Самый безумный танковый бой в истории

Операция Х. Первый танковый бой в истории РККА

29 октября 1936 года в испанском городке Сесеньо экипаж советского Т-26 попал в непростое положение. У них закончились боеприпасы и была сбита гусеница, неподвижный танк окружили несколько сотен рассерженных марокканских наёмников, которые взламывали люки, пытаясь добраться до республиканского экипажа и попутно расписывая ему, что они сделают, когда до них доберутся. Наёмники изъяснялись так выразительно, что даже советским танкистам, ни слова не понимающим, в эти часы было как-то не очень, а для башнёра-испанца, немного язык марокканцев знавшего, этот бой закончился в психиатрической клинике.

Операция Х

В сентябре 1936 года советский грузовой теплоход «Комсомол» бросил якорь на рейде испанского порта Картахена. Из его трюмов было выгружено 50 танков Т-26, запасные двигатели к ним, боеприпасы, горюче-смазочные материалы. С танками приплыли 30 советских инструкторов во главе с полковником Кривошеиным.

17 октября в Арчене, 90 км от Картахены, началась подготовка испанских танкистов. В советском генштабе эту войну назвали Операцией Х.

Выгрузка прибывших в Испанию Т-26

И эта операция сразу пошла не по плану. Четыре колонны мятежников так стремительно приближались к Мадриду, что времени на подготовку местных кадров уже не оставалось. 26 октября 1936 года Москва отправила в бой роту советских танков – 15 Т-26 со смешанными экипажами (советские командир и механик-водитель, испанский башнёр-заряжающий) – под командованием капитана Поля Армана, в Испании известного как капитан Грейзе.

Поль Арман

Вместе с пехотой – 1-й бригадой милисианос (ополченцев) Энрике Листера, впоследствии побывавшего генералом трех армий, республиканской, советской и югославской, – танковая рота Армана должна была нанести наступающим франкистам контрудар с фланга. Занять город Сесеньо, а затем Эскивидас, и перерезать тыловые коммуникации наступающих .

Взаимодействия не получилось. Бригада Листера представляла из себя необстрелянное и необученное ополчение. Хорошо обученные советские танкисты в реальном бою тоже не бывали. Легко прорвав оборону франкистов, они продолжили наступление. Когда они уехали, замолкшие огневые точки вновь открыли огонь и надолго положили бригаду Листера лицом в грязь. Арман не сообразил, что входить танками в город без пехоты – дело опасное. Три танка – командиры Климов, Лобач и Соловьёв, – посланные вперёд на разведку, к назначенному сроку не вернулись. 12 оставшихся танков, тем не менее, продолжили движение к Сесеньо. Их колонна сильно растянулась, командирский танк с открытым люком и высунувшимся из него Арманом, вырвался далеко вперед и зашел в город в одиночку.

На первом же повороте улицы танк резко остановился: перед Арманом стояла плотная колонна всадников. Это было лучшее подразделение армии Франко – марокканская кавалерия, самые опасные головорезы Африки.

Кавалерия-регуларес

Как полководец Франко состоялся на Рифской войне в Марокко, поднявшись от лейтенанта до молодого генерала, командующего двумя самыми боеспособными подразделениями в испанской армии – Испанским иностранным легионом и Корпусом регуларес из берберов, пошедших на службу к испанцам.

Марокканская кавалерия

Этим мусульманам за участие в своём крестовом походе Франко платил немного, но зато позволял добирать плату грабежом населения. Помимо денег, многих марокканцев привела в Испанию перспектива насиловать, сколько душа пожелает, прекрасных белых женщин, прежде мало кому из берберов доступных.

Они занялись всем этим по дороге на Мадрид. Через неделю Испания трепетала перед регуларес. Внушать окружающим ужас эти парни умели также хорошо, как воевать, а воевали они всю жизнь, причём нередко против своего народа. На конях и верблюдах, с винтовками, пулемётами и артиллерией, марокканцы были главным козырем наступления Франко на Мадрид.

На улице в Сесеньо

возникла пауза, участники встречи ошарашенно смотрели друг на друга. Марокканцы знали, что им на поддержку высланы итальянские танки и не могли определить кто перед ними, потому что танкисты всех армий одевались тогда одинаково. Поль Арман открывать огонь тоже не спешил – советская колонна сильно растянулась и его командирский Т-26 стоял перед противником один. Надо было выиграть время.

– Какого чёрта вы встали? Дайте проехать, – заорал он по французски.

Латыш-коммунист Поль Арман перед эмиграцией в Советский Союз недолго жил во Франции и произносил чисто. Французское Марокко располагалось рядом с Испанским, так что этот язык марокканцы знали.

– Почему вы на меня кричите? – спросил его офицер.

– Как не кричать на таких олухов.

– Не повышайте тона, я подполковник!

– Вижу, но мне плевать на это.

Тут к Арману подкатили и встали рядом ещё два Т-26. Подполковник растерялся.

– Кто вы такой? – спросил он.

– Командир танкового отряда, – ответил Арман, захлопнул люк и по рации приказал своей роте: “Дави их, ребята”.

На улице в Сесеньо началось мясо, советские танки давили людей, лошадей и верблюдов. Пули и ручные гранаты Т-26 не брали, штаб марокканского отряда и его передовые ряды погибли страшной смертью, но задние на удивление быстро пришли в себя после такого шокирующего начала. Воины пустыни, оставшиеся без командиров, не имея опыта уличных боев, впервые столкнувшись с танками, тем не менее не разбежались, приняли бой и сражались достойно: по ходу дела они сообразили как грамотно рассредоточиться в городе (на верхних этажах, крышах и балконах) и изобрели классическое оружие пехотинца против техники: бутылку с горючей смесью, позже ставшую известной как коктейль Молотова, впервые в истории бросив её в танк. Результат марокканцам очень понравился, а Армана встревожил.

– Прорываемся, – приказал он роте.

Окровавленные советские танки с намотанными на траки марокканскими кишками понеслись сквозь огненный шквал по узким кривым улочкам, на которых сейчас не всякий сможет маневрировать на современном автомобиле. Берберы с крыш и балконов бросали “коктейли” десятками. Когда у Т-26 Селицкого слетела гусеница, Арман приказал роте продолжать движение, пообещав Селицкому, что к нему вскоре подойдут милисианос Листера. Вырвавшись из города советские танки, уже не окровавленные, а обгорелые, остановились в поле по дороге к Эскивидасу. Экипажи занялись ремонтом, бурно обсуждая свой первый бой.

Carro CV3/33 “Ансальди”

Внезапно они заметили восемь приближающихся черных точек, в бинокль оказавшихся итальянскими танкетками Carro CV3/33 “Ансальди”.

– Замаскироваться, устроить засаду, – приказал Арман.

“Ансальди” неплохо показали себя в Эфиопской войне, но для Европы не годились: вооружены лишь спаренными пулеметами, и слабо бронированы. Засады не получилось, итальянцы тоже заметили советские танки и приняли бой. Залп из 45 мм орудий их потряс, три танкетки сгорели на ходу как спички. Но итальянцы продолжили атаку. Пока они приближались, Т-26 успели один раз перезарядиться и снова выстрелить. Сгорели ещё две танкетки. Рикошеты и разрывы советских снарядов психологически добили остальные “Ансальди”, их командиры развернули свои машины и побежали из боя.

Все, кроме одного. Этот “Ансальди”, в котором, скорее всего, сидел командир итальянской группы, шёл на командирский Т-26, в котором сидел Арман. Он только что подбил своего второго “Ансальди” и, пока перезаряжался, быстрая танкетка оказалась совсем рядом. Метров с 20 она неожиданно полыхнула на танк струей пламени. “Ансальди” оказался огнемётным.

Т-26 запылал как свечка, но Поль Арман выстрелил из горящего танка. Так и не сумев поймать в прицел стремительную танкетку, советский командир промахнулся и, опасаясь детонации боекомплекта, начал отступать. Итальянец его агрессивно преследовал. В этот момент ему в борт врезался хорошо разогнавшийся десятитонный Т-26 лейтенанта Семёна Осадчего. Случился первый в истории танковый таран. Огнемётный “Ансальди” смело в овраг, он несколько раз перевернулся и по-голливудски ярко взорвался.

Семён Осадчий

Через несколько дней Семён Осадчий скончался в госпитале от заражения крови после ранения. Золотую звезду он получил посмертно, став вторым в РККА танкистом-героем. Первым стал его командир Поль Арман.

Т-26 в огне

Советские танкисты также приняли решение отступить. И теперь им предстоял второй прорыв через Сесеньо и вторая встреча с марокканцами. Те опять удивили креативом – подтянули артиллерию и установили её на крышах домов так, чтобы стрелять в башню сверху. Африканцы здраво рассудили, что там бронирование танка должно быть минимальным.

У Т-26 Селицкого роту ждала печальная картина: люки танка были открыты, экипаж лежал рядом, его смерть была нелёгкой. Тут рота впервые попала под артиллеристский огонь сверху и, стремительно отступив, сбилась с маршрута, случайно наткнувшись на своего разведчика, обездвиженный Т-26 Соловьева, уже несколько часов осаждённый марокканцами. Это чудесное спасение, скорее всего, разум испанского башнёра окончательно и добило.

Когда рота уже почти проехала через Сесеньо, неожиданно нашелся еще один разведчик. Пылающий факелом, но продолжающий отстреливаться, Т-26 Лобача выкатился из-за поворота и едва не врезался в танк Армана. Марокканцы уже несколько часов гоняли его по городу, и всякий раз Лобачу удавалось улизнуть от смерти. Но в момент радостной встречи с его танка выстрелом из пушки была сбита гусеница. Выскочивший для ремонта механик-водитель был убит из винтовки. Лобач заметил на крыше орудие, направленное на него, понял, что через секунду умрёт, и, по словам других танкистов, успел им крикнуть: “Ребята, прощайте!” – после чего снаряд, пробив башню сверху, разорвался внутри танка. Судьба последнего разведчика, Т-26 Климова, выяснилась только после войны, по фотографиям. Он единственный доехал до Эскивидаса, где и был сожжён. Экипаж, скорее всего, погиб.

Итоги первого танкового боя в истории Красной армии было трудно оценить. Рота потеряла 20% техники, наступление республиканцев, которое она должна была поддерживать, провалилось. Но фарш из марокканцев и расстрел итальянских танков произвел большое впечатление на солдат по обе стороны фронта. Тем вечером всем советским танкистам казалось бесспорно доказанным превосходство их техники над техникой противника. Чему танкисты Армана очень радовались.

Радовались они зря. Вскоре их танки встретились в Испании с немцами, выкатившими 37 мм противотанковое орудие, которое отстреливало Т-26 уверенно и быстро. Всем танкистам, которые в 1941-м ходили в атаки на Т-26 (а их к войне зачем-то построили больше 10 тысяч) надо было сразу давать Героя, они были смертниками.

Накануне гибели от пули снайпера под Волховым в августе 43-го, Поль Арман в последнем письме жене и дочке рассказывал о Прохоровке и вспоминал Испанию:

«Сквозная атака! Смешались в кучу танки, люди… Сшибались в лоб, таранили друг друга, расстреливали сзади… сто немецких танков горело одновременно. Ах, если бы мне собственными глазами увидеть такой костер!

Ты понимаешь, что это – великий перелом в войне? Мы летом выбили из рук немцев их наступательное оружие! Мы научились побеждать не только в морозы, мы бьем их в разгаре лета, в июльскую жару.

Хожу гордый – первым в истории боем танков с танками командовал все-таки я! И первый танковый таран в истории совершил мой Семён Осадчий… Я, ей-богу, имею право на толику тщеславия и признаюсь в этом только вам двоим».

Танковое Бородино

Ф.Усыпенко. Бой за Бородинском поле. 15 октября 1941 года. (1971)

В начале октября 1941 года командарма Лелюшенко вызвали в Кремль. Задача была такой. Только что под Вязьмой в безнадежное окружение попали 700 тысяч защитников Москвы. Дорога на Москву была для немцев теперь открыта. Сталин назначил Дмитрия Лелюшенко командующим 5-й армии и приказал занять оборону по Можайскому шоссе, на историческом поле Бородинской битвы.

Но в задаче был нюанс: 5-й армии не существовало. 20-я танковая бригада Орленко еще ехала из Ленинграда, а 32-я Краснознаменная стрелковая дивизия Полосухина — из Сибири.

11 октября Лелюшенко по дороге, переполненной беженцами, въехал в Можайск.

Бородино

Пока войска прибывали, Сталин начал направлять к Бородино все, что находилось поблизости. Нашлись 5 дивизионов гвардейских реактивных минометов («сталинских органов» — в вермахте, «Катюш» — в Красной армии), два батальона добровольцев из рабочих местных заводов и батальон курсантов Московского военно-политического училища, 600 будущих политруков. Они начали занимать Можайскую линию обороны, которую в это время продолжали спешно строить гражданские.

Строительство укреплений на Бородинском поле осенью 1941 года. Художник М. Г. Жашков

12 октября начала прибывать Краснознаменная дивизия. 17-й полк занял позиции в центре Бородинского поля, 113-й полк — на правом фланге, 322-й полк еще ехал по железной дороге, поэтому левый фланг заняли рабочие и политруки.

Вместе с дивизией прибыл 154-й артполк майора Чевгуса (гаубицы калибра 122 и 152 мм) и 133-й легкий артполк майора Ефремова (76 мм горные пушки). Когда Лелюшенко осматривал поле предстоящего боя с места кутузовской ставки, его вдруг осенило.

«Вспомнил, что неподалеку отсюда был полигон. Не раз мне приходилось участвовать там в учениях. Нет ли на полигоне хотя бы неисправных танков? Послал на разведку майора А. Ефимова. Часа через полтора он с радостью доложил: «Есть 16 танков Т-28 без моторов, но с исправными пушками».

Их зарыли в землю в первом эшелоне, среди пехотных окопов и позиций легкой артиллерии. Гаубицы Чевгуса, «Катюши» и прибывшую танковую бригаду Орленко (7 КВ-1, около 20 Т-34 и легкие танки — Т-60, БТ и Т-26) Лелюшенко поставил во втором эшелоне обороны, чуть восточнее ставки Кутузова.

