходило не всегда, а чертополох, густо росший у дренажной канавы, радовался, встречая мое чахловатое в те времена тельце. Дед качал головой и удивлялся, бабушка порой промывала перекисью особо серьезные ссадины, а брат игогокал и ржал надо мной.

Видимо моему «Уральцу», совсем как Кристине короля ужасов Кинга, требовалось скрепить сделку со мной моей же кровью. В отличие от дьявольского авто велосипед не желал удалять с Земли представителей человечества. И сдался где-то на четвертый день безудержного веселья соседей, наблюдавших за моими велоподвигами. Делай они ставки, кто-то обязательно неплохо поднял бы на этих злоключениях.

- Погнали на речку, - говорил брат и, вчетвером, с Женьком и Лёшкой, оседлав стальных коней, пылили к грунтовке в конце улицы, обгоняя друг друга и торопясь первыми круто влететь в поворот, раскидывая пыль, хвостом оседавшую на отставших.

Спуск у нас был один, но крутой, откуда летелось особенно весело, под порой завистливые взгляды соседской малышни и собачий брёх. Хвостатые не любили велики также сильно, как сейчас, облаивая и стараясь догнать.

Через год, в месяц летнего визита моего северного братца, мы отправились пить газировку. Ту, вы ж знаете, самую газировку из стеклянного стакана и за три копейки. Брательник, старший и обладающий зачатками понимания жизни, живший в поселке из «балков» в своем Вартовске, напрягся и попросил покараулить велики. Я забил, лелея растворенного сиропа и пузыриков на языке, а когда мы вышли – велика с зелеными покрышками почему-то не случилось. Почему не случилось обращения в милицию со стороны деда или бабушки – не знаю. Но брат не разговаривал со мной пару дней, а на речку они теперь гоняли втроем.

Весной девяностого, не дождавшись тепла, мы с пацанами решили порассекать по лужам. Выкатившись на дорогу и желая догнать Есмена, поднажал и, совершенно неожиданно, переднее колесо нашло открытый люк, спрятанный под водой. Бабушка, глядя на меня, обтекающего грязью, оставшейся от растаявшего снега, покачала головой и попросила деда убрать «Уралец» хотя бы до конца апреля.

Наш тренер, Сан Саныч, как-то решил погонять нас не только в баскетбол, но и на великах. Оценив ситуацию и сравнив мой «уралец» со всякими «туристами» и «спортами», имеющимися у пацанов команды, отправился к Лёшке. Тот уже два года пользовался темно-синей «Сурой», высокой и прущей куда там современным ашан-байкам. Лёшка, для вида поворчав и взяв у меня нужного для летнего чтения Шолохова, выкатил свое сокровище.

Единственное, о чем жалелось, летя вниз с не пойми какого по счету холма за городом, было отсутствие маски навроде ныряльной. Про обычные вело-очки мне даже не подозревалось. Слепни, стрекозы и даже мелкие мошки, разбиваясь от скорости и лба с лицом, попятнали нас всех летними веснушками. Хорошо, никому не попало в глаза.

«Уралец» дожил до лихих девяностых, постоянно обихаживаемый моим дядькой, что так и не перерос высоту его рамки. Обвешенный, спереди и сзади, багажниками, мой стальной конь превратился в деревенскую лошадку. Проводив меня в армию, «уралец» канул в небытие, растворившись во времени и алкогольной зависимости всей дядькиной семьи, включая моего старшего брата.

В 2007-ом, совершенно неожиданно, велик ворвался в мою жизнь снова, пусть и чужой. Через год, после знакомства, Питера и Металлики, Равиль, не жалея, выдал мне на весь сезон свою красотку «Юнивегу». Потом снова стало не до того, а потом…

В 2016-ом, покупая сыну большой велик и прохаживаясь вдоль их длинных рядов, наткнулся на скромного черно-желтого трудягу хардтейла. В следующую субботу, едва проснувшись, поехал и забрал его с собой. И теперь, как-то так вышло, совершенно не хочется опять прощаться с велосипедом на много лет. Он, кстати, не против нашей тесной дружбы.

Йети, Несси, НЛО

Иркуйемом хайпожор с Камчатки обозвал неизвестного медведя. В озере Шамплейн осетры пугали местных вместо плиозавра. Снежного человека искали настоящие учёные экспедиций РАН СССР и даже обозвали его гоминидом. Спасибо «Вокруг света» советского детства.

Мы обожаем пугаться, щекотать нервишки и страшилки. На Западе времён Холодной войны тягу эту давным-давно поставили на поток, штампуя типовые и экзотические пугалки, торгуя сувенирами, продавая места наблюдения по берегам нужных водоёмов и сбиваясь в клубы по интересами. Особенно преуспели шотландцы, честь, хвала, рабочие места местным.

А у нас в летних лагерях, рыбалках, охотах и просто в страду в поле травили байки разного градуса упоротости, от Красной руки с Чёрной простынёй да Гробом на колёсиках и до чего-то серьёзнее. Где-то рядом созревали ростки криптозоологии, а криптозоология не криптовалюта, хотя в чём-то очень схожи – эфемерны, мутны, смахивают на развод с обманом. Но, как водится, обо всём этом нам говорили даже в сказках, фильмах-сказках:

- Какое небо голубое,

Мы не сторонники разбоя:

На дурака не нужен нож

Ему с три короба наврешь

И делай с ним, что хошь!

Чуть позже всю правду о благах капитализма, прозревая будущее, нам рассказал Незнайка с Луны, кто б ему тогда поверил… Нам тогда верилось в другое, нас крутили вокруг пальца Кашпировский с Чумаком, на задворках возникал белый маг Лонго, а до Марии-Деви Христос оставалось всего ничего, на Южном Урале народец катался за сотню вёрст глянуть на мумию уродца, обозванного Кыштымским карликом.

Находка латимерии в середине ХХ века подлила масла в огонь, судьбой затерянных миров и жажда отыскать нечто загадочное, древнее, прячущееся, щекотала советских людей. В Перестройку плотины цензуры подавались-подавались, да и рухнули, такие дела. Самая читающая нация мира алкала сенсаций, чернухи, жареных фактов, уток, чтобы мурашки по спине, пот на ладонях, пересохшее горло и неуловимо-прекрасно-ужасное ожидание чего-то, прячущегося во тьме, в глубине, в дебрях. Приходилось соответствовать, хозрасчёт маячил перед всеми изданиями, включая популярные, а уж сама концепция познания, неведомого и познания неведомого укладывалась в рамки журнала вековой истории лучше некуда.

А уж если в нём печатают статьи о возможно бродящем вдоль Памира алмасты, явно кузена буржуйских сасквачей, если там серьёзно рассуждают о таком, то кооператорам сам Господьвседержитель велел. Они и старались, и где-то там родились «Жёлтая», «Жизнь» и всякие «Секретные материалы», и речь не про агентов ФБР Фокса Малдера с Даной Скалли.

Чудище озера Тосно заплескалось не только в горячечно-рыбацком бреду тоже где-то там. Заплескалось, тут же явив конкуренцию непонятной хтони озера Ворота да Лабынкырскому чёрту от геолога Твердохлебова, державшего пальму первенства со времён оных, геологических партий бескрайных просторов Союза да детства Черноброва. Логика отступала, пасуя перед желанием искать неведомое, игнорируя даже приводимые в «Вокруг света» результаты эхолото-облавы Лох-Несс, так ничего и не нашедшей в непроглядной мути горного озера у Каледонского канала.

С реликтовым гоминидом казалось проще. Серьёзные дяди с тётями старательно сайгачили по горам-долам Средней Азии и, немножко, Кавказа, отыскивая невнятные пучки волос, полустёртые следы и даже мелькнувшие на самом краю окоёма сутулые огромные силуэты возможно выживших неандертальцев-орков-тупиковой ветви человечества. Где-то тогда же слух слухом полнился, летучие отряды РККА времён Разрухи, дескать, ловили басмачей, а поймали непонятных чучун, в Сибири, мол, он ваще каждому знаком, и, вот какое дело, отловленные секретной охотничьей партией йети с Саян даже сбежали где-то в Поволжье.

Рядом с этим терялась лапша-на-уши о выживших мамонтах Сибири, острове на Арале с именем Пойдёшь-не-вернёшься, эдаким аналогом Бермудского треугольника, а всякие постоянно летающие светящиеся шары-круги-веретёнца, списываемые в НЛО, превращались в скучную обыденность

Вадим Чернобров, глава «Космопоиска», бородач и энтузиаст, не отыскал ни плавающее нечто Твердохлебова, ни любящего лакомиться наполеоновскими французиками плиозавра Тосно, ни одной родственницы Заны из Абхазии, ни даже мумифицированных Греев X-Files, канув в Лету и оказавшись забытым ныне живущими почти сразу.

Остров Барсакельмес, т. е Пойдёшь-не-вернёшься, вообще оказался лихим трэшаком от группы фантастов, включая автора эпопеи "Ночной дозор", о чём Лукьяненко признался весьма давно.

Латимерию отыскали ещё в паре мест Мирового Океана, мегалодона ищут да ищут, Несси, с падения СССР, с десяток раз сумела явить миру правду разных видов самой правды, но не себя, знаменитую бегущую бигфутшу давным-давно признали подделкой, мамонты остаются лишь в вечной мерзлоте, чипекве с мокеле-мбембе и нандой растворяются в байках с тропическими лесами Чёрного континента и строчках левых сайтов, Новая Швабия не отыскалась, рассекреченные данные об НЛО от НАСА с Пентагоном вызывают лишь усмешку, гибель группы Дятлова до сих пор волнует и не даёт признаваемого всеми ответа, а помнить о медведе с ляжками-как-штаны, иркуйеме, никто и не помнит.

Хорошо, «Вокруг света» вроде бы есть и, надо думать, всё ещё кому-то интересен.

Хищник

- Ну, ты и урод, настоящий ублюдок…

Шесть коммандос с агентом ЦРУ высадились в джунглях Вальверде в поисках потерянного вертолёта. В непроходимом зелёном Аду их ждала охота, где добычей стали они сами, и по их следу шёл Хищник. Так 36 лет назад началась настоящая легенда.

Этот рок-н-ролл может не закончиться пока человечество хочет видеть новые истории мира охотников-яутжа, их кровавые охоты и настоящую войну с ксеноморфами-Чужими. Разве кто против?

Мне 46 и моим первым фильмом о существе, приходящем охотиться в жаркое влажное лето стала лента с сержантом Мёрто, то есть Дэнни Гловером. Это произошло где-то в 91-ом, ещё в СССР и в настоящем видеосалоне, примостившимся в общаге швейной фабрики крохотного городка Отрадный.

В 2020-ом, в 13-ть лет, мой сын первый раз посмотрел первого «Хищника» и фраза, открывающая статью для него не пустой звук. Он любит этот фильм и раз так, то Джон Мак-Тирнан с съёмочной группой и австрийским гигантом смогли сотворить чудо. Далее немного ностальгии, чуть-чуть умничаний, никаких фактов про Ван-Дамма, выпнутого из фильма на мороз из-за характера, никаких анализов нереальных стволов коммандос в целом и гатлинга в руках Джесси Вентура в частности.

И, само собой, так себе пересказ сюжета торопыгам, неофитам и тонким натурам, обожающим «Фонтан» Ароноффски и забредших в статью о кровище, кишках, насилии и превозмогании совершенно случайно.

В джунглях несуществующего латиноамериканского бандустана Вальверде падает вертолёт с американскими советниками. Вальверде полыхает гражданской войной и на спасение граждан дяди Сэма отправляют супер-мега-ультра-профессиональных брутальных мачо-коммандос во главе с майором Датчем, он же дядя Шварц.

Сам отряд меметичен до усрачки и включает в себя следопыта-индейца Билли, здоровяка-ковбоя с ручными гатлингом Блейна, радиста-типа-ботана Хокинса, чёткого, дерзкого, мексикански-резкого Пончо и, конечно же, сержанта-пулеметчика Мака. Вдобавок к ним прикручивают бывшего морпеха Дилона, теперь служащего в ЦРУ. На фоне последнего, недавно мудохавшего Рокки в одноименно фильме в виде Аполло Крида, чуть не блекнет майор Шефер, но брутальность, бодибилдинг и стероиды перевешивают и крепкая мужская дружба пафосно скрепляется мощным рукопожатием.

Группа отправляется в джунгли, где обнаруживает сам вертолёт, оказавшейся немного более разведывательным, чем им думалось, а также трупы что пилотов, что вдруг обнаружившихся пацанов-зелёных беретов, явно появившихся туточки чуть ранее отряда Датча.

- Ох ты ж ёлки-моталки, в рот мне ноги, поперек-тебя-да-вдоль, собака ты злая, баркас-мне-в-глаз, расчехлить тебя через клюзы да растудыть в качель, - страшно ругается американскими матами майор и корчит рожи на темнокожего предателя и бывшего бро Дилона, корчит и стращает, - не расскажешь всю правду, факофзебитч, я тебе флюгенгехаймен воткну аки ректальный термометр, верно, Мак?

Мак, явно не любящий конкуренцию в виде чернокожего братишки из гетто лишь сурово кивает, но тут Дилон решит колоться и рассказывает о спецмиссии, контрас, русских и вообще опасности. Все понятливо кивают, рассказывают, мол, мы не убийцы по найму, а спасатели, а стволы у нас, особенно у Блейна, чисто ради понтов и прут дуром в сторону лагеря.

Где-то в этот самый момент нам впервые показывают непонятную фиговину, смотрящую на ребятишек откуда-то сверху и в странном цветовом диапазоне. Далее показывается крутое уничтожение всех и вся, горящий хибары, орущие и дохнущие повстанцы-контрас, взятая в плен латиноамериканка и отступление в сторону вертушек, должных прилететь под вечер и унести наших героев в закат.

Но, чу… Не тут-то было и заявленный в названии Хищник начинает своё дело, а его, как выясняется, он знает туго. От чего, к слову сказать, пацаны начинают помирать быстро, жестоко, кроваво и всё такое. Кровь льется рекой, трупы пропадают, непонятная зараза воет на луну и выдёргивает череп с позвоночным столбом, Ад и Израиль, зрители СССР в шоке, пацаны в восторге, давайте вторую серию!

Ага, ждите… Ждать, к слову, пришлось недолго. Бабло всегда побеждает зло в виде здравого смысла, логики и всё такое, но сперва закончим начатое.

В общем, Шварц побеждает в одиночку, кольями, луком и мускулатурой с военной хитростью, изгваздавшись серыми фекалиями до превращения в дерьмодемона, все прочие помирают, звучит фраза про урода с ублюдком, Хищник корчит страхолюжное щачло, адски смеётся, мелькают непонятные электронные фигулины крохотного табло, ба-бах, ядерный гриб, Датч ждёт вертушку, стоя в пепле по самые яйц… колена.

Занавес, сиквел, культовый статус и бла-бла-бла.

«Хищник» цепляет взвешенностью рассказа, харизмой героев, проработанными мелочами и молодым Шварцем. И самим Хищником-яутжа, неудержимым и опасным аки бронепоезд «Революционный матрос-герой товарищ Железняк». Секрет, казалось бы, прост, но... Но попробуй повтори. Рассказ о повторе завтра, потому как вторая часть того на самом деле стоит. А сама съёмочная группа? Ну…

Мактирнан снял «13-го воина» и это лучшее из последнего. Шварц стал так себе губером и не смог вернуться в кино заслуженно да прекрасно. Остальные… Остальные растворились во времени.

Разве что Хокинс, он же Шейн Блейк не просто стал одним из востребованных сценаристов Голливуда, но даже получил возможность ребутнуть франшизу. А как справился? Ну… Такое себе.

Сильвер, Джим и Остров

Писать нужно вот так, чтобы через двести лет оно снова звучало кому-то:

- Дарби Мак-Гроу, Дарби Мак-Гроу… Дарби, налей мне рому!

Капитана Флинта никогда не было, а судно с названием «Морж» не ловило парусами попутный ветер, «Веселый Роджер» порой называют сказкой, кортик Джима Хокинса следовало называть тесаком, а в самих пиратах романтики не водилось совсем. Ну, это мы с вами знали еще тогда, как в первый раз открывали ту самую книгу.

- Пиастры! Пиастры! – кричал попугай Сильвера, а «Эспаньола» рассекала волны, раз за разом идя к острову, где ручьи истекали кровью, зелень росла из костей мертвецов-матросов, земля прятала в себе золото и самоцветные камни, день пел острой сталью, а ночь криками раненых… и так уже больше двухсот с лишним лет.

«Остров сокровищ» книга честная настолько, насколько она может быть для подростков. Здесь никто не совершал подвигов из последних сил, здесь люди умирали, хорошие и плохие, тут мальчишку на полном серьезе могли просто прирезать и все. В этой книге не было иронии и скрытого добра «Гекльберри Финна», а приключения Тома Сойера рядом с ней казались совсем детской сказкой.

Джим Хокинс открывал сундук мертвого Билли Бонса и находил её.

Карту.

Рафинированный Питер Блад от Сабатини и пафосный Черный корсар от Сальгари к моим сорока шести годам конкретно проиграли схватку с историей о поисках сокровищ капитана Флинта. Даже в восемь лет натуральный запах настоящих пиратов достиг носа, проник внутрь и закрепился там навсегда.

Пираты пахли не только солью и порохом, нет. Кое-чем другим: плохим ромом, кислыми яблоками из бочонка, вымачиваемой солониной, потом с кровью, впитавшимися во все поры кожи. Пираты не были благородными донами и не стремились спасать красивых Арабелл Бишоп с Ямайки. Они незаметно следили за всеми вокруг, подкрадывались на длину удара и били раскладными острыми ножами в спину, чтоб наверняка. Ядра в их пушках бывали реже книппелей, отправить гулять по доске или просто перерезать глотку – как сморкнуться и вытереть пальцы о шейный платок. Им не хотелось подражать, они были рыжими псами Дананга из «Маугли» Киплинга: хищной зубастой стаей, наваливающейся массой и убивавшей благородных одиночек.

Джон Окорок-Барбекю\Долговязый Сильвер, Слепой Пью, Черный Пес, Билли «Рому, Джим, рому» Бонс, Израэль Хэндс и остальные. Шайка прохвостов, головорезов, убийц и людей, спустивших все заработанное грабежом, насилием и сотнями перерезанных глоток за спиной. Не помню, как звали всю команду Тимура, кроме Гейки, да и из коротышек не помню никого, кроме Незнайки, Знайки, Винтика с Шпунтиком и даже близко не скажу, кто состоял в «молокососах» капитана Сорвиголовы.

Джентльменов удачи, отправившихся за кладом капитана Флинта, ставших знакомыми в то же время, помню даже сейчас.

Ой, скажите вы, дети моего поколения, заставшие СССР, Первый канал и великолепный мультфильм Черкасского, что вы нам врёте?! Чего это они у вас такие мрачные и вовсе не смешные?

Ну, почему, те самые, где Джон Сильвер говорил голосом Джигарханяна, тоже никогда не забудутся. И там были веселые приключения, смех, песни и пальба из пушки, пародирующая Джона Рэмбо, все верно.

А еще в моей жизни Джон Сильвер был Олегом Борисовым, вовсе не высоченным одноногим верзилой, не подходящим под прозвище «Окорок», но Олег Борисов, как и всегда в своих фильмах, становился им другим: змеем-искусителем, темным кукловодом и самым настоящим корсаром, куда там Джеку-Воробью… пардон, капитану Джеку-Воробью. С Сильвером от Олега Борисова мог сравниться лишь один настоящий пират и капитан – Барбосса.

А еще им был Борис Андреев.

Смотрел ли «Черные паруса»? Конечно, ведь там, наконец-то, появился сам капитан Флинт. Смотрел ли до конца? Нет, ведь под флагом ЛГБТ, гомосексуализмы, свободной любви и современных нравов, явно необходимых также, как чернокожий Роланд Дискейн, Флинт вдруг оказался геем. А этого моя тонкая душа выдержать не смогла, ведь в глубине меня прячется ватник, гомофоб, сексист и ретроградная патриархальная мужско-шовинистическая свинья. Прочитав это любой рукопожатный современный настоящий человек, равно как любая феминистка, может считать меня кем угодно.

Мои пираты не были геями, как не были и хорошими-благородными джентльменами удачи. Они могли насиловать, жечь, грабить и убивать, и в этой скотской натуре становились настоящими брутальными паршивцами, когда вчетверо на одного, выкинуть за борт весь балласт вместе с пленными, если на горизонте английский военный бриг и все остальное.

«Остров сокровищ» остался для меня тем же, чем стал для Джима Хокинса: проклятым кровавым местом, где люди превращаются в зверей. Но именно это и заставляет до сих пор брать, и перечитывать книгу Стивенсона, слыша ветер, крики чаек, чуя соль, порох и кровь в носу и на языке.

Пятнадцать человек на сундук мертвеца, йо-хо-хо и…

Самое первое тёмное фэнтези

Память иногда обманывает, и вот первым фэнтези считаешь историю Элли, Тотошки и Изумрудного города, а первым тёмным – советские сказки. Но это не совсем так, а сказки вообще были грузинскими, а тёмными их делали картинки Дмитрия Махашвили, чудесные, необычные и врезавшиеся в память.

Было ли в СССР фэнтези вообще и детское в частности, не говоря о тёмном? А то.

«Калевала», её сказки тысячи озёр и её герои руками Кочергина.

«Финист – ясный сокол» в кино, где герой становился истинно монстром, обращённый злым колдунством Картауса Рыжего Уса.

«Аленький цветочек» Аксакова, чьего героя любой иллюстратор приводил к внешности страхолюда, годного к освежеванию Геральтом.

Куча советских киношных Кощеев, сумеречно-тевтонский Милляра, злато-хитро-добренького Табакова и демонический Филипенко.

Сказочный сборник Платонова «Волшебное кольцо» с фурри-медведями, змеедевами, коварными злыми царствами и прочей тёмной красотой.

Миронов и Чума «Сказки странствий», осенняя грусть Шнитке и дороги, ведущие Орландо с Мартой в странно-страшные праздники.

Пещера подземных рудокопов, того и гляди ждущая обращения в Морию.

Синелуч, Карбарас, король Жан-Жак с лицом Караченцова и весь тот паропанк.

Но настоящее тёмное фэнтези, полное хитрости, коварства, истинной жестокости, чуть-чуть отстающей от Красной Свадьбы «Игр Престолов» по количеству загубленных голов, мне подарил в детсадовском детстве самый добрый журнал – «Весёлые картинки». Вернее, его книжки-малышки, вырезанные и склеенные мамой. До азбуки оставалось всего ничего, страшную картину пера Заболоцкого мне читывали с выражением, детская память впитала её навсегда и…

В общем, уважаемые и обожаемые, смех смехом, грех – грехом, будьте аккуратнее и не сильно смейтесь, рассматривая далее приложенную версию ужаснейшего детского тёмного фэнтези времён позднего Союза, фэнтези с человекоподобными грызунами, войсковой операцией, базисом существования паразитической популяции фурри и ваще – всю жестокотость… жестокость «Как мыши с котом воевали» Николая Заболоцкого и иллюстрации Эдуарда Гороховского.

И не говорите, мол, не предупреждал.

Такое вот первое тёмное фэнтези)))

Трубка Шерлока Холмса

Давным-давно, лет тридцать назад, только закончил первый класс, носил звездочку и читал хорошие книги. Добрые такие книги, без чего-то современного и натуралистичного. Там даже злодеи злодеили исключительно за-ради злодейства, а не чтобы получить профит, построить империю или уничтожить Рэмбо, спасающего афганский народ.

- Димка, а ну иди…

За «а ну иди» скрывалось много всего разного, только любимого там оказывалось не так и много: убрать у свиней, убрать у кур, натаскать воды, нарвать травы, сходить за дом и, лазая в колючем малиннике, набрать ягод… хотя это было неплохо, сгонять за хлебом, когда по телику Робин Гуд, и не наш, а английский, и…

В общем, много всего интересного включало в себя это самое «а ну иди», и не любил, на самом деле не любил, только когда кололи свиней. Сам не помогал, но смотреть приходилось, привыкая к вполне нужной смерти.

- Юрк, давай покурим.

Тогда дед еще курил в основном «Астру» или, реже, «Приму». Коричнево-красные пачки соседствовали с отцовскими светло-рыжими из-под «Опала» или «Родопи». Отца дед чаще всего называл именно Юркой, сразу после мамы, вышедшей замуж, приняв его под свою руку. Такую, добротно-деревенскую руку, что гладить не особо привычна.

- Пойдем.

Когда отец садился за руль дедовского «запора», смеяться он мог начать в любую минуту. Ездить дед не любил и даже боялся, прямо как я сейчас, и пол в машине был практически продавлен от постоянно врубаемого тормоза. Отец хмыкал, закуривал, щурился, клал руку на дверку, опустив стекло и…, и мы ехали куда нам только хотелось, подпрыгивая внутри смешно-пузатого, ярко-красного и добро-глазастого запорожца, с рулем, обтянутым хитро-цветной плетенкой из проволоки, с розочкой на рычаге и с курящими внутри мужиками.

И как-то никому даже не думалось брать и начинать ругаться, мол, хватит тут дымить, дети тут и все такое. И ладно бы, коли потом вред был, так нет… Господь и спортивный врач свидетели всей честности моих слов – сердце с сосудами работали аки часы, у меня, в смысле. Хотя и дымили мои взрослые мужики как два паровоза и постоянно рядом.

- Отец, мундштук потерял. – Бабушка снова и снова клала черно-цветной мундштук в синий дедовский пиджак, тот кивал, надевал светлую фуражку, уходил по делам и…

Мундштук находили и приносили все соседи по улице. Дед Андрей вообще просто отдавал мне, как и баба Женя. Наши соседи были нам просто родными людьми и относились как к своей семье во всем, подмечая мелочи и помогая в них же. Плешачиха отдавала мундштук вечером, когда приходила посидеть на лавке у забора и обсудить с бабушкой что-то интересное. Тетя Роза обычно ловила меня, целых пять раз, у своего дома на другом конце улицы, где мы вечно сидели в их песочнице с танками и солдатами, вручала мундштук и следила, чтобы теперь не потерял уже я сам. Околины передавали мундштук через Плешачиху, а как звали бабушку Бойковых даже уже не помню. Та клала его у своих больших качелей. Самое потешное тут одно: дед им почти и не пользовался. Вообще.

