Самюэль Шеллабаргер. Лорд Тщеславие

Часть первая. ВЕНЕЦИЯ. Глава 1

Посвящается Адель Руж

Часть первая

Венеция

1

Вилла Баньоли, владение графа Видимана, расположенная на окраинах Миры, по праву считалась не лучшей, но и не худшей из ста сорока дворцов, раскинувшихся в 1757 году между Падуей и Фузине, образуя летние резиденции Венеции. Бесчисленное количество загородных вилл теснилось в окрестностях Бассано, Виченцы и Тревизо; но самый цвет фешенебельной архитектуры все же был сосредоточен на другом берегу Бренты, в том месте, где узенькая речушка перерастает в судоходный канал Навильо-ди-Брента, простирающийся от Стра до самого моря. Видоизменив деревенский ландшафт с помощью парков, садов и дворцов, грандиозные поместья соперничали друг с другом по стоимости и великолепию. Среди них вилла Видимана, отделанная в стиле барокко, с элегантными салонами и обширнейшими садами, отнюдь не выглядела скромно.

Но высшую знать Венеции, стекавшуюся сюда по окончании майского карнавала в честь Вознесения, влекли в это место отнюдь не дикие красоты природы, они искали здесь продолжения зимним светским развлечениям, но в более роскошных формах. Расходы росли с неимоверной быстротой. На смену гондолам приходили позолоченные кареты. Вдоль по Бранте упряжки лошадей тянули нарядные лодки, в которых представители высшего света наносили друг другу визиты. В конюшнях не стихала работа. Каждый день совершались выезды, чтобы показать упряжку и экипаж. В дымных кухнях потели слуги, приготавливая бесчисленные блюда. За игральными столами по-крупному играли в пам, бассет, фаро. По ночам в разрисованных фресками бальных залах устраивались танцы или игрались комедии, бурлетты, поскольку многие владельцы поместий имели собственные театры; для особо утонченных вкусов звучало музыка Скарлатти и Галуппи. И, конечно же, под сенью великолепных садов на увитых причудливым орнаментом скамейках, ажурных беседках и ступеньках фонтанов парочки занимались любовью. Слышались вздохи и сонеты. В потаенных уголках нежность переходила в страсть.

Это была та светская жизнь, которую так любил изображать Ватто. Это был конец века, в пламени которого исчезала тысячелетняя слава и могущество Венеции.

В одну из августовских ночей кому-то из гостей графа Видимана пришла в голову мысль устроить танцы не во дворце, а на свежем воздухе, что было бы веселей, и поскольку идея была встречена бурей восторгов, граф отдал необходимые распоряжения. Перед террасой напротив фонтана был постелен настил. В саду были расставлены столы с закуской и освежающими напитками и зажжены смоляные факелы. Трепетный свет создавал некую таинственность; он плясал на лицах и костюмах танцоров, кружащихся в кьяроскуро[1]. Веселью не было границ.

Только для ветеранов небольшого оркестра из восьми человек, которые всю жизнь водили смычком и дудели в трубы под вихрь разноцветной мишуры из шелков, драгоценностей, перьев, белых чулок и красных каблуков, это был обыкновенный танцевальный вечер на берегах Бронты. Для его руководителя, Марко Летты, это была работа, которая длилась до рассвета, хорошо оплачивалась, и поэтому заслуживала всяческого усердия, хотя, по правда говоря, в душе он больше предпочитал балкон в бальном зале. Призрачный свет факелов не компенсировал укусов комаров, густо облепивших его шею. А в остальном какая разница: там или здесь? Запах духов и рисовой пудры, румяна и мушки. И он склонил голову набок, прислушиваясь к мелодии «Скогле ле треччи, мадонна»[2] — он мог бы сыграть ее и во сне, — и улыбнулся, заметив воодушевленное лицо второй скрипки, молодого статиста, которому все это было в новинку.

Марко любил этого скрипача по имени Рикардо Моранди за его веселый нрав, который постоянно поддерживал моральный дух оркестра. Это был приятный молодой человек девятнадцати лет, который, казалось, никогда не грустил. Кроме того, Марко питал к нему симпатию, которую профессиональный музыкант чувствует к одаренному, но неопытному любителю, поскольку это пустяковое занятие было только временным средством для Рикардо, чтобы только пережить лето. Если бы Тито Нани, вторая скрипка, допускал такие же ошибки, какие бывали в игре у Рикардо, Летта стер бы его в порошок. А над ошибками Моранди все просто смеялись. Смеялись по-доброму, с оттенком участия. Все знали, что Рикардо оказался бы знатным человеком, если бы его гугенотка-мать, француженка по происхождению, и сомнительный английский дипломат, соблазнивший ее в далеком Дрездене, дошли в своей связи до алтаря. Прозвище «Милорд», которое он носил в это время, а также английское имя «Ричард», так и не сменившееся на «Рикардо», говорили о его происхождении. Но, помимо этого, у него были более солидные связи. Он был пасынком Вико Моранди, директора и композитора театра в Сан-Джованкризостомо, который впоследствии женился на его матери Жанне Дюпре. К тому же Ричард получил образование у иезуитов. В социальном отношении он стоял на ступень выше любого из музыкантов в оркестре, поскольку занимал должность статиста в театре Сан-Люка, и поэтому, не являясь членом постоянного состава и не сопровождая комедиантов в летние турне, он все же иногда играл с труппой. Он даже написал несколько сценок для комедия дель арте, которые они играли прошлой зимой в Кьодже. Но поскольку он не кичился этими своими отличиями, весь оркестр любил его и не ревновал к его положению.

Фальшивая нота со стороны второй скрипки резанула Летту по слуху, и он прошипел: «Эй, ты можешь правильно вести мелодию?» — и получил в ответ извиняющуюся улыбку. Ричард сосредоточил свое внимание на левой руке, зажимавшей струны, смешно выпячивая губы, и мелодия «Скогле ле треччи» плавно полилась дальше.

Летта продолжал смотреть на него с насмешливым неодобрением, но в душе продолжал удивляться, как от английского отца и матери-француженки мог родиться ребенок с такой смуглой кожей. Англичане, посещавшие Венецию, обычно были голубоглазыми и светлокожими. Ричард по цвету кожи, скорее, был похож на испанца. Он выглядел старше своих лет: широкие скулы, крупные черты лица, большие рыжевато-карие глаза и волна черных волос, постоянно выбивавшихся из-под ленты позади шеи. Летта как-то приходилось видеть одного ирландца примерно такой же наружности. Очевидно, и на севере есть люди с темным цветом кожи.