Ночью 14 октября командир 20-й танковой бригады Тимофей Орленко вышел на рекогносцировку на Старую Смоленскую дорогу, даже в темноте забитую беженцами и отступающими. В это время по ней с запада, со стороны Гжатска, на большой скорости, пугая людей, мчалась машина с зажженными фарами. Орленко встал посреди дороги, поднял пистолет и выстрелил. Автомобиль остановился. Комбриг рывком открыл дверь и увидел красноармейцев.

— Почему нарушаете режим светомаскировки? — рявкнул он. — Кто такие? Предъявите документы!

— Пошел ты на… — ответил кто-то и выстрелил из пистолета в удивленное лицо полковника.

После чего дверь захлопнулась, мотор взревел и машина, не выключая фар, помчалась дальше на восток. Танковая бригада осталась без опытного командира. Когда рассвело, началось немецкое наступление.

14 октября

На них шла 2-я танковая дивизия СС «Райх» (с эмблемой в виде черной руны вольфсангель) и 7-я пехотная дивизия. Пехота эта была непростая, ее набрали из баварцев. В годы Первой мировой Адольф Гитлер героически воевал в Баварском полку Листа, и в нацистской Германии от баварцев ждали того же. Баварцы старались.

Перед наступлением к ним прибыл 638-й пехотный полк, состоявший из французских добровольцев. Баварцы прозвали его Французским легионом. Также в наступление с танкистами-эсэсовцами пошел оператор Wochenschau пропагандистского киножурнала Третьего рейха, который снимал несколько дней боев для военной хроники.

Немецкие танки приближаются к Бородинскому полю, кадр из Wochenschau

Первыми вступили в бой советские саперы. Под прикрытием одной пушки и «тридцатьчетверки» они вместе со стрелками 17-го полка минировали автостраду Москва — Минск и готовились взорвать мост, когда показались 13 легких танков. Примерно в 150 метрах от моста первые три танка подорвались на минах, и здесь же противотанковой миной, брошенной из кювета сержантом Подгорным, был подорван еще один танк.

Потом саперы взорвали мост. Остальные девять немецких танков начали спешно разворачиваться, чтобы отступить в лес, и тут им в борта и корму полетели артиллерийские и танковые снаряды. На дороге возник затор из горящей и движущейся техники, и немцы потеряли еще четыре танка, пока выезжали из этого лабиринта.

Через несколько часов на позиции Краснознаменной дивизии совершили налет 30 бомбардировщиков. Потом на сибиряков пошли 35 средних танков Pz Kpfw III и Pz Kpfw IV при поддержке пехоты. Когда они уже почти подошли к советскому переднему краю, по ним ударил тяжелый калибр гаубиц майора Чевгуса и «Катюши». Немцы заметались. При отступлении группа их танков заехала на минное поле и за несколько минут потеряла там пять машин. Еще восемь были подбиты советскими артиллеристами, четыре — танкистами.

Через 45 минут над Бородинским полем вновь появились вражеские бомбардировщики и стали бомбить нашу оборону. Вскоре показалось еще 30 немецких танков и пехота. Под огнем тяжелых гаубиц и реактивных минометов они ворвались на передний край 17-го полка и смогли там закрепиться.

Участок между железной дорогой и автострадой Москва — Минск за день стал кладбищем сгоревшей техники. Несколько танков застряли на надолбах и в противотанковом рву.

«Под Бородино полки… впервые померились силами с сибиряками — высокими, широкоплечими парнями в длинных шинелях, в меховых шапках и в валенках. Сибиряки располагали сильными частями ПВО и противотанковыми пушками, но самое главное — имели на вооружении большое количество 76-мм орудий. Они сражались стойко. Никогда не впадали в панику — не сдавали ни пяди земли без ожесточенной драки. Они убивали и умирали. Битва шла не на жизнь, а на смерть. Ад полыхал на земле. На перевязочных пунктах было не протолкнуться. Ряд за рядом покрывали землю уже не способные сражаться солдаты — танкисты в черных комбинезонах, гренадеры в рваной полевой форме и военнослужащие войск СС в пятнистом камуфляже. Мертвые, тяжело раненные, обожженные или забитые до смерти. С обеих сторон воюющие зверели — все забыли слово „пощада“» (Пауль Карель, «Гитлер идет на Восток»).

15 октября

Рано утром после 15-минутного артобстрела и бомбежки (от огня зениток два вражеских бомбардировщика, охваченные пламенем, рухнули на землю, подняв боевой дух красноармейцев) баварцы вновь пошли в наступление. Они прорвались по полю еще на два километра. Потом по ним начали бить «Катюши», но баварцы не остановились.

Командующий фронтом перебросил на помощь Лелюшенко 25 советских штурмовиков, которые сначала сильно прижали немецкую пехоту, но потом были сами атакованы «мессерами» и потеряли многих над Бородинским полем.

Потом пехотное наступление немцев напоролось на второй эшелон Лелюшенко — зарытые в землю КВ и Т-34. Танкист Александр Бондарь рассказывал: «У моего танка КВ торчала одна башня с 76-мм пушкой, и мне было сравнительно легко. Я без всякой боязни сжег два бронетранспортера с дистанции метров 500-600, а когда немцы выскочили из этих бронетранспортеров, я еще полосовал их из пулемета».

16 октября

Самый черный день в московской истории XX века. В этот день у Советской власти не выдержали нервы, и она драпанула из столицы. Милиционеры не вышли на улицы, и народ пошел грабить продовольственные магазины. Партийцы и чекисты забили своими легковушками и грузовиками дорогу на восток, бывший Владимирский тракт, ранее переименованный Советской властью в шоссе Энтузиастов.

С Бородинского поля никто не побежал.

Едва рассвело, начался сильный артобстрел и бомбежка, а потом пошли танки и пехота. Их встретил заградительный артогонь, сплошная стена разрывов. Неся потери, немцы прорвались к переднему краю второго эшелона. Им в подкрепление подкинули батарею 88-мм орудий, которые выбивали капонированные танки один за другим.

Близ того места, где в 1812 году стояла батарея Раевского, раненый наводчик орудия Федор Чихман из 133-го артиллерийского полка подбил шесть танков. В этом бою погибли командир артиллерийского взвода младший лейтенант Милов и наводчик орудия Кравцов, они уничтожили девять танков. Четыре танка расстрелял, подпустив на близкое расстояние, из неподвижного Т-28 сержант Серебряков. Три танка сгорели от огня орудия старшего сержанта Корнеева.

Постепенно немцы совсем развалили систему обороны Полосухина и добивали теперь его дивизию в отдельных очагах. Сибиряки продолжали драться. Местность Бородинского поля этому способствовала: глубокие овраги и участки леса давали возможность отходить и прятаться выжившим группам советских солдат, которые приходили в себя, а потом совершали внезапные контратаки.

Когда 17-й полк погиб, 28 последних бойцов во главе с полковым комиссаром Мартыновым пошли на прорыв с Боевым знаменем полка. От батареи Раевского до ставки Кутузова чудом добрались лишь сам комиссар и знаменосец Жданов.

В решающую атаку немцы отправили своих союзников, четыре батальона французских добровольцев. Перед боем их построили на Бородинском поле, и фельдмаршал фон Клюге произнес речь о том, как во времена Наполеона французы и немцы сражались здесь бок о бок против общего врага — России.

«Французы смело пошли в бой, но, к несчастью, не выдержали ни мощной атаки противника, ни сильного мороза и метели. Таких испытаний им еще никогда не приходилось переносить. Французский легион был разгромлен, понеся большие потери от огня противника. Через несколько дней он был отведен в тыл и отправлен на Запад» (генерал Блюментрит, начальник штаба 4-й немецкой армии).

Разочаровавшись в союзнике, немцы бросили в бой свою главную ударную силу — танковую дивизию СС «Райх». Вечером по разгромленным советским позициям у батареи Раевского танки пошли в атаку на НП Лелюшенко у ставки Кутузова.

«Впереди в лучах предзакатного солнца виднелся памятник фельдмаршалу Кутузову, — вспоминал Лелюшенко. — До 30 танков с пехотой прорвались и стремительно пошли прямо на наблюдательный пункт армии. Даю сигнал 20-й танковой бригаде — последнему резерву армии: «Атаковать врага в направлении наблюдательного пункта!»

Все, кто находился на НП, разобрали винтовки и коктейли Молотова и заняли позиции для обороны. Слева от Лелюшенко в окопе лежал майор, а справа — подполковник.

«Танки врага лавиной надвигались на нас, — вспоминал командарм. — Мы вели огонь, бросали бутылки с горючей смесью. Командиры штаба строчили из автоматов по пехоте врага. На наш окоп надвигался фашистский танк, за ним пехота. Тут меня ранило… Придя утром в сознание, я услышал, что враг не прошел через Бородино. Никогда я не был так счастлив, как в ту минуту».

17 октября

Уже в сумерках командир 133-го артполка майор Ефремов собрал в лесу своих выживших артиллеристов и вывел их на шоссе Можайск — Клементьево, где они вскоре обнаружили стоявшую на привале колонну немецких танков, бензовозов, машин с боеприпасами. Личный состав колонны спал в деревне Гавшино (совхоз «Гигант»).

По свидетельству старшего сержанта Шевченко, в шестом часу утра по немецкой колонне был открыт артиллерийский огонь прямой наводкой с близкой дистанции (свои пушки артиллеристы тащили через лес на руках, потому что все лошади уже были убиты). Майор Ефремов лично поджег танк бутылкой с зажигательной смесью.

Спросонья немцы потеряли почти всю технику, но вскоре пришли в себя, пошли в контратаку и рассеяли группу Ефремова. Самого майора взяли в плен. По свидетельству местных жителей, немцы привязали его к дереву, облили бензином и подожгли — видимо, за расстрел спавших. Однако в особый отдел после боя донесли лишь, что командир 133-го артполка майор Ефремов добровольно сдался в плен, за что его семья в тылу была лишена продовольственных карточек.

Война в Стране чудес: фашистский крейсер против советского острова

Тяжелый крейсер «Адмирал Шеер»

В 1942 году в Карском море немецкое планирование столкнулось с русской импровизацией.

Операция «Вундерланд» («Страна чудес») в Карском море, по замыслу командования германским флотом, должна была заблокировать навигацию в советской Арктике – разгромить порты Северного морского пути и уничтожить восточные конвои союзников.

Расчет строился на том, что в Карском море советский ВМФ нападения не ожидает, порты и конвои защищены слабо и не смогут оказать сопротивления германским тяжелым крейсерам «Адмирал Шеер» и «Лютцов». Однако последний во время операции «Ход конем» (знаменитое уничтожение конвоя PQ-17) налетел на подводную скалу и не смог принять участие в походе.

В Карское море отправился только крейсер «Адмирал Шеер», которому в усиление дали семь подлодок: три из них вели разведку и совершали нападения на советские корабли и базы, отвлекая внимание командования Северным флотом, а четыре прикрывали сам корабль.

Получив в августе 1942 года от японцев сведения, что из Петропавловска-Камчатского вышел большой конвой и прошел через Берингов пролив, «Адмирал Шеер» начал операцию, рассчитывая перехватить его в Карском море в конце августа.

Погоня за призраком

Смелый план был основан на неверных расчетах: из-за льдов в море Лаптевых конвой двигался медленно и прибыл в Карское море только через месяц. Немцы вообще плохо знали этот район моря и собирались ориентироваться на данные авиаразведки и радиоперехваты, для чего к экипажу «Шеера» присоединилась группа радиоразведки под командой капитана Дистервега, большинство членов которой говорили на русском.

Однако с авиаразведкой им сразу не повезло: оба гидросамолета BV.138, способные находиться в воздухе до 12 часов без дозаправки, вышли из строя. У капитана «Шеера» остался только один гидросамолет, более слабый «Арадо», но и он разбился 25 августа при посадке.

К этому времени немцы уже понимали, что что-то пошло не так: конвоя союзников в Карском море не было, периодически то подлодки, то самолет «Арадо» замечали какие-то суда, которые принимали за конвой. «Шеер» гнался за ними, но, не имея достаточной информации о ситуации с ледяными полями, едва не был зажат льдами у острова Русский.

Ледокольный пароход «Александр Сибиряков»

После этого капитан прекратил «погоню за призраком», и крейсер начал отступать на запад. И тут немцам впервые повезло: они встретили старый ледокольный пароход «Александр Сибиряков», который вез из Диксона смену на полярные станции Северной Земли.

Капитан «Шеера» Вильгельм Меендсен-Болькен мог бы затопить его быстро, до того как пароход сообщит по радио о встрече с крейсером, но он отчаянно нуждался в информации о ледовой обстановке и движении конвоев, которую мог бы получить от русских. Поэтому немцы попытались обмануть экипаж «Сибирякова»: подняли американский флаг, представились как тяжелый крейсер «Таскалуса» и отправили радиосообщение на русском языке: «Кто ты и куда идешь? Доложить ледовую обстановку в проливе Вилькицкого». При этом то ли советский, то ли немецкий радист ошибся: на пароходе приняли название судна не как «Таскалуса», а как японское «Сисияма».

Японский корабль под американским флагом, ведущий переговоры на русском языке в Карском море? Капитан «Сибирякова» сразу отправил в штаб Северного флота предупреждение, и операция «Страна чудес» перестала быть секретной. В штабе приказали открыть огонь по врагу. Последние слова радиста с «Сибирякова» были: «Ну, началась канонада», после этого связь оборвалась. Через двадцать минут в эфир была передана радиограмма: «Горим, прощайте» – и судно замолчало навсегда.

Ледокольный пароход, вооруженный несколькими слабыми пушками, принял бой с тяжелым крейсером и через час был затоплен собственной командой после нескольких попаданий снарядов большого калибра. Немцы сняли со шлюпок 21 или 22 моряков (советские и германские данные здесь разнятся). Многие из них не хотели сдаваться и оказали немцам сопротивление.

По приказу командующего Северным флотом корабли, проходя в районе острова Белуха, где погиб ледокольный пароход «Александр Сибиряков», обязаны приспустить флаг и почтить память парохода-героя.

Обреченный остров

Потеряв эффект неожиданности, капитан «Шеера» потерял и надежду найти когда-нибудь неуловимый конвой из Петропавловска-Камчатского. Теперь гораздо перспективнее выглядела идея напасть на порт, где можно было захватить штабы, карты, коды и другую ценную информацию. Целью был выбран Диксон, так как команда капитана Дистервега, проанализировав советский радиообмен, пришла к выводу, что Диксон действует как центр радиосети, а это означает, что там находится штаб противника. Захват порта мог бы нарушить навигацию в советской Арктике, и, таким образом, операция «Страна чудес» завершилась бы успехом, несмотря на все предыдущие неудачи.