Табак дед начал сажать года через два, вместе с огромными листами талонов.

Причем тут Шерлок Холмс? Скажете тоже… Я ж говорю: в моих книгах даже злодеи злодеили несколько иначе. И всегда попадались, несмотря не на собственный ум и изощренную фантазию. Кто ловил злодеев лучше остальных? Все верно, лучший ум Англии, главный консультант Скотланд-Ярда, гениальный сыщик, играющий на скрипке и любящий мучить бульдогов опытами, пусть и потом, мистер Шерлок Холмс.

И?

Все верно, Шерлок Холмс имел много привычек и страстей, но главными были две, сами понимаете: ловить преступников, разгадывая загадки и, в очередной раз сделав доброе дело, садиться у камина в компании доктора, трындя обо всем подряд и нахваливая самого себя с, пусть и редко, своим товарищем. И, конечно, окутываясь дымом из своей шикарной носогрейки.

Само собой, быть таким же умным, и смелым, и хитрым хотелось неимоверно. Только вот, если уж становиться Шерлоком Холмсом, то надо будет начинать курить. А как? Это же плохо, вредно и вообще, а?

Эта проблема, забыв о причине, решилась чуть позже. Лет так через столько же, сколько мне тогда было.

Республика ШКИД

В СССР детскому воспитанию уделяли много внимания. От кружков с секциями и до журналов с мультфильмами. Отдельно стояли почти главные учителя подрастающего поколения – литература, специальная детская и подростково-юношеская.

«Республика ШКИД», грустная, смешная, яркая и живая книга, один раз экранизированная с великим Сергеем Юрским в главной роли, одна из обязательных к прочтению детьми и сейчас. Потому что хорошие книги не имеют привязки ко времени, политической, социальной и экономической ситуации вокруг. Хорошие книги – это просто хорошие книги.

«Республика ШКИД» была написана двумя бывшими беспризорниками, Белых и Пантелеевым в весьма юном возрасте, когда граница двадцати лет находилась еще очень близко. Рассказанное в ней и ставшее, пройдя через запрет и забвение, тем, что сейчас называется «культовым», было взято не с потолка. Оба бывших воспитанника настоящего учебного учреждения, руководимого Сорокой-Росинским, выведенным в «Республике ШКИД» как Викниксор, он же Виктор Николаевич Сорокин, знали о чем писать.

В наше время купить ее несложно, хотя, порой, стоимость переиздания неприятно удивляет. Но, как водится, есть более экономичный путь: записать ребенка в библиотеку, «Республика ШКИД» есть в любой. Почему нужно дать ребенку возможность прочитать ее, настояв на обязательности изучения текста от первой до последней точки? Из-за инфантилизма наших с вами детей, созданного, опять же, и нами с вами, старающихся дать им все-все и побольше, памятуя о собственном детстве, пришедшемся на Перестройку, развал СССР и девяностые годы. Донести саму мысль о том, насколько может быть плохо и насколько дорого каждое имеющееся у них благо, без спартанских условий, можно лишь через книги, пропущенные чадом через себя и понятые. И «Республика ШКИД» подходит для этого как нельзя лучше.

Цыган, Янкель, Япончик, Купа Купич Гениальный, Дзе, Саша Пыльников, само собой, Мамочка, с его нашлепкой поверх потерянного глаза. Посиделки у печки, сушка найденных окурков, охота за остатками ужина в кухне, самоволки за территорию интерната, всплывающий в конце книги разбой, осуждение, покаяние, дружба и родственные чувства друг к другу, пронесенные потом на много лет вперед и не разрушенные ни войной, ни репрессиями, ни чем-то еще.

Не стоит думать, тем, кто не читал, что здесь есть только какой-то чад кутежа во мгле пучин социалистического ада, вовсе нет. Просто сама жизнь сложных подростков, чаще всего сирот, детей Революции и Гражданской войны, никак не могла напоминать обычное доброе детство. Петроград-Ленинград-Питер двадцатых годов двадцатого века диктовал населению жесткие рамки, где им и приходилось существовать.

Герои «Республики ШКИД», едва выкарабкавшись из пучины преступности, куда их закинула судьба, оказались в закрытом интернате. Найденные сотрудниками ВЧК и рабоче-крестьянской милиции, прошедшие через сито отбора по склонностям и характеру, они оказались перед сложным и страшным выбором: жить вольно и свободно, оказавшись все равно за решеткой, либо согласиться на воспитание в заведениях, только-только заново открываемых большевиками. Заведениях, должных превращать озлобленную уличную шпану в нормальных и образованных людей.

Главное в книге – именно они, ученики и воспитанники, разбитые на несколько классов по возрастам и пытающиеся жить иначе, чем было несколько лет до этого. Хлесткие клички, заменяющие имена, лихие выходки, порой за рамками уголовного права, борьба с учителями-халдеями, еще детские и подростковые увлечения, живущие даже в таких сорви-головах, и все это, целая жизнь в несколько лет, когда год это очень много, внутри стен школы-интерната.

Авторы, явно любя свое прошлое, не жалели красок, ярких и порой темных. Книга вышла искренней и честной, читающейся понятно и сейчас, когда мало кто помнит, что есть «махорка», а уж слово «гимнастика» воспринимается только как олимпийская дисциплина, а вовсе не как комплекс для физического развития. Слово «буза» здесь равняется понятию «бунт», зубарики – способ музыкальной игры, а Амвон, т.е Американская вонючка, это прозвище кастелянши. И все, надо сказать, именовалось едко, метко и по делу.

Дайте ребенку эту книгу и, глядишь, чадо сможет оценить всю благость смартфона, нескольких пар обуви, гироскутера с великом, что не снились его родителям в детстве, чуть иначе. Или даже найдет в персонажах и их отношениях то самое, что сейчас происходит внутри его или ее класса, ведь люди не меняются, оставаясь теми же самыми людьми, что и сто лет назад.

ЛиАЗ 677

В советском детстве они были везде и всегда, длинные, с добрыми круглыми глазами, чаще рыжие или красные. Бело-разноцветные, с полосами, пускали на деревеньки с селами рядом с нашим городом. Сейчас, в двадцать первом веке, кем-то принято их поругивать, кем-то вспоминать с ностальгией, но равнодушными они никого не оставляют. Среди тех, кто их помнит, конечно.

Ликинские автобусы ходили строго по расписанию и по нескольким маршрутам. Наш город был относительно молодой, но те, кто его построил, вышли на пенсию, а легковые машины тогда встречались куда реже.

- Ой-вей, бутылочный звук этого скотовоза…

Такие комментарии встречаются часто. ЛиАЗы не были самыми хорошими автобусами, но скотовозами они становились не сами по себе, а из-за людей, трамбовавшихся в них как сельдь-иваси в промысловый трал. И то, такое с ними случалось только в часы пик крупных городов. В маленьких ЛиАЗы катались себе спокойно, лишь в пятницу-субботу набиваясь полностью, когда приходили студенческие электрички. Работы тогда хватало в самом городе и в Самару ездило не так много человек.

Я не помню их скотовозами из-за многих причин. Мне досталось ехать в битком забитом 677 только в нулевых, в Самаре, работая в охране и добираясь на 44-ом маршруте в универ. Я помню их спокойно катавшимися в моем детстве и юности.

Говорят, в СССР всегда были пустые магазинные полки, а когда привозили колбасу, то люди стояли в очереди часами. Само собой, весь этот жупел происходил с выдачей «докторской», сваренной из туалетной бумаги, по талонам. И ведь не поспоришь… Практически. Но, как водится, есть одно «но».

Талоны – 88-90 годы, а до того дефицит имелся далеко не во всем, как бы того не хотелось тем, кто не любит Совок. И даже товары по талонам лучше, чем полки с морской капустой и солеными огурцами конца 91-го и начала 92-го. Но речь не о том.

Мне было шесть или семь, надвигался Новый Год, а к нам, совершенно неожиданно, приехала семья дядьки. Они жили в Вартовске, на северах, появлялись летом, а тут вдруг прилетели под праздники, все вместе. Моим лучшим детским другом был мой старший двоюродный брат, да это и немудрено, верно? Кто может быть ближе, чем твой брат?

Мы посидели у деда с бабушкой, нюхая подходящий курник с плюшками, чуть не раскокав пару стеклянных елочек, висевших на еловых лапах, поставленных бабушкой вместо самой ёлки. Потом собрались и отправились к нам, все вместе. Понятное дело, по дороге нужно было заехать в магазин, на дворе стоял голодный Совок и водка продавалась просто так. Видно, заливать горе.

Бело-красный 677 приехал точно ко времени, указанное на рыжей остановочной табличке. Мы и вышли-то именно под него, чтобы не замерзнуть. Мы специально катились на задней площадке, там лихо подбрасывало, а в то самое место, у двери и за поручнем, пока помещались вдвоем. Тогда еще автобусы комплектовали билетными ящиками и только-только поставили компостеры. Мама бросила по три копейки за каждого, даже за нас, открутила ленту и пробила в ней дырки. Совсем как в мультфильме «Ну, погоди!», где Заяц пользовался пастью Волка для того же самого.

677 довез нас до магазина, скромно украшенного развешенными разноцветными флажками с Дедами-Морозами, Снеговиками, Снегурочками и всяким разным веселым зверьем. Видно из-за страшного дефицита нам с братом обнаружилось по бутылке сладкого «Московского» кваса и большой «Юбилейный» пряник. Что там брали родители – нас мало интересовало, наше детство пока не фокусировалось на алкоголе с сигаретами.

Потом у нас появились новые модели ЛиАЗОв, но старенькие все еще бегали, позванивая на поворотах, гоняя жаркий воздух отопителя и развозя бабулек с дедульками, мамок с детьми, школьников и редких взрослых по нужным им остановкам. ЛиАЗы откатались все 90-ые, к их концу совершенно страшно хрустя и потрескивая.

В Самаре они гоняли по еще муниципальным маршрутам 74, 75 и 80 до самых десятых, редко рыжие, чаще бело-цветно-полосатые. И закончились как-то разом, канув в Лету вместе с турецкими самарскими «мерседесами», сдавшись под напором частных газелей, хёндаев и прочих Богданов. На Блюхера, в автохозяйстве, бело-голубой 677 стоит на постаменте, как памятник. То ли самому себе, трудяге, то ли времени, когда водителей маршрутных автобусов с утра проверяли врачи.

И, да: это очень сентиментально, но именно та поездка под Новый Год и мое советское детство не дает считать их скотовозами.

Последний фейерверк

- Бамбус!

- Чевока!

В моей школьной жизни как-то случились Мафия, Мокрый, Рыба, Тошниловка, Тошиба и где-то болтался Акела. И, конечно же, в городе имелся Кабан. Хотя, конечно, Бамбус и Чевока звучат оригинальнее. Но у них там был просто Коржик, и Певица Тра-ля-ля.

Люди такие люди, погонялы вовсе не обязательны только для сталкеров, а школьные годы чудесные у всех разные, включая прозвища. И не только.

Хорошие книги не обязательно легко зайдут с первой строки. А вот зацепить им полагается максимум с третьего абзаца. Только тогда книга может считаться хорошей, если зацепила и, конечно же, если помнишь её спустя тридцать с небольшим лет. «Последний фейерверк» как раз из таких.

Сборник рассказов Яковлева как раз из таких. Даже не беря в руки и не перечитывая, легко вспоминаешь несколько историй, включённых в неё чёрт знает сколько лет назад. Это не странно.

Юрий Яковлев придумал Умку, маленького белого медвежонка, знакомого всем советским детям. Юрий Яковлев воевал, защищал Москву, учился на журналиста, катался по огромной стране, видел многое и многих, на всю жизнь оставшись с вой ной, засевшей где-то внутри осколком оружейной стали. Юрий Яковлев писал не самые добрые, но какие-то очень светлые в концовке рассказы.

Учительница отправилась за самым молчаливым и независимым учеником, пытаясь разгадать падение его успеваемости. Ученик выгуливал несколько чужих собак – пенсионера-ветерана, больного сверстника, ещё кого-то и подкармливал пса-водолаза, чей хозяин ушёл в море и не вернулся. И он принёс в класс багульник, распустившийся зимой.

На бывшей окраине Москвы стояла новенькая школа и торчали в разные стороны тополя. А раньше, когда к городу пёрли танки с крестами, здесь воевала батарея совсем молодых парней. Только давнишний солдат, отыскавший свой окоп, прекрасно понимал – ребятам и девчатам, бегущим домой с уроков, это именно сейчас неважно и непонятно.

Над прибалтийским городом ветер крутил флюгеры-корабли, флюгеры-петухи, флюгеры-стрелы и флюгеры-русалки. По старым улицам в осеннюю хмарь шлялись подростки, смотревшие не в смартфоны, а в небо, и среди них шёл скромный Киру, смотрящий лишь на Айну, а она рассказывала о странном флюгере, не похожем ни на что вокруг. И Киру, чтобы доказать то ли ей, то ли себе, что-то ненужное, забрался на крышу и увидел, что там, большой и старый, скачет всадник на коне. Потом случились пожарные, милиция, отделение и уважение со стороны той самой, из-за кого всё и случилось.

Мальчик с коньками шёл на каток и хотел покататься с девочкой-симпатяшкой. Он остановился у немолодого человека, едва сидевшего на скамейке. Оказалось, тот не пил, что ему плохо, ведь возле сердца зашевелился осколок, оставшийся с войны. Мальчик помог ему добраться домой, едва не погиб под колёсами скорой, останавливая машину на дороге и потом отправил телеграмму его семье, вызывая из гостей.

А ещё… А ещё здесь много тоски настоящей безотцовщины, доброе восхищение мирной спокойной жизнью, первая влюблённость милой девчушки, встретившей молодого офицера-сапёра посреди бескрайней степи, лётчик, сумевший отвернуть самолёт от жилых домов и не увидевший ждущего его мальчишку, волшебство пластилиновой магии в руках отпетого хулиганья, память о Тане Савичевой и её Ленинграде и много остального интересного, местами доброго, а где и грустного, абсолютно понятного и рассказывающего о недавно закончившейся жизни без мобильников, Интернета, такси до булочной, гипермаркетов, экспресс-доставки и новой холодной войны.

Юрий Яковлев, если судить по рассказам, писал, как дышал. И это хорошо. Ведь только так можно создавать книги.

А, да, причём тут фейерверк? Всё просто – жил в южном городе мастер дядя Евгений, пиротехник, ветеран и хозяин «адской кухни» в старом бастионе. Он, точно Гэндальф, творил салюты, шутихи, бенгальские свечи и настоящие фейерверки, обучая пацанву городка. И как-то раз один из сорванцов немного ошибся. И…

«Есть жизни, похожие на коптилки: они долго теплятся, дают мало света и наполняют округу дымом и копотью.

Но есть жизни — звезды, которые вспыхивают ненадолго, но своим горением делают мир удивительным.

Он жил, как звезда. И звезды фейерверка были его друзьями.

Еще! Еще! Еще!

Огни уходили ввысь и не возвращались на землю, а пропадали из глаз в густой темноте южного неба. И сердца знакомых и незнакомых мальчишек летели следом за этими огнями.

…Когда последняя ракета растаяла в вышине, дядя Евгений перевел дыхание и устало опустился на каменный порожек. Он глубоко вдыхал в себя родной едкий запах «адской кухни», словно хотел надышаться им впрок. Потом он поднялся. Осторожно прикрыл дверь «мастерской праздника» и ушел.

Больше его никто не видел, словно он умчался с огнями своего последнего фейерверка. Но отблеск его фейерверков продолжает гореть в памяти людей и не погаснет до тех пор, пока в человеке жив человек» (с)

П.С: - А Воробьёв стекло – не выбивал!

Великолепные иллюстрации – Тамбовкин Арнольд Георгиевич.

Добрый Ээх

- Корабли на дно уходят с якорями, с парусами, на морской песок роняя золотые сундуки… Золотые сундуки!

Армянский народ, в целом, славится своим юмором. Он у них разный, Гарик Мартиросян тому доказательство, а вот в моем советском детстве главным поставщиком гэгов из Армении был режиссер-мультипликатор Роберт Саакянц. И его мультфильмы, полные вырви-глазных моментов, сюрреализма и чудовищного сарказма, есть что-то с чем-то. Не говоря про эту самую песню, льющуюся с губ самой настоящей секс-дивы:

- Корабли стоят разбиты, сундуки стоят открыты, изумруды и рубины рассыпаются дождем…

Каким образом этот душевный человек с бородой смог предугадать губищи на пол-лица – тайна великая есть. Но дочка подводного колдуна, выпущенного из кувшина, со всей своей рыбье-человеческой сексуальностью, жаждой бабла, поклонения и прислуживания, не говоря о губах, вылитое подобие для создания светских полу-львиц и не-до-звезд нашего с вами времени.

- Если хочешь быть богатым, если хочешь быть счастливым, оставайся мальчик с нами, будешь нашим королем… Да будешь нашим королем! Ла-ла-ла, ла-ла-ла…

Тут стоит прикрыть глаза и вспомнить. Видели один раз, так никогда не забудете. И палитры с характерной манерой рисовки, отсылающей чуть ли не к Желтой субмарине биттлов, и ужимки подводных чудищ, где есть даже Годзилла, если внимательно присмотреться. Саакянц творил чудо и это чудо давно уже пережило самого режиссера. Как часто случается с гениями. Хорошо, что этого гения ценили и любили уже при жизни.

- Я – добрый Ээх!

Старик смотрел на огромное нечто, легко менявшее форму и не знал, как ему поступать. И если в «Синем море, белой пене…» мальчишка легко угадывал способ вернуть все взад и запереть фантасмагорию с русалкой, сундуками и остальным, тот тут даже переживалось. Особенно из-за курточки и фески Ээха, ярко-красных и почему-то заставляющих волноваться. Ни о каком геноциде армян османами мы, дети СССР, еще не знали, но тревожно становилось.

Но суть всех мультфильмов Саакянца сводилась к победе добра над сиюминутным, злым и корыстным, и главное было сказано в самом начале, говорящей рыбой рыбаку: делай добро и бросай его в воду. Оно не пропадет – добром к тебе вернется.

И рыба превращалась в человека, приходила к рыбаку в гости и встречала Ээха такими скороговорками, наполненными такой лютой дичью, навроде зайца, что море не перебежит, что ужасно-пузатое страховидло, вот только желавшее напакостить, улетало подальше, воняя выхлопом аки ракеты «Фау-1» и разлеталось протуберанцами где-то за пределами Солнечной системы. А говорящая рыба шла к морю и там превращалась обратно. И только сейчас, выросши и понимая, что армянская церковь куда старее РПЦ, а турки на самом деле убили очень много армян, думаешь – а имеет ли какое отношение к этому один из первых символов Христа, т. е - рыба?

А еще была Масленица. Та самая, где «пока я на лошади медленно раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре», ты на своих двух «раз-два, раз-два, раз-два и на месте».

И…

- В море ветер, в море буря, в море воют ураганы, в синем море тонут лодки и большие корабли…

Индейцы

Говорят, что главным индейцем в СССР был Гойко Митич. Верю, не спорю, это вполне понятно. Но, уважая мускулистого югослава, могу ответственно заявить: главным индейцем СССР, для меня-мальчишки, остается Талькав. Тоже не совсем краснокожий, снятый совместно с болгарскими кинематографистами Талькав из «В поисках капитана Гранта». Так уж сложилось.

Наше детство было клевым, веселым, спортивным и полным хорошего. Понятно, кому-то приходилось туго в те же времена, но сильно плохого в восьмидесятых годах вспомнить не выходит. Детсад, школа и ее начальные классы, звездочка с Ильичем и, чуть позже, пионерский галстук. Сделанный из какого-то искусственного шёлка и ни разу не красный, скорее рыже-морковные, гладкий и не особо любимый при носке. Порой галстук цеплялся на лицо а-ля шейным платок бандитов-ковбойцев, прячущих лицо. А дальше, с гиканьем, топотом и прочими непотребствами мы сайгачили по нашей части второго этажа школы имени Ф.Э. Дзержинского. Чаще всего такое случалось сразу после каникул или прямо перед ними.

Оно и не странно, Гостелерадио северного Мордора старательно крутило во время школьных каникул все интересующее подрастающих граждан: сказки, мультфильмы, познавательные передачи и, само собой, приключенческие фильмы. Сложно было не поддаться на провокацию, придуманную не иначе, как в застенках КейДжиБи, и не использовать галстук не по назначению. Беда скрывалась в комнате вожатых, находившихся в соседнем крыле. Поймали с тканью, что «с нашим флагом цвета одного» и пипец, веди родителей в школу…

Но суть не в этом, суть в индейцах.

У нас было не очень много развлечений, на самом деле. Зал с игровыми автоматами, сколько-то аттракционов в парке, не самые частые интересные фильмы в кинотеатре. Не зря же видеосалоны пользовались такой популярностью, верно? Книг нам доставалось чуть больше.

И уж книги про индейцев, разных, но в основном – хороших, положительных и угнетаемых, этого было немало. Фенимор Купер, Гюстав Эмар, Карл Май, немного Буссенара, но у того индейцев как раз было не так много. Ну, Белый Ягуар, вождь араваков и все такое.

Но даже в этом дефиците хватало авантюризма и духа приключений, чего уж там. Тогда, наверное, все эти Великие Змеи, Расщепленные Дубы и Верные Руки даже не показались бы смешными. Не, эти парни были по-хорошему круты и суровы, немногословны и умели надирать задницу подонкам с негодяями. Этих хватало по уши, от подлеца и предателя Магуа и до всех банд угнетателей с белой кожей, от красных английских мундиров до блестящих касок конкистадоров, от треуголок французской колониальной пехоты и до шляп-стетсонов ковбоев, желавших уничтожать краснокожих от заката до рассвета.

Томагавки, ружья-оленебои, луки и знание следов, великолепные непокорные мустанги, кожаные фляги и ножи с роговыми рукоятками. От Аляски и до дельты Амазонки, пешком, верхом, в пирогах и даже на плотах, мы следовали за молчаливыми героями, сражавшимися за свободу и против угнетателей. Не цензурированные версии «Зверобоя», где Водяной Крысе делавары, или может гуроны, снимали скальп, заставляли немного волноваться, но…

Но потом Натаниэль Бампо, благороднейший из белых, делал свое дело и книга заканчивалась практически хэппи-эндом. Но чуть позже погибал Ункас, последний из могикан и это было куда как хуже. Хотя, конечно, если бы все закончилось именно так, я бы порадовался. А все закончилось «Пионерами» и «Прерией», где от Чингачгука и Кожаного Чулка остались лишь память, прах и пепел.

Но индейцы дарили и другое: Сетона-Томпсона, Кервуда, Лондона, остальных, писавших про Америку, природу, человека и опасности, встречающиеся на его пути. И тогда, в советском детстве, глядя на контурные карты, мы могли пройти от Великих Озер до Колорадо, от Аляски до болот Луизианы не споткнувшись и зная, как называются длинные бороды на тамошних деревьях. Через тридцать лет, смотря «12 лет рабства», пришлось долго жужжать осатаневшей памятью, не желавшей открывать файл жесткого диска головы и, все же, лезть в Вики. Всего лишь чтобы вспомнить про испанский мох.

А вы помните, как, кроме аллигаторов, называют крокодилов Нового Света? Что такое «гончая Маккензи» и как правильно называется шестистволка с почти автоматическим огнем?

Уроки труда

- Сначала зубилом вырубаем петли, потом по одному, со мной, сверлим дырки и потом зачищаем, чтобы ни заусенца, ни чего другого. Поняли?

Нас тогда, в девяностом, почему-то сразу перевели в пятый класс, минуя четвертый. Одиннадцать лет обучения выпали нашему сыну, но в школах, где появились одиннадцатые классы с учениками, учившимися десять лет, выпало слушать учителей именно нам.

Вместе с пятым классом и второй сменой в пионерскую жизнь вошли настоящие уроки труда. Не поклейки из бумаги, картона и спичек, шишек или даже шитья варежки-прихватки, а именно уроки труда. Мы стояли посреди слесарной мастерской, глядели на верстаки, тиски, сверлильный и фрезеровочный станки и старались не заглядываться на их соседей, обрабатывающих металл.

Трудовик, седенький, в фиолетовом халате, черных брюках и даже берете, разглядывал нас очень устало и с желанием быстрее закончить день. Но дело свое он знал и преподавал всем одинаково, что с утра, что к вечеру.

- Берем и надеваем халаты. Они на вешалке в углу. Потом берем очки.

Это было интересно и все наши двенадцать представителей мужской половины класса через минуту стояли экипированными. Трудовик зевнул, кивнул и показал на верстак:

- Родители купили зубила? Вы их принесли? Хорошо. Берем заготовку, линейку, простой карандаш и чертим по заготовке две дверные петли. Потом берем молоток и…

Чего тут рассказывать, все и всё знают. Столярка со слесаркой, швабры, табуретки, скалки… Наверное, у всех находились два идиота, самый умный и самый смешной, решившие выточить вместо скалки деревянный член и отнести к девчонкам, в их царство плит с швейными машинками. Было же, да?

Пять лет. Пять лет, с пятого по девятый, или, как раньше, с четвертого по восьмой, школы учили детей труду. Приучали пацанов к рубанку, киянке, стамескам, напильникам и технике безопасности. Девочки, которые хотели, вполне себе учились многим нужным вещам. Никаких кукареканий и «ой, они же дети, им нужно жить полной жизнью». Просто уроки труда и умение правильно снять кромку у совершенно ненужного куска металла.

Как-то мы с тестем ставили двери в квартире, вырубая под петли. Стамеска была острой, даже не русской, работать оказалось легко и беспроблемно. И только дорубая третью дверь вспомнил: а ведь меня научили держать вот ее и стучать вовсе не отец или дед. А наш трудовик, рассказывавший басню за басней.