Справившись на время со своей скрипкой, Ричард внимательно оглядел танцевальную площадку. Выражение его лица напомнило Летта его первый светский бал, на котором он играл более тридцати лет назад в Контарини. Тогда игра представлялась увлекательным приключением, а не работой.

— Ш-ш-ш! — прошипел он членам оркестра. — Переходим на «Анима миа». И раз-два.

Мелодия сменилась.

Но для Ричарда Моранди светлый мир все еще продолжал оставаться загадкой. Конечно, ему доводилось видеть кусочки светской жизни: на улицах и площадях, во время регат на Гранд-канале, в публичных игровых залах, в Ридотто во время карнавалов, в ложах театров, перед освещенными арками дворцов, куда разноцветные гондолы доставляют своих хозяев на балы и приемы. Но никогда ему еще не приходилось сталкиваться с ней так близко, как за последний месяц игры в оркестре. Особенно его поражали светские мужчины и дамы. С детства воспитанный в театральной семье, он превосходным мимом был, зорко подмечая людские характеры и типажи. Подражая своему патрону и другу, доктору Гольдони, драматургу, занимавшему высокое место в театре Сан-Люка, он с ранних лет выработал в себе умение оценивать людей, ибо, по словам Гольдони, настоящий артист и драматург должен все брать из жизни. А сегодня ночью здесь было полно материала для наблюдений.

«Если мне когда-нибудь доведется играть роль истинного джентльмена, — думал Ричард, — то табакерку следует держать именно так. А вот так надо отвешивать поклон молоденькой леди, шаркнув ногой и прижав руки к туловищу, но не слишком уж подчеркнуто. А вот так он поклонится пожилой матроне в знак уважения к ее возрасту и положению. Так он подаст руку, а так будет держаться при ходьбе, поворачивая туловище на мысочках в нужном направлении». Актер, сидящий в Ричарде, с обожанием наблюдал за игрой великосветского общества. Он знал, что их манеры — это высочайшее искусство, которому обучаются многие годы.

И вскоре подсознательно он начал выискивать интересные характеры персонажей для своих будущих пьес. Наиболее популярные сюжеты своих комедий Гольдони выводил из обычных жизненных ситуаций.

Например, эта молодая соблазнительная француженка, графиня Амелия де Ланды, которую Ричард часто видел в последний месяц в компании ухажеров. Как она могла выйти замуж за эту семидесятилетнюю развалину, монсеньора Графа, который редко отрывается от своей бесконечной игры в карты и коньяка? Она была веселой, игривой и легкой, как бабочка, но далеко не простодушной и наивной — слегка циничной, забавно вульгарной. Ее с мужем можно было обыграть на сцене в различных вариантах. Они были первыми космополитами-иностранцами, которых Ричард видел вблизи. Графиня превосходно владела итальянским. Ходили слухи, что она получила образование в одном из монастырей в Риме, где ее отец, ирландский дворянин и ее мать, французская наследница, занимали высокое положение при небольшом дворе находившегося в изгнании принца Стюарта.

За ней настойчиво ухаживал молодой патриций Марин Сагредо, сильный, красивый, с оттенком высокомерия, несомненно, лучший танцор на площадке. Ричард уже не в первый раз пометил его себе, как набросок к будущему персонажу. Выходец одного из самых древних и славных родовых сословий Венеции, Сагредо ближе других стоял по крови к королевскому дому — он был сыном, племянником и кузеном особ королевской фамилии. Три года он служил помощником Главного Проведитора в Далмации, и по возвращении жестокие нравы этого региона наложили определенный отпечаток на его характер. Он слыл бесшабашным, вспыльчивым человеком, любителем злых шуток и большим охотником до женщин. С растущей неприязнью Ричард наблюдал, как он выписывает танцевальные фигуры на своих высоких красных каблуках под звучащую для него музыку. Он был в белоснежном плаще, отороченном золотом, у него были золотые стрелки на чулках и золотые цветы на красно-багровом камзоле. Его украшения позвякивали при движениях. Букли его парика были жесткими, как дутое стекло.

Мысли Ричарда на мгновение утратили чувство объективности. Именно в такие минуты, которые, правда, выпадали не часто, сознание своего происхождения мучило его. Он, который по крови сродни этим вельможам, вынужден играть на скрипке за два дуката в неделю и мечтать о карьере презренного комика. И это только потому, что его мать не вышла замуж за своего соблазнителя и порвала с ним всяческие отношения. Ричард остался по ту сторону реки, отделившей его от красивого сверкающего мира. Конечно, он уверял себя, что все это ничего не значит, что он безразличен к свету, но сердце девятнадцатилетнего юноши, открытое навстречу жизни, время от времени сжималось от сладкой зависти. Для Ричарда зависть была началом разлада в самом себе. С какой стати он должен завидовать Сагредо и остальным молодым дворянам, крикливо кичившимся своим положением и роскошными нарядами, выезжавшим своих лошадей на манеже Рио дей Мендиканти, фехтующим в салль д’арме Кавацци, играющих в карты у Ридотто? У него были более интересные и содержательные намерения. Исполните Гольдони! Вспомните о его славе и искусстве! Вспомните о создании пьес и фарсов, которые будут известны от Санкт-Петербурга до Неаполя! Стыдясь своей зависти, он запихивал ее поглубже, в самый отдаленный уголок души. Но боль оставалась.

Он обнаружил, что смотрит на девушку, стоявшую по одну сторону танцевальной площадки, и постепенно Сагредо был вытеснен из его мыслей. Насколько ему позволял судить свет, отбрасываемый факелами, это была привлекательная девушка среднего роста, одетая довольно просто: на ней был белый муслин, а волосы не были посыпаны пудрой. Это было время, когда свет принадлежал исключительно замужним и пожилым дамам. Но если эта девушка была замужем, то она была очень молодой женой, едва ли не сразу из монастыря. Его еще поразило и то обстоятельство, что она, казалось, стояла в одиночестве, без кавалера. Он некоторое время наблюдал за ней и обнаружил, что с ней никто не заговаривал, за исключением двух пожилых дом с мужьями. «Дио! [3] — подумал он с теплотой. — Я бы предпочел ее всем этим размалеванным кокеткам». Ему нравился ее чистый, искренний взгляд, простота в одежде, а также тот факт, что она, казалось, совсем не думала о впечатлении, которое она производит на остальных гостей, а просто с удовольствием наблюдала за танцами. Она держалась просто и естественно и в ней не чувствовалось болезненной напряженности отвергнутой девушки.

Прозвучал заключительный аккорд мелодии, оркестр сделал перерыв, и на площадке зашумели голоса.