Диксон был совершенно не готов к отражению нападения. В конце лета 1941 года оборона порта была усилена несколькими береговыми батареями, но отвлекавшие нападения немецких подлодок за месяц до выхода в море «Адмирала Шеера» сделали свое дело: командование Северного флота приказало перебросить орудия на Белушью Губу. Для этого в порт прибыл вспомогательный военный корабль СКР-19, бывший ледокол «Семён Дежнёв». На момент получения сообщения с «Александра Сибирякова» две батареи из трех уже были погружены, на берегу стояли только два тяжелых 152-мм орудия 1910 года выпуска.

СКР-19

Несмотря на предупреждение, советское командование почти ничего не сделало для отражения угрозы. Точнее, в штабе Северного флота делалось многое: командиры дискутировали, планировали, писали и отправляли приказы и контрприказы, – но вся советская система управления и связи была настолько громоздкая, что реализация предложенных мер потребовала бы месяцы, если не годы. А счёт шел на часы.

План обороны

Неповоротливость советской командной системы, как обычно, компенсировалась инициативой исполнителей. Командир батареи лейтенант Николай Корняков, не спрашивая ни у кого разрешения, приказал разгружать снаряды с баржи обратно на пирс и из местных грузчиков (многие его артиллеристы уже были переброшены на Белушью Губу) набрал добровольцев для орудийных расчетов своих 152 мм орудий.

Немцы планировали произвести шокирующий артобстрел, а потом высадить десантную команду из 180 автоматчиков, которая захватила бы поселок. У диксончан плана обороны и вовсе не было. Все понимали, что им нечего противопоставить огневой мощи тяжелого крейсера и можно рассчитывать лишь подороже продать свои жизни.

Ледокол «Семён Дежнёв»

Навстречу «Адмиралу Шееру» вышел «Семён Дежнёв». Это было чистой воды самопожертвование: экипаж решил сдерживать крейсер сколько сможет, а потом затопиться на фарватере, преградив ему путь.

Подойдя к противнику на четыре морские мили, капитан «Семёна Дежнёва» нагло потребовал у крейсера назвать себя. Ответом стал залп из бронебойных снарядов, которые легко прошивали корпус старого ледокола насквозь. Немцы поняли свою ошибку, заменили снаряды на осколочно-фугасные и третьим залпом вывели «Дежнёва» из боя: корабль начал тонуть, не дойдя до намеченного места, где было можно преградить фарватер.

Больше никаких возможностей остановить крейсер у защитников Диксона не было.

Береговая батарея

И тут начала стрелять батарея лейтенанта Николая Корнякова. Выстрелы были неточные: ближайший снаряд упал в море в 600 метрах от крейсера. Но капитана «Шеера» эти снаряды большого калибра серьезно обеспокоили.

Капитан Вильгельм Меендсен-Болькен не знал, сколько орудий русские имели в своём распоряжении и где они находились. Он допускал, что первые выстрелы были лишь пристрелкой, и опасался, что следующие будут точнее. Стоило ли его одинокому крейсеру за тысячу миль от базы начинать лобовой бой с береговыми батареями, скорее всего сильно замаскированными, защищенными броней плит и спрятанными где-то в скалах?

Капитан «Адмирала Шеера» принял решение отступить.

Немцы не знали, что имеют дело с двумя осадными орудиями Первой мировой войны, стоящими под открытым небом, без брони и камуфляжа, стреляющими вслепую, сквозь дым и туман, без дальномеров и наблюдательных постов, обслуживаемыми расчетами из грузчиков под командованием неопытного лейтенанта.

Капитан «Адмирала Шеера» решил не рисковать и сначала разнести весь порт огнём с большой дистанции. Следующий час крейсер провел, не спеша продвигаясь вдоль берега и уничтожая все подряд. Вскоре на Диксоне горели метеостанция, электростанция, радиоцентр, нефтяные и угольные терминалы, жилые дома в поселке.

Начальник местного аэропорта товарищ Н. Колло, вооружившись ручным пулеметом с одним диском, при поддержке приятеля, у которого была винтовка с одной обоймой, бегал за крейсером вдоль всего берега, чтобы помешать высадке. Мужикам сильно повезло, что немцы всё же отказались от идеи десанта: шансов противостоять катерам с пулеметами и автоматчиками у Колло с товарищем не было.

Все это время батарея Корнякова отвечала немцам, ориентируясь на звук выстрелов и далекие отблески. Ни одного попадания не было, но немцы отметили, что батарея русских по-прежнему не подавлена.

Эскадрилья бомбардировщиков

Тут капитану тяжелого крейсера добавили головной боли радисты капитана Дистервега. Они доложили о радиоперехвате: с острова запрашивали поддержку авиации, а летчик отвечал, что эскадрилья бомбардировщиков прибудет через 30 минут. Атака с воздуха могла стать для крейсера фатальной, и «Адмирал Шеер», поставив дымовую завесу, ушел в Карское море.

На самом деле никакой эскадрильи бомбардировщиков не было, к Диксону летел случайный одиночный самолет, лётчик которого понял и поддержал блеф радиста с острова.

Арктика в тот день и впрямь стала страной чудес: тяжелый крейсер «Адмирал Шеер», краса и гордость Кригсмарине, самый успешный корабль Германии во Второй мировой войне, спасовал перед двумя допотопными пушками и одной мифической эскадрильей.

Снайпер дома Павлова

Стояли две «зеркальные» зеленые четырехэтажки – Дом Потребсоюза и Дом Соцконтроля. Хорошие дома, крепкие, для начальства. Между ними шла железная дорога к мельнице Гергарда, а перед ними, за площадью 9 января – “молочный дом”.

Центральный район Сталинграда располагался на возвышенности, с которой открывалась панорама на весь город, что и определило его как арену двухмесячного сражения осенью 1942 года. Здесь оборонялся 42-й полк полковника Елина 13-й гвардейской дивизии генерала Родимцева, удерживающей последний советский плацдарм на западном берегу Волги.

Офицеры полка быстро поняли выгодность оборонительной позиции в двух крепких многоэтажках с хорошими подвалами, стоящими перед площадью, за которой находятся немцы.

Дом по улице Пензенская, 61, захватила разведгруппа сержанта Павлова. Соседнюю многоэтажку заняли красноармейцы под командованием лейтенанта Заболотного, которые для этого под огнем прорыли к дому траншею через улицу Солнечная.

На следующий день немцы попытались вернуть здание, но в него уже зашли бойцы лейтенанта Афанасьева с бронебойными ружьями и пулеметом, и атака была отбита. Больше немцы серьезных попыток взять Дом Павлова не предпринимали по двум соображениям: во-первых, пехотные атаки через площадь под пулеметным огнем были не перспективны, во вторых, даже если б дом удалось занять, тянуть к нему всю коммуникацию предстояло также через эту обстреливаемую площадь, что было тоже не очень заманчиво. Германские офицеры приняли решение уничтожить дома артиллерией.

Как-то получилось, что в общественном сознании история Дома Павлова сформулировалась так: “два месяца горстка бойцов днями и ночами отражает атаки немцев, которые очень хотят, но никак не могут взять этот важный дом”. Тут неправда примерно всё.

Немцы эти два месяца дом почти не атаковали, они в это время пытались прорвать дивизию Родимцева на флангах, и самые страшные бои шли тогда за волжские овраги, развалины зданий НКВД, Дом железнодорожника и Г-образный дом. А в центре, в районе площади 9 января, немцы ежедневными обстрелами потихоньку крошили занятые красноармейцами здания. Дома стояли для них неудобно, торцом, поэтому огонь был малоэффективен, но Дом Заболотного они все же смогли развалить, однако Дом Павлова устоял. А горстка бойцов тут была, потому что место это в Сталинграде было тихое, у них за два месяца всего трое погибли. И именно поэтому Дом Павлова так прославился: Родимцев отправлял сюда всех приезжающих к нему корреспондентов, отвечать за смерть которых ему не хотелось.

Командир 13-й ГСД генерал-майор Александр Родимцев и его бойцы(warspot.ru).

Из окон этого дома открывался отличный обзор немецких позиций. И вскоре командование прислало сюда 19-летнего парня из Татарстана, снайпера Анатолия Чехова.

Глазами Чехова

“Много дней и много ночей эти всевидящие глаза смотрят с пятого этажа разрушенного дома на город. Эти глаза видят улицу, площадь, десятки домов с провалившимися полами, пустые, мертвые коробки, полные обманчивой тишины”.

Осенью 42-го он встретился с фронтовым корреспондентом Василием Гроссманом, написавшим потом очерк “Глазами Чехова”. Снайпер и журналист между бомбежками и охотой долго разговаривали о жизни и войне. Чехов рассказывал о себе очень искренне, а Гроссман изложил его рассказ в «Красной звезде», добавив к нему свои фронтовые наблюдения и зарисовки. И теперь, благодаря им, мы можем увидеть войну глазами Чехова.

Василий Гроссман

Отец его работал на химическом заводе, сильно пил, часто бил жену и детей. В 16 лет Чехов пошел работать на завод. Был слесарем, электриком, газосварщиком, аккумуляторщиком. К восемнадцати стал мастером, потом пришла повестка из военкомата.

– Вообще я в детстве не стрелял ни из рогатки, ни из чего, жалел бить по живому, – признался он Гроссману.

К моменту их разговора в сталинградских развалинах вчерашний электрик в совершенстве изучил многие принципы оптики и мог говорить о законах преломления света, о действительном и мнимом изображении, рисовать сложный путь светового луча через девять линз оптического прицела. Через свой четырехкратный прицел Чехов смотрел на мир глазами не только стрелка, но и физика.

– Я хочу стать таким человеком, который сам уничтожает врага, – заявил он в военкомате.

В школе снайперов он, помимо стрельбы, тренировал себя на определение расстояния без оптического прибора. Анатолий загадывал: «Сколько до того дерева?» – и шагами проверял. Сперва получалась полная ерунда, но постепенно он научился определять большие расстояния на глаз с точностью до двух-трех метров. И эта нехитрая наука помогла ему на войне не меньше, чем знание оптики. Любой пейзаж он научился воспринимать как совокупность ориентиров: березки, кусты шиповника, ветряные мельницы стали для него местами, откуда мог появиться противник, и помогали быстро и точно повернуть дистанционный маховичок.

Человек, который уничтожает врага

Вскоре он оказался в Сталинграде в рядах 13-й гвардейской дивизии Родимцева. Сначала воевал простым пехотинцем, потом ему выдали снайперскую винтовку и отправили в Дом Павлова.

В первый день Чехов устроился на лестничной площадке у остроконечного выступа стены, так, чтобы тень от выступа падала на него, – он становился совершенно невидим в этой тени, когда вокруг все освещалось солнцем. Винтовку он положил на чугунные узорчатые перила. Он поглядел вниз. Привычно определил ориентиры, их было немало.

По пустынной улице шли два немецких солдата. Они остановились в ста метрах от того места, где сидел Чехов. Он через прицел долго смотрел на них. Постояв, они пошли за угол здания и скрылись. Мимо его позиции бесшумно прошла большая сибирская кошка, распушив хвост. Она поглядела на Чехова, глаз ее засветился синим электрическим огнем.

Это странное чувство нерешительности знакомо почти всем снайперам перед первым выстрелом. О нем рассказывал Чехову знаменитый Пчелинцев, вспоминавший о своем первом охотничьем выстреле по человеку.

Чехов спустился в подвал, где на никелевой кровати спал сержант Павлов и его боевое отделение, развалившееся кто как в полу обгорелых креслах, собранных в брошенных квартирах. Чехов налил себе горячего чая в жестяную кружку. Вскоре сержант проснулся, заскрипел пружинной кроватью и спросил:

– Ну что, Чехов, многих немцев сегодня убил?

Чехов ему не ответил, весь вечер сидел задумавшись, а перед тем как лечь спать сказал:

– Ребята, патефон сегодня я прошу не заводить.

Работа без обеда

Рано утром, хорошо выспавшись, он занял позицию на пятом этаже дома и начал ждать. Вскоре показался немец с эмалированным ведром. Чехов повернул дистанционный маховичок, поплыл кверху крест нитей, он отнес прицел от носа солдата на четыре сантиметра вперед и выстрелил. Из-под пилотки мелькнуло что-то темное, голова мотнулась назад, ведро выпало из рук, солдат упал на бок. Чехова затрясло. Через минуту из-за угла появился второй немец; в руках его был бинокль. Чехов нажал спусковой крючок. Потом появился третий – он хотел пройти к лежавшему с ведром, но он не прошел. «Три», – сказал Чехов и стал спокоен.

Вчера снайпер определил дорогу, по которой немцы ходили в штаб, расположенный за домом, стоявшим наискосок. Определил дорогу, по которой немцы подносили боеприпасы к дому напротив, где сидели автоматчики и пулеметчики. Определил дорогу, которой немцы несли обед и воду для умывания и питья. И теперь глаза Чехова и его палец на спусковом крючке устроили немцам на этих дорогах геноцид.

В обед враги стали перемещались только короткими перебежками (к вечеру Чехов заставил их ползать). Они открыли по Дому Павлова минометный огонь, яростный и бесполезный. А потом сорок минут кричали на весь район хором: “Рус, обедать!”.

Но Чехов обедать не пошел. Наоборот это приглашение к примирению привело его в бешенство. Он увидел офицера. Тот шел уверенно, а изо всех домов выскакивали автоматчики, становясь перед ним навытяжку. И снова снайпер повернул дистанционный маховичок, поплыл кверху крест нитей, офицер мотнул головой и упал боком, ботинками в сторону Чехова.

Раскинулось море широко

В сталинградских развалинах Чехов рассказал Гроссману о сделанном им открытии: ему оказалось легче стрелять в бегущего человека, чем в стоящего – попадание получалось точно в голову. И поделился придуманной им хитростью: снайпер чаще всего обнаруживается при выстреле по вспышке, и Чехов стрелял всегда на фоне белой стены, не выдвигая дуло винтовки до края стены сантиметров на 14-20. На белом фоне выстрел не был виден.

На следующее утро солдат не пошел уже за водой для офицера. Дорожка, по которой немцы ходили за питьевой водой, стала пустынной, они пили гнилую, из котла. Когда смеркалось, Чехов, нажав на спусковой крючок, сказал: «Семнадцать».