- Мы с мальчишками арбузов надрали, а тут сторож, собака, ну, мы через забор и по сугробам и по сугробам…

Мы ржали над ним как кони, он делал вид, что он строгий и вообще. И, как-то незаметно и спокойно, научил каждого чему-то. А вот у нашего сына, в седьмом, вместо трудов со станками, запертыми в мастерской без учителя, сейчас поклейка фанерных моделей из «Леонардо». Хоть смейся, хоть плачь.

Мальчиш-Кибальчиш

…Гайдар – шагает впереди!

В первом классе прочитал «Р.В.С». Я ее совершенно не помню, почти также, как историю Чука и Гека. Да, делал кто-то из них пику, водилась в братьев жестяная коробка с красноармейцем, они с мамой уехали в тайгу и чуть было не померли, если бы не появившийся лесник.

Аркадий Гайдар появлялся в жизни советских детей очень быстро. Популярности и экземплярам изданных гайдаровских книг могла бы позавидовать Джоан Роулинг со своим «Гарри Поттером». Написанное бывшим красноармейцем, командовавшим полком в неполные восемнадцать, шло рядом с октябрятами, пионерами и комсомольцами до совершеннолетия.

Недавно перечитал «Школу», поразившись ее глубине и честности. Борис Гориков, убежавший воевать на Гражданскую, не прыгал с фронта на фронта и не собирался воевать против Деникина или Врангеля с Антоновым. Нет.

Весь отряд Шебалова, бывшего шахтера, не умеющего удержаться от пафосных шпор, палаша и всего остального, кажущегося ему необходимым элементом формы, воюет с «жихаревцами». Отряд капитана Жихарёва, две роты, с полуэскадроном казаков и батареей из пары-тройки пушек. Вот вся война Горикова, показанная в не самой толстой повести.

Здесь нет пафоса идеологии, кроме слов самого Горикова, совсем мальчишки. Твердокаменный Чубук, расстрелянный и не предавший Бориса, не рассуждает о светлом будущем, о коммунизме, о Ленине. Он просто твердо знает – против кого и за что воюет. Против прошлого и за будущее, свободное будущее. А анархист Федька, бывший пастух, командующий разведкой отряда, убегает после ареста. После ареста из-за собственного шкурничества, повлекшего смерть одного из ротных красного отряда.

Тут нет героических боев, а сама повесть заканчивается очень грустным: шли санитары.

«Судьба барабанщика», прочитанная лет в девять-десять, оказалась перечитанной после тридцати. И открыла простой взгляд на обмусоленный со всех сторон вопрос репрессий тридцатых. Черным по белому, никого не защищая и не оправдывая, Гайдар пишет о воровстве и растратах бывшего краскома из-за молодой красивой жены. О рухнувшей жизни героя, вдруг оказавшегося самой настоящей парией, о подростковом бунте против окружающего мнения, о странной ситуации, где тот оказался и смог повести себя достойно.

«Тимур и его команда», в Перестройку обсмеиваемые самими читателями, на самом деле несли в себе немало хорошего. Просто времена поменялись и важнее оказались слова не Гайдара и его персонажей, а еще не перековавшейся Шапокляк:

- Кто людям помогает – тот тратит время зря. Хорошими делами прославится нельзя.

Хороших дел у нас много не становится, а Тимур уже давно рассыпался в прах под ветрами времени. Плохо это или хорошо? Только время покажет.

Главным героем Гайдара для советских детей, с их самого раннего возраста, все же становился другой мальчишка. Храбрый, честный и убежденный. И уничтоженный нашим с вами новым временем в первую очередь. Ведь он не просто не нужен, нет. Он вреден.

Мальчиш-Кибальчиш воевал с буржуинами. Воевал, не желая сдаваться и не отступая. Мальчиш-Кибальчиш ждал Красную Армию, но погиб, не увидев эскадроны в буденновках и сияющее марево шашечного удара. Но он не предал самого себя, не выдав военную тайну и не продав ее за ящик печенья с бочкой варенья.

Мальчиш-Кибальчиш сейчас очень страшен для огромного количества людей. Мальчиш-Кибальчиш, веривший во что-то великое, не нужен и неудобен, он ватен до спинного мозга и полыхает ярким кумачом звезды своей великоватой шапки-богатырки. Мальчиш-Кибальчиш не готов воевать и погибать ради ценностей рынка, демократии, капитализма, увеличивающейся ставки НДС, закрывающихся школ и растущих, как грибы после дождя, церквей.

Мальчиш-Кибальчиш очень ровного красного цвета. Как знамена армии рабочих и крестьян, забравших огромную страну себе. Он не выдал военную тайну ради нее, ради своей страны.

Почти двадцать пять лет из некоторых мальчишек, страшно погибших на Северном Кавказе, стараются слепить хотя бы подобие Мальчиша-Кибальчиша, разве только не с красными знаменем и звездой РККА. На них, навсегда оставшихся не старше двадцати, все натягивают и натягивают триколор с православным крестом. И это вовсе не плохо, ведь время идет и вера меняется.

Другое дело, что эти погибшие солдаты не старше двадцати лет, в детстве читали вовсю не Писание. Они читали тоненькие книжки с Мальчишом-Кибальчишом. Погибшем также честно, как честно и по-солдатски в сорок первом погиб Аркадий Гайдар.

Плывут пароходы – привет Мальчишу.

Разноцветные истории

Динозавры, муссоны, «чёртовы пальцы», байка о подьячем Крякутном, подарок Эола Одиссею, как работают барометры, почему не боги горшки обжигают и можно ли приучить детей читать что-то полезное? Несомненно, хотя и не всегда.

В общем, жил-был в СССР Димка, чей батёк работал полевым учёным. И как-то раз, явно видя усталость супруги от разгильдяйства отпрыска, забрал того с собой, на край света, окунув в жизнь, где имелись тёмный лес, домик егеря, парное деревенское молоко, сладко пахнущая летне-дикая малина, совиный гук глубоких оврагов, ледяные ручьи, быстро бегущие облака, молодые ветра, интересные люди и настоящее пацанское детство.

Не, не совсем так. Ведь сперва, небольшой повестью, имелось иное, с «жили-были» и…

Жили-были в школе тётушка Тряпка, дядюшка Глобус, красотка Ручка с золотым пером и самый обычный Мелок. Когда внутри оставался только сторож, эти четверо отправлялись путешествовать куда пожелается – поглазеть на динозавров, заглянуть на коралловые острова, узнать о рабском труде, подивиться на огромные производства и оказаться глубоко под землёй.

Несомненно, такое возможно только в выдуманной истории, какой повесть «Белым по-чёрному» и является. Так на то, собственно, и расчёт автора, популяризатора науки, пусть временам и явно ошибавшегося. Хотя, так-то, в ряде вопросов во времена оные, в 70-ые брежневского застоя, насчёт некоторых моментов ошибались многие. Да, в общем, дело и не в этом, а в книгах Дитриха, во времена советского детства изредка попадавшиеся в руки не только ботанам, навроде автора блога, но и лютым последователем Мишки Квакина. И, порой, результат ошеломлял.

«Разноцветные истории» были замечены у орка школьной параллели в год серебра Евро, когда команду Протасова с Дасаевым остановили в шаге от чемпионства Куман, Гуллит, Райкард и Марко Ван-Бастен. Она же нашлась в шкафу деда, мы, октябрята началки, учились в пятидневку, и суббота оказалась потерянной, ведь огрехи сказочности Дитрих восполнял неплохим изложением околонаучных фактов, оказавшись интереснее не только Жюля Верна, но даже жёстко ворвавшегося в литературную жизнь Тарзана. Хотя, несомненно, через пару лет Тарзан разделал как Бог черепаху не только Мелка с Ручкой, Элли с Тотошкой или Гусева с Лосем, но вообще всех. Но его время тогда не пришло.

Огромные стрекозы каменноугольного периода и азбука Морзе, мраморные каменоломни и эллинские храмы, роза ветров и крохи палеонтологии прямо под ногами в обычном овраге с ручьём, карьеры с огромными самосвалами и принцип воздушных шаров, притяжение Луны с приливами, пустыни с арфой Эола и пещеры с растущими сталактитами-сталагмитами и… Много чего ещё, сразу, спустя чуть меньше сорока лет, не вспомнишь. Но то и не важно, ведь тут спойлеры-то особо не нужны.

«Разноцветные истории» последний раз печатались в 1985, издательством «Детская Литература», на самом излёте советского строя, когда вовсю полыхал Афган, страна готовилась к талонам, впереди ждала Перестройка и развал. Но страна пока жила и, как могла, пыталась думать о подрастающих поколениях. Включая неплохие книги.

В общем – мало ли, вдруг кому заметка о старой книжке покажется интересной, верно?

П.С: само-собой, что это издание не было бы ещё более клёвым, не случись иллюстраций Рафаила Вольского.

Талоны, фазенда, картошка

Советское детство не было розово-сладким с кисельными берегами. И дело даже не в людях, а во времени последнего поколения советских детей. В Перестройке, Горбаче и творившемся в стране.

Серо-картонные листы талонов начали выдавать, вроде бы, в 89-ом. Точно помню, как ходили с мамой в ЖЭУ, которое вроде называлось просто домоуправлением, где толкалось много людей, ждущих своих кусков от портянок, привезенных для раздачи. Сигареты, водка, колбаса… В общем, простые вроде бы вещи.

Чертовы талоны продержались недолго, до 91-го, когда на рынке появилось все и сразу, успевай кошелек открывать. Но свое дело они точно сделали, подведя черту под первое государство рабочих и крестьян, начавшись с Прибалтики и Грузии и закончившись в Беловежской пуще. Но речь вовсе не о том.

Хотя, конечно, в СССР все было вовсе не так лучезарно, как порой хочет казаться.

- Деду определили огород, - говорила мама и вздыхала.

Мама безумно любила своих родителей, стараясь делать все правильно и, в меру сил, помогать им чем можно. Дед, строгий и четкий, после войны и родившихся детей, переехал в Отрадный и работал в потребкооперации. Работал на совесть, не воруя и к пенсии живя в собственном доме, купленном еще в молодости, владея несколькими сотками земли при нем же и «запорожцем» третьей, вроде, модели.

Дед же, скорее всего, правильно настроил маму и та отучилась в Кооперативном университете в Мск, став товароведом и к моему рождению работавшей в системе ОРС. Отделы рабочего снабжения ведали всей торговлей нашего городка, мама работала на промтоварах и теперь уже она старалась быть, одновременно, честной и помогавшей всем, кому стоило.

Советское детство помнило дефицит, пусть он и коснулся нас не так сильно. К талонным годам маминых возможностей становилось все меньше. Потому она вздыхала про огород и мы все понимали – деваться некуда.

Картошка. Уйма картошки в мешках перед высадкой, ямки, ведра с порезанной пополам картошкой, несколько раз летом на картошку с насосом и ведрами, чтобы опрыскивать, качая до каменной спины и подавая деду вонючий раствор. Личинки колорадского жука краснели на зеленой ботве и мы их собирали. Потом наступал самый главный день, случавшийся как раз под приезд с Вартовска дядьки с моим братом и мы, дружно, ехали ее собирать.

Помните, как в руках лопалась та самая, семенная, темный клубень, подаривший жизнь кусту и давно сгнивший? Он лопался, сладковато пованивая и растекаясь по пальцам своими белесыми липкими соплями. Разваливался ломко-мягкими боками, заставляя все волоски топорщиться от омерзения.

- Не лентяйничай! – ворчал дед, налегавший на лопату и не обращавший внимания на мое отвращение. И правильно делал, наверное. Моя детская боязнь крови и отвращение к вытаскиваемым из свиньи потрохам, лопавшимся в руках, не дали ему научить меня как правильно резать свиней. Не сказать, что мне плохо без этого живется, но обидно.

Мы собирали картошку в ведра, рассыпали сушиться подальше и возвращались к нашим мужикам, все шедшим и шедшим с лопатами. Если было пасмурно, так хотя бы не ждали теплового удара. Если жарило солнце, случалось всякое.

Дедовские ветеранские огороды возникали во всяких неожиданных местах, когда относительно рядом с городом, когда далеко за ним. Когда получалось «далеко», вздыхал уже я, понимавший – таскать воду для опрыскивания будет совсем тяжело. Мы жили в эпоху вроде бы развитого социализма, но вся наша картошка отдавала временами крепостного права и отсутствия аграрной революции. Герои пионерских книжек боролись за счастье трудового народа, а их дети, такие же, как мой дед-ветеран, сажали, растили и выкапывали картошку мешками. Вместо того, чтобы просто купить. Покупать картошку в конце советского времени? Не смешите мой пупок, от одного запаха, прущего из подвалов продовольственных, порой хотелось удрать подальше и не ходить мимо, овощи гнили, уже привезенные гнилыми.

Фазендами называли дачные участки. В конце восьмидесятых и на все девяностые дачи у пенсионеров, и не только, станут почти самым важным элементом жизни. Их плодами на самом деле жили, когда продавая, когда закатывая или ссыпая и потом пережидая с ними до весны или «вдруг что поменяется». И дело ведь было не просто в своих яблоках, горохе, свекле с морковью и капустой или той самой картошке.

Это было, мать ее, необходимостью.

СССР не был страной с молочными реками и кисельными берегами, уж во времена Горбача точно. Другое дело, что с тех самых дач, выросших рядом с пригородом, где стоял дом моего деда, почти не воровали. Так, пацанами лазили за яблоками или малиной, не топча грядки и нарывая чтобы поесть. Это же было признаком лихости с удалью, в первую очередь.

Когда мы все освободились от коммунистической тирании, обернувшись лицом к цивилизации с демократией, дачи начали громить, выбирая с них все возможное. Капитализм вдруг обернулся нарками, выросшими как грибы после дождя и чужие огурцы они толкали ведрами, наскребая на грамм.

Так что, картошка методам начала двадцатого века – это тяжело. Вот только лучше тяжело, чем твои сверстники, чешущиеся каждые пятнадцать секунд и продающие ворованную вишню.

Овчарка Рой

Человек и собака, дружба и преданность, поиск преступника, жизнь вокруг, немного юмора и жизнь, отличная от нашей, много человеческих отношений и обязательное присутствие четвероногого хвостатого умника, и не комиссара Рекса, а овчарки Роя.

Томи отправился гулять, стараясь обойти территорию пацанвы из домов-башен. Дело было не в Казани времён Афгана с Перестройкой, «Слова пацана», моталок и делёжки асфальта. Всё случилось при Брежневе в соседнем Союзе и у наших соседей финнов. Томи пошёл по делам и наткнулся на большую овчарку, запутавшуюся в кустах. И они подружились.

Потом на Томи стуканул сосед, ведь за собаку надо платить налог, а потом Томи оставили сидеть с соседской малышнёй, а девочка взяла и пропала. И на пыли объездной дороги тонкий нюх Роя вывел всех на протектор и отпечаток кеда с тремя шведскими львами. А потом…

Потом случился ствол, полиция, немного хэппи-энда и продолжения. И вот напечатанное в СССР даже тогда, в пост советском детстве, оказалось интересным. Причина простая – подростковый возраст он везде один и тот же – альфы, омеги, проблемы на пустом месте, эмоции, прыщи, куда ж без них, сование носа в чужие или плохие дела, обязательный пацанский риск и не менее обязательная девичья борьба за корону класса-параллели-школы, несомненные драки, само собой вездесущее «на слабо» и куча прочих дуростей.

И какая разница, по сути, где да когда оно случается. Тридцатые в Подмосковье с Тимуром и его командой, шестидесятые в тёмном Дерри с его Пеннивайзом и клубом Неудачников, восьмидесятые в Хоукинсе с Оди и прочими, девяностые с миром, дружбой да жвачкой… Меняются декорации, политическая обстановка, моды и музыка. Лишь когда совсем плохо и на дворе война – что-то идёт не так, и то, у нас Молодая Гвардия, а в Англии, к примеру, Нарния.

«Овчарка Рой», книга из советского детства, отличалась необычностью, цепляла совершенным отличием во многих простых вещах, врезаясь в память разными моментами. И серьёзными поворотами сюжета, вроде опасной встречи двух друзей с кодлой Лауронена, натуральным абьюзом двойняшек их отцом или тем самым жутким «на слабо», когда выпендрёжника-гопника спасло лишь отважное собачье сердце. И ерундой, вроде упоминания воды Сприти, что через пятилетку-другую, с приходом демократии и рекламы, вдруг превратилась в обычный Спрайт, имидж ничто, жажда всё.

Само собой, что спустя больше тридцати лет с прочтения многое стирается, но рекомендовать книжку для прочтения подросткам родителям подростков можно смело. По проработке персонажей, участвующих во второй части, «Овчарка Рой и 9 «В», книгу можно смело сравнивать с «Чучелом». И, скажем так, не в пользу последней, ведь простые финские подростки немного, совсем чуточку, честнее простых советских школьников средних классов.

Знает ли автор мнения о кинопродукте, снятом с модной заменой пола героев? Да.

Смотрел ли? Нет, да и не зачем, такие вещи нужны там, давным-давно.

Хорошая ли книга? Точно вам говорю – весьма.

Но пока не попробуете сами, то не поймёте, вдруг, обманываю, верно?

45

Кинжалы, плащи, шпаги, католики и гугеноты, гражданская война под личиной религиозной, заговоры и тайны, королева Марго, графиня Монсоро, любовь со страстью, последние Валуа, Горанфло и, конечно, Шико – шут, мастер клинка, шпион и трикстер.

Александр Дюма-старший был нежно любим в СССР всё моё советское детство. Наверняка, его обожали и раньше, но речь о виденном. «Королеву Марго», отпечатанную в девяностом в Куйбышеве многотысячным тиражом, до сих пор можно встретить в каждой третьей семье, а по популярности, на излёте Союза, она уступала лишь Анжелике. «Три мушкетёра» в виде многосерийного фильма давно пора отлить в граните, а исполнение Авиловым совершенно не каноничного графа Монте-Кристо цепляет до сих пор.

Тем не менее, «Сорок пять» в обойме приключенческих книг СССР стоит, либо стояла, отдельно. Причины просты: небольшой, относительно двух первых частей трилогии, размер, незакрытые гештальты навроде воцарения первого Бурбона, и отсутствие ощущения размаха, свойственного, опять же предшественницам. Хотя, казалось бы, в «Сорок пять» как раз таки есть всё: противоборствующие партии аристократов, фактор глубинного народа, N-нное количество ребятишек с убивалко-ковырялками, харизматичные персонажи, отличные диалоги и интересные второстепенные герои. Плюс, само собой, атмосферные декорации самого времени. Ну, как же, все помнят, верно?

Католическая Лига во главе с Гизами против семейки корольков с принцами и принцессками Валуа, во главе коей стоит жестокая мамаша-матриарх из клана Медичи, никаких суровых кардиналов, никаких гвардейцев, вместо них – швейцарцы и орда малоимущих дворян на посылках, плюсом идут внутригосударственные тёрки магнатов, принимающих выгодную сторону и протестантов-гугенотов, на тот момент крайне серьёзных во всём, включая боевой настрой и главный козырь – родственная Валуа семья Бурбонов, живущая в Наварре, на границе с Испанией.

Варфоломеевская резня, любовные истории принцессы Маргариты и графини де Монсоро, дуэль миньонов, внутрисемейные дрязги с кознями и, вишенкой на торте, грандиозный шельма Шико, шут последнего Генриха-Анри Валуа, имеющий право говорить - что пожелается, а если кто решится сделать замечание не по делу – вполне легко протыкает его шпагой, бо Шико мастер фехтования и дворянин.

«Сорок пять» захватывает последние годы Генриха, рассказывая о трагедии недавно могучего правящего дома, о смене династий, о самых настоящих событиях самой настоящей гражданской войны, вяло текущей за три четверти века до Короля-Солнца, во времена, когда, как бы странно оно не прозвучало, закладывался фундамент Золотого века французского королевства. Всё грандиозно и потрясающе, а вот сама книга при этом весьма камерна. Расстояния небольшие, большую часть текста герои курсируют по Парижу с окрестностями и, по факту, дальних далей две: командировка Шико в Наварру и боевитая летопись дю Бюшажа во Фландрии

Камерность заключается даже в самом старте, где в Париж прибывают сорок пять дворянчиков-гасконцев. Любовь маэстро к данной составляющей Франции легко объяснима, ведь мужчины планируют работать телохранителями короля, будучи почти нищими и не имеющими связей в столице. Идея гениальна, ведь выдав регулярную вкусную миску похлебки каждому, плюс красивый ошейник да уютную псарню, хозяин сего ОСпН взамен получает верных неприхотливых рубак, готовых за-ради Его величества на всё. Гасконь-то бедна, сир, бедна, но у друзей есть шпаги-с.

Но, вместе с тем, Париж не спит и заговор плетётся, а Жак Клеман уже точит кинжал. И во всём этом безобразии имеется светлое пятно, и, что не странно, это просто Шико.

«Сорок пять», при всей буффонадности некоторых глав, серьёзна не меньше «Двадцати лет спустя», а второй том истории мушкетёров вещь отличная, тяжёлая и просящаяся в формат хорошего сериала не меньше, чем просилась «Песнь Льда и Пламени», Мартина. «Сорок пять» местами крайне мрачна, как не пытался бы скрасить её персонаж выжившего шута, странновато по-человечески любящего своего господина и в конце-то концов решившего вернуться к нему.

Отсутствие же явно вписанной романтической линии, лишающей текст дурных переживаний, вроде линии Бюсси-Диана или Ла Моль-Маргарита, оставляет куда больше времени второстепенным героям, делающим книгу проще, но от того не хуже.

В общем, если вам не довелось, либо было давно, прочесть о паже, желающем попасть на казнь Сальседа, о сдаче оружия и экипировки под видом металлолома заговорщикам, о общежитии, принявшем под крышу сорок пять молодчиков и их спутников со спутницами, о нахальном малолетке, выкинутом в окно, о вреде нападения на как-бы умерших врагов на пустырях, о охоте короля в компании дворянского ополчения и даже пушек, о правильном выборе вина к ужину и о многом другом, стоящем внимания, то точно стоит взять и открыть бумажный, непременно бумажный, вариант книги «Сорок пять», да желательно с каноничной тканевой обложкой, украшенной великолепным портретом Шико вполоборота от мастера графики Ивана Кускова да перечитать, либо познакомиться с пусть подвыдуманно-приукрашенными, но таки опирающимися на реальные, событиями исторической Франции самого конца шестнадцатого века в изложении Александра Дюма-старшего.

Тренеры

- Судья всегда прав! Если судья не прав – смотри правило первое!

Саныч шевеля усами, диктовал правила игры и строго смотрел на нас всех. Нас всех было почти тридцать, пополам – мальчики с девочками одиннадцати лет, собранные по нескольким городским секциям баскета в один класс. Вот, под его руководство, хотя тренером у нас значилась Римма, супруга Саныча.

Сан Саныч, высокий, чуть сутулый, с длиннющими руками и жесткими усами, стал для команды чем-то вроде нашей классной, Людмилы. Но куда круче и серьезнее, ведь он катался с нами на соревнования, иногда искал самых отмороженных или глупых посреди чужих городов девяностых, спокойно орал, когда требовалось, подсказывал как проявить себя лучше и, само собой, круче, да и вообще. Саныч был своим в доску и, одновременно, тренером. Он сказал – ты сделал и больше никак.

Старая спортивная школа, светившая мне-детсадовцу огромными окнами, стала настоящим вторым домом. В обычной мы учились, бездельничали, получали и раздавали звездюли, боролись с предубеждениями учителей, никак не желавших принимать нашу особенность, а ДЮСШ… ДЮСШ была домом.

Ее старые доски, выкрашенные обычной краской, два пластиковых и восемь деревянных щитов, подрагивали под нашими ногами и бросками каждый вечер. Рыжие болгарские мячи звенели, уже начиная правильно возвращаться в руку, скрип подошв не замечался, а звук свистка заставлял машинально остановиться и ждать указаний.

Александр Захарович, тренировавший старшаков, невысокий и добро-строгий, всегда был здесь, казалось, что даже жил. Если вдруг приходилось раньше начала тренировки, он всегда, с радостью, был готов тебя занять. Например, отправить бегать по кругу, отрабатывать приставной шаг или ведение левой рукой. Ну, а чего бездельничать, верно?

Мы не платили за свой спорт. Нас несколько раз в год отправляли к специальному врачу. Нормативы, чего уж, иногда подтягивали, ведь наши тренеры хотели видеть команду и знали – кто и что в ней мог, помогая остальным и какая разница – как он подтягивается? Подтягивались, правда, мы почти все не очень.

Нам не хватало игр для опыта, роста и нормальных разрядов. СССР рухнул так неожиданно, что вся задумка ГорОНО развалилась карточным домиком. Мы остались странными Золушками, не добравшимися до бала, а просто подглядевшими со стороны. Но тренеры не сдавались и каждый день, к шести, семи или даже восьми вечера – ждали нас в школе. Они и наши рыжие болгарские мячи, помеченные цифрами наших номеров, за три месяца убивавшиеся в хлам и не сразу замененные.

Тренеры находили столовые рядом с дешевыми гостиницами и общагами, где мы жили на областных и редких региональных соревнованиях, старались смотреть – нормально ли жрут тридцать организмов, вверенных им. Возили нас поездами девяностых, где жулья хватало также, как нашей собственной дури. Они встревали в конфликты со старшекурсникам тех самых общаг, иногда с ментами, порой даже с кавказцами. Встревали, если того требовалось.

Наш девятый класс выстрелил в команду со спины. Получив аттестаты мы как-то разом взяли и разошлись, а ДЮСШ осенью встретил уже не всех. Римма привела пяток пацанов со своей дополнительной секции, мы притирались с полгода и, напоследок, в шестнадцать лет выдали свою самую лучшую игру, умудрившись занять третье место по области.