Ричард дотронулся до плеча второй скрипки, Тито Нани. Тито уже давно играл на танцах у Бренты, знал в лицо всех гостей и был в курсе всех сплетен.

— Слушай, кто эта девушка? Вон та, в белом, что разговаривает с пожилым джентльменом. Я ее раньше не видел.

Тито потер лоб рукой.

— Не могу сказать, Милорд. Хорошенькая, а?

— Беллиссима.[4]

Лио, валторн, влез в разговор.

— Это которая? Ах, эта! Служанка Кейт указывала мне сегодня на нее. Это бедная родственница графини Видиман. Дочь Антонио Венира — вы знаете, а может быть, слышали о патриции, который погубил свою карьеру, женившись на балерине в Вене. Был довольно крупный скандал в те годы. Благородное семейство отвернулось от него. Его жена уже умерла. Говорят, он живет в полуразрушенном палаццо на канале Фрескада. Бедный, как мышь. Графиня Видиман жалеет девушку. Иногда ее приглашает сюда в качестве подарка.

— Она не замужем? — спросил Ричард.

— Разумеется, нет. Кто на ней женится? У нее же нет беццо.[5]

— Я не это имел в виду, незамужние женщины редко появляются на танцах — по крайней мере ее ранга. И потом, она аристократка.

— Только не по закону, — сказал Лио. — Когда такие знатные люди, как Венир, женятся на девице более низкого происхождения, их дети не имеют никакого звания.

— Почему она тогда не в монастыре?

Лио пожал плечами.

— Лучше спросите у нее самой, Милорд. Кейт говорит, что она получила интересное воспитание. Хочет стать балериной, как и ее мать. Спросите у нее сами.

— Хорошая мысль, — улыбнулся Ричард. — Я так и сделаю, если подвернется случай. Как ее имя?

— Мариза.

Летта шикнул на них:

— Тихо! Играем мелодию «Бонди, Марина»[6]. Контрданс!

Снова полилась музыка. Белые чулки и фижмы задвигались в такт другому ритму. Девушка исчезла.

«Прихвостни! — подумал Ричард. — Раз девушка бедна, раз она не разодета, как французская кукла, значит, ее можно игнорировать!» Он все больше проникался к Маризе симпатией, поскольку его положение чем-то напоминало его собственное, они оба появились на свет незаконнорожденными, оба находились по ту сторону ворот, подглядывая через решетку.

Что касается сцены, этот персонаж нужно непременно использовать. Допустим, такая вот девушка...

Он продолжал играть до следующего перерыва, мысленно выдумывая новые сюжеты.

Танцевальная площадка опустела. Пары поправились к столам с закусками и прохладительными напитками. Сагредо остановился перед оркестром, болтая со своей партнершей. Та улыбнулась ему и настойчиво спросила:

— Ну, ну, не томите меня ожиданием. Итак, она стояло под деревом. Что дальше?

Как и большинство венецианцев, Сагредо говорил с сильным акцентом.

— Ну, что же, — продолжал он, — я поцеловал ее. «Мадам, пер фаворе,[7] почему вы так скованы?» — «Потому, каро,[8] что, честно говоря, меня раздражает блоха». — «Ке коза![9] — воскликнул я. — Позвольте мне помочь вам, анима миа.[10] Где она? На ноге?» — «О, нет, мио бене[11]». — «На спине?» — «Нет, синьор» — Вот так деликатно я выяснил, какую дерзость себе позволило это насекомое. — «О, мадам, — взмолился я, — разве я не ваш преданный слуга? Мой долг избавить вас от этого беспокойства и неудобства. Позвольте мне. Разумеется, моя любовь, вы свободны от буржуазных предрассудков?» Мы обсудили этот вопрос. — Сагредо осклабился. — Теперь вспомните, графиня, что мы были одни. Как бы вы поступили на моем месте?

— А как поступила она? — парировала графиня.

— О, мадонна, я слишком осторожен, чтобы отвечать на этот вопрос, — хитро скосил глаза Сагредо, — но должен признать, что впоследствии испытывал большое искушение взять в качестве фамильного герба блоху, стоящую на задних лапах на...»

— Фи! — Она сложила веер и прижала к губам, затем вновь открыла его и бросила взгляд на кавалера. — Мы бедные женщины! Мы невинные бедняжки! Как вы, мужчины, нехорошо о нас говорите! Я пытаюсь покраснеть. Какой вы забавный песик!

Ее томный голос заставил его загореться.

— Но вы не ответили мне, графиня, как бы вы поступили на ее месте!

Она рассмеялась.

— О, каро Марин, что я могу ответить? Очень трудно выбирать между вами и блохой. Пойдем, дорогой, освежимся мороженым, и ты мне расскажешь еще одну историю.

Сагредо, казалось, колебался. Он не глядя сплюнул, и его плевок попал на щеку Ричарду, но, сделав вид, что он по рассеянности не заметил этого, Сагредо подал руку графине, и они направились к столикам с едой.

— Пеццо д’азино! [12] — Прежде, чем Ричард вновь обрел дар речи, пара была уже в нескольких ярдах от него. Он попытался вскочить, но Тито Нани удержал его за плечи.

— Не делай глупостей!

— Но, клянусь богом...

— Он сделал это нечаянно.

— Нечаянно?! Свинья! Я говорю тебе, он смотрел на меня.

— Да, но он не видел тебя.

— Ты хочешь сказать, что я слишком низкого звания, чтобы меня замечать, я слишком мелкая сошка? Проклятие!..

— Успокойтесь, Милорд. Какая бы ни была тому причина, я говорю тебе, он тебя не видел. Ну, что ты будешь делать? Побежишь за ним через всю толпу? Потребуешь объяснений? Извинений? Господи! Ты получишь извинения. Сядь и расслабься!

Летта, валторн и виолончель закончили мелодию.

Сагредо с графиней уже присоединились к группе людей около столиков с закусками. Ричард посмотрел им вслед. Тито Нани был прав. Делать было нечего, оставалось только беситься молча...

[1] Свет и тень (ит.).

[2] Распусти косы, женщина (ит.).

[3] Боже (ит.).

[4] Красивейшая (ит.).

[5] Денег; нет ни гроша (ит.).

[6] До свидания, Марина (ит.).

[7] Окажите любезность (ит.).

[8] Дорогой (ит.).

[9] Как! (ит.)

[10] Душенька (ит.)

[11] Милый ты мой (ит.)

[12] Невежда (ит.)

Глава 2

2

Вскоре оркестр получил корзину с вином, хлебом и сыром. Инструменты были отложены, музыканты поднялись со своих мест, прохаживаясь и разминая затекшие члены, вино было превосходным. Гнев Ричарда постепенно остыл.