В тот вечер немецкие автоматчики сидели без ужина и гарнизон решил спеть для них хором песню: «Раскинулось море широко». Врагу песня не понравилась, немцы открыли по Дому Павлова бешеный огонь из минометов, пушек и станковых пулёметов. Голодные автоматчики стреляли длинными очередями.

Спать им тоже не пришлось. Всю ночь с немецких позиций были слышны удары кирок и лопат, пехотинцы копали в мерзлой земле ходы сообщения. Утром, выйдя на позицию, Чехов увидел в стене дома напротив маленькую амбразуру, которой не было вчера. Чехов понял: «Немецкий снайпер», и нажал на спусковой крючок. Послышался крик, топот – немцы унесли коллегу, не успевшего сделать ни одного выстрела.

“Молочный дом”

На восьмой день на немецких позициях за площадью 9 января движение прекратилось совершенно. Немцы ходили только по глубоким траншеям, не рискуя даже перебегать из одной в другую. Чехову нужно было менять позицию.

На смену ему пришел минометный расчет сержанта Чернышенко, который первый день тренировался закидывать мину во вражескую траншею по указанию наблюдателя с чердака. Когда они научились делать это хорошо, немцев перестали спасать и траншеи.

Подавить миномет у них не получалось, потому что немцы никак не могли вычислить его позицию. А стрелял Чернышенко из подвала второго подъезда, в небольшое оконце почти у земли. Когда Дом Павлова посетил генерал Родимцев, он спросил сержанта:

– А не боишься миной в окно не попасть?

– Проверяем траекторию реечкой, – ответил минометчик.

Развалины «молочного дома», стоявшего в северо-западном углу площади 9 Января. Сейчас на этом месте в Волгограде находится Дом офицеров.

В конце ноября, когда вокруг 6-й армии Паулюса захлопнулось кольцо, полк Елина получил приказ перейти от обороны к нападению, атаковать через площадь 9 января и взять «молочный дом» (ещё один укрепленный пункт немцев у площади – здание военторга – советская артиллерия к тому времени уже успела развалить).

– 24 ноября мы получили приказ атаковать и захватить «молочный дом», закрепиться в нем и удержаться во что бы то ни стало, – рассказывает лейтенант Афанасьев. – Впервые за пятьдесят восемь суток нам предстояло покинуть здание, выдержавшее такую осаду. Вечером в нашем доме стали накапливаться силы для атаки. Собралось здесь до сотни бойцов. Пришли комбат Жуков, заместитель комбата Дорохов, командир роты Наумов и политрук пулеметной роты. Наш гарнизон был расформирован.

Бойцы разделились на две группы, одна должна была наступать по южной стороне площади, другая – по северной. В два часа ночи они попрощались друг с другом и через окна вылезли из Дома Павлова в темноту сталинградской улицы.

– Мы ползем от воронки к воронке, натыкаемся на колючую проволоку, скрученные железные листья и прутья. Вот у кого-то звякнула обо что-то металлическая лопата. И ночная тишина треснула пулеметными очередями, темноту озарили вспышки разрывов и ракеты. Гитлеровцы обнаружили нас. Вокруг рвутся мины, с треском лопаются разрывные пули. До «молочного дома» остается метров тридцать-сорок. С криком «ура!» мы бросаемся в атаку, буквально грудью разрывая нити трассирующих пуль.

“Молочный дом” взят. На площади 9 января, заваленной убитыми и ранеными красноармейцами, остались лежать мертвый командир роты Наумов и раненый сержант Павлов, которого на себе вытащила санитарка Дома Павлова, худенькая Маруся.

Санитарки 13-й ГСД. Впереди идет Мария Ульянова (Ладыченкова), штатная медсестра гарнизона дома Павлова.

Но “молочный дом” это голый скелет здания без подвала. В его простреливаемых развалинах из осыпающегося под пулями известняка гарнизон Дома Павлова тает за день. Оказать поддержку взявшей здание передовой группе советское командование не может. Проблема с коммуникацией через простреливаемую площадь.

Последнее, что лейтенант Афанасьев из того дня помнит, это как он, уже сильно раненный, контуженный и потерявший много крови, с тремя последними патронами в пистолете, обкладывает себя, лежащего, кирпичами, что успеть сделать три выстрела, когда в комнату ворвутся фашисты.

Василий Гроссман, “Глазами Чехова”:

“На фронте часто заводят разговор о храбрости. Обычно разговор этот превращается в горячий спор. Одни говорят, что храбрость – это забвение, приходящее в бою. Другие чистосердечно рассказывают, что, совершая мужественные поступки, они испытывают немалый страх и крепко берут себя в руки, заставляют усилием воли, подняв голову, выполнять долг, идти навстречу смерти. Третьи говорят: «Я храбр, ибо уверил себя в том, что меня никогда не убьют».

Капитан Козлов, человек очень храбрый, много раз водивший свой мотострелковый батальон в тяжелые атаки, говорил мне, что он, наоборот, храбр оттого, что убежден в своей смерти и ему все равно, придет к нему смерть сегодня или завтра. Многие считают, что источник храбрости – это привычка к опасности, равнодушие к смерти, приходящее под постоянным огнем. У большинства в подоснове мужества и презрения к смерти лежит чувство долга, ненависть к противнику, желание мстить за страшные бедствия, принесенные оккупантами нашей стране. Молодые люди говорят, что они совершают подвиги из желания славы, некоторым кажется, что на них в бою смотрят их друзья, родные, невесты. Один пожилой командир дивизии, человек большого мужества, на просьбу адъютанта уйти из-под огня, смеясь, сказал:

– Я так сильно люблю своих двух детей, что меня никогда не могут убить”.

Василий Зайцев. Неизвестная история легендарного снайпера

Помнишь шокирующее начало фильма «Враг у ворот»? Одна винтовка на двоих, чекистский заградотряд и атака в полный рост на немецкие пулеметы – кровавая бойня, так возмутившая российского зрителя, претендующего на знание истории. И действительно, война для Василия Зайцева началась совсем не так, как показали в Голливуде.

На самом деле всё было гораздо страшнее.

Атака голых горящих людей

284-я стрелковая дивизия, куда вместе с тремя тысячами моряков-добровольцев был зачислен главстаршина Тихоокеанского флота Василий Зайцев, переправилась через Волгу ночью, очень успешно, немцы её даже не заметили (в фильме дивизию на переправе расстреляли штурмовики Ju 87 «Штука»). Но на правом берегу их словно не ждали. Связных от командования не было, боевую задачу дивизии никто не поставил, и её офицеры боялись бесцельно вести бойцов в незнакомый лабиринт пылающих развалин. Так что тысячи красноармейцев бездействовали на открытом пространстве у причалов.

«Лежим один к одному. Прошел час, второй. Ночь на исходе. Ясно: скоро мы должны вступить в бой. Но где противник, где его передний край? Никто тогда не догадался проявить инициативу – разведать. Раннее утро. Яснее стали вырисовываться дальние предметы. Слева от нас хорошо видны бензобаки. Что за ними, кто там? Выше баков – железнодорожное полотно, стоят пустые вагоны. Кто за ними притаился?» – вспоминает Зайцев в «Записках снайпера».

Это не могло закончиться хорошо. Едва рассвело, их заметили немецкие наблюдатели, и началась настолько бессмысленная бойня, что голливудские сценаристы, знакомые с мемуарами Зайцева, даже не рискнули её показать. Зайцев описывает: «На берег Волги, в самое наше скопление, полетели мины. В воздухе показались самолёты противника, стали бросать осколочные бомбы. Матросы заметались по берегу, не зная, что делать».

Так прошло несколько часов. Мины и бомбы падали, матросы метались, приказа не было. В конце концов, не выдержали младшие командиры. Лейтенанты и капитаны подняли свои поредевшие подразделения и без приказа повели их в атаку на то, что перед собой видели, – на бензобаки.

Эта позиция оказалась не из лучших. Когда немцы перенесли на неё огонь, там начался ад: «Над базой взметнулось пламя, начали рваться бензобаки, загорелась земля. Над цепями атакующих моряков с оглушительным ревом метались гигантские языки пламени. Охваченные огнём солдаты и матросы на ходу срывали с себя горящую одежду, но не бросали оружия. Атака голых горящих людей… Что подумали о нас в этот момент фашисты – не знаю».

Ты видел эту атаку в недавнем фильме Бондарчука. Как и многое в том кино, что кажется бредом сценариста, это было на самом деле. Так 22 сентября 1942 года для Василия Зайцева началась его сталинградская эпопея. Впереди был месяц самых жестоких уличных боёв в военной истории – последнее наступление немцев к Волге.

Дивизия Зайцева держалась на метизном заводе и на Мамаевом кургане. С кургана их немцы выбили, но завод они отстояли. 16 октября Зайцев первым в дивизии получил медаль «За отвагу». К этому времени он уже был несколько раз ранен и дважды по ошибке похоронен в братской могиле.

К ноябрю немецкое наступление выдохлось, начались советские контратаки. «Удачно применяют воины новую тактику ближнего боя – мелкими штурмовыми группами… Противник тоже преподнёс свою тактическую новинку: создавал большую плотность огня с помощью «кочующих» ручных пулеметов. В нужный момент лёгкие пулеметы выбрасывались на бруствер и сосредоточенным огнём неожиданно захлестывали подступы к своим траншеям. Для наших штурмовых групп они были опаснее любого дота или дзота, потому что внезапно появлялись и так же быстро исчезали».

Это тактическое противостояние изменило судьбу воина Зайцева. Бороться с «кочующими пулемётами» советские командиры решили с помощью снайперов, и ему, бойцу пулемётной роты, зарекомендовавшему себя метким стрелком, предложили поменять военную специальность и создать снайперскую группу.

Родник на Мамаевом кургане

В первую дуэль группа Зайцева вступила на южном плече высоты 102, знаменитом Мамаевом кургане, по склону которого тогда проходила линия фронта. Немцы, удерживавшие вершину, страдали там без питьевой воды – до Волги-то они дойти никак не могли. Спасались небольшим родником почти на нейтралке. Главный (прозвище Зайцева, сокращение от главстаршина) привел туда с десяток своих снайперов и в один из дней устроил вермахту маленький геноцид, расстреляв несколько десятков пьющих и умывающихся солдат и офицеров.

Василий Зайцев с группой.

На следующий день группа Зайцева заметила в районе родника новый ход сообщения, который копали немцы, причём проложен он был неудачно: с советских позиций было удобно забросать работающих солдат гранатами. Вызвался снайпер Александр Грязнов. Когда он приблизился к удобному для броска месту и стал доставать гранаты, раздался выстрел. Это было ловушка: немецкий снайпер придумал, как выманить советского на расстрельную позицию.

Зайцев провел три дня у стереотрубы, ища противника. Немец был перед ним, то и дело он стрелял по красноармейцам, часто удачно, но бликов и вспышек не было. Вражеского снайпера подвел боец роты обеспечения, который принёс ему на передний край горячую пищу. Когда Зайцев заметил немца с дымившимся котелком у разбитой зенитки, вокруг которой валялись десятки отстрелянных гильз, поиск вражеской позиции сузился до нескольких квадратных метров. Вскоре обнаружилось, что у одной из гильз нет дна. Оказалось, что немец смотрит в прицел через нее, поэтому оптика не бликует на солнце. Остальное было делом техники: напарник поднял над бруствером каску, немец выстрелил и Зайцев его убил попаданием через гильзу.

Так в Сталинграде началось противостояние, переписавшее все снайперские учебники и уставы. В постоянных боях тактика эволюционировала в ускоренном режиме, каждый день требовал свежих решений, шаблонность мышления наказывалась пулей в голову.

Немецкие снайперы придумали работать в тандеме с артиллерией и пулеметами. Они скрывали свои выстрелы в их грохоте, и красноармейцы долго не могли понять, что их убивает снайпер, а не случайные пули и осколки. А вступив в снайперскую дуэль, немец трассирующим (тогда говорили – запальным) выстрелом направлял артиллерийский огонь на позицию советского оппонента (правда, этим же выстрелом он выдавал собственное лежбище). Зайцев в ответ придумал «снайперский залп»: его группа занимала все доминирующие над местностью позиции, провоцировала немцев на открытие огня, а потом разом отстреливала сразу всех: и снайпера, и артиллеристов, и пулеметчиков.

Тогда немцы изменили свои основополагающие тактические привычки. С Первой мировой их снайперы предпочитали работать из своих окопов (советские обычно прятались на нейтральной полосе), но в Сталинграде они вдруг вынесли свои позиции за передний край и стали маскировать их множеством ложных лежбищ и манекенов, чем надолго сбили с толку советских снайперов и убили многих из них. А советские снайперы в это время придумали манок из консервных банок: ночью они развешивали их перед немецкими окопами и протягивали веревку к себе в траншею. Утром напарник за неё дергал, банки дребезжали, немецкий солдат выглядывал посмотреть, что там на нейтралке творится, и получал пулю в лоб.

Все эти эволюции происходили не за месяцы, а за одну-две ноябрьские недели. К концу Сталинградской битвы противостояние с советскими снайперами настолько развило снайперское искусство в вермахте, что когда в 1944 году союзники высадились в Нормандии, американцы, славившиеся своей меткостью, и англичане, достойно сражавшиеся с немецкими снайперами в Первой мировой, описывали происходящее двумя словами: снайперский террор.

Однако немцы и близко не подошли к советскому уровню снайперского дела. Личные счета советских снайперов превосходят счета немецких настолько же, насколько немецкие танковые асы превосходят советских. Лучший немецкий снайпер Матиас Хетценауер (345 подтвержденных убийств) не вошёл бы в первую советскую десятку.

Легендарный поединок

Главная снайперская история из Сталинграда – это, конечно, поединок Зайцева и немецкого снайперского аса, прибывшего из Берлина, чтобы его убить.

Вот как он описывает кульминацию этого противостояния в своих «Записках снайпера»: «Куликов осторожно, как это может сделать только самый опытный снайпер, стал приподнимать каску. Фашист выстрелил. Куликов на мгновение приподнялся, громко вскрикнул и упал. Наконец-то советский снайпер, «главный заяц», за которым он охотился четыре дня, убит! – подумал, наверное, немец и высунул из-под листа полголовы. Я ударил. Голова фашиста осела, а оптический прицел его винтовки всё так же блестел на солнце».