В нулевых баскетбольные команды моего города играли интереснее и лучше. Они надевали форму как в НБА и стучали по паркету, хорошими и годными мячами. А еще они бегали в рибуках с найками. И на это было очень круто смотреть, радуясь за новых ребят, выходящих на площадку нашей спортшколы под свистки и крики наших же тренеров.

Криминальный квартет

Будь это совместный с Голливудом фильм, сейчас он явно стал бы классикой полицейского крутого детектива, лишь чуть уступая «Смертельному оружию», настоящему «Смертельному оружию», с Гибсоном и Гловером. Но на дворе стояла Перестройка, шел восемьдесят девятый, и «Криминальный квартет» оказался просто хорошим фильмом из советского детства, равно как юности или зрелости. Мои дед с бабушкой его как-то не поняли, но вряд ли от того кому-то стало хуже.

Мне было девять, мы ехали к родственникам на Урал, в Кыштым, мама купила толстый журнал про кино, а я умудрился перехватить его, что было не сложно. С нами ехала моя двухлетняя сестра и все мамино внимание оказалось отдано ей. Из статей запомнились три, все о фильмах: «Танк Клим Ворошилов-2», «Делай раз!» и «Криминальный квартет». Каждый из них не оказался обойден руганью, пусть и интеллигентной.

Фильм с Караченцовым критиковали за насилие, образ милиции, не имеющий ничего общего с настоящей, выдуманную историю о мафиозной структуре, вросшей в министерство легкой промышленности с торговлей и за что-то там еще. Мне стукнуло девять, в вагоне мне купили у немого разносчика, они все были глухонемыми по какой-то причине, переснятый черно-белый коллаж из фотографий Брюса Ли, я уже умудрился посмотреть «Конана-Разрушителя» и добрая советская патетика недавно любимого «Макара-следопыта» с «Финистом-Ясным Соколом», уже казалась пресной.

Фильм, как ни странно, показали по Центральному телевидению почти в тот же год, одновременно с показом в кинотеатрах «Фаната», где жестокости, мафиозности, надвигающегося беспредела девяностых и прочего, не менее некрасивого, было больше. Но хаяли, почему-то, «Криминальный квартет».

Недавно, или уже давно, сейчас полгода порой кажутся пятилеткой, его крутили на каком-то из кабельных каналов. Я был у мамы, читал одну из любимых книг своего детства, «Республику ШКИД», и тут увидел разговор на кухне, где герой Стеклова курит одну за одной, а Сарай и Муха, суровые перестроечные мусора СССР, рассказывают, что ему делать. Видно, работники прокуратуры тогда были совершенно иными, ведь Стеклов играл как раз такого.

Дальше я смотрел с интересом и неожиданной ностальгией, жалея, что пропустил момент, где молодой Борис Щербаков, играя мастера-стекольщика, зверски арестовывает двух каких-то упырей. Но я знал, что впереди еще две настоящих жемчужины и потому не переключался.

Мое советское детство совершенно не было безоблачными, с кисельными берегами, розово-алыми единорогами, украшенными серпом с молотом, с хорошими милиционерами, улыбающимися и помогающими старушкам, с врачами Айболитами, умеющими лечить корь, почечные колики и триппер щелчком пальцев и добрым словом. Не, ни фига. Но доброго там хватало.

«Криминальный квартет», как и многие конъюктурные фильмы того времени, показывал прячущуюся и всем знакомую изнанку прогнившей советской бюрократии, единственно виновной в смерти первого настоящего Города Солнца. Это понимаешь уже взрослым, а тогда нам нравилось иное.

Здесь хитрый Сарай, подвесив под потолок какого-то мелкого жулика, ломал спектакль, охаживая того резиновой палкой ПР-1, жулик орал, проводимый мимо важный свидетель-стукач пугался, и хорошие, «наши», менты получали нужную информацию.

Тут Караченцов, много лет озвучивающий крутых героев Бельмондо, очень хотел сам стать таким же. И у него получалось на все сто, глаза горели, он бил ногой с разворота не хуже Чака Норриса, а все преступники, завидев его, заранее проигрывали, обделавшись в штаны от понимания крутости героя, появившегося перед ними.

Главным же, чего частенько не хватало и не хватает западным фильмам, тут была дружба. Дружба бывших детдомовцев, выросших и не оставивших ее за бортом. Дружба наша, с песочницами, с футбиком, где ворота – два тополя, с речкой, куда надо сбежать, с дракой против пацанов из соседнего района\улицы\дома, со строгими, но добрыми учительницами и всегда выслуживающимися паскудами завучихами, с той самой газировкой за три копейки, когда вдруг копеек шесть, а вас четверо, но вы делитесь по-братски, и не стакан на двоих, а один граненый на четверых, чтобы честно.

Это вот и оказалось в фильме главным. И не совсем понятно, поняли ли прекрасные советские актеры, что лучше всего они сыграли героев, не показанных на экране, но понятных каждому и каждой?

Хлеб

- Половинку белого и батона для деда. Хлеб весь не ешь, завтракать нечем будет.

Не ешь, ну-ну… Горячая буханка, хрустящая корочка, отщипнуть разок, другой, третий, вот где-то тут олды должны начать разминать сведённые скулы.

В «Бико», пекарне-кулинарии, как-то раз две недели продавали сухари, ванильные и с изюмом. На вид, бывает же такое, совсем как недавно торчавшие везде и порезанные кусками куличи. Наверное, даже вкусные.

В детстве в крохотном Отрадном хлеба было хоть уешься. И хлебобулочных тоже, само собой. Резали ли с моих любимых ванильных булочек ванильные сухари? Не знаю, точно известно вот что – после развала хлебозавода, развала настоящего, по кирпичику, технологи не остались без работы, умелые руки и умные головы с опытом нужны всегда. Только булочек таких больше нет и дело не только в ингредиентах, ТТК и ГОСТ. Дело даже в оборудовании.

Бабушка отправляла меня за хлебом вечером, к скольки-то там часам, сейчас не вспомнишь. Идти всего ничего, пять минут, для быстрых детских ног раз плюнуть. Хлебные фургоны разгружались, лотки заполнялись сумасшедше прекрасно пахнущими булками, батонами, булочками, сайками, нечастыми и от того очень вкусными кексами, белевшими помадкой и прячущими много изюма и всем остальным.

Я рос и бабушка отправляла за батоном и целой булкой, ведь до дома доживали две трети, так уж выходило, не специально.

Очередей за хлебом не имелось даже в девяностые, даже два последних года восьмидесятых, Перестройки с его прожектором и Горбачом, а ещё талонами в ЖЭК и бычками в банках. Хлеба в Отрадном всем хватало вдосталь, а хлебозавод даже порадовался капитализму с демократией. В лотки падали сайки, ломавшиеся на четыре аккуратных части, рожки с посыпкой, булки с начинкой, выгнутые кренделем и больше всего смахивающие на наши с вами круассаны.

Конкурентами нашему отрадненскому чуду были только кисло-ноздреватый тимашевский, ставившийся на закваске и серые плоские круги со второго самарского хлебозавода. Там же пекли самые лучшие пряники с коврижками отсюда и до самых границ во все стороны.

Хлеб казался обыденностью и постоянством, даже не заставляя думать о способе производства, сроках хранения и компонентах. Потом пришла свобода и в какой-то момент ушли хлебозаводы, технологи и ГОСТы. Жаль, чего уж.

Малахитовая шкатулка

Стары люди, самоцветы и поделочные камни, Великий Полоз, рудознатцы и заводской люд, Полевская, Сысерть, заводы, Турчаниновы и Демидовы, неуловимые следы Ермака с Пугачом, башкиры и немцы, Кокованя с Даринкой, Урал и она - Медной горы Хозяйка…

- С тех пор и не стало на Гумёшках малахиту…

Медная гора – рудник-копанка, а вовсе не разрабатываемая скала, как Магнитка. Сами сказы выдуманы гением Бажова по следам разных источников. Сами сказы отлично ложились в канву советской литературы будущих поколений, создавали пласт фольклора с преданиями, где рабочие люди подгоняли базу под борьбу с несправедливостью.

Всё верно, так и есть, если верить ряду источников. Не встречались на Урале подземные кошки, не имелось Серебряного копытца, полоз с Огневушкой-поскакушкой – персонажи, создаваемые с нуля, сама история крепостного и заводского Урала есть настоящее фэнтези

Ну, а каменный цветок, шкатулка с самоцветным девичьим убором да Хозяйка, гуляющая сквозь любую породу, превращающая зверя-приказчика в глыбу и носящая платье с шёлкового малахита придают этому фэнтези тёмных оттенков. И это главное.

Бажов смог создать самобытный проработанный мир, где язычество переплеталось с народными приметами, отголоски растворившихся народов разбавляли кондово-русское потустороннее, пришедшее на Урал с переселенцами, чем-то своим, а настоящий талант автора «Малахитовой шкатулки» сделал эту смесь живучей до сих пор.

Здесь не имелось в наличии царевичей с верными серыми волками, зато хватало обычных с виду парней или девушек, живущих в просевших избах и знавших толк в обычной жизни. В ней, несмотря на отсутствующие терема Тридесятого царства и тропинок, ведущих на Лукоморье, хватало, хватает и останется до неприличия много настоящего волшебства. Магии, мало чем уступающей эльфийской их «Властелина колец», чей синдарин с квеньей, романтично-непонятные, со временем конкретно проигрывают грубовато-малопонятному говорку уральского люда.

Тут по светлым кедровым лесам и темнущим ельникам не шарахались орки, но злые люди, да нанятая приказчиками с барами босота творила не меньшее зло.

Тут не светилось Древо Гондора, но где-то в каменных палатах со стенами чистой самородной меди переливались под бликами подземного солнца кружева неживых и прекрасных цветов, растущих лишь у девки Малахитницы.

Рядом с обычным народом не имелось остроглазых эльфов с луками, но башкирские батыры с камчой в руке и саблей у пояса ничем не уступали жителям Валинора или Темнолесья в лихости, стрельбе и настоящей яростной храбрости.

По уральской тайге не шарахались людоеды-варги и не случилось Тома Бомбадила, но зато храброй девке, идущей узнать о бунте в Полевской, помогают подземные кошки, чьи уши светятся в темноте и ведут за собой.

Под землёй прятались лишь последыши Старых людей, чуди белоглазой, давным-давно ушедшей куда-то далеко и совершенно не пахло обжигающим мясом и хмельной пеной гномьего гостеприимства Мории с Эребором, так. Подземелья с их малахитом Бажова стали самой страшной тюрьмой обычных мужиков и крохотной части женщин, а проклятая красота, добываемая кайлом, заливала смертельно-болезненной зеленцой не только усы с бородой, но и дыхательные пути.

Но нас не сломить и потому, что даже в барщину, в стылый холод рудников, в неподъёмную повинность назначаемых уроков-выработок, даже в них горняки оставались людьми. И как любой человек – ценили красоту, и эта самая красота природы и её богатств, где скрытых, где показанных нашему взору руками мастеров, живёт в страницах Бажова.

Бородатый уральский колдун, решивший создать собственный горный миф, стал русским Томасом Мэллори с королем Артуром, Дж. Р.Р. Толкиным с Бильбо, хоббитами и Роковой горой, Вагнером с Нибелунгами. Его мир другой, в нём нет битв, полей Камланна, орлов в последний миг или Брунгильды на горе. Мир Бажова иной, не менее огромный в своей камерности и куда более живой, настоящий и понятный, если захотеть понять.

Хрупкие каменные вишнёвые веточки на станке. Разлетающиеся под ударами каменюги и скрывающийся за ними ушедший малахит. Брызгающие искрой самоцветы по белому снегу от бьющего и бьющего ногой Серебряного копытца. Золотой песок в карманах из-за честности и не желания врать волшебной сущности Голубой Змейки. Бабушка Синюшка из болотного колодца и её самоцветные подарки в решете. Воздушные узоры чеканщиков по булату Амосова и его секрету настоящего дамаска. И переливающиеся колонны с огромными чашами Зимнего дворца рядом с растворяющейся Хозяйкой подземных сокровищ и испуганно глядящей на неё царицей.

«Малахитовая шкатулка» незаслуженно забыта и стоит прочесть её сейчас.

А Сысерть, кружево её наличников и озеро Тальков камень прекрасны.

Точно вам говорю.

Главный советский вестерн

- Собака красная… - тянул красавец Лютый, вытирая плевок, и в разговор вступал товарищ «Маузер».

- Батя-а-а! – кричала Ксанка, и…

Да, вернее указывать «истерн», но даже так все и всем понятно. Почему главный, а не «лучший», «красивый» или еще как-то? Ну… лучшим все же стоит считать другой, красивым, спустя какое-то время оказался третий, а вот статус «главного» у этого фильма никто не отнимет. Без него, скорее всего, не случилось бы много других.

Эдмун Кеосаян снял ожидаемый фильм, ленту, требуемую зрителем, кино, нужное всем, от мала до велика. Яркое, запоминающееся, романтичное, жесткое, понятное и имеющее в себе простой доступный сценарий. Именно таким продуктом, положившем начало ясному термину «истерн», стали «Неуловимые мстители».

Данька, Ксанка, Валерка и Яшка-цыган, подростки, начавшие свою Гражданскую войну в шестьдесят шестом году, в СССР стали культом и легендами. Они боролись за светлое коммунистическое будущее без буржуев, атаманов, анархистов и белых, боролись честно и чувствуя собственную правду.

Насилие, авантюризм, перестрелки, харизматичные герои и отсутствие «авторского кино», вот что привлекало и привлекает зрителей в вестернах, даже если вестерн превращается в фантастику, фэнтези, ужасы с хоррором или что-то другое. Есть хорошие герои и есть плохие, первые стали такими по праву рождения в лабиринтах мыслей сценаристов, а вторых прокляли простые потребности с чаяниями основной целевой аудитории.

На Западе, культивируемая Голливудом, уходила в закат, вместе со стетсонами, кольтами и кровожадными команчами, золотая эпоха вестернов, с Джоном Уэйном и остальными забытыми героями. «Хороший, плохой, злой» и саркастичная ухмылка с прищуром Клинта aka Блондин Иствуда, вкупе со всеми спагетти-вестернами поставили заключительную точку, певшую музыкой гениального Морриконе.

У нас, в странах соцлагеря, только-только готовились снимать фильмы о Виннету с самым мускулистыми апачем в истории, Гойко Митичем. А народу требовалось кино, помогающее выпустить пар, и на эту роль никак не подходили фильмы о Войне, рванувшей каждую семью СССР всего четверть века назад.

У американцев был Великий трек, борьба Севера с Югом и Дикий Запад, а у нас случилась своя Гражданская война, полная жестокой кровавой мясорубки не меньше, если не больше. И снимать приключенческое кино о той эпохе, полной официальной идеологии, стало логичным решением. Даже если где-то проскользнет неправда, много ли осталось тех, кто поправит, пусть и сидя на кухне за рюмкой чая? Именно, что так.

У Кеосаяна получилось. Он снял фильм, хорошо смотрящийся даже сейчас, спустя пятьдесят с лишним лет. Сценарий, игра всех персонажей, ожесточенная ярость главной четверки, песни, юмор, все сложилось сплошными козырями. Дети, подростки, взрослые – все оценили это кино, выведя фильм в лидеры проката. Википедия говорит о, не меньше, тридцати миллионах зрителей, посетивших кинотеатры во время показа. Случись такое в наше время, режиссер, продюсеры и сценаристы купались бы в золоте, аки Скрудж МакДак в своем хранилище и Минкульт тут же выделил бы им бабла на продолжение.

Так случилось и со второй частью. Кеосаян не стал выдумывать велосипед и перетащил всех самых-самых, за исключением помершего Лютого, сшибавшего своей лютой харизмой даже без слов. Не забыли и Крамарова, в очередной раз исполнившего роль раздолбая с исключительным талантом.

Возможной ошибкой стало лишь введение штабс-капитана Овечкина. Величайший актер-армянин Джигарханян, бывший тогда молодым и насквозь талантливым, переиграл всех, включая Бубу Касторского, Яшку-цыгана и даже романтично-шрамированного поручика с гитарой и песней «Русское поле». На его фоне полковник Кудасов смотрелся самой настоящей мебелью, не больше. Хотя, несомненно, перебить Джигарханяна мог только Ефим Копелян, и его атаман Бурнаш, жегший не меньше сатанинским изломом бровей и взглядом, пронизывающим всех и каждого аки рентген.

Народ пошел, хотя и чуял какую-то подставу, в ЦК зааплодировали и отвалили конвертируемо-деревянных на «Корону Российской империи». И вот ее не спасло от краха ничего, включая Ксанку в блестящей коже, Овечкина, порой кажущегося истинным Терминатором и фееричную парочку императоров, дубасивших друг друга почем зря. На том, к сожалению, сказка и закончилась.

Я смотрел «Неуловимых» спустя двадцать лет после премьеры в Дворце культуры «Россия», с мамой. Было ли это круто? Да. Понравилось ли больше «Макара-следопыта»? Нет. Но, как не крути, забыть этот фильм не получается, потому что я люблю истерны, а все они начались именно с него.

Полыхает Гражданская война

От темна до темна…

Моя родина - СССР

Немного для разминки и найденного в Сети про СССР и детство в нем:

«Каждую осень и весну нас – детей, начиная с четвертого класса (!!!) вывозили на поля. Снимали с уроков и вывозили в поле, не взирая на погоду и, кстати, не взирая на освобождения. От физкультуры освобождения по моментам, связанным со здоровьем, работали, от поля – нет. Мы убирали картошку, морковь, сажали елки в питомнике, пололи елки в питомнике, собирали лен. Морковь выдирали голыми руками из земли, т.к. инструментов нам с собой не давали. Машины морковь из земли не убирали – это делали мы – дети. Сдирали ногти и кожу и в снег и в дождь»

И еще чуть-чуть:

«Сосиски везли из Москвы. Еще раз перечитайте это. Сосиски везли из Москвы. Стояли там в диких очередях, носились по городу, все увеличивая число сумок. Это СССР. За продуктами ехать надо было в Москву»

Я родился в самом начале последних десяти лет СССР, в восьмидесятом, в небольшом городке нефтяников и газовиков в Куйбышевской области. Понятное дело, многое видел только как ребенок, и многого понимать не понимал, но есть что сказать.

Мои ясли и сам детский сад были ведомственными, закрепленными за Отрадненским автотранспортным предприятием и остальными автохозяйствами города с предприятиями. Да-да, детей водителей, диспетчеров, автослесарей, врачей медпункта, каждое утро осматривающих водителей и остальных сотрудников – отправляли именно в него. Не помню, сколько всего было садов в городе, населенном пятьюдесятью тысячами человек, но под окнами моей мамы до сих пор работает двенадцатый. В нашем районе сегодняшней Самары, куда как большем чем весь мой родной город, работающих детсадов куда меньше, а мой сын попал в свой только из-за двух справок по моему ветеранству, выданных в военкомате Советского района. Да, а еще в моем детском советском саду был функционирующий летний бассейн.

Моя первая школа, номер семь и имени Ф.Э. Дзержинского, сейчас превратилась в гимназию. В восемьдесят седьмом, когда случился первый класс и приняли в октябрята, школ в городе пятидесяти тысяч нефтяников и их семей, работающих школ, было семь. Восьмая была в проекте и выстроили ее уже к концу девяностых. У нас была пионерская дружина, пионервожатые, но единственное собрание состоялось для принятия нас в пионеры. В поля, на картошку, на моей памяти катались только старшие классы: девятые и десятые. Потом они же стали десятыми и одиннадцатыми.

В обеих моих школах, советской и уже российской, а в нее, в свою вторую, я перевелся в девяносто первом, на первых этажах были мастерские. Слесарная и токарная, грубо говоря. Для пацанов. И большую часть своих знаний об умении обращаться с рубанком, ножовками, молотками, киянками, напильниками и остальным, включая наждачку, мы приобретали именно там. Начав с ручек для швабр и заканчивая, опционально, наборами шахмат, вытачиваемых под надзором трудовиком. Ну и, само собой, скалки. Если кто скажет, что ни разу не вытачивали хотя бы один грубо выглядящий фаллоимитатор, чтобы подкинуть потом в девичьи мастерские по домоводству, то это будет неправда, поца. Точили и подкладывали, по-жеребиному посмеиваясь.

Но нас, юных идиотов и молоденьких дурочек, учили тому, что может неожиданно пригодиться. Хотя бы суметь сварить щи или умудриться не размозжить пальцы, забивая несколько гвоздей подряд.

Десятые и одиннадцатые классы вместо трудов, один учебный день в неделю, посещали УПК, учебно-производственный комбинат. Отрадненский, занявший здание то ли пятой, то ли первой школы, давал несколько рабочих профессий юным обалдуям и балбескам: слесарей, водителей категории «с», швей, секретарей с умением выбивать до хрена знаков в минуту, продавцов, обученных настоящей торговле и, уже в девяностых, психологов-лаборантов. Не знаю, как насчет психологов, а умение крутить баранку и точить на станке нужные детали пацанам частенько пригождалось в той же армии и повседневной жизни. А четыре девчонки с параллели и из другой школы работали продавцами уже в двухтысячном.

Плохо ли было обучение в УПК?

Между двумя корпусами седьмой школы были эдакие делянки, засаженные цветами, деревьями и даже огурцами. Летнюю практику можно было проходить там, под присмотром учителей биологии, на деле показывающих пестики с тычинками и остальное.

В наших школах всегда были лыжи. Два урока в неделю, зимой, на лыжах, имеющихся в школе. Да, большая часть была простыми деревяшками, ботинки были старыми, но они были, как и мазь, утюги и специальные тиски, где лыжи мазали. А еще в ведении ГорОНО, городского отдела народного образования, были художественная, музыкальная, спортивная школы и Дом пионеров, с его кружками. Чтобы дети получали что-то еще и бесплатно.

Мой третий класс начался с прихода к нам Ирины Николаевны, старшего тренера баскетбольной секции, подарившей мне и Сережке последующие восемь лет спорта. Мы не платили за их труд ни копейки. Мы играли болгарскими рыжими мячами, и только в девяносто четвертом у Сереги появился «Адидас», но все наши игры на соревнованиях сложились из болгарских мячей и большого зала ДЮСШ. Нас там было много, как было много легкоатлетов, боксеров и велосипедистов. Сейчас они тоже есть, эти спортивные школы, только бесплатные присутствуют в структуре ЦСКА, в основном и при клубах, играющих в чемпионатах разных видов спорта. Это правильно, селекция там и все такое.

Мы учились в самой обычной ДЮСШ и даже летом, на месяц, нас брали в спортивные лагеря. Это такое занятие детей, чтобы половину дня они занимались спортом за-ради не потерять форму. Мы даже выезжали, немного, с палатками куда-то. Или занимались в спортшколе. А потом, в обед, получив на руки талоны для бесплатного обеда, шли в какие-то столовые, откуда талоны поступали в ДЮСШ и ели те самые пресловутые первое-второе-салат-и-компот. Да, столовых в городе было несколько, простых и доступных, где всегда обедали обычные люди, кто за деньги, кто по талонам с предприятий, плативших за это.

У нас был черно-белый телик с трансформатором и двумя каналами. Цветные были у дедов с бабушками, а трансформаторы оказывались обязательными. А суббота и воскресенье, утром, отводились на телевидении под детские и подростковые передачи. И для нас, детей, в год снимали и выпускали много фильмов и мультфильмов, без всякого Диснея. Мы до сих пор цитируем некоторые из них.

Два велосипеда-«уральца» купили нам с двоюродным братом в восемьдесят шестом или седьмом. У некоторых моих соседей на бабушкиной улице из частных пенсионерских домов было два или даже три велика: какой-то детский с тремя колесами сзади, «Кама» и большой, типа «Суры». Лето и велик – они были нераздельны. Один из таких стоит на площадке моей мамы, соседский, на ходу и лишь выкрашенный в свежий синий цвет. Спортивный, на три скорости, купленный еще его отцом в семидесятых, стоит у моего друга-одноклассника Женьки, хочешь – садись и езжай. На нем даже нет ни капли ржавчины.

Дефицит? Да, он был. Дефицит товаров, а не денег, как сейчас у большей части страны. СССР вообще погубило отсутствие джинсов, бытовой техники и порнухи. Ну, само собой, если обобщать. Люди же порой как сороки – падки на блестящее и цветное. Вот, сейчас в каждом торговом центре до черта всего, только даже не особо доступные ЭККО не прослужат столько, сколько служили туфли моего дядьки. Купленные в семьдесят третьем и бывшие живыми, с новой подметкой, в две тысячи четвертом. А кеды тогда не стоили как «конверс», не имели культовой ТМ, стоили не копейки, но и не много, и часто переходили от пацана к пацану на вырост, выстиранные, синие и лишь подошвы не белели, а серели грязью от сотен пройденных километров. И готовые пройти столько же.

В СССР пользовали сухое молоко и пальмовое масло. Молоко выдавали семьям, жившим в «малосемейках», семьям, почему-то не сумевшими зарабатывать хотя бы минимум, а плитки «Пальма» детям покупали крайне редко. Шоколад тогда был шоколадом, пусть и не весь, но были ГОСТы, а им следовали.

Возили ли откуда-то продукты? Да. Те, что не могли приобрести у себя. Мама, работавшая в системе ОРС, из поездок в Куйбышев всегда привозила плоский ржано-пшеничный хлеб и пастеризованное молоко в треугольных пакетах. У нас что, не было своего? Такого нет, но хлеб привозили в магазины два раза в день, и только само молоко из больших бидонов могло закончиться прямо утром. Вот за ним очереди бывали.

А так? А так мы к примеру, из мяса покупали только говядину. Свиней и кур держал дед, держал спокойно, тратясь из пенсии на корм и не считая, что может разориться. Корова была у нас два года, бабушке, с ее давлением и гипертонией стало тяжело и мы ее продали. Это не была деревня, это был пригород, и коровы жили в каждом третьем дворе. Проедьтесь по настоящей деревне и посчитайте, выбравшись за нее – сколько коров в сельском стаде сейчас.