Лио, валторн, с набитым ртом обозревавший танцевальную площадку, проглотил кусок и воскликнул: «Каппери![1] Вон снова твоя девушка, Милорд. Посмотри, с кем она. Украшение праздника, я бы сказал. Доминидио![2]»

Повернув голову, Ричард увидел Маризу Венир и высокого джентльмена, подходящих к лужайке со стороны парка. Кавалер Маризы вел ее под руку, и когда отблеск факелов упал на красивый костюм незнакомца, Ричард заинтересованно впился в него глазами. Это был мужчина выше шести футов роста, с широкими плечами и узким смелым лицом с густыми черными бровями, нависающими над глазами. Даже на расстоянии он, казалось, излучает какую-то таинственность и притягательность. На вид ему было лет тридцать с небольшим, но рядом с этой молоденькой девушкой и ее простеньким платьем он выглядел вдвое старше ее.

Ричард никогда раньше не встречал его и вслух выразил свое недоумение.

На этот раз ему ответил Летта:

— Его зовут, по-моему, Тромба. Кавалер Марчелло Тромба, приехал сегодня утром. Неаполитанец. Говорят, он большой путешественник и, вообще, любитель развлечений. Всех знает. Я слышал, он выиграл сегодня кучу золота в фаро. Маленькой сеньорите нужно держать ухо востро. Мне он кажется не вполне надежной компанией для молоденьких девушек.

Ричард придерживался того же мнения, но он был рад, что у Маризы появился партнер.

Было очевидно, что они обсуждали танцевальные фигуры; нисколько не смущаясь обращенных на них взглядов, они подошли к танцевальной площадке и начали отрабатывать движения.

— Это делается так, синьорина? — спросил джентльмен, улыбаясь. Он сделал шаг вперед, потом назад и красивый пируэт.

— Нет, — ответила девушка, — не совсем так. Сначала в сторону, вот так, — ее туфельки, казалось, порхали над землей. — Затем вперед и назад — кози[3]! И кози! Затем пируэт!

— Все, я понял, клянусь богом, — сказал джентльмен. — Я вспомнил этот танец. Вам не придется показывать мне дважды. — Он с точностью повторил ее движения. — Так, а? Давненько я не танцевал фурлану!

Девушка захлопала в ладони.

— Прекрасно!

Ричард заметил, что за парой с интересом наблюдают. Он также с ноткой удовлетворения отметил, что некий кавалер совсем затмил Сагредо. Если костюм последнего был великолепен, то Тромбе удалось превзойти его по стилю и покрою; он был одет по последней парижской моде. Он не сверкал золотом, но отливал серебром. Если Сагредо был высок, то Тромба казался еще выше и изящнее. Он не старался привлечь к себе внимание, но вскоре стал главной фигурой праздника. По сравнению с ним молодой аристократ выглядел вычурно и крикливо.

Через некоторое время пара подошла к оркестру, и впервые Ричард получил возможность разглядеть их хорошенько. Мариза Венир оказалась очень живой девушкой, и это частично скрашивало недостатки ее внешности. Что с того, что у нее слишком большой рот и маленький вздернутый носик? В ее крови бурлил апрель, что-то теплое, живое чувствовалось в ее взгляде и улыбке, создавая необъяснимое очарование естественной красоты.

— Каро падроне, — произнес кавалер, обращаясь к Летте, — это весьма знатная леди и я хотим станцевать фурлану и будем вам очень признательны, если вы сможете предоставить нам такую возможность, после того как ваш оркестр передохнёт. Думаю, это развлечет и остальных гостей, внося разнообразие в такую традиционную танцевальную программу. Будьте так добры!

Он говорил на правильном итальянском, отличным от венецианского диалекта. Это выдавало в нем иностранца, но уважительность тона и манеры в целом сыграли положительную роль. К тому же он упомянул титулованность Маризы. Весь оркестр воспринял просьбу сыграть фурлану как комплимент. Придя в Венецию из Фриули, фурлана давно уже превратилась в национальный танец венецианцев. Офранцуженные вельможи могут культивировать менуэт, аллеманду, контрданс, которые лучше соответствовали костюмам и манерам высшего общества, но настоящий венецианец, аристократ или простолюдин, хранил в своем сердце самые теплые чувства к фурлане, подобно тому как неаполитанцы испытывают схожие чувства к тарантелле.

Летта вытер рот тыльной стороной руки и обнажил зубы в улыбке.

— Как вам будет угодно, люстриссимо[4]! Эта просьба, которую я рад выполнить. Мы сыграем вам столько фурлан, сколько ваше сиятельство и остальные гости смогут выдержать. Но я удивлен, что вы, ваше сиятельство, иностранец, знакомы с этим танцем.

— О, — махнул рукой Тромба, — я не раз бывал в Венеции. И потом, — он сделал полуоборот в сторону Маризы, — с таким партнером, как синьорина, любой мужчина в состоянии станцевать, что угодно!

— И сыграйте ее поживее, — добавила Мариза, одаривая всех музыкантов улыбкой. — Вроде того, как танцуют на кампиелли[5]. Покажем джентльмену настоящую фурлану. — Ее мягкий венецианский акцепт, с которым она произнесло «с» как «з» сразу установил незримую связь между нею и оркестром. — Но для настоящей фурланы мне нужен цветок в волосы.

Ричард оказался проворнее даже самого Тромбы.

— Если люстриссимо позволит мне, — сказал он с поклоном, — я принесу ей любой цветок из этого сада. Красный? Желтый? Голубой?..

— А как вы считаете, синьор? — В ее вопросе не было кокетства. Казалось, она, действительно, просила совета.

— Красный, мадонна.

— Я того же мнения. Вы очень добры.

В тот же момент он сорвался с места, разрываясь в душе между поздними розами, которые он заметил неподалеку от террасы, и ковром красных гвоздик чуть подальше, но роза слишком хрупкий цветок для такого танца, как фурлана, и он было уже остановил свой выбор на гвоздиках, как вдруг вспомнил о красных камелиях в одном из дальних уголков внутреннего сада. Это был тот цветок, который нужен. Он уже представлял его в ее мягких волосах.

Несколько минут спустя он уже стоял у танцевальной площадки, держа в руке несколько камелий на выбор. Но к этому времени Мариза и ее кавалер уже отошли к буфету, и Ричард последовал за ними, держась несколько в стороне. Кавалер, завладев всеобщим вниманием, предлагал собравшимся вокруг него гостям фурлану в качестве следующего танца. Наиболее активные гости зааплодировали, остальные выразили свое одобрение. Тромба зачаровывал всех.