В мемуарах Зайцев называет фамилию и звание немца – майор Конингс. В других вариантах этой истории майора называют Кёнигом, Кёнингсом, а также Хайнсом (иногда Эрвином) Торвальдом. Обычно он служит начальником школы снайперов в Берлине, реже в Цоссене, а иногда оказывается олимпийским чемпионом по пулевой стрельбе. Всё это очень странно, потому что Зайцев в своей книге утверждает, что забрал у убитого майора документы.

В СССР (да и в современной России) ставить под сомнение рассказы героев считалось недопустимым святотатством, поэтому первые возражения прозвучали на Западе. Британский историк Франк Эллис в книге «Сталинградский котел» сообщил, что нет никаких документальных подтверждений существования в вермахте майора-снайпера Конингса, равно как и Кёнига, Кёнингса и т.д. Более того, не было даже берлинской школы снайперов, которую тот якобы возглавлял. И уж совсем легко проверить, что не было олимпийских чемпионов с такой фамилией.

Российский историк Алексей Исаев предположил, что Зайцев на самом деле убил немецкого снайпера, оказавшегося в чине майора. Это вполне возможно, поскольку в вермахте существовала практика свободной охоты: майор мог быть связистом, артиллеристом или вообще тыловиком, а свободное от службы время проводил на переднем крае со снайперской винтовкой, охотясь на красноармейцев, как на оленей в своей Баварии, ради досуга. Когда в советском штабе узнали о звании убитого Зайцевым немца, случай решили использовать для пропаганды. По закону жанра историю приукрасили, сделав поединок максимально эпичным.

Получается, что герой врал в своей книге? Нет, потому что он вряд ли её писал. Для этого существовали специальные товарищи, политически грамотные и литературно одарённые. А сам Василий Зайцев в телеинтервью у родника на Мамаевом кургане рассказал эту историю совершенно иначе. По его словам, он ничего не слышал об этом майоре, пока не забрал с трупа документы. И только потом в штабе ему сообщили, что это, оказывается, начальник берлинской снайперской школы, который прилетел для изучения опыта сталинградских снайперских дуэлей (вариант – для убийства «главного зайца» – придумали, видимо, уже после войны, сделав историю ещё лучше).

Проблема с пропагандой в том, что байки раскручиваются государственными СМИ настолько, что затмевают в общественном сознании реальную историю, как 28 мифических героев затмили тысячи настоящих героев панфиловской дивизии. И это неуважение к их памяти.

Снайперские рекорды и исторические выстрелы

Дальность выстрела

В ноябре 2009 года британский снайпер Крэйг Харрисон в Афганистане из винтовки L115A3 Long Range Rifle с расстояния 2475 метров двумя выстрелами убил двух талибов-пулеметчиков, а третьим уничтожил сам пулемет.

Пули, выпущенные Харрисоном, летели до цели примерно 6 секунд, при этом их скорость упала с 936 м/с до 251,8 м/с, а вертикальное отклонение составило около 120 метров (то есть, если бы снайпер находился на одной высоте с целями, ему пришлось бы целиться на 120 метров выше).

Количество убитых

Финский снайпер Симо Хяюхя по прозвищу Белая Смерть во время Зимней войны за 110 дней убил 542 красноармейцев (по подтвержденным данным) или более 700 (по неподтвержденным).

21 декабря 1939 года он убил 25 советских солдат. Предположительно этот рекорд был побит в Корее австралийцем Йеном Робертсоном, убившим 30 китайских солдат за одно утро, но официального подсчета он не вёл, и его рекорд считается неподтверждённым.

Герой Советского Союза, снайпер 25-й Чапаевской дивизии Людмила Павличенко (1916—1974). Уничтожила свыше 300 фашистских солдат и офицеров.

Красивый выстрел

Американский снайпер-морпех Карлос Хэскок по прозвищу Белое Перо во Вьетнаме победил в дуэли с вьетконговским снайпером, попав точно в оптический прицел винтовки противника с дистанции около 300 метров.

Стивен Спилберг подтвердил, что сцена дуэли снайперов в фильме «Спасти рядового Райана» основана на этом эпизоде из биографии Карлоса Хэскока.

Антиснайпер

Лейтенант Василий Голосов к концу июня 1943 года убил 70 немецких снайперов (всего на его счету 422 гитлеровца).

Второй Сталинград: последний бой офицерских штурмовых батальонов

Кто во время атаки ляжет на землю, после боя будет расстрелян как трус и паникер.

20 мая 1944 года над Шерпенским плацдармом на западном берегу Днестра, по которому проходил тогда советско-германский фронт, произошел самый драматичный воздушный бой за всю Вторую мировую войну.

Комэск 267-го истребительного полка капитан Антипов попал в трудную ситуацию: ему на хвост сели сразу три вражеских истребителя. Его жена, младший лейтенант Мария Кулькина, которая летала в той же эскадрилье, прикрыла мужа пикированием сверху, но при этом сама подставилась под очередь из крупнокалиберного пулемета от кабины до хвоста. Ее самолет загорелся и начал падать. Даже на земле бой прекратился, когда на открытой частоте капитан кричал жене:

«Маша, прыгай… внизу наши… Прыгай!»

Самолет продолжал неуправляемое падение и через минуту разбился в месте, которое теперь называется аллеей Марии.

Реванш за Сталинград

Дела на Шерпенском плацдарме вообще шли скверно. Красноармейцы прорвались сюда в апреле после того, как прошли всю Украину. Поредевшие подразделения двух фронтов, 2-го и 3-го Украинского, сделали понтонный мост из винных бочек и уже на чистом энтузиазме захватили плацдарм шириной 12 км и глубиной 4—6 км.

Дальше они пройти не смогли. Оборону тут держала 6-я немецкая армия, год назад погибшая в Сталинграде. Как выяснилось, из немецких частей, которые зимой 1943-го не смогли прорваться на выручку к солдатам Паулюса, Гитлер сформировал новую 6-ю армию Третьего рейха, которой он приказал любой ценой отомстить за своих товарищей на Волге. Теперь эта армия была главной силой немецко-румынской группы армий «Южная Украина», защищавшей южный фас советско-германского фронта.

Воодушевленная наступлением Ставка приказала 3-му Украинскому фронту взять Кишинев, до которого от плацдарма было километров тридцать по прямой. Командующий фронтом Малиновский приказал наступать 8-й гвардейской армии Чуйкова, сформированной год назад в Сталинграде из бойцов, отстоявших город. Возникла путаница, неизбежная при одновременном покидании плацдарма по неширокой переправе одних частей и прибытию других. В этот момент 6-я армия и ударила.

Накануне немецкой контратаки на плацдарм переправился младший лейтенант Иосиф Зарубинский, командир взвода связи в артиллерийской дивизии Резерва Верховного Главнокомандующего. Его задачей было обеспечить артподдержку предстоящего наступления. После войны он рассказал, что первым делом на плацдарме у его подразделения забрали автоматы и карабины и отдали их каким-то мужикам в штатском. Как оказалось, 8-я гвардейская армия, понесшая большие потери на Украине, пополнялась на ходу жителями освобожденных деревень и многих из них тыловые части не успели обмундировать и вооружить. Весной в окопах было много воды, поэтому обувались они в самодельные лапти из резины, которые теперь часто находят в тех местах поисковики. Когда на их переднем крае показались вражеские бронетранспортеры с пулеметами, стреляющими длинными очередями, Зарубинский понял, что это воинство немцев они и на полчаса не задержат. Он приказал своим связистам хватать аппаратуру и бежать к переправе.

«Все эти годы и сейчас я сам себе признаюсь, что струсил, но тогда и сейчас понимаю, что другого решения не было – или уходить, или плен», – написал он спустя много лет.

6-я армия глубоко вклинилась в плацдарм, а ей навстречу ударила армия Чуйкова. С огромными потерями германские и советские части атаковали друг друга до середины мая.

«Непонятно, кто на кого наступает», – докладывал в Ставку Чуйков.

В эти дни здесь был второй раз тяжело ранен снайпер Василий Зайцев, после ранения в Сталинграде почти ослепший и поэтому воевавший на Днестре командиром минометного расчета.

Красноармеец Владимир Пелин вспоминал свою недолгую командировку на плацдарм 12 мая 1944 года: «Это был самый тяжелый в моей жизни день. От взрывов бомб и снарядов сотрясалась земля. На переправе горели машины. Я слышу голос: «Танки! Уничтожайте танки!» Это кричал седой небольшого роста полковник с двумя пистолетами в руках. Он направлялся к нашим окопам. Кричу ему: «Товарищ полковник! Сюда, ко мне!» Он прилег справа. К окопам приближались два танка, а за ними был виден третий. Мое противотанковое ружье готово к бою, страха не чувствовал, только злость. Спокойно говорю: «Товарищ полковник, я сейчас укокошу эти два танка, вот смотрите». С первых двух выстрелов я поджег их. Они горели у нас на глазах. «Молодец! – закричал полковник. – Давай третьего!» И тогда я укокошил третий танк. Полковник пришел в восхищение. «Ты – герой! Откуда такая меткость?» «А я до войны учился на снайпера, получил значок «Ворошиловский стрелок». Полковник быстро записал мою фамилию, другие данные. Танки продолжали двигаться на нас. Готовлюсь подбить четвертый. Но над нами фашистские самолеты… Услышал разрыв бомбы, падающей на наш окоп. Дальше ничего не помню. Очнулся уже на левом берегу». Тяжело раненный на Шерпенском плацдарме Владимир Пелин награду за свой первый и последний бой так и не получил. Как звали того полковника и остался ли он жив – никогда не узнал.

Потом был потерян воздух, и немцы разбомбили переправу. К концу мая за Чуйковым на западном берегу осталась лишь пядь земли шириной 8 км и глубиной 3 км. Летом наступление на Кишинев признали провалившимся, а сталинградским гвардейцам, кто уцелел, приказали смениться на плацдарме. 6-я армия рассчиталась с ними за Сталинград.

Взбешенный Чуйков приказал отправить в штрафбат по два офицера из каждого отступившего в бою подразделения. Так Иосиф Зарубинский вернулся на Шерпенский плацдарм – в 13-й офицерский штурмовой батальон 3-го Украинского фронта. И своей сутью, и аббревиатурой в документах это подразделение от штрафного мало чем отличалось. Командиры, попавшие в такой батальон, на время службы лишались званий и назывались «красноармеец-майор» или «красноармеец-полковник».

Со стыда красноармеец-лейтенант Зарубинский решил застрелиться. Но, глядя из окопа на гниющий на нейтральной полосе труп советского солдата, передумал. Какой смысл стреляться, если все равно скоро убьют? Лучше попытаться перед смертью самому кого-нибудь убить. Тем более что сменившая Чуйкова 5-я ударная армия Берзарина этому явно благоприятствовала: летом на плацдарм со всего фронта свозили штрафные роты, в том числе матросские, и было ясно, что тут планируется что-то страшное.

Второе наступление на Кишинев

В конце лета на плацдарм переправился 10-й офицерский штурмовой батальон. Если в подразделении Заруцкого насчитывалось 300—400 офицеров, то в десятом батальоне их было больше тысячи. В него через фильтрационные лагеря НКВД свозились офицеры, освобожденные в Белоруссии и Польше из плена. Проверка не нашла в их прошлом ничего порочащего, но Родина все же сомневалась в этих людях и желала проверить их верность кровью.

Лейтенант Лазарь Белкин, сдавшийся еще летом 1941 года, не сумел убедительно ответить на вопрос, как еврей смог так долго прожить в фашистском концлагере. В «повезло» чекисты не верили и объяснением не считали. Подозрительно живучего еврея направили в 10-й офицерский штурмовой батальон, с которым он прошагал 400 км от Одессы, переправился на Шерпенский плацдарм и в течение нескольких недель обживался там в окопах.

Белкин, назначенный командиром пулеметного расчета, после войны вспоминал взаимоотношения с врагом: «С немцами переругивались. Можно было увидеть и такое: Валентин Буц вылезает на бруствер, садится возле пулемета, закуривает самокрутку и разговаривает с немецким пулеметчиком! Говорю ему: «Буц, немедленно спустись в траншею! Тебя же сейчас немцы снимут! Он отвечает: «Все в порядке, командир, я тут с одним немцем познакомился». И, сложив ладони рупором, кричит: «Карл! Карл!»

С немецкой стороны доносится: «Момент, нихт шпрехен! Фельдфебель комт!»

А бывало и так. Валентин стреляет из пулемета по противнику, оттуда отвечают огнем, но показалось ему, что эта пулеметная дуэль – пустая, только зря патроны тратят. Валентин кричит немцам: «Эй! Фриц! Какого черта стреляешь?!» Неожиданно оттуда отчетливо доносится: «Я не Фриц, я Карл!» – «Давай не будем стрелять!» – «Гут!» – согласился Карл. Но война есть война. Я быстро Буца в сторону отодвинул – мол, ты здесь еще натуральное братание прямо на глазах у «особиста» устрой – и дал длинную очередь по немецким позициям.

Карл орет со своей стороны: «Нит гут! Мы же договорились!»

Ночью 18 августа 1944 года штрафникам на Шерпенском плацдарме привезли бочку водки и налили каждому по две чарки. На рассвете они без артподготовки по неснятым минным полям пошли в атаку на позиции 6-й немецкой армии. Командный состав, которому вину кровью смывать не требовалось, остался в траншеях, лишь командиры рот шли в бой вместе со своим «спецконтингентом».

«Пошли в атаку молча, без криков «ура!». Сразу бойцы стали подрываться на минах, но наша лавина, невзирая на взрывы мин и потери, быстро проскочила эти смертельные восемьдесят метров. Немцы отдыхали в блиндажах и землянках, в траншеях находились только наблюдатели и дежурные пулеметчики. У нас, у многих, были штыки от АВТ, так немцев просто перекололи и перерезали в первой траншее, они не успели толком занять позиции. А потом захватили вторую и третью траншеи и вырвались вперед», – вспоминает Белкин.

Здесь, в районе третьей немецкой траншеи, был тяжело ранен Зарубинский. Самого Белкина сильно контузило чуть позднее, когда по ним с воздуха ударили советские штурмовики Ил-2. Как потом выяснилось, по плану штрафники должны были продвинуться на 6 км, а прорвались на все 12. Но приказы авиаподдержке в штабе скорректировать забыли. Штрафники махали самолетам руками, но летчики мало что видели в дыме и пыли кипящего на земле боя.