Основы безопасности любой страны простые: продовольственная с самыми необходимыми для жизни мясом, яйцами, молочкой, крупой, овощами и хлебом. Бананы и виноград, клубника и манго – не продовольственная безопасность от слова «совсем». Равно как камамбер или пармезан. Да, без них не так вкусно, но жить можно. И свои одежда и обувь – тоже безопасность страны. А не сделанное в стране Киталия и из отходов углеводородов. А еще ее безопасность – здоровье и уровень знаний граждан, доступные спорт, медицина и обучение. Самое страшное в СССР крылось в стоматологии, да и сейчас, не будь импорта, осталось бы таким же.

СССР не был раем, но он и не был адом. Он был страной, когда-то сбившейся с правильного курса, с того, что выбрал Китай. Вот и все. СССР был страной для людей, а не для людей с возможностями.

Подземелье ведьм

Андрей Брюс, пилот, ставший агентом Космофлота, распутывающий странные преступления в одной и попадающий в плен и к ведьмам второй повести Кира Булычева. Пожалуй, самое конъюнктурное и «боевое» произведение великого Можейко, написанное сразу в двух жанрах, отсутствующих в книгах СССР: «крутого детектива» и «фантастики выживания». «Агента КФ», опционально, можно сравнить с советской версией «Стальной крысы», а вот «Подземелье ведьм», однозначно, с Язоном Дин Альтом, циклом про Пирр и, совсем немного, с кино-фэнтези меховых трусов со стальными мечами.

На самом деле оба произведения фактурны и кинематографичны, следовательно, совершенно не стоило удивляться экранизации хотя бы одного. Выбор пал именно на ту часть, где было вдосталь крутизны, поединков, неизвестных миров и даже обнаженки. По хорошей отечественной традиции, фильм снимали в… в Крыму, само собой.

Советское кино восьмидесятых, двигаясь совершенно против течения мирового кинематографа, не развивалось в сторону спецэффектов. Совсем, игнорируя все, происходящее в стане капиталистических врагов. Недостаток красоты и атмосферы догоняли чем могли. А могли, как ни странно, актерской школой и ее звездами. Пусть их и оказалось не так много. Зато, сами понимаете, какие…

Самого Брюса играл Жигунов, только-только входящий в зенит славы после дружининских «Гардемаринов». К роли Брюса, должного вступать в поединки с самыми настоящими варварами, Жигунов подошел ответственно. Не став профессионально-анаболическим культуристом, набрал физическую массу, постаравшись сделать мускулатуру рельефной и объемной.

Дмитрий Певцов, восходящая звезда постсоветского кино, в один год с Савелием Говорковым из «По прозвищу «Зверь», стал Октинхашем, коварным и жестоким вождем местного аналога викингов и гуннов. Певцов был небрит, волосат, корчил злостные рожи, играл лицом коварство и прочие отвратительные эмоции и, в финальном поединке, махал мечом не хуже Шварца в обоих Конанах.

Марина Левтова, отвечавшая за красоту амазонки Белогурочки, казалась рожденной для ее роли. И совершенно не раздражала репликами и диалогами, прекрасно смотрящимися на страницах книги и вдруг ставшими глупыми не меньше болгарских маори из «В поисках капитана Гранта» в фильме. Но Левтова была прекрасна, тонка, изящна и даже когда переигрывала – умиляла своими люто блестящими глазами.

Из тяжелой артиллерии фильм затащил Ясуловича, человека с грустным лицом советского кинематографа, Талашко, так здорово певшего на украинском в «Стариках…» Быкова и человека-харизму, лучший хриплый голос нашего детства, самого-самого ковбоя всех советских вестернов, Николая Караченцова.

Могли ли что-то пойти не так? Наверное, что нет, пожелай съемочная группа изучить огромный пласт боевиков и фантастики США и применив полученный опыт. Результат не поразил даже тогда, в детстве, несмотря на относительные жесткость, суровость и как-бы хардкор с эпичностью. В моменты, когда в кадре оказывался Караченцов, остальной актерской труппе явно становилось стыдно и они старались. Караченцов уходил на перерыв и назад возвращался веселый капустник, где даже появление злого и огромного Уша заканчивалось пародией на Тарзана, выполненной бездарно и глупо.

Я смотрел его в кинотеатре, чуть опоздав на начало сеанса, но застав все самое главное. Появившаяся в середине фильма огромная рыбина, смахивающая на акулу с параличом всей морды, заставила даже меня, мальчишку, сделать «рукалицо». Эта рыба не пугала, совсем. А самым красивым моментом фильма казалась ведьма, погибшая ближе к концу и оказавшаяся андроидом. Единственный повтор фильма в моей жизни поставил ее на один уровень с механически умирающим мастодонтом, странным птеродактилем и совершенно уеб… ужасно сделанным огромным пауком.

А вот две небольшие повести про Андрея Брюса, прочитанные намного позже, хороши и сейчас. И это, наверное, самое главное, раз гений Кира Булычева смог остаться собой даже в текущее настоящее.

Зима близко

- Зима близко, – говорили Старки из Винтерфелла.

Зима близко, понял как-то давно, куря на балконе. На дереве, напротив, оглядываясь и красуясь красной грудкой, сидел снегирь. Самый обыкновенный и очень давно не виданный снегирь.

Некоторые профессионалы в русском языке до сих пор спорят о происхождении названия невеликой птахи. Вроде бы все ясно, от слова «снег», но есть какие-то там нюансы. И ясно, однозначнее однозначного, что снегири означают зиму. Пусть прилетают с Севера, вместе с холодами или пусть приходят в город из лесов, опять же из-за холода. Снегири в человеческом муравейнике – это близкая зима.

Снег всегда выпадает нежданно-негаданно. Даже если синоптики предупредили о нём за неделю. Но где те синоптики, где народно-язычески-православные приметы с их Покровом и где казусы глобального потепления, таяния полярных льдов и погоды за окном, верно?

То-то же, что везде, повсюду и нигде. Потому он и неожиданный, сновапервый снег. Как всегда, из года в год, из возраста в возраст, из памяти в реальность и обратно. Первый снег, стоит захотеть, становится магией, волшебством кинематографа и куда там спецэффектам Гарри Поттера и Средиземья до собственной памяти и желанию вспомнить что-то красивое, хорошее, интересное.

Первый снег заставляет улыбаться почти всех, кроме совсем уже законченных поклонников с поклонницами мизантропии и чёрного взгляда на жизнь вокруг. Первый снег чистый и пока лежит – никогда не станет серо-чёрным, чавкающим под подошвами и покрышками, хлюпающим и разлетающимся жирными потёками, ночью превращающимися в костоломки вдоль дорог.

В детстве зима казалась волшебной. Снега падало выше головы, морозы трещали и помогали строить горки. Дед сделал мне маленькую снеговую лопату и, каждое утро, субботнее с воскресным, мы с ним начинали одинаково. Одевались тепло и удобно, дед в «северную» спецовку, присланную дядькой с Вартовска, я в специальный маленький ватник, обували валенки с калошами, цепляли ушанки и шли кидать снег. Немного во дворе, где дед все раскидывал с вечера, если требовалось, возле дома, превращая сугробы в снежные горы и на нашей улице, полной пенсионеров с их внуками.

Деды и бабушки не ждали снегоуборочных машин с тракторами, а делали доброе дело для соседей и самих себя. Мы с ним дочищали до края забора в сторону Женькиного дома, а в другую – чуть дальше, там жила тётя Наташа, и к ней не так часто приезжали дети, а внуков у нее, почему-то, не случилось.

С первыми серьезными морозами деды собирались и за вечер накидывали нам горку, а то и две. Машин тогда было немного, улица оказывалась в нашем распоряжении и нам, детям Советского союза, оставалось только помогать, таская воду в ведрах и потом орать от счастья, пролетая на первой космической сразу по три-четыре дома, мелькавших сбоку.

В какую-то, особенно снежную зиму, Женькин дед решил, что стоит поднапрячься и сделать сорванцам с улицы что-то эдакое. Шесть взрослых мужиков и мы, пять оголтело-лихих бестолочей, два часа катали огромные, полметра диаметром, снежки. Собирали их вместе, залепляя дырки снегом и строя две башни со стенами и воротами. Потом дед Андрей подключил шланг и стоял с полчаса, поливая конструкцию.

Следующим утром нашей крепости завидовали все соседние улицы. И никто не решился на откровенный вандализм, желая причинить ей вред, так что стены советско-зимнего Камелота растаяли вместе с весной.

Снеговики? Тю… снеговики улыбались и подмигивали, торча морковками носов, через двор.

А еще теми зимами у меня было одно постоянно-короткое увлечение.

За домом, у забора, торчала сухая малина, летом превращавшаяся в настоящий клад. И там же, высокая и кустистая, дарила свои зимние сокровища черноплодная рябина. Тугие крупные ягоды полностью поспевали к первым снегам, но добраться до них выходило не так просто. После экспедиции, по сложности сравнимой с покорением полюса, снег приходилось выковыривать даже из колготок. Да, кальсон и термобелья, в отличие от теплых колготок, у меня не случилось. Как и у всех пацанов с улицы, только нас оно не парило.

Раскидывая пласты, выросшие за несколько дней, раскидывая их как ледокол «Красин», я упорно пёр к рябине. Тягучей, вяжущей, сладкой и красящей язык в темное рябине. Отказаться от этого крохотного счастья казалось невозможным, а одежда, на раскаленном металле дедовской трубной системы отопления, высыхала за час.

Моими компаньонами по приключению всегда оказывались они, снегири. Тогда многие любили книги Бианки и красногрудые птахи, по первости пугливо улетавшие, были как иллюстрация к ним. Случись такое сейчас, я точно знаю – где застряла бы на час, не меньше, моя Катя, вооружившись фотоаппаратом. Невозможно было бы удержаться, честное слово.

Снегири привыкали быстро и возвращались, чего-то там по-своему ворча в мою сторону и явно предостерегая от излишней жадности. Не, голодать им не приходилось, как можно голодать в пригороде, с его курятниками, свиньями и просто кормушками, вырезанными в бутылках из-под шампуня теми самыми пенсионерами и всегда полными хлеба с кусочками сала? Наверное, рябина была им как нам витаминки. Ну, либо десерт.

Как бы то ни было, выбор снегирей я уважал и старался не наглеть. Тем более, что много черноплодки, особенно большой и настоявшейся, не съешь. Красногрудые птицы провожали меня в обратный путь и возвращались доедать свою половину.

Так что, увидев снегиря, понимаешь сразу – зима близко. И дело вовсе не в Старках из Винтефелла.

Гроза над Русью

Князь-воин aka коназ-пардус Святосляб и отважные русы, злобные хазары, подлые печенеги, коварные греки, хитрые варяги, до кучи мелочишки вроде обычных степняков со смердами, битвы, походы, фантастика и пятилетка лютой популярности.

И всё это дилогия Пономарёва о самом противоречивом князе Киевском, Святославе Игоревиче, его воеводах Свенельде, Асмуде, Претиче, само собой – Добрыне, а также о всяких Асмид-эльтеберах, византийской императорской фамилии с, куда ж без него, Иоанном Цимисхием, а также о хитреце-разведчике Летко-Волчьем Хвосте да богатыре Кож… Кудиме Пужале, о великой напасти на землю Русскую, кознях, военных хитростях, торжестве родоверия, величии русского оружия и всём прочем, весьма востребованном во времена оные Перестройки, свободном воздухе демократии и накатившей вседозволенности вкупе с почившей советской цензурой. общем – интересно, несмотря на выход и настоящую популярность года с 88-го и по 92-ой, не позднее.

Позже популярность Пономарёва сразу проиграла валу ранее малоизданных Пикуля с Балашовым, русскоязычному фэнтези с упором именно на фэнтези а-ля "Волкодав" с прочими "Ладогами", а ещё позже в Россию прямо с экранов шагнул королевский стрелок Шарп, и так далее, и тому подобное. Ну и, к сожалению, главное - Пономарёв остался там, в девяностых не только в книгах, но и в смерти, да... Но после автора всегда остаётся главное, если он, конечно, автор - книги.

В Сети книги о хазарских войнах часто называют трилогией. Это ложь, третья книга так и не дописалась, а «Под стягом Святослава», без яркой экспрессии иллюстраций Федина, есть кастрированная вторая книга, выпущенная издательством «Детская литература» для подростков. Ещё в Сети встречается упоминание жанра фэнтези, а не только историко-приключенческого направления. Вот это не совсем правда, но кое-что в утверждении есть, ведь эпичное гипертрофирование «нашей» стороны дилогии Пономарёва и есть фант допущение, очень похожее на скачки викингов «13-го воина» на невесть откуда взявшихся огромных битюгах или римско-гладиаторском шлеме одного храбреца фильма.

При этом сами книги написаны бойко, ярко, кинематографично и так живо, так полно разномастными персонажами, что невольно жалеешь о бельме на глазах отечественных сценаристов, давно-давно должных превратить сагу о князе Святославе в три, если не больше, сезона отличного сериала типа «Викингов», тем более, что харизмы у самого коназа-пардуса да его добрых молодцов куда как не меньше, чем у Рагнары-Кожаны Портки с его прекрасной Лагердой и прочими родичами. Но по порядку.

Русь, 10-ый век, во главе страны сурово-усато-чубатый Святослав, окружённый ещё более суровыми воями, строго-христианской матушкой да крохами любви с теплом от милашки Малуши, живущей в теремке посреди глухого леса. Границы Киевской Руси регулярно теребят всякие печенежские Кури с Радманами, а в районе Кавказа-Каспийского региона темнеет тогдашний Мордор в виде Хазарского каганата во главе с, куда же без них о то время, правителями иудейско-религиозного толка да их приближёнными-мусульманами, спящими да видящими как погубить Русь-матушку. А за Русским-Чёрмным морем, в граде базилевсов, плетут интриги наследники Рима, византийские негодяи да всякие их сподвижники в облике священнослужителей.

Всей этой кодле, жёстко, стиснув зубы, с применением тактики со стратегией, вламливают по самые помидоры наши герои. Наши – русские и, немножко, примкнувшие хорошие кочевники. И, несмотря на явно выше видимые сарказм с иронией, большая часть дилогии отлично показывает опасности тогдашней жизни, жесть наших далёких предков, вынужденных ежедневно опасаться набегов всяких нехороших людей, а также раскрывает хорошо прописанных персонажей первого, второго и даже третьего планов, а также ненавязчиво и интересно рассказывает о географически-исторических реалиях той страшной поры.

Рубки, сшибки, тёмные дела, политика, управление чернью, создание бунтов и хитросплетения заговоров, подлость с предательством и прочие элементы, прочно вошедшие в современную культуру благодаря «Играм престолов», равно как Аберкромби с Сандерсоном и Сапковским, имеются здесь в полной мере.

Сарказм же применён лишь из-за упомянутой гипертрофированности нашей стороны, где почти все благородны, экономика кое-где, вроде тысячных косяков лошадей, выдумана по принципу «так надо автору», христианство сплошь в чёрных тонах, клич «Пер-р-р-рун» звучит круче римского «Бар-р-ра», арабские наёмники напоминают карикатурных злодеев Епископосяна из перестроечных боевиков, а желание быть гордыми за историю далёкого прошлого временами делает книги совершенно фантастичными.

Но интересными.

До сих пор.

Гардемарины

В восемьдесят восьмом страна, пропавшая с карт через три года, получила свой новый телевизионный хит. На голубых экранах, по соседству с «Прожектором перестройки», «Международной панорамой» и остальными интересно-востребованными передачами, случилось маленькое чудо. Такое, знаете, стучавшее копытами, скрипевшее рессорами карет и несмазанными колесами телег, пахнущее дымным порохом и дамскими притираниями и, конечно, звучащее звоном шпаг и веселыми песнями, чаще всего исполненными одним Харатьяном.

«Трое из навигацкой школы», написанные недавно почившей Соротокиной, могли легко сразиться за популярность с тремя мушкетерами. Ну, а если учитывать шевалье Брильи, то даже и с ними же вкупе с гасконцем. Благо, что в данном случае они так и так оказались бы трое на трое, оставив Боярскому разбираться между самим собой.

Самое смешное, что спустя тридцать лет «Гардемарины – вперед!», равно как их первое продолжение, смотрятся в ряде моментов также отлично. Особенно с высоты зрительского опыта, накопившегося с советского детства. Не верите? Стоит разобраться.

Светлана Дружинина создана снимать кино о веке дворцовых переворотов. Ни один проект современной России, от клюквенно-дешевого «Слуга государев» до трещаще-провалившегося «Тобола», не говоря о высерах а-ля «Адьютанты любви» или «Великая», при всех их бюджетах, близко не стояли с ее «Гардемаринами» и «Тайнами дворцовых переворотов». Историю по ее фильмам изучать не стоит, но как пример пойманной эпохи, где перемешано до черта сюжетов блокбастеров, пойманной штрихами, мелочами, костюмами и подачей, Светлана Дружинина в нашем кинематографе лучшая. Да, «Софья! Алёша!» сейчас могут показаться даже наивными, равно как трубадурствование Корсака на болоте, но в основном – в едва уловимом духе восемнадцатого, блистательного, века, ее фильмы прекрасны.

В двух первых фильмах о гоп-компании морских офицеров, пересевших на конец и вступивших в ряды спецназа ГРУ ГШ Ея Императорского Величества матушки Елизаветы снимались настоящие актеры и актрисы. Евстигнеев, Абдулов, Гундарева, Стржельчик, упомянутый Боярский, жгущий в роли дьявольского французского Джеймса Бонда, великолепнейший Балон, сыгравший инфернального Жака. И это только главные роли.

На второстепенные Дружинина поставила Смоктуновского, Павлова, Стеклова, Пашутина и Борцова aka Гаврила. Даже необходимые штрихи, тот же стрючок Шалимов, были сыграны нужными людьми, такими, как Юрий Нифонтов.

- Бергер дрался как лев!

Могли ли в такой компании потеряться играющие по-настоящему первые главные роли молодые актеры? Несомненно, могли. Но не потерялись и исполнили свои партии как по писаному. Да, мелочи вроде озвучки Жигунова Меншиковым многими остались незамеченными, равно как даже сейчас бросаются в глаза, но не мешают подводки и грим, порой более подходящие участницами ВИА «Комбинация». Молодежь, игравшая в фильме, жгла, и жгла прекрасно.

- Сашка!

- Алешка!

Мне уже тогда не нравился Корсак, в отличие от совершенно брутального Белова, особенно во второй части радостно бьющего морды и, чуть что, хватавшегося за эфес шпаги. Во время кинопросмотра «Виват, гардемарины», самого, знаете ли, настоящего кинопросмотра, было не по себе от какого-то непонятного Мамаева, но спустя пять минут после его появления ощущение пропало и дальше шло как по маслу. И, да – вторая часть мне зашла куда больше. Она была ярче, круче и, несмотря на определенную камерность, куда полноценнее.

А еще в этом чудесном фильме была Анастасия Ягужинская, по уровню своей греховной красоты совершенно не уступающая Монике Белуччи. То время и то место сыграло с Татьяной Лютаевой по-настоящему злую шутку. Актрисы ее типа всегда востребованы Голливудом и Блейк Лавли тому яркий пример. Но Анастасия Ягужинская появилась в позднем СССР и ушла в лихие девяностые с Россией, заново появившись на экранах уже в нулевых и оставшись навсегда именно Ягужинской.

Эльдорадо

Кортес и Писарро, конкистадоры и индейцы, амазонки и Амазонка, огромные анаконды и крохотные пираньи, зелёный ад джунглей и тёмное пекло людских желаний, бульварное чтиво и жёлтые сенсации, детство СССР, загадки с приключениями, а также немного истории, чуточку легенд и, вот ведь, Индиана Джонс, пусть он и сбоку-припёка.

Торопыгам с торопыжками: во времена оные захвата Южной, и не только, Америки конкистадорами, отрядец Франсиско Орельяны услышал о золотом городе Эльдорадо и, отправившись на его поиски, встретил амазонок и в честь сей поразительной встречи поименовал данным топонимом величайшую реку планеты Земля, открытую экспедицией, а вот до Эльдорадо так и не добрался, но дел наворотил, заработав памятник на родине.

Если же подробнее, то совсем как Его Темнейшеству в беседе с мистером Такером Карлсоном стоит зайти издалека, и, само-собой, жили-были…

Да-да, жили-были монархи королевств Леон и Кастилия, только-только заканчивающие Реконкисту, добивавшие мавров и возвращавшие Пиренеи. Важных вопросов у их величеств имелось много, забот ещё больше, но среди них наклёвывалось главное: куда девать банды отморозков, только и умеющих, что воевать, да ещё и имевших во главе конный спецназ в лице безумно отважных, страшно мастеровито рубящих направо-налево и, при этом, совершенно нищих безземельных дворян-идальго?!

Откуда взять десять тысяч миллионов песо жалования, я вас спрашиваю?! То-то, что ниоткуда, добыча поделена да продуванена, репарации Гренады с марранами и моррисками самим нужнее. А как ещё, у нас тут свадебка на носу, плюс посольства к христианским монархам-соседям, плюс флот надо строить и платить корабелам, да и отбиться от арабов, если что, хватит более-менее лояльных терций, так что – где деньги, Зин, чем кормить ораву, а?!

Да и эти вот, вон та, та, ещё та и те кодлы, умеющие лишь рубить в песи да крушить в хузары, что от них толку в мирной жизни? У них же лефрекс, ровно у собаки – увидел арабца, так всё ясно: звони звонарь, звони звонарь, тащите мавра на фонарь! А кто будет арифметику прикидывать на абаках, катаракту лечить, календарь по звёздам считать и нормальные, не римские, цифры выдумывать, э? Идальго чтоль?!!

И тут, ровно Гендальф, вовремя явившийся под Хельмовой Падью, к ним на огонёк завернул некто Кристобаль Колон, он же Христофор Колумб, с предложением поискать путь в Индии.

Дальше все всё знают: 1492, «Санта-Мария», «Нинья» с «Пинтой», открытие Рая, ура-ура, во имя короля, круши-ломай кто в Бога верует, набивай карманы, пацаны, лови краснокожих дам и тащи в амбар абер-лангзам-лангзам во всё половое и разрешённое полковым падре, да не забывай про сифилис. О последнем не то, чтобы забыли, о нём тупо не знали. И, вместе с шоколадом в жидком виде, солёно-перчёном и очень густом, бледные трепонемы живо да бодро ринулись покорять Старый Свет.

Также живо-бодро, выпиливая целые государства, сокрушая цивилизации и кроша местных без разбору пачками, только-только народившаяся испанская нация вломилась в Новый Свет, покоряя всех и вся, творя чудеса слабоумия с отвагой и оставив после себя испанский язык от Невады до Патагонии, топонимы, католичество, вспыльчивые характеры с горячими страстями и показушную страсть к женским волосам на теле, бо индейцы таковой не имели, а валенки от коленок и ниже до сих почитаются признаком аристократической крови Андалузии, Эстремадуры или ещё какой Бискайи.

Несомненно, история есть история и те её главы, где прямо говориться о доморощенных фюрерах с перьями, во имя Лун… Кукулькана, Уицлипотли или ещё какого Перистого Змея валивших всякое соседское отребье деревнями, права. Не были местные белыми да пушистыми, но, тем не менее, никто не давал права товарищам конкистадорам, приплывшим на своих лоханях к девственно чистым берегам, выгонять лошадушек и, обнажив стальные мечи против палок, костей и обсидиана с бронзой, нестись во весь опор, рубя отсюда и по самую сраку с криком:

- За ВДВ… (убрано цензурой) Гойда!.. (убрано Малютой)… Святой Яго!

Не давал же, верно?!

Конкистадоры превратили часть открытых земель в испанские владения почти на три с половиной века. Понятно, самые отмороженные убийцы топтали американскую землю первое столетие, хотя и потом хватало разного. Но именно деяния Кортеса с Писарро, равно как одного из героев книги, Франсиско Орельяны, полностью изменили жизнь огромного континента, сейчас живущего под сенью северо-американского соседа.

Там же и тогда же, дотянувшись до нас через тьму истории, нашлись нераскрытые загадки, тайны, спрятанные в амазонской сельве, укрытые на едва доступных горных плато и временами открываемые даже на вдоль-поперёк исползаном Юкатане. Эльдорадо, белые люди и белые женщины-воины, неведомые чудовища, прячущиеся в зелёном аду джунглей, хрустальные черепа и летающие тар… Так, последнее затесалось случайно, слово чести. Ну, либо честное слово.

У меня книга 1965 года, первого издания и купленная моей мамой в своём советском детстве. «По багровой тропе…» вошла в мою жизнь где-то в год землетрясения в городе Спитак, найденная в холодные осенние каникулы на книжных полках дедовского дома. Эдуард Кондратов, журналист, сценарист, писатель, жил и работал в Куйбышеве, но его книги оказались знакомыми жителям всей огромной страны. Той, где «есть в Союзе три дыры – Кушка, Борзя и Мары», той, где редкостью становились томики с именами Жюль Верн, Луи Буссенар, Райдер Хаггард, Карл Май, Рафаэль Сабатини и, конечно же, Александр Дюма. А их псевдоисторические симулякры потрясали наших мам-пап не меньше, чем во всём остальном мире то же самое уже делал «Властелин Колец».

«По багровой тропе в Эльдорадо» отлично читается и сейчас. Автор умел, не скатываясь в примитивизм, писать жёстко, современно и захватывающе. Сюжет не становится тайной, всё в названии, от цвета путешествия и до её цели. Историю в Союзе преподавали достойно, любые думающие личности отлично понимали – кто, когда, где и зачем искал загадочную страну-город, где правил Золотой Касик, каждое утро покрываемый золотой пылью, где мягкий жёлтый драгоценный металл имелся повсюду и чьи сокровища не могли не привлечь отморозков с другой стороны Атлантики. Пусть в случае с конкистадорами Кондратова и стартовали те как раз от Тихого океана.