Для Ричарда было удовольствием наблюдать, как центр внимания перемещается в сторону от Сагредо, бывшего до этого душой местного общества. Теперь же его влияние падало. Ричард также заметил, что особым успехом кавалер Тромба пользуется у дам. Они, казалось, не обращали внимания на остальных мужчин и окидывали пришельца задумчивыми оценивающими взглядами, но загорались, когда он заинтересованно смотрел в ответ; с такой щедростью он отвечал почти всем присутствующим дамам. Было очевидно, что он не проявляет к Маризе какого-нибудь особого интереса, ему ее, должно быть, недавно представили и рекомендовали Видиманы. Он держался с нею по-отечески, в полушутливой манере и время от времени по очереди оказывал знаки внимания всем присутствующим леди. И его манера держаться было изумительна, Ричард на время даже забыл о Маризе и камелиях.

Вскоре в определенный момент поток галантностей сузился и принял вполне определенное направление. Это было похоже на парение сокола, обнаружившего добычу. Глаза Тромбы остановились на графине де Ланды. Она его взгляд встретила и состроила гримаску. Он улыбнулся. На этом все закончилось, но охоты началась. На Сагредо она так никогда не смотрела.

Тромба обратился к ней ровным вежливым голосом:

— А вы, мадам, рискнете станцевать фурлану?

— Почему бы и нет, сэр, если вы мне покажете, как?

— Очень сожалею. Я сам выступаю в роли ученика. — Он кивнул в сторону Маризы.

— Мне нравится это предложение, — встрял в разговор Сагредо. — Мне кажется, я знаю этот танец лучше любого иностранца!

— А, ну да, конечно! — сказала леди. — Я совсем забыла про вас, Марин.

— И я предлагаю, — продолжал Сагредо, стремясь использовать эту возможность, чтобы вернуть себе былое положение, — чтобы этот синьор... Простите, не знаю вашего имени.

Тромба представился.

— Благодарю вас. Итак, чтобы синьор Тромба...

— Кавалер, — добавил Тромба.

— Конечно же, чтобы кавалер Тромба и... — Сагредо посмотрел на Маризу, — и эта леди показали основные движения мадам де Ланды и остальным гостям, которые не знают этого танца. Вполне естественно, что неаполитанец должен учить нас, венецианцев, как танцевать фурлану. А затем к ним присоединятся все остальные.

Он взглядом отыскал в толпе несколько молодых красавиц и подмигнул им. Было очевидно, что он не ждал от Тромбы многого. Когда он, Сагредо, выйдет на площадку, все будет совсем иначе.

По толпе гостей пробежал ропот одобрения. Тромба улыбнулся.

— Как вам будет угодно, синьора. Мы с леди Маризой будем рады, если вы научитесь, или, по крайней мере, развлечетесь, оставив мастерское исполнение на долю, — он поднял брони на Сагредо, — его сиятельства.

Со стороны оркестра послышались звуки: музыканты начали настраивать свои инструменты. Ричарду нужно было возвращаться к своей скрипке, но он очень хотел вручить Маризе цветы. Гости вскоре стали расходиться, образуя у танцевальной площадки круг, и Мариза направилась к нему.

— Извините, что я заставила вас ждать, синьор, — просто сказало она. — Я ничего не могла поделать. Какие прекрасные цветы! — Она взяла их двумя руками, прижала к лицу и вдохнула их аромат так глубоко, как ей хотелось. Затем, выбрав два цветка, она закрепила один в вырезе корсажа, а другой воткнула в волосы за ухо. — Ну, как?

Он пробормотал комплимент.

— Милле, милле грацие,[6] каро синьор. Сохраните остальные цветы для меня. Я хочу иметь весь букет.

Тромба, наконец, оторвавшись от разговора с графиней, также выразил ему свою благодарность.

Ричард, сияя, поспешил назад в оркестр.

Фурлана, как и всякий народный танец, требует много движения. В танце участвуют все части тела, включая даже голову, которою изредка положено кивать. Танцоры сходились, быстро расходились, кружились, быстро приподнимаясь на мысках, в то время как музыка, для которой характерны басовые аккорды, продолжала наращивать темп.

Хотя окружавшие гости загораживали от Ричарда то, что происходило на площадке, он вскоре перестал волноваться за Маризу и ее партнера. Девушка танцевала, как вакханка, гибкая, словно ива. Каждое ее движение было наполнено танцем. «Балерина», — подумал Ричард. Ему еще не приходилось видеть на сцене ничего подобного. Как и всякий талантливый артист, она создавала вокруг себя атмосферу танца, она вносила естественность и веселье в это чопорное, напыщенное сборище аристократов. Ее заразительность заставила зрителей хлопать в ладоши в такт с музыкой, добавила жизни оркестру, вызывая восторженные крики «браво!» своим очередным пируэтом. Тромба также ни в чем не уступал ей. Живой и подвижный, грациозный, как кошка, он на время отбросил светские условности и танцевал, как истинный неаполитанский баркиуоло[7]. Гибкий, задорный, с некоторой хитрецой. «Прекрасное представление», — с обожанием подумал Ричард. А, может, это не представление? В любом случае, если Сагредо ожидал от Тромбы провала, то он получил безоговорочный мат.

Танец закончился под взрыв аплодисментов. Все гости, зараженные новой игрой, требовали еще одну фурлану. Площадка быстро заполнилась танцующими парами: некоторые скованные, некоторые уже знакомые с этим танцем. Тромба пригласил французскую графиню. Сагредо предложил руку Маризе, которая сразу же стала пользоваться всеобщей популярностью. И Ричард, злясь на него, в душе был вынужден признать, что Сагредо тоже прекрасно танцует.

Но корсеты и высокие каблуки, парики и фижмы, не говоря уже о дряблых мускулах, не могли долго выдержать такой темп. Задыхающиеся и изможденные пары начали покидать площадку, собираясь вокруг столиков с освежительными напитками. Быстро разобравшись в ситуации, Летта после паузы объявил менуэт и при первых же звуках медленно мелодии все гости вздохнули с облегчением.

Ричард тщетно пытался разыскать Маризу на площадке, но вскоре обнаружил ее около буфета в компании Сагредо. Последний подал ей руку, очевидно, предлагал прогуляться по парку. Они исчезли в темноте. Если бы на месте Сагредо был другой мужчина, Ричард был бы счастлив, что Мариза наконец-то удостоились мужского внимания, но Сагредо! Этот наглый молодой выскочка! Скрипка Ричарда издала такой скрежещущий звук, что Летта даже подпрыгнул на месте, исторгая тысячу проклятий. К счастью, Мариза вскоре вновь появилась около танцевальной площадки, причем одна.