Вечером им сообщили, что подкреплений не будет. Единственное, на что они могут рассчитывать, – хорошая артиллерийская поддержка. Офицерские штурмовые батальоны и матросские штрафные роты начали медленно отступать перед огневым валом пошедшей на них 6-й армии. Они стояли насмерть в каждом закутке немецких траншей, постоянно корректируя по врагу артогонь.

Еще через сутки 6-я армия, неся большие потери под реактивными залпами «Катюш», бьющих через реку, почти прижала штрафников к переправе. Когда десятки уцелевших из нескольких тысяч, два дня назад пошедших в бой, уже приготовились расстаться с жизнью, немцы неожиданно развернулись и начали панически отступать.

Яссо-Кишиневские Канны

Оказалось, что с 6-й армией сыграли старую шутку: втянули в бои по центру и ударами танковых армий обрушили фланги, на которых опять, как в Сталинграде, стояли две румынские армии. Когда советские танки, широко обойдя Кишинев, встретились на мостах через Прут, 6-я армия Третьего рейха вновь оказалась в котле. Ее командующий генерал Фреттер-Пико не стал играть во Фридриха Паулюса и улетел первым же самолетом, бросив в окружении 210 тысяч своих солдат.

Дипломатическая катастрофа оказалась даже страшнее военной. На этот раз румынские генералы к советскому контрудару хорошо подготовились: заранее организовали заговор против диктатора Антонеску и, пока их войска тысячами гибли на Днестре, устроили государственный переворот, передав власть королю Михаю. Гитлер не мог потерять румынские нефтепромыслы Плоешти, которые обеспечивали 40% потребностей вермахта и которые 6-я армия защищала. Он приказал последним своим боеспособным подразделениям в регионе – 40 тысячам зенитчиков люфтваффе, защищавшим Плоешти от атак советской и союзной авиации, – вмешаться в события и вернуть власть Антонеску. После боев с ними в Бухаресте румыны объявили Германии войну, и их войска присоединились к советскому наступлению. Чуть позже то же самое сделали войска другого германского союзника – Болгарии. Ее премьер еще в августе, в первые дни советского наступления, начал публично заявлять, что братья-славяне, несомненно, поймут непростое положение, в котором оказались болгары. А Сталин такие положения понимал всегда одинаково: докажите верность кровью.

Советские потери в этой операции были рекордно малы, всего 13 тысяч безвозвратных. Половина из них – офицеры штурмовых батальонов и матросы штрафных рот, которые погибли на Шерпенском плацдарме почти полностью. За эту жертву победу иногда называют яссо-кишиневскими Каннами, где элитные воины Ганнибала также стояли в центре насмерть, пока фланги его войска окружали римлян. Другие сравнивают эту операцию со стремительными немецкими котлами 41-го и говорят о схожести с Полтавой, где ученики побили учителей их же оружием. Выжившие офицеры штурмовых батальонов в госпитале говорили о себе без пафоса: «Обычная судьба обычного штрафбата».

Штурм Будапешта

Лейтенант морской пехоты Ашик, заслуживший Звезду Героя за Эстергомский десант, описал участие офицерских штурмовых батальонов в штурме Будапешта. Им доверили самую опасную работу – взять гору Геллерт, на которой стояла старая австрийская крепость, где во дворе немцы вырыли командный бункер своего окруженного гарнизона.

Перед атакой каждому выдали хороший боевой нож, по лезвию которого шла надпись «Труд-Вача». Ашик вспоминает: «Мы знали, что в городе Вача была артель «Труд», снабжавшая фронтовиков отличными ножами. Правда, в основном они доставались разведчикам. Выяснилось, что этих бойцов вооружили дефицитными ножами потому, что им предстояло вступить в бой, где без поножовщины не обойтись.

Перед атакой офицерам объявили, что гору надо взять одним броском: «Кто во время атаки ляжет на землю, после боя будет расстрелян как трус и паникер».

Гору вначале бомбили наши самолеты-штурмовики, а затем впереди наступавших пустили офицерский штурмовой батальон. Такое зрелище не для слабонервных. В дурманящем пороховом угаре офицеры-штурмовики гранатами давили все, что оставалось от немецкой обороны, а когда надо, пускали в ход ножи. Никто из них, несмотря на плотный огонь, не лег, не остановился, не повернул назад. И награда не заставила себя ждать. На вершине оставшимся в живых офицерам-штурмовикам объявили, что своей храбростью они искупили перед Родиной все свои прегрешения».

Это был последний бой офицерских штурмовых батальонов, описанный в мемуарах. Ашик ещё упоминает, что три лейтенанта из бывших штурмовиков пошли в Эстергомский десант вместе с его батальоном морской пехоты. Они сразу сумели поставить себя в новом придирчивом коллективе. Когда десантники высадились и незаметно для немцев перерезали дорогу между Эстергомом и Татами, по которой то и дело сновали немецкие вестовые на мотоциклах, лейтенанты попросили морпехов огня не открывать и натянули над дорогой тонкую проволоку на уровне шеи мотоциклиста. Голова следующего вестового высоко взлетела в вечернем небе, а его туловище проехало на мотоцикле еще с десяток метров, прежде чем завалилось в кювет. Такая шутка всем очень понравилась, морпехи приняли штурмовиков как родных. Скорее всего, все трое и погибли в том десанте, из которого вообще мало кто вернулся.

После войны и Зарубинский, и Белкин приезжали на Шерпенский плацдарм, оба поставили тут памятные плиты с именами своих погибших товарищей. В 1964 году об этих боях на Днестре сняли хороший фильм «Пядь земли» с молодыми Александром Збруевым и Львом Дуровым. А в девяностые Александр Маршал спел про 13-й штрафбат на Шерпенском огненном плацдарме песню, тоже весьма душевную.

Лучшие танковые асы Восточного фронта

Под эпитетом “лучшие” в этом тексте я имею в виду наиболее результативных танковых асов. Но главный критерий выбора - моё субъективное “нравится”.

Дмитрий Лавриненко

Лучший бой в своей жизни Дмитрий Лавриненко провёл 18 ноября 1941 года у деревни Гусенево, в день гибели генерала Панфилова.

Вот как описывает гибель генерала командир Лавриненко полковник Катуков, чья 4-я танковая бригада воевала на соседнем участке фронта: «Утром 18 ноября два десятка танков и цепи мотопехоты снова стали окружать деревню Гусенево. Здесь в это время находился КП Панфилова — наспех отрытая землянка рядом с крестьянской избой. Немцы обстреливали деревню из минометов, но огонь был неприцельным, и на него не обращали внимания.

Панфилов принимал группу московских корреспондентов. Когда ему сообщили о танковой атаке противника, он поспешил из землянки на улицу. За ним последовали другие работники штаба дивизии. Не успел Панфилов подняться на последнюю ступеньку землянки, как рядом грохнула мина. Генерал Панфилов стал медленно оседать на землю. Его подхватили на руки. Так, не приходя в сознание, он умер на руках своих боевых товарищей. Осмотрели рану: оказалось, крошечный осколок пробил висок».

В этот момент рядом с КП Панфилова стояла «тридцатьчетвёрка» Лавриненко. Сам старший лейтенант непосредственно наблюдал эту сцену у землянки. Несколько секунд Лавриненко смотрел на умирающего генерала, потом бросился в танк, приказал экипажу завести мотор и двигаться навстречу немцам. На выезде из деревни «тридцатьчетвёрка» остановилась так резко, что её сильно качнуло.

Через советские окопы перевалили восемь немецких танков. Они быстро двигались к дивизионному КП, на ходу стреляя и сея панику. Лавриненко открыл огонь… Он перестал стрелять, только когда в орудии намертво заклинило досылатель. Семь немецких танков горели перед ним, восьмой поспешно отступал.

— То, что Дмитрий сделал потом, я могу объяснить только сильным эмоциональным накалом, который он испытал, увидев гибель генерала, — рассказывал очевидец.

Лавриненко вылез из своей «тридцатьчетвёрки» и побежал за немецким танком с пистолетом в руке, что-то крича и стреляя в него на бегу. Старшего лейтенанта скрутили наши пехотинцы в самых передовых окопах. Несколько минут он ещё бился в их руках, всё порываясь догнать врага и уничтожить его.

Одним из снарядов машина Лавриненко была поражена в борт. Лавриненко и Федотов вытащили смертельно раненного в живот радиста Шарова, а механик-водитель сержант Бедный сгорел в танке, когда сдетонировал боекомплект.

Ровно через месяц, в декабре 41-го, Дмитрий Лавриненко погиб. Внезапный миномётный обстрел на привале, осколок пробил его голову… К этому времени Лавриненко принял участие в 28 танковых схватках и подбил 52 немецких танка. Никем в Красной армии непревзойдённая результативность.

Курт Книспель

С 1941 по 1944 год уничтожил 168 танков. Воевал Курт Книспель в основном на Восточном фронте, так что почти все им подбитые танки и убитые танкисты — советские.

Осенью 1941-го под Ленинградом он открыл счет, будучи наводчиком в Pz Kpfw IV. В отличие от большинства других танковых асов, лишь отдающих в бою приказы, Книспель большую часть своей статистики набрал, лично наводясь и прицеливаясь. В 1943-м он был назначен командиром нового танка Pz Kpfw VI Tiger и в составе 503-го тяжелого батальона был переброшен во Францию.

Книспель четыре раза представлялся к награждению Рыцарским крестом Железного креста, но так его и не получил. Штабистов бесил подчеркнуто раздолбайский вид Курта и его рискованные выходки. Франц Куровский вспоминал, как по дороге на Восточный фронт, на железнодорожной станции недалеко от Кракова, Книспель увидел, как эсэсовец из местного концентрационного лагеря бьет прикладом винтовки советского военнопленного. Курт вмешался. В ходе солдатского разговора, слово за слово, танкист дал эсэсовцу в морду.

Скандал замяли, потому что на фронте Курт был уникальным воином. Но не забыли. Награды и повышения с тех пор обычно обходили его стороной, героем пропаганды стал образцовый нацист Виттман. Впрочем, Книспель никогда и не стремился ни к званиям, ни к должностям. И к своим победам он относился очень легко, в спорных случаях всегда соглашаясь записать подбитый танк на счёт товарищей по оружию.

В 1944 году 503-й тяжелый танковый батальон был переброшен фюрером на Восточный фронт, и Книспель снова воевал против нас. Он бился до самого конца, даже когда уже всё было потеряно. В своём последнем бою 28 апреля 1945 года под чешским Дербенцем он подбил три танка, 168-й перед взрывом боекомплекта сжёг его «Тигр».

Долго считалось, что Курт сгорел в танке, но недавно поисковики нашли его останки, и выяснилось, что погиб Книспель, сражаясь в пехотном строю. Причём так же, как Дмитрий Лавриненко и Иван Панфилов: осколок мины пробил его череп.

Взятие Берлина: забытые герои штурма Рейхстага

29 апреля 1945 года передовые батальоны 150-й и 171-й стрелковых дивизий под командованием капитана Неустроева и старшего лейтенанта Самсонова переправились через реку Шпрее, взяли здание швейцарского посольства и здание министерства внутренних дел («Дом Гимлера») и начали готовиться к штурму Рейхстага.

30 апреля. Рахимжан Кошкарбаев и Григорий Булатов

На рассвете 30 апреля к штурму Рейхстага подготовились бойцы трех дивизий 3-й ударной армии. План штурма был таким: 150-я стрелковая дивизия во взаимодействии со 171-й штурмом овладевает Рейхстагом, а 207-я берет Кроль-оперу и выходит на южную окраину Тиргартена.

По самому первому плану 3-я ударная армия вообще не должна была штурмовать Рейхстаг – эта честь предназначалась другим частям. Но в хаосе уличных боев получилось так, что к мосту Мольтке вышла именно 3-я ударная. Вышла после прорыва Зееловских высот и нескольких дней боев на берлинских улицах, так что личного состава в любой из ее дивизий едва хватало на полноценный батальон.

Сначала комбат Неустроев вообще Рейхстаг не узнал. Он принял за него большой дом, полуразрушенный и медленно дымящийся в хмурое апрельское небо Берлина. Комбат все утро провел, пытаясь прикинуть, как лучше к нему подобраться, минуя неказистое серое здание, из которого немцы простреливали всю площадь. Потом комбату объяснили, что это серое – Рейхстаг и есть. Он послал к нему разведку.

– С группой разведчиков я выскочил из окна. Вскоре нам пришлось всем залечь. Начался сильный огонь. Возле меня остался один боец. Это был Григорий Булатов. Он все спрашивал: «Что мы будем делать, товарищ лейтенант?», – вспоминал Рахимжан Кошкарбаев.

И лейтенант придумал, что делать:

– «Давай поставим свои фамилии на флаге», – предложил я ему. И мы химическим карандашом, который у меня оказался в кармане, тут же под мостиком лежа, написали: «674 полк, 1 б-н». И вывели свои имена: «Л-т Кошкарбаев, кр-ц Булатов». Мы тут пролежали до темноты. Потом началась артподготовка, и с первыми же выстрелами ее мы подбежали к рейхстагу. Я поднял Булатова, придерживая его за ноги, и тут на высоте второго этажа установили флаг…

Это был первый красный флаг на Рейхстаге. Тут Кошкарбаев получил пулю в ногу и больше в штурме не участвовал. А Булатов потом сражался в самом здании, прикрывал Егорова и Кантария на их пути к куполу.

Оба были представлены командованием к званию Героя, обоим было отказано. Кошкарбаев и Булатов получили по ордену Красного Знамени.

В 1999 году указом президента Казахстана Рахимжану Кошкарбаеву, после войны работавшего управляющим гостиницы «Алма-Ата» в казахской столице, было посмертно присвоено звание «Народный Герой».

Судьба Григория Булатова сложилась трагично. Видимо, он тяжело переживал отказ в награждении, так что первые 20 лет после войны, работая на лесосплаве в городе Слободской Кировской области, скрывал свой подвиг. А потом вдруг резко изменил свое мнение и, начал настаивать на официальном уважении к своим заслугам, пробовал с помощью документов доказать свою значительную роль в штурме Рейхстага.