История от лица совсем пацана Бласа интересна своей наполненностью. Кондратов, вряд ли бывая в Перу, Бразилии или ещё какой Никарагуа, живописует меняющиеся ландшафты, флору с фауной и даже различные племена, делая это реалистично и атмосферно. Ещё более живо, без картонных шаблонов, прописываются напарники Бласа по отряду, люди, на его глазах меняющиеся от героев Конкисты, рыцарей без страха с упрёком до обычных умелых солдат, частенько плюющих на чужие жизни и спокойно становящихся мясниками по приказу своего командира.

Несомненно, можно приписать изменения восприятия коммунистической пропаганде, верно. Только, вот ведь, возьми сюжет «Багровой тропы…» и дай его любым современным сценаристам и тем станет ясно – во главе угла стоят общечеловеческие мораль с ценностями, а всё прочее, как любые декорации, меняются в своё время.

Есть ли тут настоящие приключения, оттеняющие отчасти повесточную часть книги? О, да, в полном объёме, включая неоднократные поединки с разными племенами, дев-воительниц и, конечно же, ряд обязательных штампов о огромной змее, рыбах, обгладывающих до кости за считанные минуты и ещё немного побасенок. Только это, как раз, нормально. Чуть позже тех осенних каникул, в СССР начали выпуск синих брошюр «Знание», где на серьёзных щах обсуждали такие правдоподобные штуки, как Туринская плащаница, йети и НЛО, не говоря о святом Брендане и каком-то валлийском принце Мадоге, открывших Америку даже раньше Лейфа Эрикссона. В общем…

В общем та самая обещанная желтизна, судя по блогам Дзен, живёт да процветает до сих пор, что уж говорить о середине шестидесятых с их голодом до развлечений? «По багровой тропе в Эльдорадо», сумев отчасти утолить его тогда, сейчас стала отличным примером хорошо написанной книги, эталон приключалова для обще-однотипного фона картонок с шаблонами и кальки с копирайтинга.

П.С: причём тут Инди? Да при том, что именно в «Хрустальном черепе…» мелькает обрывок истории Орельяны, с находкой его мумии и почему-то обзывании Франсиско Золотым человеком. Это не совсем верно, ведь именно Золотой город Золотого человека Орельяна и искал, не найдя и оставшись в памяти в виде нескольких гравюр и зверско одноглазого бюста своей малой родины.

Да-да, он вернулся к Амазонке, ушёл вверх по течению с отрядом верных кабальерос и… И его так и не нашли.

Тайна, загадка, все дела.

П.С: совсем недавно компания Дисней делала научно-популярный фильм по амазонской сельве и, совершенно случайно, обнаружиласамую настоящую гигантскую анаконду, превышающую восемь метров длины и слегка больше ранее выловленных-найденных экземпляров. Так что, вот ведь, не особо и ошибся талантливый человек из Куйбышева, писавший про дракона зелёного ада более полувека назад.

Уроки труда

- Сначала зубилом вырубаем петли, потом по одному, со мной, сверлим дырки и потом зачищаем, чтобы ни заусенца, ни чего другого. Поняли?

Нас тогда, в девяностом, почему-то сразу перевели в пятый класс, минуя четвертый. Одиннадцать лет обучения выпали нашему сыну, но в школах, где появились одиннадцатые классы с учениками, учившимися десять лет, выпало слушать учителей именно нам.

Вместе с пятым классом и второй сменой в пионерскую жизнь вошли настоящие уроки труда. Не поклейки из бумаги, картона и спичек, шишек или даже шитья варежки-прихватки, а именно уроки труда. Мы стояли посреди слесарной мастерской, глядели на верстаки, тиски, сверлильный и фрезеровочный станки и старались не заглядываться на их соседей, обрабатывающих металл.

Трудовик, седенький, в фиолетовом халате, черных брюках и даже берете, разглядывал нас очень устало и с желанием быстрее закончить день. Но дело свое он знал и преподавал всем одинаково, что с утра, что к вечеру.

- Берем и надеваем халаты. Они на вешалке в углу. Потом берем очки.

Это было интересно и все наши двенадцать представителей мужской половины класса через минуту стояли экипированными. Трудовик зевнул, кивнул и показал на верстак:

- Родители купили зубила? Вы их принесли? Хорошо. Берем заготовку, линейку, простой карандаш и чертим по заготовке две дверные петли. Потом берем молоток и…

Чего тут рассказывать, все и всё знают. Столярка со слесаркой, швабры, табуретки, скалки… Наверное, у всех находились два идиота, самый умный и самый смешной, решившие выточить вместо скалки деревянный член и отнести к девчонкам, в их царство плит с швейными машинками. Было же, да?

Пять лет. Пять лет, с пятого по девятый, или, как раньше, с четвертого по восьмой, школы учили детей труду. Приучали пацанов к рубанку, киянке, стамескам, напильникам и технике безопасности. Девочки, которые хотели, вполне себе учились многим нужным вещам. Никаких кукареканий и «ой, они же дети, им нужно жить полной жизнью». Просто уроки труда и умение правильно снять кромку у совершенно ненужного куска металла.

Как-то мы с тестем ставили двери в квартире, вырубая под петли. Стамеска была острой, даже не русской, работать оказалось легко и беспроблемно. И только дорубая третью дверь вспомнил: а ведь меня научили держать вот ее и стучать вовсе не отец или дед. А наш трудовик, рассказывавший басню за басней.

- Мы с мальчишками арбузов надрали, а тут сторож, собака, ну, мы через забор и по сугробам и по сугробам…

Мы ржали над ним как кони, он делал вид, что он строгий и вообще. И, как-то незаметно и спокойно, научил каждого чему-то. А вот у нашего сына, в седьмом, вместо трудов со станками, запертыми в мастерской без учителя, сейчас поклейка фанерных моделей из «Леонардо». Хоть смейся, хоть плачь.

Залпы над морем

Русский Север, поморы, кочи, ошкуи и косатки, беглые староверы и охотники-самоеды, меховая рухлядь да рыбий зуб, что моржовая кость, Грумант, компасы-маточки, монастыри-крепости, суровые нравы и люди, а также пример – как писать легко.

Советское детство последних пятилеток у всех своё. Кому поджиги, кому дочки-матери, кому ништяк играть в клёк, а кому зубрить матику, кому важно идти на фоно, а кому, к сожалению, мять «Момент» в пакете. Чего не отнять даже тогда – книги детям писали, иллюстрировали, печатали и, издавая, пропускали через цензоров. Наверное, потому они хотя бы грамматически были правильными. А если какие вдруг в дефиците, то… бывает.

Четыре повести, прячущиеся под интересно стилизованной обложкой, выходили в стране ровно один раз. Книге Чеснокова почему-то не повезло, либо, как в случае с «Сигурдом, победителем дракона», до переиздания не добрались современные воротилы. Может, оно и к лучшему, ведь на детях тогда не экономили, позволяя делать продукт высочайшего качества.

Сама обложка, к слову, весьма честна. Пусть и лубочно, но изображённый на ней маневр, вполне вероятно, мог иметь место. Сам факт отбития судна у злокозненных «лайми» Флота Его Величества случился в период наполеоновских войн, бриташки оказались посрамлены простыми русскими мужиками, а описано оно всё легко, не умаляя крохотной трагедии команды.

Четыре истории под твёрдой обложкой, украшенной изумлённым экипажем брига, разные. По времени, по сюжету, по отношению к хронологическому отрезку, где они происходят. Объединяет их, разве что, география жуткой протяжённости и исключительно интересная группа наших с вами земляков, сложившаяся между Мурманом и западными отрогами Северного Урала – поморами.

Русскими людьми моря, ничуть не меньше жившими морем, чем викинги-варяги скандинавских стран. Да и родиной их, пусть отчасти, совершенно точно следует считать Новгород Великий с его лихими ушкуйниками, бегавшими к златокипящей Мангазее за пушниной, меховой рухлядью, векшей-белкой, соболями-огоньками, песцами и прочей куньей братией, на свою беду, живущими в великолепных шубках.

Первая рассказывает о простых моряках, перевозящих зерно на продажу и, такое случается в ходе столкновений великих держав, попадающихся охотничьей партии бриташек, кошмарящих северные коммуникации в ходе драк с Наполеоном. Злоключения, тычки с зуботычинами, хрестоматийно-скотское поведение английских морпехов, все дела. И крепкий кулак, крепкое словцо да доброе дело мужиков, знающих как дойти до Нарвика, исправляющих ситуацию по мере возможности.

И, да, лодейный кормщик Матвей Андреевич Герасимов существовал, корабль у англичанцев отбил, в Норвегию вернул, получив не только почёт с уважением кольских земляков, но и первое гражданское отличие знаком Военного ордена от императора Александра Павловича.

Разогревшись на ней, Чесноков подкидывает уголька в робинзонаде двух крестьянских семей, удравших как закабаления в барщину. Зима, ветры, снежища, дышащее студёное море, наспех срубленная избушка, контакты с местными, робкие попытки договориться с охотниками да оленеводами, кочующими до Ямала, охотники на морского зверя, опасности, льды, злое загнанное зверьё и самые обычные женщины, ждущие у тлеющих поленьев своих мужиков, ушедших искать чуть больше счастья всем, включая будущие поколения.

Отдельно проходит третья, где главным мотивом становится смекалка, находчивость и настоящая дружба, нужная на море как нигде. Неизвестные устья рек вдоль незнакомых берегов, неизвестные люди, говорящие неизвестным языком, опасность на пустом месте и царское слово, поперёк коего пойдёшь – беды не оберёшься. В общем – нескучная жизнь тех самых людей, что открывали Бездну, лежащую за Камнем, за Уралом. Они шли, где своей волей, где принуждением воевод, а где наймом купчин, как атаман Ермак Тимофеевич или лихой Семён Дежнёв, Атласов и прочие, в конце концов добравшиеся даже до Аляски.

И, замыкая круг, последняя повесть снова говорит о британских военных моряках, штурмах православных монастырей-крепостей, обороне Севера силами гарнизона, инвалидных команд и простых людей, не кланявшихся ядрам и, если требовалось, встречавших штыки морской пехоты первым, попавшимся под руку.

Главным поставщиком таких вот исторически-приключенческих историй с морским акцентом в СССР стоило считать Константина Бадигина, капитана запаса и автора претенциозного, хотя и лихо написанного «Корсары Ивана Грозного». И жаль, что таким не стал тогда, не став и сейчас по совокупности причин, писатель Игорь Чесноков, совершенно незнакомый мне до и после издания «Залпов над морем», давным-давно, в пору пионерского галстука и Перестройки взятого в городской детской библиотеке.

И если уж рекомендовать какую-то хорошую книгу подрастающей соли земли в виде мальчишек, да и некоторым девчонкам, то эта вполне подойдёт.

П.С: бонусом книги идут отличные иллюстрации художника Фалина, также, в разных техниках, рисовавшего к книгам Бадигина. И Хаггарда. И Скотта. И Джованьоли.

Планета смерти

Гарри Гаррисон вошел в мою жизнь еще в СССР. Первым появлением Язона дин Альта стали, как ни странно, комиксы. Мы ехали семьей с Урала домой, сосед по плацкарту, «северянин», читал толстую газету с фантастикой, а ниже статей и рассказов шли комиксы. Те самые, где Язон попадал на планету с неумолимо крутым Темучином и верховыми рогатыми быками.

Там было как-то весьма круто, кто-то с кем-то дрался всеми возможными способами, в конце Язон должен был погибнуть, но… Но тут появлялись пирряне и раздавали всем свеже-горячих, распечатав коробку с ними особо наглым образом. Хоп-хей-лала-лей, наши победили.

Я впечатлился. А уже в девяностом, зайдя в свою детскую библиотеку за очередными книгами по наполеонике, сподобился двух новых открытий заканчивающегося советского детства.

Добрая библиотекарь сама выдала мне книгу с крутой надписью «Планета смерти», а на стенде журналов углядел «Советский спорт» с непонятным мужиком в хоккейном шлеме и с мячом. Мужик оказался, всего-навсего, квотербеком из американского футбола, а в журнале оказалась целая статья посвященная этому странному спорту. Ну, а «Планета смерти», переведенная явно неправильно, так и осталась в памяти именно такой.

Американский футбол остался детской мечтой, перекочевав в ежегодно пересматриваемых «Дублеров» с Ривзом и Хэкменом, пирряне почему-то решили не покупаться в мой книжный шкаф, но тогда…

Мы только-только начали использовать в школе общие тетради. Мама купила сразу штук двадцать в плотных серых обложках, половину в клетку, половину в линейку и совершенно не понимала – чего же они так быстро заканчиваются?!

Пока не открыла одну с обратной стороны…

Свалившиеся на детскую голову киношные «Звездные войны», адски совокупившись с Гаррисоном и детской фантазией, породили настоящего монстра. Или, вернее, монстров. Летающих, бегающих, ползающих и прочих, торчащих шипами, клыками, когтями и прочим убийственным инвентарем.

- Родителей вызвать? - как-то поинтересовалась классная, рассматривая очередной бой землян-колонистов с жуткими гадами посреди инопланетных джунглей. – Дима, неужели ты не понимаешь, что тебе несколько рано рисовать вот такое?

Чем мое «такое» отличалось от прекрасно выполненных Змея-Горыныча или лапландской ведьмы Кочергина в былинах с «Калевалой», положенных нам по внеклассному чтению, мне не понималось. И там и там несуществующие твари, и там и там подвиги, приключения и вообще… Везде спасали красивых девушек. Мои герои-штурмовики делали тоже самое, разве что пользовали не меч-кладенец или заколдованный лук, а вовсе даже бластеры или многоствольные пулеметы.

Родителей так и не вызвали, меня записали во взрослую, а там, спустя год, трилогия Гаррисона оказалась полностью и в правильном переводе. «Мир смерти\Неукротимая планета» снова вернулись на задние страницы, особенно впечатлив странными лодко-транспортными карроджами. И шестой класс прошел уже в рисовании бронетехники чудовищных размеров с силуэтами.

А потом я вырос, бронетехника оказалась жесткой, холодной и очень нужной, из Гарри Гаррисона интересным стал только Билл, и то в первой книге и, памятуя о прочитанном в тридцать Верне, больше никогда не выходил в джунгли Пирра, Эдема или даже дебри Стальной крысы. И даже жаль, но расстраиваться, если вдруг покажется чересчур прямолинейно и плоско, совершенно не хочется. Детство надо любить и не давать его лапать своими собственными, огрубевшими и грязными, лапами.

Стальные монстры

- С днем рождения! – сказал в марте 1988-го единственный одноклассник, проучившийся со мной десять лет.

И подарил модель Т-34, с гвардейским знаком, резиновыми гусеницами и двигающимися башней со стволом. Вы радовались, дети нулевых, радовались покупке «Хот Вилс» с треком? Знайте, моя радость октябренка была круче раз в пять, точно вам говорю.

Военных игрушек у нас хватало, но не все захватывали душу и помыслы целиком. Простенькие металлические и пластмассовые танки, грузовики и самолеты прятались в коробках и ящиках «стенок» как рядовой состав. Ну, чего мы в них не видели?

То ли дело модели, один в один как самые настоящие БТРы, танки и самоходки? Новых, выкрашенных и без сколов почему-то не оказывалось. Мой личный БТР-60, как и имевшееся в наличии орудие с креплением под транспортировку, темнели своим защитным цветом так, что хоть в музей ставь.

Почему-то в детстве ценить многое не умеешь. БТР, тридцатьчетверка и остальное простояли в покое до лета. Летом моя бронетехника переехала к деду с бабушкой, на улицу с кучами песка у каждого небольшого домика.

- Немцы наступают со стороны леса, роем позиции!

Лёха был старший, и мы рыли. Не совками, хрена настоящие пацаны пользуются этой ерундой, создавая укрепрайон для собранных военных частей, противостоящих фашистской сволочи! Мы рыли сучками, ковыряя слежавшийся песок, и не думали об уличных собаках, носящихся по нашей деревне и не пропускавших не одной песочницы.

На роль «тигров» подходили непонятные большие колесные машины с танковыми башнями, на вспомогательную технику уходили все небольшие модели, грузовики и самоходки СУ-76, игравшие за «фердинандов». Пехоту набирали из разномастных солдатиков без наборов, изредка командируя эсэсовцам самых настоящих краснофлотцев. Где-то к середине войны совесть нажимала на каждого и матросы возвращались оборонять самый уязвимый участок обороны.

- Опять сидят! – тетя Наташа вздыхала, дергая траву вокруг нас, сидящих в ее песке.

Ритуал был знакомым не хуже, чем сама тетя Наташа, с нас оказывались три полных ведра травы ее курам и она, для порядка поворчав, уходила домой.

- Тигры! – вопил Лёшка и из густых пучков ковыля, невесть как занесенного к нам, сурово ворча двигателями, выползали пластмассовые монстры. Дизель изображал Есмен, ворчавший совершенно как его овчарка Норд, свастики мы рисовали карандашами и старались стирать, возвращаясь домой.

- Вводим резерв! – командовал командир и мы с братом, рыкая движками не хуже Есмена, выводили мою многострадальную тридцатьчетверку и ее старшего пластмассового брата, без ствола и с дырками в корпусе, кое-как заклеенными пластинками конструктора.

Ну, дальше понятно: взрывы, песок взлетает от рвущихся снарядов выше головы, ура и наши идут на прорыв, побеждая. Самой торжественной частью был конный патруль зеленых тонко-стройных пограничников, выходивших на госграницу. Граница пролегала по участку, относившихся к соседям тети Наташи, воспитывавшим тихую Иринку, смотревшую на нас как на идиотов. Но не вмешивающейся. В отличие от кудлатого небольшого и очень злого безымянного бобика, жившего у ее деда. Мы ретировались, но никогда не оставляли своих, да.

На «блошке» в Измайлово моя тридцатчетверка сейчас стоит от полутора и до бесконечности тысяч. В Самаре, увидев, как сын смотрит на такую же, зачарованными и застывшими глазами, даже не торговался. Не с чего было, пятьсот рублей – вполне себе цена за собственную память, отпечатанную тридцать пять лет назад на советском заводе. Без знака гвардии и не с родными гусеницами. Но это все ерунда, честное слово, по сравнению со счастливыми глазами моего, тогда совсем маленького, «танкиста».

Берегите небольшие куски детства, могут пригодится там, где не ждешь. И хорошего дня вам.

Терминатор

«Хищник» вошел в мое детство раньше главного фильма, сделавшего Шварценеггера мировой звездой, так уж получилось. Небольшая карточка с постером, где Арни сурово смотрел в джунгли, держа в руках автоматическую винтовку с подствольником. Это было круто.

«Терминатор» показали в кинотеатре имени Ленинского комсомола сразу после падения СССР. Зал был битком, билеты мы с пацанами купили заранее, но пришлось толкаться. Когда Шварц в самом начале прошел с голой задницей, зрительницы дружно охнули и захлопали, а когда он достал тот самый пистолет с лазерным прицелом, моя жизнь изменилась. На «до» и «после», потому как круче фильма про убийцу-киборга я не видел.

Через год-полтора, на двух относительно больших телевизорах видеосалона, показали второго «Терминатора», с тем самым легендарным гнусавым переводом. Роберт Патрик, не умирающий даже в жидком азоте, продирал от ушей и до пяток своей люто-ледяной нацеленностью на задачу. И, понятно, «добрый» терминатор Шварц снова стал главным героем боевитых мальчишеских фантазий.

На уроках, в тетрадках в клетку, эндоскелет, улыбающийся стальной ухмылкой, не пытался рисовать только ленивый. Получалось хреново, потому все обрадовались появившейся жвачке с вкладышами-наклейками, где стальные убийцы попадались в каждой третьей. Тогда же в книжных уже появились книги, написанные по голливудским фильмам, слово «новеллизация» было еще неизвестно, но толстая книжка с обеими частями была куплена незамедлительно.

Оказалось, что «Терминатор: судный день» стал фильмом на все времена. Его с удовольствием смотрит мой сын и, как и я когда-то, сперва радуется тому, что у них есть вторая рука и можно починить Шварца, а потом расстраивается, когда тот опускается в чан с кипящим металлом.

Аста ла виста, свит принц, ты будешь вечен.

В две тысячи каком-то году, идя на свою смену охраны рынка, увидел рекламный плакат Пепси с суровым Шварцем, стальными скелетами киборгов и едва заметной датой премьеры. Интернета тогда еще не было, киножурналы стоили как блок сигарет и следить за новостями киноиндустрии получалось не очень. Фильм оказался немного хуже ожиданий, даже вполне себе молодой Шварц не мог спасти хромающего сюжета, равно как холодная красота Кристианны Локен не сумела бороться со старым-добрым роботом из жидкого металла в облике Роберта Патрика. Но смотрелось вполне даже неплохо, пусть это и стало понятно спустя десять-пятнадцать лет после премьеры «Дженезис» в кино.

«Спаситель», фильм с Кристианом Бейлом, показался чем-то хорошим и новым, обещая интересное развитие истории внутри того самого пост-апокалиптического мира, и он даже смог оправдать ожидания, слившись только в конце. Притянутая за уши фигура протагониста, отдавшего себя на благо науки и спустя четверть века и ядерную войну приходящего в себя была понятна с самого начала и было жаль отсутствия большего конфликта между Скайнет и людьми.

Сериал с королевой Серсеей не зашел и из моего списка Вселенной Т-800 он оказался вычеркнут сразу. Потом был «Терминатор: дженезис», с Матерью Драконов Дейеннерис Бурерожденной, оказавшийся самой настоящей туфтой с редкими радостными моментами, когда дед Шварц просто глядел в камеру.

Когда писал этот блог, то только появился трейлер фильма под кодовым обозначением Терминатор-6, он же «Терминатор: темные судьбы». И, несмотря на постоянные обломы со всякими перезапусками и ребутами, вроде «Звездных войн», «Хищника» и «Чужого», все же хотелось верить во что-то хорошее. Но… но фильм с Линдой Гамильтон, набором из неизвестных и обязательных толерантных персонажей и самим стальным дедом Шварцем стал… Не «Терминатором». Но когда писал блог, верилось в другое.

Что у фильма есть еще полгода до выхода. Что изучаются все потоки шлака и дерьма, обрушившиеся в Сети после выхода трейлера, вычленяются маркеры типа «графон – отстой» и «это не терминатор, это феминатор!», благо, Сеть вполне себе помогает это делать.

И мне очень хотелось дождаться уже давно прошедшего ноября и пойти в кинотеатр. Услышать самую любимую аудиотему и увидеть старого-доброго несгибаемого Шварца, снова оказавшегося во вселенной, сделавшей его звездой.

И настоящего терминатора. Неумолимую машину смерти, крушащую все на своем пути и идущую к цели до последнего. Но…

Крапива с подорожником

Крапива, амброзия, подорожник – три столпа травы-муравы советского детства. Курица-петух нужно пальцами вверх, из стручков акации кто-то умел делать свисток, а сирень на пять лепестков. Всегда рядом, нужны, выросши-увидев, проводишь взглядом, улыбнёшься.

Это понятно, ностальгия точь-в-точь ВПЧ, никуда не деть, въелось, порой беспокоит. Ностальгия точно также неприятна, ностальгия в кризис среднего возраста доведёт до настоящей депрессии, а из неё просто-запросто не выбраться, а в среднем возрасте свои плюсы-минусы, только минусы местами тяжелее корабельных якорей на цепях со звеньями пудов по сто весом. Но без прошлого никуда и лучше улыбаться, вспоминая.

Клевер временами ели по непонятным причинам, в сирени на самом деле искали цветочки в пять лепестков вместо четырёх, подорожник ляпали прямо на кровь, не думая разжевать и ляпнуть зелёную кашицу, только так и помогающую. И хорошо, подорожник-трава даже не вдоль дорог пылен, грязен, антисанитарен. Счастливое советское детство вроде дарило нам много здоровья, но тогда и санэпидемстанции работали куда лучше, а пихнуть в детский анус стекляшку за-ради анализа на яйца глист было как пряник с чаем зажевать. И хорошо, на самом деле.

Почему мы не любили крапиву? Да потому что все нарывались на её ожоги, вздувавшийся пузырьками, не особо жгучие, если не забраться в кусты точно чучело в терновый куст Братцем Лисом, да забраться голышом и кататься там в своё удовольствие. Не знаю как в вашем детстве времён оных, а также Брежнева-Черненко-Андропова-Горбача, у нас таких дятлов не водилось.

Только крапиву всё равно не любили, потому лупить её палкой доводилось всем и каждому. А найди хорошую палку, и вот она уже меч, да не кладенец, чтобы снести башку Кощею там, Горынычу или даже Картаусу-Рыжему Усу из «Финист-Ясный сокол», а почти Оркрист, Андрил или Экскалибур, даже пусть мы особо о таком не подозревали.

Если же требовалось всечь кому крапивой по мягким местам, то стоило надыбать рукавицы, голыми руками крапиву могли брать деды, батьки или ещё кто-то из дядек-работяг, крутивших болты, маславших кривым, пользовавших газовые с разводными, кидавшие землицу ровно экскаваторы да с «астрой» в зубах. Но такой подляны своим не делали, а чужих стоило бить в пачу, в глаз, честно по-пацански, все дела.

Катя из всякой растущей зелени больше всего помнит сирень с горохом. Сирень до сих пор смотрит в вазе-бидоне-горшке на кухне, ища пять лепесточков, а купить у бабульки-дачницы молочно-сладкий горошек в плотно-тугих стручках есть самая настоящая радость родом из детства. Мне рослось в частном доме пригорода, а ей в самом настоящем селе, у грунтовки на окраине, а за ней бывалоча имелось гороховое поле, и никто не запрещал девчонке лопать его за обе щеки, от пуза и сколько хочешь. Остатки СССР бродили в нас точно градус в виноградном домашнем огромной бутыли с перчаткой на горлышке, да-да.

Ещё в её детстве имелось много прочих трав с цветами полей, лугов, полянок и пролесков. Её дед на пенсии стал пасечником, в хозяйстве кроме ульев имелась офицерская палатка, всей семьёй катались по области, следили, лечили, кормили, качали, перевозили-выставляли, убирали на зиму и вообще. А вокруг лиловело-рыжело-желтело-краснело-белело и, конечно же, переливалось изумрудными оттенками, всё разнотравье Поволжья.