В этот момент Ричард заметил еще одну фигуру, которая заставила его забыть обо всем остальном.

Это был Карло Гольдони.

Ричард умудрился водить смычком и одновременно посматривать через площадку в сторону низенького пухлого драматурга, беседовавшего с графом Видиманом и несколькими старшими гостями. Гольдони проводил это лето вдали от Венеции в доме своего патрона Маркуса Альбергати в городке Дзола около Болоньи. По дороге домой он, по-видимому, решил навестить другого своего патрона, графа Видимана. Его приезд обрадовал Ричарда, во-первых, потому что он очень любил и уважал этого человека, и, во-вторых, это служило признаком окончания лета и приближения театрального сезона, а значит, и конца временных заработков. Он горел от нетерпения засвидетельствовать ему свое почтение. Дорогой папа Гольдони! Такой прославленный и такой скромный. Только от одного его взгляда, от одной мысли, что он здесь, на душе становилось спокойно и радостно.

И все же, глядя, как его старинный друг разговаривает то с графом Видиманом, то с кем-то из гостей, Ричард почувствовал отголоски скрытой боли. Тяжело видеть своего героя в унизительном положении. В театрах Венеции доктор Гольдони — видная фигура. Здесь же, на берегах Бренты, для этих аристократов он был просто забавным маленьким буржуа, написавшим несколько популярных пьес. Это давало ему покровительство и вежливое отношение, но ни в коем случае не равенство. Он обращался к этим людям, вставляя «ваше сиятельство», «ваше превосходительство», для них же он был здесь просто синьор Карло. Ричарду было больно видеть, как остро сам Гольдони сознает это различие: часто кланяется, слегка раболепен, нервно потирает руки. Перо позволило ему продвинуться настолько далеко, что он ушел от своих, но так и остался по ту сторону реки.

«Фу, как стыдно думать такое», — одернул себя Ричард. Что это с ним сегодня такое происходит? Разве он сам не был убежден, что целые поколения людей будут восторгаться талантом Карло, в то время как эти вычурные куклы канут в вечность? Да, он верил в это. В чем же тогда дело? Почему его так тянет к мишуре? Он не хотел быть одним их них. Он ненавидел себя за эту слабость, за то, что не может забыть, как Сагредо плюнул в него.

Но это настроение быстро развеялось, когда Гольдони, обходя площадку, заметил своего молодого протеже и приветственно помахал рукой. Добрый доктор, должно быть, чувствовал себя не совсем уютно в этой изысканной компании, но в нем не было ни капельки снобизма.

— Ну, Милорд! — расплылся он в лучезарной улыбке. — Как прошло лето? Вы не сочинили новые пародии комедии дель арте на моих врагов?

Он, конечно, имел в виду вражду, недавно разгоревшуюся между комедиями-импровизациями в старом стиле и собственными пьесами, написанными на французский манер. Граф Гоцци и Академия Гранеллески недавно начали компанию против Гольдони, которая впоследствии вынудит его отправиться в добровольное изгнание за пределы Венеции.

Ричард, смущенный тем вниманием, которое было ему оказано, и, чувствуя на себе взгляды гостей, односложно отвечал несколькими фразами, пока его не прервал Видиман:

— А кто этот молодой человек, синьор Дотторе[8]? Неужели в моем оркестре есть свои драматурги?

Это было в характере Гольдони: никогда на упускать случая составить протекцию другу.

— Ваша светлость, — ответил он, — позвольте представить вам одного из самых талантливых представителей молодежи Венеции, Ричарда Моранди, приемного сына известного композитора. И позвольте сообщить вам, что его пьеса «Капитан Арлекин», которую мы ставили прошлой зимой в Кьодже, достойна, чтобы в ней играл сам великий Сакки. Стоит ли что-нибудь добавлять?

Но его похвалы, слегка приукрашивавшие правду, заставили Ричарда покраснеть.

Затем, после того как он отвесил глубокий поклон графу Видиману, скрывая этим свое смущение, драматург добавил:

— И это воистину перст Божий, ваша светлость. Мальчик как никто более подходит для нашего плана, если вы не будете возражать.

— Каким образом?

— Он превосходный актер. Разве вы не оказали мне честь, прося показать мою новую комедию «Il cavalieri di Spirito», которую я написал этим летом и которую играли для гостей Маркуса Альбергати?

— Да, я действительно просил. — Видиман обвел глазами круг слушателей, собравшийся вокруг них. — Как вы отнесетесь, синьоры, к тому, чтобы поставить последнюю комедию нашего великого Гольдони? И самим сыграть в ней все роли?

Раздался гром аплодисментов.

— Великолепная идея, — сказал Тромба.

— Прекрасно — продолжал Гольдони, — я не сомневался в способностях присутствующих здесь леди и джентльменов, но для успеха пьесы в ней должны участвовать один профессиональный актер, знакомый с моим стилем. И я просил бы его сиятельство предоставить это право синьору Моранди.

Конечно, Ричард понимал, что Гольдони делает это единственно с целью обратить на него, Ричарда, внимание. Он знал, что среди гостей присутствует аристократ Франческо Вендрамин — один из владельцев театра Сан-Люка. С его помощью Ричарда могли зачислить в постоянный состав труппы, это был его первый счастливый шанс. Ричард затаил дыхание в ожидании, что же ответит Видиман.

— Как вам будет угодно, синьор доктор, — отозвался граф. Потом он обратился к руководителю оркестра: — Надеюсь, вы сможете отпустить на время Моранди? Ручаюсь, что ни он, ни вы от этого ничего не проиграете.

Летта охотно кивнул в знак согласия. И душе он пожелал мальчику удачи.

— Прего[9], синьор граф, прего. К вашим услугам.

Бросив мимолетный взгляд на гостей, окруживших собеседников, Ричард заметил среди них Маризу. Их глаза встретились, она одарило его теплой улыбкой и, казалось, была рада за него.

— А теперь, — продолжал граф Видиман, обращаясь к собравшимся, — давайте выбирать актеров. Насколько мне известно, в пьесе шесть ролей и из них всего одна женская. Графиня де Ланды, не окажете ли вы нам большую честь, согласившись сыграть эту роль? Я думаю, в вас соединится все то лучшее, что есть в Италии и во Франции. Кроме того, говорят, что вы прирожденная актриса.

Это был день любительского театра. Почти все гости время от времени принимали участие в подобных представлениях. Графиня согласилась без колебаний, но она уловила тонкую иронию, прозвучавшую в словах Видимана.

— Нет ничего слаще похвалы, экселенц, даже если она не заслужена. К тому же в этом мире нам, женщинам, без игры не прожить.