Односельчане Булатова подняли на смех, дали ему прозвище Гришка-Рейхстаг, на улице за его спиной громко смеялись. Когда Григорию все это окончательно осточертело, он повесился.

Группа пешей разведки Сорокина у взятого ими Рейхстага. Григория Булатова разведчики поставили на первый план, как наиболее храброго из них.

1 мая. Алексей Берест

В здании Рейхстага около пятисот отдельных помещений, и после того, как советские бойцы ворвались внутрь, бой не только не стих, а напротив, разгорелся с новой силой. Тем не менее, было принято установить Знамя Победы на куполе Рейхстага, хотя здание еще и не было взято до конца. Знаменосцев Егорова и Кантарию прикрывал замполит батальона лейтенант Алексей Берест и рота автоматчиков сержанта Ильи Сьянова.

Берест отличился и на следующий день – по сути, лично ему сдался гарнизон Рейхстага, или, точнее, его остатки ко 2 маю. Оба этажа уже были заняты советскими войсками, немцы еще держались в подвале, но было очевидно, что их положение безнадежно. Они запросили переговоров, но выдвинули условие – согласны разговаривать только с советским офицером в ранге не ниже полковника.

Никаких полковников в здании Рейхстага на тот момент не было, и не тащить же начальство через простреливаемую площадь, потому что немцам взбрела в голову такую блажь. С другой стороны, отказ от переговоров – лишние жертвы. После войны Неустроев вспоминал:

«Я искал выход из положения и кое-что придумал.

– Кузьма, зови сюда Береста.

Манера лейтенанта свободно, с достоинством держаться и соответствующий рост всегда придавали ему внушительный вид.

Оглядев еще раз с ног до головы нашего замполита, я подумал, что он вполне сойдет за полковника. Стоит лишь заменить лейтенантские погоны.

– Никогда не приходилось быть дипломатом? – спросил я его.

– На сцене? – задал он встречный вопрос, не понимая, о чем пойдет речь.

– На сей раз придется тебе быть дипломатом в жизни, да к тому же еще стать на время полковником: комплекция, так сказать, позволяет. Да и взгляд весьма основательный.

Алексей Прокопьевич очень удивился. Он с любопытством посмотрел на меня, ожидая объяснения.

Я открыл ему свой замысел.

– Раз надо, я готов идти, – ответил Берест».

Его переодели в кожаную куртку, нашли где-то перчатки, капитан Матвеев дал свою фуражку… Настоящий полковник! Правда, в рваных штанах – сказывались сутки ползания по битому кирпичу под обстрелом.

Переговоры замполит провел блестяще. Два настоящих немецких генерала не имели такого внушительного вида, как один этот фальшивый советский полковник. На попытку поторговаться об условиях сдачи полковник ответил, что поубивает тут всех, кто не сложит оружие здесь и сейчас. Немцы взяли час на поразмыслить, а потом сдались.

За исключительную отвагу и мужество, проявленную в боях, Берест был представлен к награждению Золотой Звездой Героя Советского Союза, но награждён был орденом Красного Знамени.

Алексей Прокопьевич отнесся к этому внешне спокойно. Он вообще был человеком спокойным, но в принципиальных вопросах абсолютно неуступчивым. Ему трудно пришлось в послевоенные годы, когда на первые роли в жизни вылезли те, кто отсиделся в тылу. Берест часто менял работу из-за конфликтов с начальством.

Петр Цуканов, бывший старшина милиции из села Покровское Ростовской области, вспоминал: «У нас сосед умер, Бересты в эту хатку и поселились, с детьми – четверо. Пол земляной, стены саманные, крыша камышовая. Оконца – у земли. Приехали – чемоданчик и узел с бельем. Ну, я мог выписывать в колхозе картофель, капусту, делились с ними. Его назначили заведующим райотделом кинофикации. Он меня иногда пригласит в кинобудку – выпьем, сидим, он рассказывал, как Рейхстаг брал, вроде даже и знамя водружал. А я и сам до Балатона дошел…

Я был начальником КПЗ. Однажды входит следователь прокуратуры: «Вот вам – человек, а вот – постановление на арест». Я глянул – сосед мой! «Алексей Прокопьич, что такое?» – «Да вот…» Обыскали его и – в камеру… Оказалось: из Ростова нагрянул ревизор. Тайно. В Синявке во время киносеанса выявил: народу в зале больше, чем проданных билетов. Заявился к Бересту. «Вы что же, за моей спиной? – возмутился Берест. – Да я бы сам помог вам». Ревизор держался нагло, ответил резкостью. Берест, вспылив, приподнял его за грудки и вышвырнул со второго этажа. Вместе с креслом. Сам же явился к начальнику милиции: «Я сейчас ревизора выбросил». – «Ну, выбросил и выбросил».

14 апреля 1953 года районный суд приговорил Береста «за хищение» к стандартной сталинской «десятке».

С лесоповала пермских лагерей он писал жене: «Ты спрашиваешь, какой я здесь стал. Я стал очень спокойным. Чем страшнее, тем спокойнее я становлюсь».

После освобождения работал на самой черной работе – грузчиком, пескоструйщиком, завальщиком. После смены работал на стройке дома, в котором позднее получил квартиру. Официально такой способ получения жилья назывался «горьковским», неофициально – «кровавым», с намеком на кровавый пот.

Его дочь, Ирина Берест, вспоминала: «В шестидесятых годах несколько раз приезжал к нам Неустроев: «Что ж ты в коммуналке живешь, в таких скотских условиях?» Не то, чтобы с сожалением, а с каким-то чувством… Самодовольства, что ли: «У тебя что же, даже телефона нет?» А как выпьют, Неустроев снимает свою Золотую Звезду и протягивает отцу: «Леша – на, она – твоя». Отец отвечает: «Ну, хватит…» Отцу это было неприятно, больно. Он до конца жизни страдал. Когда по телевизору показывали военные праздники или парады, он его выключал».

3 ноября 1970 года Алексей Берест вел внука, пятилетнего Алешу, из детского сада. Было семь часов вечера, темно. На разъезде «Сельмаш» они переходили железнодорожные пути. Впереди шла женщина с девочкой. Подходила электричка, и огромная толпа людей кинулась к платформе. Кто-то толкнул девочку на рельсы, а по параллельному пути мчался скорый поезд «Москва—Баку»… Раздался многоголосый крик. Приближающуюся трагедию видели все, под поезд за ребенком прыгнул только Алексей Берест.

«Накануне мама сказала отцу: «Ты мне почти никогда не дарил цветов». А он ответил: «На этот день рождения у тебя их будет много». У мамы день рождения 7 ноября, а накануне, 6-го, мы хоронили отца, и все комнаты были завалены цветами».

6 мая 2005 года указом президента Украины Алексею Бересту присвоено звание Героя Украины.

Грузинский легион: последнее европейское сражение Второй мировой войны

Бой на острове Тексел стал апофеозом безумия европейской войны: в финальной битве грузины сражались с немцами за голландский остров, который никому из них не был нужен.

822-й батальон Грузинского легиона вермахта «Konigin Tamara» был сформирован из красноармейцев-грузин, завербованных немцами в концлагерях на территории Польши.

Часть считалась не очень надежной, для фронта не годилась и с 1943 года выполняла охранные функции в оккупированных Нидерландах. В 1944-м в батальоне возникла подпольная организация, связанная с голландским Сопротивлением. Немцы об этом узнали, и в феврале 1945-го перевели опасный батальон подальше – на остров Тексел, где грузинам приказали укреплять оборонительные сооружения Атлантического вала.

После высадки союзников в Нормандии более бессмысленной работы нельзя было найти по всей Европе. В ночь с 5 на 6 апреля 1945 года грузины, около 800 человек, подняли восстание.

Предусмотрительные немцы не доверяли им огнестрельного оружия, поэтому в первую ночь батальон «Konigin Tamara» действовал ножами. За ночь было убито около четырехсот хорошо вооруженных немцев. Остров почти полностью перешел под контроль восставших. За немцами остались лишь бункеры береговых орудий, в одном из которых от своих подчиненных спрятался командир 822-го батальона Клаус Брейтнер.

«Всё было запланировано заранее, кто и как кого убьёт. Каждый из нас чувствовал себя как на празднике, – вспоминал позже в интервью голландскому журналисту участник восстания Евгений Артемидзе. – Мы хотели пить кровь этих сволочей! Гитлеровцев резали в постелях, мстя за издевательства и голод в концлагере, за то, что заставили надеть ненавистную форму… да просто за всё сразу».

Организаторы (известно имя одного из них – лейтенант Шалва Лоладзе, погиб в бою) рассчитывали на помощь союзников. Они попытались установить связь с Великобританией, но отправленная ими к английским берегам лодка плыла слишком долго. А немцы высадили на острове две тысячи морских пехотинцев 163-го полка 19-й морской дивизии Кригсмарин.

Площадь Тексела около 500 квадратных километров, при этом остров довольно плотно застроен, на нём расположены восемь населённых пунктов, ставших узлами обороны восставших, которые воевали трофейным оружием. Немцам приходилось проводить планомерную зачистку каждой деревни. Только активное использование огнемётов заставляло грузин отступать.

Бои затянулись до конца апреля, когда труп фюрера уже благополучно обуглился во дворе рейхсканцелярии. Наступил май. Германия была повержена. Генрих Гиммлер ещё бегал от союзников с чужими документами, Герман Геринг уже был арестован, наследник Гитлера адмирал Карл Дённиц, подписав капитуляцию, дожидался ареста… А на острове Тексел продолжался бой, в котором обе стороны несли большие потери.

Немецким морпехам было уже плевать на ход войны и приказы начальства: они просто хотели перебить всех грузин до последнего, чтобы отомстить за своих погибших товарищей. У грузин же иного варианта, кроме как стоять насмерть, и вовсе не было.

«Грузин не брали в плен, расстреливали на месте, – вспоминал Клаус Брейтнер. – Все знали: мы проиграем эту войну. Но сначала все мы хотели отомстить им».

В начале мая восставшие были окончательно выбиты из всех населённых пунктов. Местный маяк – последнее здание, которое грузины защищали, немцы выжгли огнеметами. Выжившим и сдавшимся было приказано самим рыть себе могилы, после чего с них снимали форму вермахта и убивали выстрелом в затылок.

Уцелевшие солдаты 822-го батальона разбились на мелкие группы и перешли к партизанской борьбе, насколько позволял ландшафт ровного как стол острова. Бои продолжались.

«Распятый остров», 1968

«Никто не знал, что война закончилась, – вспоминал местный житель Алекс Койтельберг. – Первые слухи появились лишь 15 мая. Один человек с материка переплыл залив и сообщил нам новость: Германия сдалась. Мы обрадовались, развесили повсюду лозунги «Да здравствует освобождение!». Но немцы начали их срывать: Брайтнер отказался поверить в капитуляцию. Более того, в этот день вермахт провёл парад в Ден-Бурге. Германия лежала, поверженная победителями, фюрер был мертв, а по нашим улицам маршировали отряды немцев под знаменами со свастикой, скандируя «Хайль Гитлер!».

Это был последний военный парад Третьего рейха в истории, он был проведён уже после окончания войны. Немцы праздновали преждевременно: на острове ещё оставались грузины, и они не собирались сдаваться. Бой на Текселе прекратился только 20 мая, когда там высадились канадские войска и разоружили немецких солдат. К этому времени в последней битве Европы погибли 565 грузин, 120 местных жителей и более 800 немцев. А также 20 канадцев, потому что не все немцы согласились сдаться.

Уцелевшие на острове грузины. Выжили немногие, 228 из примерно 800

Канадцы передали 228 уцелевших грузин советскому командованию. Приехал посол, сказал много тёплых слов, после чего их разоружили, посадили на корабль, довезли до Одессы, наскоро устроили конвейерное правосудие и развезли по послевоенным трудовым лагерям, из которых почти никто не вернулся.

Тем не менее, советский посол в Нидерландах до 1991 года ежегодно посещал памятные мероприятия на острове Тексел у скромного обелиска, установленного местными жителями в складчину, и произносил патриотические речи. Причём однажды он, зарапортовавшись, назвал погибших здесь грузин настоящими героями Советского Союза.

Несмотря на неоднозначность этой истории, в 1968 году в советской Грузии сняли о востание на острове Тексел художественный фильм «Распятый остров». В нём про Грузинский легион и форму вермахта не рассказали. Больше того, судя по рецензии Раисы Зусевой в «Спутнике кинозрителя» от мая 1969 года, в советской интерпретации этой истории раскрывается тема осознания героем своего единства с Советской Родиной: «Надолго останется в памяти зрителей и история кулацкого сына — красавца Симона, которому отец завещал ненависть к Советской власти. Здесь, в неволе, может быть, впервые осознал свое единство с Советской Родиной ничего на свете не боящийся силач Симона. Здесь научился он активно ненавидеть врагов Родины — и если бы не смерть, иным, совсем иным человеком вернулся бы он домой. Безвестные герои грузинского батальона заслуживают любви и уважения потомков. Этот фильм — достойный памятник их мужеству, их верности, их подвигу».

К сожалению, в наше время только и остаётся, что читать старые рецензии - найти «Распятый остров» на русском невозможно, хотя в 68-м его премьера состоялась в Москве. В наше время дубляж таинственно исчез, говорят, что был кем-то неизвестно зачем уничтожен.

Советский День Д: высадка на Курилы

Стратегически СССР было незачем начинать в 1945 году войну с Японией. Очевидно было, что сами японцы уже не нападут: империя Восходящего солнца терпела от американцев одно поражение за другим и о вторжении в Сибирь давно не мечтала.

Японцы сами с тревогой ждали вторжения морпехов США и готовились биться с ними насмерть в развалинах своих городов. Прежние грандиозные планы по доминированию в Азии сменились более скромными надеждами: японцы планировали нанести американцам такие потери, что те согласятся на переговоры о мире. Пока же США настаивали на безоговорочной капитуляции.

Были у новой войны проблемы и морального свойства. 13 апреля 1941 года СССР и Япония подписали пакт о нейтралитете, и, когда через два месяца Германия напала на СССР, японцы свое слово сдержали и в спину Сталину не ударили, хотя соблазн у них был большой.

В 1945 году пакт продолжал действовать, но в феврале в Ялте союзники уговорили Сталина его нарушить. Что СССР получил взамен – вопрос открытый. Возможно, за помощь на Дальнем Востоке американцы отказались от амбиций по взятию Берлина, в том же феврале они имели для этого хорошие шансы, которыми необъяснимо не воспользовались.