Главной травой моего советского детства стала непонятная мурава, росшая тут да там по улице, её в день рвалось вёдер пять, шедших курам, а любимой оказалась насквозь агрессивно-аллергенная амброзия. Зелёно-серо-белые старых-новых стеблей с листьями-лопухами занимали почти квадратный километр рядом с улицей, там прятались любители клея, ганжи, маняги-молочища, семейных измен в разваливающихся бараках, ещё торчавших из колышущихся джунглей, и мы, пацаны с улицы. Мы жгли костры в нужных местах, ныкались от старшаков, зависавших после выдавленного в пакет и размятого пальцами, топили свинец с аккумуляторов, пекли картошку, рассказывали-врали о Фреддикрюгере и немножко Брюсли, гоняли с автоматами точно старик Рэмбо, добравшийся к нам через видеосалоны Перестройки. Нас вычисляли по зелёной пальце на майках со спецовками, вваливали за непослушание и шараханье, где не надо, а мы снова шли и шли туда, в заросли, только так и называемые пацанами Колымы, окраины нашего городка.

Крапива, амброзия и подорожник – навсегда в памяти бывших октябрят и, чуток, пионеров.

Четыре танкиста и...

Мой сын любит «Ярость». В кинотеатр мы с ним на премьеру не ходили, тогда его интересовал Молния МакКвинн, но потом в его жизнь вошли «танки», и фильм с Питтом оказался просмотренным. На полном серьезе, мы с ним как-то на Новый год, вернее, первого января, смотрели этот добрый фильм, оказавшись вдвоем.

Но речь, так-то, не совсем о «шермане» и его лихом экипаже, сумевшим укотрупить целый батальон панцер-гренадер СС. Пусть их, право слово.

Лет в семь, на черно-белом «Каскаде» посмотрел «На войне, как на войне». Сильно ждал танков, взрывов, войны, подвигов, под конец зевал и лег спать. Польский сериал про танкистов и овчарку смотрел чуть позже, было весело, но не более.

В десять, сидючи в жестокие морозы новогодних каникул в тепле дедовского дома, заново исследовал книжные полки и наткнулся на Виктора Курочкина. Там были еще рассказы, там был «Урод», Богдан, с его побегом из плена, но Саша Малешкин, Щербак, Домешек с Бянкиным, стали самыми главными. Оставшись на всю жизнь, как одна из лучших книг о Войне. Не только о Великой отечественной, но и войне в целом.

Лучшие фильме о Войне, той самой, унесшей столько жизней и тронувшей каждую семью Советского Союза, снимались теми или с теми, кто знал ее, эту Войну, в лицо. Бондарчук воевал на Кавказе и снял «Они сражались за Родину», где играли Никулин и Лапиков. Лапиков воевал под Сталинградом, под тем самым, куда идет почти уничтоженный полк советской пехоты. В «Белорусском вокзале» плачет Папанов, воевавший на той войне. Смешной механик Макарыч из «В бой идут одни «старики», был Алексеем Макаровичем Смироновым, прошедшим всю войну, будучи комиссованным незадолго до взятия Берлина

Война Виктора Курочкина грохотала и лязгала движками и траками танков и САУ. «Трактористы», воевавшие внутри стальных коробок, горели, умирали от ран и становились инвалидами. Его главная книга оказалась такой же, полной ярости железных зверей и простой солдатской жизни, совершенно не героической, со смешным, грустным и настоящим.

Саша Малешкин, главный герой крохотной по размерам повести, лопоухий юноша, вряд ли успевший узнать настоящий вкус женщины, погибает в конце от нелепого осколка, будучи представленным к Герою Советского Союза. В фильме, спасая рядового Громыхало из Подмышек, умирает от пуль сержант Домешек, одесский еврей, сыгранный гениальным Борисовым. Погибает героически и глупо, получив попадания в спину.

Крохотная компания из четырех людей, объединенных номером части и номером фронта, разномастная, не кажущаяся тем самым братством и семьей, что так любят показывать сейчас, показала мне настоящее: советских людей, воевавших ни из-за заградотрядов, не из-за лозунгов, а потому как больше никак. Не зря в предыдущем абзаце всплыло «одесский еврей». Все эти градации, на самом деле, были не важны. Настоящими героями для нас, живущих в двадцать первом веке, должны быть как раз не супермужики и бабы в трико с плащами. У нас хватает своих, самых настоящих героев, бывших литературным евреем Домешеком, настоящим украинцем Ковпаком, актером и воином Смирновым.

Жаль, сейчас в нашем кино хватает желания дербанить бабло и быть звездами, ноне имеется хотя бы попытки сыграть военную роль как нужно. И вряд ли «Т-34» с такой звездой, как Адександр Петров, «Несокрушимый», откуда можно поименно вспомнить лишь Епифанцева или детские «Танки» с Мерзликиным запомнятся нашим детям так, как в моем детстве запоминался Саша Малешкин. Саша был настоящим, пусть и оказавшись выдуманным. Но он был. А как звали Ивушкина – даже моя дурная память, укладывающая в себя кучу ненужного, откажется воспроизвести уже через год.

А, да! Мой сын посмотрел «На войне как на войне» в те же самые новогодние каникулы. И если сейчас ему непонятно: почему был целым Питт после гранаты внутри танка, как танк мог так долго обороняться, то в истории САУ, показанной лишь в одном, зато каком, бою, он ничего не ищет.

- Это же хорошее кино, - говорит мой сын и даже предлагает его пересмотреть.

Повесть о Сергее Непейцыне

Потёмкин, Кутузов и Суворов времён императрицы-матушки, взятие Очакова, барство и благородство, крепостные и дворяне, Нижегородский драгунский полк и егеря, жизнь – Родине, честь никому, самородок Кулибин и офицер-калека восемнадцати лет…

Исторические книги СССР для старшего школьного возраста по многим критериям круче большинства современного взрослого чтива. Не все, конечно, но хватает литературы с сюжетом, героями, атмосферной и реалистичностью происходящего. И это здорово.

Торопыжкам: жил-был при указанной милостивой государыня Фике, т.е во второй половине XVIII века малопоместный дворянчик-сирота Сергей Непейцын. Жил на самом деле, жил по совести, успев столько всего, что нам с вами в снах-фантасмагориях не снилось.

Воспитывался дядюшкой, штаб-офицером прославленного Нижегородского драгунского, учился в Артиллерийском корпусе, первый чин получил вместе с потребностью армии Потёмкина в людях ради взятия крепости Очаков. И, в ходе приступа, получил жутковатое ранение колена, оказавшись в восемнадцать лет без ноги, без пенсии, без службы и с деревенькой у Пскова, где жило сорок пять душ народу и кои принадлежали маменьке кавалера с очаковским крестом и его же дяденьке пополам. И…

Никакой тайны в жизни генерала Непейцына нет, всё задокументировано, разве только не найти хотя бы намётки чертежей протеза, собранного ему Кулибиным. Механическая нога, имевшая в основе пружинную конструкция а-ля клок-панк, позволила Непейцыну неплохо ходить, ездить верхом и ощущать себя настолько обычным человеком, что когда Наполеон со своей сворой бешеных псов набежал покорять Россию, Непейцын даже командовал партизанским отрядом. А тогдашние подразделения войсковых партизан – эскадрон гусар летучих, сборище ярых конных рубак, которым Непейцын никак не мешал.

В общем…

В общем - в какой-то момент Непейцын оказался в прославленном лейб-гвардии Семёновском полку, с ним воевал и маршировал до самого городу Парижу, после чего - вышел в отставку, и следы его затерялись на Смоленском кладбище града Петрова.

На этом историческом материале построил сюжет двух больших повестей профессиональный историк Глинка. А уж когда Глинка брался за печатную машинку, желая написать нечто реалистичное, интересное и живое, пусть и несколько сухим языком, так вот - когда Глинка брался за такую задачу всерьёз, выходило впечатляюще.

Иногда даже неясно – что интереснее: мелочи, создающие давно закончившийся мир или люди, весьма, надо сказать, отличающиеся от нас с вами. В мою читательскую жизнь Глинка пришёл году в 90-ом, одновременно с «Судьбой дворцового гренадера» и остаётся до сих пор, приобретённый в бумаге. В старой советской бумаге, в новом времени его книги оказались совершенно не нужны издательствам.

Чем интересна история поручика Непейцына, паренька на костыле, на липовой ноге, скирлы-скирлы по пыльным улочкам городков Новороссии, брусчатке столичного Петербурга или звенящих грунтовок своей малой родины? Обыденной простотой, совершенно дико отличающейся от нашей. Мы живём настолько счастливо и здорово, что даже не по себе. Страшноватая жизнь без электричества, обезболивающего, нормальных консервов и магазинов готового платья порой оказывается рядом. Но чаще всего по собственным хотелками, оказываясь тягой к романтике туризма, выездов на шашлыки за город и прочей милоты.

История Непейцына, как будто готовя заинтересовавшихся читателей к самому хардкору, местами страшна простотой тех реалий. Автор особо не выдумывает, Глинка историк кабинетный, но из тех кабинетных, что являлись оракулами многим прочим.

Да, несомненно, страшно быть калекой в то время, страшно просто от самого понимания случившегося. Вот ты, вот шатёр хирургов, вот стол из дерева с полотном и кожаными ремнями пристяжи, должных держать тебя. Вот раздробленное колено, подмороженное холодом, вот солдат смывает много-много крови от предыдущего мученика, а вот инструментарий. Эта пила не для колоды, это для тебя. Вот стакан рома, выпей, мальчик, ставший мужчиной на пару минут, стоя на осадной лестнице. Выпей, зажми в зубах кусок сыромяти и терпи, сначала - срежем кожу с мускулами…

Да, несомненно, ты выжил, но как дальше? Да, тебе ещё ничего, ты дворянин, у тебя есть поместье, крохотное, но есть. Может, даже появится где служить, если вдруг не пойдёт гангрена и не придётся решать вопросы заражения за полторы сотни лет до антибиотиков. Вот верный Филя, что крепостной чуть ли не по своей воле, а не из-за твоего дядюшки, когда-то выигравшего парня в карты. В карты, как вещь…

В общем, вроде бы всё складывается ничего, ты молод, ты жив, на дворе закат Ея Величества, впереди Великая Французская, Аустерлиц, Бородино, Кульм и Париж, с трепетом ждущий белого коня Александра, конвойных казаков и даже тебя, уже в сединах, с почти умершими пружинам протеза, сотворённого кудесником много лет назад. В общем – всё складывается.

Самый хардкор ждал читателей Глинки в совсем другой истории, также основанной на настоящих судьбах, отражённых в едва читаемых документах Николая Первого. Такой хардкор, что заставляет ещё больше любить нашу волшебную прекрасную жизнь.

«История Сергея Непейцына», написанная жуть как давно, хороша и сейчас. Точно вам говорю.

П.С: жесть той жизни можно рассмотреть на примере яишни, если вы не при происхождении с деньгами, и вокруг нет маркетов, холодоса, газовой плиты и всё такое. Но ещё лучше сходить в Музей войны 1812-го года и, не добравшись до хирургического инструментария, зависнуть в самом начале второго этажа у оружия.

У штыков с тесаками.

И, глядя на любую из этих пырял с ковырялами, представить – как она входит в вас, в вашу плоть, и после чудесного спасения – вас наконец тащат к хозяевам тех самых инструментов с красивой отделкой и даже кое-где блестящих пока чистой латунью. А в ране, чуть подсохшей кровью, белеют не только костяные крошки, но и рубаха и даже мундир, а антибиотиков нету, а морфин не придумали, а…

Сергей Непейцын пошёл на штурм Очакова в семнадцать, даже не полные восемнадцать. Пошёл и повёл за собой рядовых с унтерами.

А сейчас есть такие же пацаны. Ну, чуть старше.

Как Струна, например. И это здорово.

Честь им и хвала.

Такие дела.

Калевала Кочергина

Карелия и Финляндия сказочны, загадочны и красивы. Финский залив, огромные морошковые и клюквенные болота, белые и тонкие красавицы березы, темные ельники, голубое небо, в любой момент готовое раскрыться обложным дождем, снежные сверкающие поля зимой.

Здесь родился один из самых интересных и органичных эпосов мира - Калевала. Рассказы о мудром старом Вяйнемяйнене, кузнеце Ильмаринене, веселом охотнике Ляминкайнене, грозной старухе Лоухи и ее мрачной Похъёле... Человек, сумевший увидеть и подарить нам, читателям этой сказки для всех возрастов, её красоту - Николай Михайлович Кочергин, художник-оформитель, родившийся в Российской империи, видевший Революцию и ставший одним из лучших сказочных иллюстраторов Советского Союза.

Можно ли назвать его художником, писавшим в фентези-жанре? Да. Пусть он сам о таком и не думал.

Он просто писал.

Из сказок для детей, старых, мрачных, непереработанных для малышей, на нас глядят готовые каноны настоящего фентези. И пусть "Калевала" издавалась уже мягкой, хотя и не такой, как сейчас, но ее серьезная и тяжелая основа, такая же, как жизнь карелов и финнов, колдунов саамов, боязнь которых даже среди викингов отразилась в "Снежной королеве" Андерсена (все помните колдунью-финку?), подходят все более популярному жанру сказок для взрослых никак не меньше эпоса о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Тем больше достоин уважения человек, сумевший показать всем, кто хочет узнать больше о преданиях и легендах народов, живущих бок-о-бок с нами, так много красивого.

Вот старый Вяйнемяйнен, могущий одними словами превращать золотистые свежие доски в корабль, играет на кантеле, вот мудрый Вяйнемяйнен, что с друзьями освобождают Солнце.

Но это было потом, когда козни стали страшнее. Сперва все только начиналось. И молодой мастер Ильмаринен творил из болотного железа чудеса на радость людям. А слава его была такой, что даже старуха Лоухи выдала за него свою дочь, красавицу Похъёлы.

Поднимает меч Куллерво, бесстрашный раб, любимый даже зверями Калевалы и погибший из-за злой и хитрой жены Ильмаринена, взятой из злой Похъёлы.

Вот мастер-кузнец Илмаринен, потерявший свою любовь из-за хитрой дочери старухи Лоухи кует себе жену из золота с серебром, не зная о Пигмалионе и Галатее греков.

Вот идет, довольный жизнью, веселый и бесхитростный могучий охотник Леминкайнен, поймавший ради благосклонности хитрой Лоухи волшебного лося. Потом Лемминкайнен, обманутый хозяйкой мрачной страны Похъёлы решил отомстить и убрав со своей дороги сотни ее прислужников, столкнулся со страшной змеей.

Вот его спасает единственная женщина среди всех, смеявшихся вслед охотнику, единственная, любившая его по-настоящему и нашедшая едва дышащего сына в торфяном холоде болота, его мать.

А вот сама хозяйка Похъёлы, старая и грозная ведьма Лоухи, самый коварный и страшный противник Калевалы, страны людей и жизни.

А вот Лоухи, обернувшись в странно-страшную птицу хочет забрать у героев-финнов волшебную мельницу Сампо, скованную Ильмариненом из-за обмана ведьмы.

Вот таким Николая Михайловича Кочергина нам, детям СССР и России, нужно помнить. Ведь книги "Детской литературы" не вечны, многие из них давно пропали и сгнили на мусорках, в подвалах и гаражах, сгорели в пожарах и просто кострах. А ведь сказки, иллюстрированные волшебником Кочергиным были разные. Но все они были хорошими.

Поступок

Генька, Лёшка Хвальба, Шурик Простокваша, девчонка Люциндра и Вандербуль сидели на трансформаторной будке… (с)

В нулевых хватало желающих стать русскими Стивенами Кингами. Пиши кто-то из них вон так, и наш собственный Дерри, Касл-Рок или ещё какой Санкт-Питерсберг под именем Мраково вполне мог бы получиться. Но речь о сборнике «Поступок» и советском детстве.

Его выпустили в год моего первого класса, в восемьдесят седьмом. Тогда, посвящая в октябрята, нам дарили книжки со стихами Пушкина, былинами и иллюстрациями Кочергина с Перцовым, ярко-боевитую историю Мальчиша-Кибальчиша и порой настраивались учить нас, первоклашек, правильному, доброму и общечеловеческому.

Только вышло как вышло и через пару лет наших наконец-то вывели из Афгана, где мы не проиграли, но где перестали гибнуть недавние пацаны. Ещё через три года, в девяностом, рухнули основы основ, гласность победила и в кинотеатры пришла первая часть бездуховных «Звёздных войн». И, меньше чем через пятилетку с красной звёздочки на синих курточках с коричневыми платьицами, Союз рухнул. И общечеловеческое стало не в цене, добро как-то перестало быть с кулаками где надо, кто-то натурально выживал, а кому-то пришлось тупо плыть по волнам демократии, капитализма и нормальной человеческой жизни (ТМ).

Через четверть века с детства, густо занесённого лихими девяностыми, стабильными нулевыми, кризисными десятыми, парой… парой десятков лишних кг, работой в продажах, почти забытой молодостью на войне, разочарованиями в себе и людях, долгом перед банком, началось осмысленное взросление моего собственного сына.

И «Поступок», спавший в книжном шкафу мамы, доказал простую истину: хорошая книга всегда вне времени. А общечеловеческое никогда не пропадёт, пока люди остаются людьми, тупо всему своё время. И детские книги вовсе не обязательно за кашку-малашку, медведя с липовой ногой, Колобка, побеждённых трёх толстяков (ура-ура, Тутти с Суок снова вместе, бис-бис-бис) или даже Громозеку. Тут разное, тут всякое.

Тут есть лягушонок, запихнутый в стеклянный пузырёк и мальчишка-хуторянин, обменявший его на коллекцию своими руками вырезанных кораблей, где:

- Антипушка, вынь его оттуда, это ж Валька его туда головастиком запихал, он и вырос в неволе. Сидит, как дед Аггей в плену немцев.

- Убью сукиного сына! Живодёр! Ну, вложу ему вечером ума.

- Ума ему не надо, ума у него в достаточности…

И Антип принёс стеклорез (с)

Или где целый класс, за-ради чтоб похвалил выдумывает список добрых дел, включая гипотетического жеребёнка, а кто-то тем временем просто делает классную швабру, сломанную двуногими жеребятами из хулиганства.

А девчонка с деревни получает погоняло Журавлина, ведь так у неё называют клюкву, и вдруг оказывается не дремучей колхозницей, а отзывчивой, жизненно-опытной помощницей в невзгодах и детских проблемах

Кто-то лезет на высоченную берёзу, на слабо доказывая свою крутость и, вместо принесённых оттуда воробьиных яиц, проигрывает спор, зато оставляет в живых будущих птенцов.

Кто стучит на родственницу-мусульманку из-за съеденной колбасы с жирком и потом долго не понимает – почему влетело ему, на самом себе оценивая правоту первого кнута.

Кто-то вдруг понимает всю важность семьи и детской любви младшей сестрёнки, что куда важнее выпендрежа перед понравившейся одноклассницей.

А кто-то…

В общем, поступков в «Поступке» немало, некоторые спорные, некоторые сейчас не сразу кажутся правильными, но они есть, поступки с делами, а не пустопорожний трёп.

А, да – Вандербуль таки решил на слабо выдрать зуб, но умная тётя-врач отправила его домой, а вот там никто не запретил ему с Хвальбой да Люциндрой вскипятить кастрюлю воды, куда ради проверки собственной силы воли следует опустить руку. А дальше…

П.С: если вы впечатлительны и любите братьев наших меньших – не читайте про тигра.

Робин Гуд

Говорят, когда в СССР показали французских «Мушкетеров» шестидесятых, то случилось два бума. С приемом в фехтовальные секции и попаданиями в травм-пункты юных любителей взять палку, насадить на нее крышку от банки, типа гарда, и устроить дуэль. Про последнее, скорее всего, чушь и вранье.

В нашем детстве восьмидесятых случился другой бум. Мы массово делали луки из веток и лесок, строгали кривые стрелы и запасались мечами. И виной был вовсе не советский Робин с бородой Бориса Хмельницкого, а классический английский сериал о Робине из Локсли. Да, тот самый «Робин из Шервуда», что так и считается в Бриташке самым каноном и чей Малыш Джон, спустя много лет, стал Большим Джоном из «Игр Престолов». Ну, тем дядькой, которому лютоволк Робба отгрыз пальцы.

Сам сериал, вернее, штук пять его показанных серий, был потрясающий. Там Робин воевал со злобными шерифом и Гисборном, обладающими не только упырями-прислужниками, вооруженными клевым рыцарским железом, но еще и каким-то колдунством. Злодеи злодейски злодеили, строили козни и загоняли честного лесного стрелка во всякие ловушки. Еще там постоянная возникала какая-то золотая стрела, и вроде приз за стрельбу, и вроде нужная для чего-то еще, то не важно. Важно другое: раз в день наши детские сердца замирали в переживаниях за Локсли и его будущее.

Но на стороне храброго патлатого героя с грустно-хорошим взглядом были Малыш Джон, красотка Мэриан, сарацин с двумя саблями за спиной и, самое главное, какой-то мудрый друид с оленьими рогами на башке. Он-то и выручал Робина даже в самые страшные моменты, обламывая врагов и вражин, не давая добраться до Робина.

Главными последышами всего этого прекрасного непотребства, допущенного на Первый канал телевидения СССР оказались вопрос и игры. Вопрос так и остался нераскрытым, ведь нам показали смерть Локсли и, потом, меткого стрелка, прячущего лицо за куском мешка от картошки… вернее, маской. А вот игры задались, сами понимаете.

Да, нам показали всего несколько серий, но и этого хватило на бедные головы наших родителей и дедушек с бабушками. Благо, на дворе стояло лето, и нам, сорванцам, хватало места отрываться по полной, не мешая взрослым. И не задевать плохо летящими «стрелами» кошек, собак и зашедших за чем-то соседних бабок.

Мне, как обычно в странно-непутевом на ништяки детстве, не повезло. У пацанов вдруг сразу оказались клевые зеленые мечи из пластмассы со львами на рукоятях.

- Дайте поиграть! – просил и расстраивался, когда не доставалось.

Все гоняли с луками за спиной, стрелами в руках и клятыми мечами у поясов, закрепленных у всех по-своему. Даже оторва Людка, с ее конопушками и вечно сопливым младшим Мишкой, вооружились зелеными сокровищами, заставляя несчастную детскую душу страдать.

Единственным, греющим душу, моментом стал наш клён. Да, именно росший у нашего двора разветвляющийся старый и толстый клён. На обоих его «рогах» ветки сами разрослись в настоящие гнезда, годные хоть для андского кондора, хоть для птицы моа, а мелкая поросль полностью скрывала забравшихся.

Там-то мы и устроили наш штаб, хотя понятно, что у разбойников это называлось как-то иначе. Почему разбойники из Шервуда были хорошими, а представители исполнительной власти и внутренних органов плохими – нас нисколько не занимало. Воевать, правда, больше приходилось с выдуманными противниками, ведь один раз случившаяся схватка с пацанами, жившими на соседней, Московской, улице, закончилась синяками и подранной одеждой, несмотря на пластмассу мечей. Это, к слову, оказалось настоящим спасением.

Дело было в кем-то забытом зеленом мече, найденном мной поутру на клёне. Забираться на него стало привычкой и, обнаружив сокровище, передо мной встал сложный выбор. Прямо как перед принцем Датским, прямо «быть или не быть», то есть, «прятать или нет, молчать, врать или сказать правду?»

Не помню, был ли тогда октябренком или нет, но роли это не играло. «Тимура и его команду» мне уже довелось прочитать, дома учили быть честным и Мишка-Ухря, подгоняемый Людкиными пинками, добравшийся до нашего штаба, честно получил меч назад. А мой грустный взгляд заметил дед, до того помогший с луком и считавший все прочее сущей блажью и тратой денег.

Зеленые мечи закончились на следующее утро. Потому как к вечеру, сделав все нужные дела, накормив кур со свиньями, полив весь огород и отправив меня за батоном к завтраку, дед пошел в гараж. Там мирно спал в своих бензиновых снах наш малиновый «Запорожец», стояли коробки со всяким нудным да нужным и, на верстаке из досок, крепились тиски. А бруски, рубанок и наждачка в хорошем крестьянском хозяйстве есть завсегда. Меч дед вручил мне после ужина и лучше этого меча на всех наших пяти улицах ни шиша не было.

Первым закончился меч Женьки, после несильного удара оставив в его руке ручку и пустой взгляд, проводивший все остальное, улетевшее в траву. Женька расстроился и даже не стал учиться стрелять в только-только приготовленную мишень из пенопласта. Мне вдруг стало грустно и, найдя сам клинок, долго просил прощения. Женька вздыхал, слушал и грыз ранетки.

Подвоха никто не понял, даже его старшие двоюродные братья. Но умный и рукастый дед был не только у меня. А у Женьки дед еще был и самым настоящим поволжским немцем. Следующим утром все они, Женек и два старших брата, вышли сражаться не просто с деревянными мечами, где рукояти переплетала медная проволока. Фига.

Дед Андрей сделал им два щита, пользуемых по очереди. Самых настоящих треугольных щита, даже украшенных гладко-большими шляпками каких-то гвоздей. Но русские не сдаются и Лешке пришлось срочно искать хотя бы дубинку. Но он был Маленьким Джоном и ему было можно.

Вот так вот английские киноделы, сами того не хотя, сделали одного лето пацанвы из СССР интереснее и веселее.

Спитак

- Дети! – Завуч, прямая как палка и коротенькая, смотрела на нас из-под челки, крашеной в светло-желтый, как всегда строго, пусть и немного печально. – В Армении случилось огромное горе, из-за землетрясения разрушен город Спитак, большие жертвы. Мы должны понимать…

Мы выстроились возле своих парт, старых и крашеных заново нашими родителями этим летом. Началка в школе находилась на втором этаже, и мы сидели тут, как цыплята в ящике, покупаемом моим дедом каждую весну.