— А вы, кавалер? — поклонился Видиман.

— Почту за честь, — ответил Тромба.

Позолоченный Сагредо маялся в отдалении, и Видиман не мог обойти его вниманием.

— А вы, экселенц? Я слышал, что вы имели большой успех, играя в импровизированной комедии перед Главным Проведитором в Задаре?

Сагредо выглядел мрачным, как будто ему было не по себе. Но причина его недовольства явно сквозила в неприязненном взгляде, которым он смерил Ричарда. Он яснее слов говорил о том, что венецианский аристократ не опустится никогда до игры с лакеем.

— Прошу меня извинить, сэр.

Душа Ричарда возликовала. Но Амелия де Ланды не собиралась так просто упускать рыбку, попавшую ей на крючок.

— Ну, Марин! — вмешалась она. — Каро Марин! А если я вас попрошу? — Ее глаза, казалось, таяли. — Конечно, вы будете играть, но только со мной рядом.

Сагредо мгновенно сдался.

— Ваш покорный слуга, мадам.

Ричард вновь похолодел.

Видиман тем временем пригласил принять участие в пьесе еще двух джентльменов, и, таким образом, состав актеров был утвержден. Группа распалось. Гольдони дружески хлопнул Ричарда по плечу.

— Я надеюсь на тебя, Милорд. Если ты сыграешь с успехом, то можешь считать, что обеспечен ролями в театре Сан-Люка на всю зиму.

— Как мне благодарить вас, маэстро?

— Пустое, — пожал плечами Гольдони и направился к Видиману и Тромбе.

Если бы только в пьесе не было Сагредо! Но Ричард одернул себя. Сагредо или не Сагредо, ему предоставили возможность подняться еще на ступеньку выше, и он не должен упустить ее.

— Вы сохранили мои цветы, синьор? — раздался нежный голос. Ричард поднял голову и обнаружил перед собой Маризу.

— Конечно, мадонна! — Он бросился туда, где оставил букет, расталкивая подсмеивавшихся музыкантов.

— Видите, — она указала пальцем на волосы. — Один потеряла.

— Но вы сохранили другой. — Пурпурный бутон все еще выглядывал из выреза ее платья. — Этот гораздо важнее.

— Действительно, так, — улыбнулись она. — Ближе к сердцу. Как и ваша доброта. — Она на мгновение задержала на нем взгляд, и затем подала руку.

Смутившись, он едва не забыл поклониться.

— Доброй ночи, Милорд, и удачи!

[1] Надо же! (ит.)

[2] Доминирующее (ит.).

[3] Так (ит.).

[4] Ваше сиятельство (ит.).

[5] Небольшие площади (ит.).

[6] Премного благодарен (ит.).

[7] Лодочник (ит.).

[8] Доктор (ит.).

[9] Не стоит благодарности (ит.).

Глава 3

3

К огорчению мадам де Ланды, которая, возможно, рассчитывала позабавиться, стравив его с Сагредо, и к вящему удовольствию некоторых других дам, кавалер Тромба покинул танцевальный круг и отправился за игральные столики на виллу, очевидно, находя это занятие менее притязательным и более прибыльным. Здесь он продолжил свое карточное везение, выиграв пятьдесят дукатов у месье де Ланды, и через некоторое время бросил игру, прежде чем удача успела изменить ему. К тому же де Ланды, который сдавал колоду, был вынужден играть в кредит, а Тромба предпочитал наличные, и игра для него потеряла интерес.

— Вы расчетливый молодой человек, месье шевалье, — сухо произнес граф — он говорил только по-французски, — и им хорошо делаете ставки. Сразу видно, что вы опытный игрок. — Он допил свой коньяк и сделал знак слуге вновь наполнить бокал. — Сам я никогда не был осмотрителен и не мог вовремя остановиться. Я предсказываю вам блестящее будущее.

Человек, не знавший де Ланды близко, никогда бы не заподозрил, что он пьян, но редко кто его видел трезвым. Бренди никак не влиял на его изысканные манеры и не отражался на его морщинистом лице. Многие, однако, знали, что временами он забывал о своих карточных долгах и не очень-то любил, когда ему о них напоминали. По этому поводу он неоднократно дрался на дуэли.

Тромба поблагодарил его за добрые предсказания.

— Я надеюсь, — добавил де Ланды, — что когда я снова набью свой кошелек, я буду иметь честь еще сыграть с вами.

Его стального цветы глаза смотрели безучастно, но почти неуловимая интонация его глухого голоса не ускользнула от игроков, сидящих за столом. Все они внезапно начали с деловым видом доставать нюхательный табак или просто оглядываться по сторонам.

Тромба ответил просто на чистейшем французском языке:

— К вашим услугам, граф, в любое время... и по любому поводу. — «Господи, если этот старый дьявол хотел затеять ссору!..»

Видиман, образцовый хозяин, случайно проходил мимо и, уловив назревающий скандал, быстро выяснил причину и вмешался в разговор:

— А, вы уже уходите, кавалер? Я занимаю ваше место. Может, оно мне принесет удачу. Гарде а ву[1], месье Ланды.

И ссора была улажена. Однако, мешая карты, старый дворянин пробормотал:

— М-м-м! Шевалье де Тромба? Очень даже ловкий молодой человек... слишком ловкий... интересно, какое имя он носил до этого...

Но бормотание Ланды никто не слушал. Тромба произвел на всех самое приятное впечатление, к тому же он привез рекомендательные письма из лучших домов. Репутация же самого графа была сомнительной. Он проигрывал деньги и злился. Через несколько кругов остальные игроки последовали примеру Тромбы, и игра расстроилась.

Однако де Ланды остался сидеть за пустым столом, мешая карты и потягивая коньяк. О чем он в это время думал или не думал вовсе, можно было только догадываться.

У Тромбы, который позже вновь мимолетно заметил его через открытую дверь комнаты, его облик вызвал какие-то смутные воспоминания. «Старый негодяй! Сколько в нем высокомерия! Что за поколение беспутных повес! Их как угодно назови: развратники, игроки, дуэлянты, светские люди, — в любом случае, с ними трудно иметь дело»

И, действительно, будучи людьми с большим опытом, Тромба и де Ланды видели друг друга насквозь. Если бы кавалер услыхал, что бормочет граф, он бы пришел в ярость, но не оскорбился. И его словах было много правды, чтобы обижаться. Но до тех пор, пока в это никто не верил, что толку в его правде? В этом вопросе граф и кавалер понимали друг друга без слов. Оба они отбросили честность вместе с детскими забавами, используя понятие «честь» только как предлог для драки на шпагах или пистолетах. Главное различие между ними коренилось в происхождении. Благодаря наследству, граф уже с самого начала имел то, что кавалер еще только стремился приобрести. Поэтому Тромба не мог позволить себе упускать малейший шанс.