В июле союзники снова потребовали от Японии безоговорочной капитуляции, но опять получили отказ. Сдача в плен означала бесчестье в японской культуре, а так как союзники требовали, чтобы сдались все, включая микадо, это означало бесчестье для всей нации, что было по японским понятиям невыполнимым условием.

Август 1945-го

В августе все надежды японцев пошли прахом. Американцы не стали ввязываться в кровопролитную историю с десантом и 6 августа одной бомбой стерли с лица земли Хиросиму. Два дня японцы пытались осознать новую военную реальность, в которой у США есть такая бомба, а потом, 8 августа, они получили объявление войны от СССР.

Объявление это Сталин сделал в своём стиле. Сообщил, что атакует на следующий день, то есть, как бы предупредил заранее, но, учитывая разницу во времени между Москвой и Дальним Востоком, получалось, что следующий день наступает через час.

В Токио едва успели получить новость, как в Маньчжурии Красная армия начала масштабное, хорошо подготовленное наступление, которым на Западе восхищаются до сих пор. Но бывшие враги и союзники не до конца понимают смысл увиденного. Маньчжурия – лишь слабое отражение того, что в начале сороковых планировалось в Европе. Советские легкие танки, которым немцы оказались не по зубам, в глубоких прорывах против японцев показали себя прекрасно. Квантунскую армию они просто развалили, это была победа нокаутом.

9 августа американские бомбардировщики снова сбросили бомбу, превратив в пепел Нагасаки. Но Токио и тогда не сдался.

Сталина это вполне устраивало: раз уж американцы втянули СССР в конфликт, было бы неплохо с этой войны что-нибудь получить. Например, Сахалин и Курилы. 11 августа советские войска начали наступление на Сахалине, а в ночь на 18 августа – высадку десанта на самый близкий к Камчатке курильский остров Шумшу («Хорошая земля» по-айнски), где находилась японская военно-морская база Катаока. Ее потом планировалось использовать для захвата всех островов южнее, вплоть до Хоккайдо.

Высадка на Хорошую землю

На острове Шумшу за много лет японцы успели построить больше полусотни дотов и дзотов и около трехсот закрытых пулеметных точек. Они были соединены подземными ходами и наземными окопами в несколько линий обороны. Гарнизон составлял 12 тысяч человек и более 100 орудий. Его главной ударной силой был 11-й танковый полк, 64 танка (25 легких разведчиков «Ха-го», 19 средних «Чи-ха» и 20 средних «Шинхото Чи-ха»). Им командовал полковник Икеда Суэо, воевавший в Китае, где он подразделение и сформировал. Полковым отличительным знаком был иероглиф «самурай».

Советский командующий генерал-майор Гнечко, получивший два дня на подготовку операции, решил провести ее в ближайшей к Камчатке северной части Шумшу, невдалеке от базы Катаока, между мысами Кокутан и Котомари. В передовом отряде шел батальон морской пехоты и пограничники 60-й погранзаставы. Их командиру майору Шутову была поставлена задача занять на острове плацдарм и прикрыть высадку первого эшелона, в котором шел 138-й стрелковый полк 101-й дивизии. Второй эшелон планировалось высаживать уже на соседний Парамушир.

Командование полагало, что японцы на Шумшу не окажут серьезного сопротивления. В последний раз генерал-майор Гнечко воевал в Гражданскую, а всю войну с немцами просидел на Камчатке, поэтому сильно ошибся, японцы приняли бой. Хоть они ждали высадки американцев, чтобы сдаться, но в советский плен идти не захотели. Не угадал Гнечко и с местом высадки, выбрав его предсказуемо – там, где японцы хорошо укрепились.

Десантирование производилось ночью, на американских судах, полученных по ленд-лизу, тех самых, на которых американцы высаживались в Нормандии. В СССР эту технику знали плохо, прибрежные воды у Шумшу – ещё хуже. Дно оказалось с большими камнями, моряки не рисковали подходить к берегу и высаживали пехоту на двухметровую глубину в ледяную воду. Больше сотни человек в 138-м полку сразу утонули, так как не умели плавать. Было потеряно много пулеметов и противотанковых ружей, несколько орудий и часть боеприпасов.

В первый час, пока японцы разбирались, что происходит, все ещё шло неплохо: морпехи и пограничники почти без сопротивления прошли линии траншей и вышли на склоны господствующей над местностью горы Сирей-сан (Северная – на советских гражданских картах, высоты 171 и 165 – на военных). Потом артиллерия открыла с нее огонь по скопившимся в проливе кораблям, и высадка превратилась в ад. Семь судов были уничтожены, еще семь – повреждены, потоплены один пограничный катер, два малых катера и один транспорт.

Подавить японскую артиллерию своей авиацией советское командование не могло: было темно, и над горой висел плотный туман.

Атака легких танков

11-й танковый полк полковника Суэо был рассредоточен по всему острову, лишь рота легких «Ха-Го» находилась неподалеку, около базы Катаока. Средние же танки располагались в глубине острова, до поля боя им было несколько часов хода. 4-я рота капитана Ито Рикио пошла атаку, не дожидаясь подкрепления.

Советский передовой отряд тем временем изо всех сил штурмовал Сирей-сан, на высотах которой стояли две пушки японцев калибров 149 мм и 105 мм. Их прикрывали два дота, пулеметный и артиллерийский, и подавить эти орудия морпехи никак не могли. Внизу, на пляже, высадка продолжалась, несмотря на обстрел и потери.

В девять утра передовой отряд доложил о взятии высоты 171, одна крупнокалиберная пушка замолкла. Через полчаса на дороге между высотами показались японские танки и два батальона пехоты. Они выбили морпехов с вершины, но на склонах их контратака выдохлась. Оказалось, что уже несколько лет малоэффективные в Европе ПТР уверенно пробивают «Ха-Го» с любой проекции, а противотанковые гранаты его надежно останавливают. Потеряв семь танков, капитан Ито Рикио отступил с горы.

«Ха-го» капитана Ито Рикио, командира 4-й танковой роты. Он единственный комроты в 11-м полку, оставшийся в живых.

Передовой отряд запросил поддержку огнем, флагман десантной флотилии СКР «Дзержинский», сильно рискуя, приблизился, и с его помощью морпехи вновь прорвались на вершину. В рукопашном бою они выбили японскую пехоту с высоты 171 и заняли восточный скат высоты 165.

Атака средних танков

Когда полковник Суэо и его почти 40 средних танков «Чи-ха» и «Шинхото Чи-ха» подошли в району боя, майор Шутов высадку первого эшелона почти закончил и провёл большинство своих людей на высоту 171, удерживаемую передовым отрядом.

Японский полковник решил взять советские войска на горе Сирей-сан в клещи. Половина его средних танков пошла тем же путем, что и 4-я рота, по дороге между высотами, половина – в обход горы с востока. Легкие «Ха-Го», уцелевшие после первого боя, прикрывали средние танки огнем с высоты 165.

На восточном скате японцы наткнулись на группу морских пехотинцев под командованием техника-лейтенанта Водынина, которого послали взорвать на высоте дот. Взрывчатки у них было много. Лейтенант и два старшины, Бабич и Рындин, бросились с ней под гусеницы японцев, разом уничтожив три танка. Выжил только Бабич. Японцы продолжили наступление, но вскоре «Чи-Ха» был уничтожен попаданием из противотанкового ружья в башню, а потом прорвавшийся дальше всех «Шинхото Чи-Ха» ярко разорвался от детонации боекомплекта после удачного выстрела бронебойщика. Японцы поняли, что сейчас их здесь расстреляют, и начали поспешное отступление. При этом в корму им залетало немало, и они потеряли еще четыре танка.

Пока танки перегруппировывались на высоте 165, другая группа морпехов сумела подняться по восточному скату и уничтожила японский дот. При этом старшина первой статьи Вилков и краснофлотец Ильичев совершили двойной подвиг Матросова, по очереди бросившись на амбразуры.

Трудно сказать, что на самом деле произошло тогда на высоте. Есть сомнения, что можно эффективно закрыть амбразуру телом солдата. И награждение за двойной курильский подвиг получилось странным. Если Вилкову звание Героя присвоили почти сразу после боя, 14 сентября, то Ильичеву – только в 1958 году, когда о нем написали в газете. Хотя, казалось бы, подвиг они совершили вместе у всех на глазах.

Последняя атака Японской империи

Полковник Икеда Суэо понимал, что его люди деморализованы и в последнюю отчаянную лобовую атаку с 165-й высоты на 171-ю повел 40 танков, вдохновляя их экипажи личным примером. Он двигался впереди в походном режиме, по пояс высунувшись из люка, держа в руках знамя своей империи.

И так получилось, что ехал точно на окоп, в котором находился командир советского десанта майор Шутов.

«Остановилась первая вражеская машина, вспыхнула другая. Не более чем через две минуты горело уже шесть японских танков, – описывал после войны майор. – Однако остальные быстро приближались. Хорошо вижу перекошенное лицо японского офицера со знаменем. Нажимаю на спусковой крючок автомата. Офицер ткнулся ничком, знамя падает на землю. А еще через мгновение замирает и танк. Выстрел сержанта Костылева остановил его».

Из-за открытого башенного люка до недавнего времени считалось, что это танк командира 11-го танкового полка полковника Суэо. Однако в 2013 году рядом были найдены останки сержанта Ито Таичи, который входил в состав экипажа командира 6-й роты Канаве

Этот «Шинхото Чи-Ха» дальше всех продвинулся в последней атаке. Теперь предполагается, что полковник шел в бой на нем

Шутов все же смог спасти при высадке четыре 45-мм орудия. На войне с немцами эти пушки с горечью прозвали «Прощай, Родина!»: пробивали они немецкие танки редко и жили обычно два-три выстрела. Но японским танкам на Сирей-сан «сорокапятки» устроили террор. После отбитой атаки между высотами навечно застыли десять сгоревших машин.

Ночью тридцать оставшихся танков собрались на высоте 165 под командованием капитана Ито Рикио. С рассветом они планировали идти в новую атаку. Однако на следующий день, 19 августа, японцы начали переговоры, которые вскоре закончились капитуляцией гарнизона.

Десант на Шумшу оказался единственным сражением советско-японской войны 1945 года, в котором советские потери оказались больше японских. Из состава курильского десанта погибли 616 человек, пропали без вести 329 человек, 9 человек числятся в небоевых потерях, 716 – ранены. Итого 954 погибших и пропавших без вести (в основном утонувших). У японцев погибло и пропало без вести 473 человека.

Когда японцы говорят о несправедливом захвате Курильских островов, то должны понимать, что на самом деле им сильно повезло. Если бы не героическая оборона Шумшу, разговор сейчас шёл бы и о Хоккайдо.

(фотографии опубликованы с разрешения автора – Юрия Пашолока, warspot).

Самый женский подвиг на войне

Москвичка Зина Степанова, студентка института иностранных языков им. Мориса Тореза, дошла до Берлина уважаемым солдатом, переводчицей разведотдела 52-й гвардейской Рижской стрелковой дивизии.

В январе 1944 года она, вместе со своей разведротой, одной из первых ворвалась в город Остров и удержалась в нём, а в августе, в Эстонии, Степанова подняла залёгших под огнём бойцов в контратаку, повела их за собой, а получив тяжёлое ранение, осталась на поле боя и прикрывала своих автоматным огнём.

Наградной лист за бои в Острове, август 1944 года

В апреле 1945 года Рижская дивизия с тяжёлыми боями прошла 20 километров берлинских улиц и к началу мая взяла 120 городских кварталов (за что получит летом второе почётное наименование - "Берлинская" и орден Кутузова). 2 мая 1945 года, когда комендант и гарнизон германской столицы сдались, война наконец начала затихать.

Но на участке Рижской дивизии, в районе парка Гумбольдтхайн, бой продолжался. Окружённые там немцы занимали прекрасную позицию – Гумбольдтхайнскую высоту. На ней было всё, чтобы долго стоять насмерть: глубокие траншеи и подвалы, доты с круговыми амбразурами и мощные зенитные башни, которые и прикрывали высоту с воздуха, и могли стать последней крепостью для её защитников.

В Гумбольдтхайне собралось множество германских солдат и офицеров, решивших не сдаваться. Все случайные люди из фольксштурма к тому времени уже разбежались, на высоте остались люди преимущественно двух типов: нацисты-патриоты, решившие погибнуть вместе с Рейхом, и эсэсовцы, которые знали, что в советском плену им выжить не светит, так что и сдаваться смысла для себя не видели.

И они не сдавались, отбивая одну атаку за другой, и десятками убивая красноармейцев, уже успевших поверить, что им повезло пережить войну.

Зина Степанова добровольно вызвалась поговорить с окруженными немцами. На штабном вездеходе вместе с подполковником Поповым и радистом Калмыковым она под обстрелом проехала к северной крепости Гумбольдхайна. Там заметили белый флаг парламентеров и к ним вышли два генерала. Они без интереса выслушали предложение прекратить сопротивление и вежливо отказались.

И тогда в переговоры вступила переводчица Зина. Она говорила почти час. Про четыре года войны, про миллионы трупов, про разрушенные города и судьбы… Зачем всё это было? Кому это нужно? Кто этого хочет? Зачем это продолжать?

Бог его знает, что она там им кричала, никто её речь, конечно, не записывал, но немцы послушались. Посовещались тихо между собой и сказали, что принимают советское предложение. В тот день Рижской дивизии сдались около 7000 немецких солдат и офицеров. Страшно представить, сколько человек погибло бы в тот день, если бы одной русской женщине не удалось сказать двум немецким мужчинам очень простые и совершенно невероятные слова: война закончилась.

Из мемуаров Героя Советского Союза, командира 52-й гвардейской дивизии, генерал-майора Козина.

Рассказ с немецкой стороны. Унтер-офицер Каров, "Битва за Берлин. В воспоминаниях очевидцев. 1944-1945":

(Спасибо сообществу pikabu за скрины)

За свою речь на Гумбольдтхайнской высоте гвардии старший лейтенант Степанова была награждена орденом Отечественной войны I степени.

В мае 45-го Зине не было и двадцати. После войны она вернулась в свой институт, в 60-х защитила диссертацию и стала кандидатом филологических наук. Работала Зинаида Петровна Степанова-Серова преподавателем на высших курсах специалистов для работы за границей.