Вкусно пахло колбасой от чьего-то бутерброда, не съеденного на перемене и чьим-то осенним яблоком. Мы выстроились в проходах и ждали, когда завуч закончит говорит. Про землетрясение знали, новости показывали у всех, а такой беды давно не случалось. Представить, как это, когда все вокруг ходуном и рушатся дома – не получалось, при всей моей фантазии.

- Братский народ Армении… - продолжала завуч и рубила рукой как военный.

Мы все были октябрятами и проникались далекой чужой бедой, пришедшей к незнакомым нам людям домой и оставивших их без этого самого дома. Мы, по-детски честно и искренне, старательно проникались, но не получалось, наверное, не только у меня.

За окном трещал холодный декабрь, а в Армении, наверное, было теплее. Хотелось в это верить, особенно после потерянных дедом ключей от «Запорожца». Ключи он потерял за Черкассами, куда мы отправились собирать землянику и летом. Тогда вечерело, звенело от комаров и от речки, Кинеля, потихоньку тянуло холодком. А у нас на всех было две рабочих спецовки, не больше. Потом дед нашел ключи в машине, мы завелись и уехали. А в Армении, в декабре, люди остались без домов. Это казалось страшным.

- Пионерская дружина будет готовить письма ребятам из Спитака и Ленинакана, со словами дружбы к нашим…

Я никогда еще не видел армян и даже не подозревал, какие они. Вернее, видел, конечно, того же Фрунзе Мкртчяна. Но «Мимино» мне не нравился, что там горланили два темных носатых дядьки - порой не понимал и думать не думал, что один из них армянин.

Что еще было известно про Армению? Ой-ёй, так сразу и не вспомнишь. Календарь у нас был, с 87 на 88, как раз закончился. Большой такой перекидной календарь, где как-то уместили все наши пятнадцать советских республик. Киев был ночной, Минск днем, Узбекистан – с мавзолеями Самарканда, а Таджикистан весь в хлопковом поле. А Ереван совершенно не запомнил… Наверное, было что-то красивое.

- Если кто-то из вас захочет написать письмо, вам нужно будет принести его, вместе с марками, в кабинет пионервожатых…

О, точно! Еще у меня была книжка про какую-то семью, где в одной квартире жили дед с бабушкой, мама с папой и трое их детей. Они, дети, еще все заболели и их покрасили зеленкой, те играли в леопардов и…

«Баку, - подсказала совесть, хорошо все помнящая, - Баку - это не Армения».

Я вспомнил страницу календаря, с памятником бакинским комиссарам. Их было, вроде 26, они все боролись за революцию и не имели никакого отношения к Армении.

- А вы были в Армении? – пискнула кто-то из девчонок.

- Да, на озере Севан.

Арарат, вспомнилось мне. Брат, приезжая на месяц летом, всегда смотрел передачу про футбол. И там была такая команда, «Арарат». Я ничего про нее не помнил, я почему-то любил болеть за бело-зеленый, в полоску, «Жальгирис», но «Арарат» был с Армении.

И коньяк, который мама иногда доставала на базе, тоже был армянским. Дед больше любил водку, отец тоже, но коньяк, если был, стоял и ждал своего часа. Какой час может быть у алкоголя - мне тогда даже не подозревалось.

К своим полным восьми годам с алкоголем даже познакомился. В пять или шесть, не помню. У отца был в гостях напарник по «Икарусу», я смотрел что-то по телику, мама гладила. Мне захотелось пить, и пошел на кухню, где увидел на столе несколько темно-зеленых бутылок.

«Исинди!» - радостно подумал мой детский мозг и, совершенно не парясь, я глотнул прямо из горла. Бело-желтую этикетку и само название «Жигулевское» запомнил на всю жизнь. Наверное, с того самого вечера, со сперва испуганных, а потом смеющихся отца с его напарником и ругающейся мамы, терпеть не могу пива с завода, находящегося в моем собственном, теперь, городе.

Завуч еще что-то говорила, мы стояли, проникаясь далеким страшным горем и все. Не знаю, пошел ли кто-то из нас к пионервожатым. Я точно не ходил. Мне мешали две причины, хорошая и очень плохая.

Хорошая крылась в голубовато-желтых билетах на самолет, мы с мамой, на Новый год, летели в Вартовск к ее брату, его жене и сыну, моему старшему и любимому двоюродному. Это было так здорово и так близко, что горе Армении не могло пробить простую детскую радость.

Плохая пряталась в таких же, как у нас всех, глаза классной. Нины Георгиевны. Она молчала, не напоминая завучу о простом горе в ее классе. Недавно, два дня назад, вся семья нашей одноклассницы, разбилась, отправившись в аэропорт кого-то встречать. У нее осталась только бабушка. И ее горе мы ощущали сильнее.

Спустя много лет Катя смотрела фильм Сарика Андреасяна. Сарик умеет снимать драмы, но этого не колышет из-за многих его провалов. Катя смотрела «Землетрясение», а я вспомнил тот день.

А еще прочитал все, имеющееся, в Сети. И понял – наших детских писем, не написанных ровесникам Спитака, никто не хватился. Просто тогда помощь пришла отовсюду, со всех концов огромной общей страны. Хотя, понятное дело, горя от этого меньше не стало.

Чучело

Повесть Железнякова вышла в далёком 1978 году. Если кратко-современно, то её суть такова: девочка приехала жить и учиться к деду, а в школе жесть да абьюз, эдакий триллер, где почти всё как сейчас, а книга - хороша.

Главное в хорошей книге есть её универсальность. И в случае «Чучела» замени жигули-копейку на новую бэху-семёрку, синюю кожанку мамы Железной Кнопки на модный бренд, так поменяется лишь внешнее, а вот внутреннее останется. Люди-то не меняются.

Лена Бессольцева приехала к деду в Поволжье. У деда имелись ветеранская пенсия с удостоверением, память о пройдённой Войне и двух побегах из немецких концлагерей, старый дом от предка, крепостного художника и коллекция его же, художника, картин. А ещё много раз чиненные одежда с обувью и погоняло Заплаточник.

Лена, девочка добрая и доверчивая, получила прозвище Чучело, пыталась влиться в коллектив и вместе с ним работала за-ради поездки в Мск. Параллельно Лена влюбилась в отличника и примерного пионера Сомова, а когда Сомов сдал одноклассников-прогульщиков классной руководительнице - влюблённая дурочка взяла вину на себя. Тут-то и начинается основная часть триллера: буллинг на всю катушку, травля в виде модных шейминга с газлайтингом и прочие милые подростковые шалости.

Параллельно, пусть и пользуясь шаблонами, автор раскрывает грани человеческой сущности. Тут вам полный универсальный набор, имеющий место быть везде, где проживают людишки.

Рыжий - непутёвый сын матери-одиночки со своими комплексами из-за отца.

Миронова aka Железная Кнопка - принципиальная подрастающая Новодворская, трибун и комлидер, прям Сажи Умалатова.

Шмакова, - эталонная стерва-красотка, уже в пубертате отлично владеющая женско-медовыми ловушками.

Ейный, Шмаковой, бой-френд, совершенно не отдупляющий личного погружения, аки в трясину, во мрак, тлен, прах и пепел френдзоны.

Лохматый - здоровущий малый типа Илюшеньки Муромца, имеющий стержень и не имеющий вектора развития.

Васильев - клоун-омежка, редкостной мерзопаскости ферт, прогибающийся под всех, кто сильнее и ради чтоб не били - троллящий слабых.

И прочие ученички с ученицами, включая прошаренного упыря, сдающего кошек с собаками на шапки с муфтами.

Хорошая книга часто многослойна, и слои эти очень разные. В «Чучеле» подобные нюансы временами прямолинейны, но и книга-то для подростков, а их мир прост, поделен на белое с чёрным, своих и чужих, зло с добром и лишь начинает градации прочих цветов.

«Чучело» подаётся как книга, показывающая личностные изменения и учащая прощению с прочей любовью. Только с возрастом в такое не веришь и «Прости нас, Чучело!» на доске мелом... такая себе показуха и не более. Тем не менее - «Чучело» на самом деле учит. Книга Железникова поучает без назойливой духоты, требующей свежего воздуха. Её простота искренняя, как искренни слёзы героини, не понимающей жестокости сверстников и не принимающей темноты, обитающей в недавних светлых советских детях.

Любая декорация Стивена Кинга – Дерри, небольшой городок, прячущий в своих тенях уйму зла и редкие, как алмазы в навозе, крохи добра. Эти небольшие населённые пункты любимы Кингом, Симмонсом, Брэдбери и Мак-Каммоном, творцами настоящих тёмных книг. И, вот какое странное дело, если бы «Чучело» писалось бы сейчас, то кто знает – какой эта книга стала бы в результате?

Обладая настоящим талантом, а «Чучело» написана мастерски, талантливо и умеючи даже в работе с шаблонными персонажами, так вот – обладая настоящим талантом Железняков вполне мог бы написать нечто, пугающее в несколько иной плоскости. Но… Но всему своё время и место и остаётся радоваться книге, написанной так давно и всё также актуальной.

Почему оформление именно иллюстрациями Гальдяева? А вот так, потому как Гальдяев в своей экспрессии удивительно ловил характеры, прячущиеся за внешностью.

Спрут

Комиссар Коррадо Каттани, адвокат Терразини, Тано Карриди, почти брат-близнец Янковского и сицилийская мафия. Сериал «Спрут», показанный даже в СССР. Это, мать его, было круто и куда там до La Piovra этой вашей Санта-Барбаре из девяностых.

Понятное дело, нам, мальчишкам, были интересны всего несколько моментов. Где стреляли, ясен пень, чего еще нам нужно? Взрослые и старые тетки, порой мелькавшие на экране голыми задницами, не просто не интересовали, но и пока еще находились под полным запретом. Интересное дело – как рассматривать Венеру Милосскую в школьных учебниках, так то нормально, она ж статуя, пусть и со всей анатомией, а вот как голые упругие сиськи Аринбасаровой в «Первом учителе» или задницы в «Спруте», так это – фу-фу-фу советским детям. Но речь ни о том.

«Спрут», пересмотренный уже позднее и немного понятый, на самом деле привлекал к телику всех взрослых. Тут все и было по-взрослому, так, что не оторваться: заговоры, борьба с преступниками, да не нашими, из ЗнаТоКов с их кражами и мусорками, а… А просто ух, эх и вообще. Тут мочили без жалости, гоняли по вене, элегантно злодеили в отглаженных галстуках и всаживали пули в спину в куртках с широкими рукавами. В наших пластилиновых войсках немедленно появились карабинеры, появлявшиеся в «Спруте» ровно когда было поздно или не нужно, а сама надпись La Piovra осталась в памяти на всю жизнь.

Буйный Буйнов, легко переобувавшийся в ритме времени и потребностей, снял и спел как-бы клип про комиссара Каталкина, козырного вальта и черного пистолета. Было даже весело.

- А ее привезли… - Лешка, самый старший, сурово пыхтел и продолжал. – Изнасилованной!

У-у-у, изнасилованной! Я ни хрена не понимал - о чем речь, но кивал вслед остальным. Дочка-блондинка Каттани, прости, совершенно не помню тебя и твоих киношных мучений. А вот свои мучения по поводу изнасилования помню, как наяву. Мне жутко не хотелось быть глупым и не понимать – о чем идет речь.

Большой Советский энциклопедический словарь особо не помог, я расстроился, но все оно как-то прошло. Наступил вечер и минус пять легко выбили глупые мысли из детской головы.

Популярность Плачидо была настолько большой, что скоро он снялся в «Афганском изломе», что я так и не осилил посмотреть только во взрослом возрасте. Популярность сериала оказалась не меньшей, хотя кроме Тано Карриди, покажи его старшим поколениям на смартфоне, вряд ли кто вспомнит героев. Еще большую культовость «Спрут» получил, похоронив Каттани под добрым десятком пуль мафиози, расстрелявших главного героя. Такой подставы мы не ждали.

Пусть Каттани гулял налево, связавшись с наркоманкой, пусть он вообще был не особо хорошим человеком, но как так-то, а?! Расстрелять главного героя и что дальше?

Дальше, к сожалению, расстрелы начались уже в нашей стране. Союз закончился также быстро, как и образовался, уничтоженный талонами, отсутствием джинсов, порнухи и самых обычных бытовых мелочей. Наша собственная, русская мафия, оказалась куда круче телевизионной сицилийской, со всеми их костюмами и суровыми рожами громил. У нас в области делили АвтоВАЗ, разваливающуюся оборонку и все остальное. Потом оно все затихло, уйдя в прошлое. И только когда в двухтысячном, работая охранником «Кукарачи», увидел остатки самых настоящих братков, навестивших именинника, гулявшего у нас и носившего аккуратные костюмы, вспомнилось.

Мафия «Спрута», организованная и убойная, легко отодвинула всех советских киношных ментов, породив, как только стало возможно, наши собственные сериалы с как-бы реалистичностью. Возможно, снимая «Улицы разбитых фонарей», с еще полудохлым Питером и ментами в болоньевых куртках, авторы даже вспоминали свои впечатления от итальянского криминального боевика формата мини-сериала, кто знает?

Звёздные войны

В 90-ом году в моем советском детстве случилось два главных события: в Италии прошел чемпионат мира по футболу, где болел за Камерун с Роже Милла и Томасом Н`Коно, а во Дворце Культуры «Россия» показали первую часть «Звездных войн».

Мне гулялось, Интернета не было, а что идет в кино – узнавали из афиш. И возле белого плаката с надписью «Звездные войны: новая надежда», простоял минут пять, не веря увиденному. У нас, в Отрадном, в кино?! В кармане лежало что-то около рубля, касса работала и билет на первый день показа оказался в руках сразу. Но я все равно не верил.

Понятно, «Кинг Конг» там, «Конвой», еще какие-то иностранные фильмы у нас шли. От старых французских, типа «Черного тюльпана» с Делоном и до бодро-корейского Хон Гиль Дона, на какое-то время перебившего по популярности даже Брюсли. Брюсли-то показывали в видеосалонах, а парень с флейтой воевал с ниндзя в кедах и разноцветных поясах прямо на большом экране. Но то не суть.

Звездные войны были нам недоступны. Кроме видеокассет, само собой, но видаков тогда было считанное количество. А тут…

Осенью 89-го, в какой-то детской утренней передаче был сюжет про ушлого школьника-фарцовщика, торговавшего с одноклассниками жёвками «Дональд Дак», цветными девичьими резинками для волос и кассетой «Звездных войн». Вот такой уровень барыжье-фарцовочного подполья имелся в счастливом советском детстве. И круче фильма про войну в космосе, и не такую, как «Враг мой» с Деннисом Куэйдом, были лишь «Охотники за привидениями», как-то увиденные в видеосалоне. Ну и, совсем немножко, Конан-Шварц оттуда же.

Через два дня меня ждал кинозал и самая большая любовь фантастики огромного куска жизни. Громада «Звездного разрушителя» гналась за кораблем Альдераана, Р2Д2 прятал сокровенную тайну, Дарт Вейдер хрипел и угнетал, штурмовики блестели белым и веселили тупостью, гудели световые мечи и свистели залпы Ти-файтеров, Люк тупил, а Хан Соло криво ухмылялся, стреляя первым, первым, Карл! Но главным был сам огромнейший мир, где накручивал петли «Тысячелетний Сокол», границы Вселенной казались необозримыми, а красота видов, начиная с самого первого, затмевала все.

На этот фильм покупал билеты еще три раза и мама даже начала хмуриться, мол, ты чего на одно и то же ходишь? Но потом мне заселось за комикс про Звездные войны и, глядя на трудолюбиво пыхтящего меня, зачем-то заново пересказывающего историю 4-ой части, почему-то ставшей 1-ой, мама решила не ворчать. Ну, ходит и ходит, лишь бы не на улице ерундой занимался, как… да как Руслик вон, с соседнего дома, уже начавший курить.

«Звездные войны» добирались до меня долго. Друзей с видаками не было, сами купить не могли и всю Трилогию увидел только в 94-ом, благодаря отрадненским теле-пиратам. Битва на Хоте долго оставалась самым любимым мероприятием всей кинофантастики, не уступая даже финальному мочилову между Сарой, добрым Терминатором и роботом из жидкого металла. Дарт Вейдер в тетрадках и альбомах становился все более похожим, а Лея Органа оставалась непонятной, ведь ни игра актрисы, ни ее внешность не могли тягаться даже с уже устаревшими сиськами Саманты Фокс и всей девичьей половиной «Элен и ребят» чуть позже.

Но тогда, в девяностом, последнем году советского детства, вопрос про Лею не стоял вообще. Важнее был сам фильм и вся непередаваемо прекрасная сага, рассказанная Лукасом. Так что, если вспоминать окончание моего личного СССР, то оно вышло хотя бы красивым. А не грустным и жестоким, благодаря девяносто первому и всему остальному.

Ниндзя

СССР и Перестройка, советское детство, боевики Голливуда в 80-ые, их критика, ностальгия и сарказм, единоборства, Азия и её загадки , уроки труда в школах, Хон Гиль Дон и Сё Косуги, да, вот такая вот подборка интересных фактов.

Майкл Дудикоф был так себе игрец лицом и вытягивал за счет пафоса, сурового взгляда и любви всего мира к людям в черных маскировочных халатах.

Сё Косуги играл хороших-плохих синоби в процентном соотношении пятьдесят на пятьдесят и не нашел себя даже в девяностых.

Хон Гиль Дон, парень с флейтой, легко перепрыгивал через немалое дерево, таскал фиолетовый пояс и мочил злобных ниндзя с красно-зелеными поясами и почти кедами.

Звездочки-сюрикены имел каждый уважающий себя пацан, также, как все необходимые фотографии на стенах своей комнаты, даже если делил ее, например, с сестрой.

Карате загоняли в подвал, оно не имело никакого отношения к ниндзя, но культовый фильм «Фанат», с молодым Серебряковым, освещался именно как «кино о советском ниндзя»

Мы были даже не молоды, мы были совершенно юны и все, показанное нам с видеокассет, воспринимали за чистую монету, искренне восторгаясь и желая ещё.

Ремарка: таким был весь мир, «железный занавес» трещал под напором то ли Перестройки, то ли происков ЦРУ с жидомасонами, то ли еще перед чем-то, а бизнес есть бизнес. С него оно все и началось.

У Гочи был старший брат Хвича. Их считали грузинами, хотя сами они, скорее всего, были абхазами, а их деловой хватки и наглости позавидовали бы евреи с Малой Арнаутской времен Ильфа с Петровым. В классе Гочи учился мой уличный, а уличный – это у деда с бабушкой, друг Лёха. Лёха снабжался фотками именно у Гочи, потом спонсируя, ну либо слегка зарабатывая, на нас с Есменом. Есмен прекратил этот бизнес сам, а мне нравилось тариться у Лёхи.

- Ниндзя!

И передо мной легла маленькая, зеленоватая, карточка с суровым японским воином, державшим короткий меч. Мы все давно знали о героических мужиках в черных балахонах, северо-корейский «Хон Гиль Дон» зашел на отлично, а видеосалоны с удовольствием крутили всем желающим все новые и новые ленты, сейчас наверняка попавшие бы в категорию «трэш». Но мы смотрели и нам заходило.

Майкл Дудикофф и его героический напарник-негр боролись против ниндзя, похищавших военное имущество, в первом «Американском ниндзя» еще придерживаясь какого-никакого, а приличия. Приличия закончились во втором, когда в специальном учебном центре для мужиков с мечами и звездочками ввели новую форму: красную, белую, синюю и какую-то еще. В чем была фишка этого калейдоскопа сейчас и не вспомнить, но даже тогда, году в девяностом, показалось «борщом».

Чуть суровее заходили фильмы с Сё Косуги. Какие-то мы увидели за рубль в тесных комнатенках с двумя теликами, какие-то смотрели у счастливчиков с видаками, а некоторые даже дотянули до девяностых. Тогда, в 92, наш старенький кинотеатр имени Ленинского комсомола, скрипевший тонкими сидушками, страдал от наплыва подростков, жаждущих то Фредди Крюгера, то Тинто Брасса, то тех самых ниндзя, появляющихся из ниоткуда по велению левой пятки режиссера и уже почти забытых на Западе.

Мы смотрели фильмы с ниндзя, почему-то дерущимися на ходулях. Мы смотрели их подвиги в современной жизни, где добрые таскали белые пижамы, а злые, само собой, черные. Мы видели тот самый «Входит ниндзя», где старина Сё воевал с бывшим другом, носящим блестящую металлическую маску и рубился с ним на крыше какого-то дома. О, да, сцена, начинавшаяся с акробатических прыжков на теннисный корт, кривляние пальцами с произнесением прямо-таки магических формул и последующей шинковкой друг друга… О, да, её, наверное, видели все.

Некоторые на полном серьезе желали стать ниндзя. Кто-то даже делал себе ту самую пижаму, искал возможность найти меч с квадратной гардой-цубой и, конечно, звездочки имелись даже у отличников-ботанов. А как им не быть в то святое время для пацанов?

Спички, бот с гайкой, целлофан – взрыв-пакет без всякого заводского оборудования, ага.

Сделать сюрикены? Я вас умоляю, не смешите мой пупок, это было нам, пацанам конца СССР, как два пальца об асфальт. Нет собственного верстака ни дома, ни у деда? Па-а-адумаешь, велика печаль, все есть в школе. Да-да, в школе и на уроках труда. Трудовик один черт уйдет, бери молоток, хватай зубило и металл, вперед, дружище. Нам хватало ума заточить концы своих звезд, но кидать в деревья с заборами. В кошек мы тоже кидались, но усатые, кося мудрыми глазами за нашими косыми попытками, продолжали спокойно вылизывать яйца с задами.

Кто-то подавался в только-только появляющиеся секции самбо для всех. Кому-то хватало наших недопостеров советского детства. Ниндзя пропали также быстро, как появились, оставив взамен именно смешные воспоминания и уже потерянные фотографии, отвратного качества и переснятые с афиш.

О, да, советское детство конца 80-ых и ниндзя – они прямо как малиновые пиджаки и 90-ые: были созданы друг для друга.

ее.

Поступок

Генька, Лёшка Хвальба, Шурик Простокваша, девчонка Люциндра и Вандербуль сидели на трансформаторной будке… (с)

В нулевых хватало желающих стать русскими Стивенами Кингами. Пиши кто-то из них вон так, и наш собственный Дерри, Касл-Рок или ещё какой Санкт-Питерсберг под именем Мраково вполне мог бы получиться. Но речь о сборнике «Поступок» и советском детстве.

Его выпустили в год моего первого класса, в восемьдесят седьмом. Тогда, посвящая в октябрята, нам дарили книжки со стихами Пушкина, былинами и иллюстрациями Кочергина с Перцовым, ярко-боевитую историю Мальчиша-Кибальчиша и порой настраивались учить нас, первоклашек, правильному, доброму и общечеловеческому.

Только вышло как вышло и через пару лет наших наконец-то вывели из Афгана, где мы не проиграли, но где перестали гибнуть недавние пацаны. Ещё через три года, в девяностом, рухнули основы основ, гласность победила и в кинотеатры пришла первая часть бездуховных «Звёздных войн». И, меньше чем через пятилетку с красной звёздочки на синих курточках с коричневыми платьицами, Союз рухнул. И общечеловеческое стало не в цене, добро как-то перестало быть с кулаками где надо, кто-то натурально выживал, а кому-то пришлось тупо плыть по волнам демократии, капитализма и нормальной человеческой жизни (ТМ).

Через четверть века с детства, густо занесённого лихими девяностыми, стабильными нулевыми, кризисными десятыми, парой… парой десятков лишних кг, работой в продажах, почти забытой молодостью на войне, разочарованиями в себе и людях, долгом перед банком, началось осмысленное взросление моего собственного сына.

И «Поступок», спавший в книжном шкафу мамы, доказал простую истину: хорошая книга всегда вне времени. А общечеловеческое никогда не пропадёт, пока люди остаются людьми, тупо всему своё время. И детские книги вовсе не обязательно за кашку-малашку, медведя с липовой ногой, Колобка, побеждённых трёх толстяков (ура-ура, Тутти с Суок снова вместе, бис-бис-бис) или даже Громозеку. Тут разное, тут всякое.

Тут есть лягушонок, запихнутый в стеклянный пузырёк и мальчишка-хуторянин, обменявший его на коллекцию своими руками вырезанных кораблей, где:

- Антипушка, вынь его оттуда, это ж Валька его туда головастиком запихал, он и вырос в неволе. Сидит, как дед Аггей в плену немцев.

- Убью сукиного сына! Живодёр! Ну, вложу ему вечером ума.

- Ума ему не надо, ума у него в достаточности…

И Антип принёс стеклорез (с)

Или где целый класс, за-ради чтоб похвалил выдумывает список добрых дел, включая гипотетического жеребёнка, а кто-то тем временем просто делает классную швабру, сломанную двуногими жеребятами из хулиганства.

А девчонка с деревни получает погоняло Журавлина, ведь так у неё называют клюкву, и вдруг оказывается не дремучей колхозницей, а отзывчивой, жизненно-опытной помощницей в невзгодах и детских проблемах

Кто-то лезет на высоченную берёзу, на слабо доказывая свою крутость и, вместо принесённых оттуда воробьиных яиц, проигрывает спор, зато оставляет в живых будущих птенцов.

Кто стучит на родственницу-мусульманку из-за съеденной колбасы с жирком и потом долго не понимает – почему влетело ему, на самом себе оценивая правоту первого кнута.

Кто-то вдруг понимает всю важность семьи и детской любви младшей сестрёнки, что куда важнее выпендрежа перед понравившейся одноклассницей.

А кто-то…

В общем, поступков в «Поступке» немало, некоторые спорные, некоторые сейчас не сразу кажутся правильными, но они есть, поступки с делами, а не пустопорожний трёп.

А, да – Вандербуль таки решил на слабо выдрать зуб, но умная тётя-врач отправила его домой, а вот там никто не запретил ему с Хвальбой да Люциндрой вскипятить кастрюлю воды, куда ради проверки собственной силы воли следует опустить руку. А дальше…

П.С: если вы впечатлительны и любите братьев наших меньших – не читайте про тигра.