Время уже перевалило за полночь, наиболее молодые и азартные игроки были заняты танцами, и в игровых комнатах вяло составлялись небольшие партии в вист и бассет. Ничто не удерживало здесь Тромбу, и с мыслями о мадам де Ланды, он уже собрался было вернуться в сад, когда неожиданно столкнулся с доктором Гольдони. Великий драматург вышел подышать свежим воздухом перед отходом ко сну после очередной партии в вист.

Мужчины обменялись любезностями. Но тут кавалер вспомнил одну какую-то незначительную деталь, о которой уже почти забыл, и спросил как бы невзначай:

— Между прочим, дорогой синьор, этот ваш молодой симпатичный протеже Моранди, скрипач, которого вы представили графу Видиману, — почему его все зовут Милорд? Довольно странное прозвище для венецианца.

Своему успеху в обществе Тромба был обязан во многом этой своей привычке подмечать малозаметные детали и пытаться разобраться в них. Это позволяло ему изобретать бесчисленные ходы и не упускать ни одной возможности выдвинуться.

— Он на самом деле не венецианец, — ответил Гольдони, — за исключением того, что он здесь родился и получил воспитание. — И добрый доктор вкратце поведал историю рождения Ричарда и добавил: — Я знаю этого мальчика с той поры, как ему исполнился один день — и я знаю его мать, Жанну Дюпре, с того дня, как она переехала из Дрездена в Венецию. Боже, какой красавицей она была двадцать лет назад! Позже она вышла замуж за Вико Моранди.

— Вот как? — поинтересовался Тромба. — Помнится, я однажды встречал его за кулисами оперы во Флоренции. Да, клянусь Бахусом, я помню и ее. Она пела в небольших полях. Довольно увядшая женщина, на мой взгляд.

Гольдони вздохнул.

— Да, сейчас ей уже под сорок, она родила Моранди двух сыновой. Но вы можете себе представить, как хороша она была в двадцать лет, хотя бы уже по тому, что он женился на ней — по обстоятельствам. Умная синьора.

— Вероятно, — согласился кавалер. — Глава оперной труппы вряд ли женился бы на женщине с ребенком, не бывшей замужем, если бы она не была привлекательна и не исполняла прекрасно свою роль. — Но Тромбу не интересовала синьора Моранди, и он подавил зевок. — Благодарю вас, доктор. Прозвище этого молодого человека удивило меня, он напоминает мне меня в его годы. Подает большие надежды.

— Очень большие, ваша светлость, — и в хорошем, и в дурном.

— Вы хотите сказать... — В Тромбе вновь проснулось любопытство.

— У него редкие способности к актерскому мастерству и драматургии, — продолжал Гольдони. — Это редко встречается в одном человеке. Если он по этому пути пойдет, то может сделать неплохую карьеру. Но в нем живут два человека, он хочет большего, чем ему может дать сцена. Он беспокоен и тщеславен. У него задатки искателя приключений или шарлатана.

Тромба покачал головой.

— Это очень плохо!

— Меня беспокоит его будущее, синьор кавалер, поэтому я рад, что ему представилась возможность сегодня выступить перед этой публикой. Если он понравится Вендрамину, то это, возможно, будет для него означать контракт с театром Сан-Люка, и это может утихомирить его на время. — Гольдони улыбнулся. — Это очень интересный типаж. Вы знаете, мы, писатели, постоянно ищем, из чего бы нам извлечь выгоду, много раз меня подмывало желание сделать его прототипом одного из моих персонажей. Несомненно, его происхождение во многом влияет на склад его характера и ума — гораздо сильнее, чем он сам предполагает. Я давно заметил, что поведение незаконнорожденных детей дворян непредсказуемо.

— Я с вами согласен, — кивнул Тромба, который когда-то сам был незаконнорожденным, но этот факт был так надежно погребен в его туманном прошлом, что больше причинял ему беспокойства. — Вы абсолютно правы, синьор. Я думаю, вам не известно имя отца «Милорда», британского представителя в Дрездене?

— Почему? Известно, ваша светлость. Мы с сеньорой Моранди долгое время были близкими друзьями, и я случайно запомнил его имя, потому что оно больше было похоже на французское, а не на одно из этих английских имен, на которых язык сломаешь. Его звали Хэммонд. — Гольдони произнес Эммонд. — Томас Хэммонд. По-моему, он был бароном и носил титул Марни. Разумеется, я совсем не знаком с английским дворянством.

Но Тромба знал Томаса Хэммонда. И его любопытство резко усилилось, хотя его красивое, хищное лицо по-преж­нему ничего не выражало. Это могло оказаться очень важным.

Лорд Марни! Космополитическая Европа без устали повторяла это имя. Он был хорошо известен в светских кругах Парижа и Лондона, Спа и Бата. Последние тридцать лет его имя ассоциировалось с британской дипломатией, со вторым венским соглашением, с Ахенским мирным договором, с поддержкой Пруссии вместо Австрии в современной войне. Оно было популярно в парламенте и во всем светском мире. Марни достиг вершин славы: бывший барон, он теперь носил титул графа и звание Рыцаря ордена Подвязки. Женитьба принесло ему громадное состояние. Тромба помнил его портрет в миниатюре в одном из парижских салонов: смуглое холодное лицо, голубая лента и звезда, усыпанная бриллиантами. Да, между ним и Ричардом Моранди, несомненно, существовало сходство и немалое.

— Ваша светлость слышали о нем? — спросил драматург.

— Как мне кажется, да, — осторожно ответил Тромба. Его острый ум уже отыскивал возможные пути использовать эти сведения. Во-первых, он вскоре собирался посетить Англию. Это была последняя золотая жила в Европе, которую он еще не разрабатывал. Его пребывание в Венеции, возможно, будет ограничено. Светский человек, жаждущий развлечений, но не обладающий капиталом, за исключением природной остроты ума, не может позволить себе задерживаться на одном месте слишком долго. — Но, дорогой синьор, — запустил он пробный шар, — я никак не ожидал встретить сына английского милорда играющим на скрипке в оркестре. Я полагаю, он должен был что-нибудь сделать для своего сына. И, вероятно, он сделал.

Гольдони пожал плечами:

— Ровным счетом ничего. Но, отдавая ему должное, нужно сказать, что это не его вина. Довольно странная история.

— В самом деле? — сильно заинтересованный Тромба подхватил своего собеседника и подвел к двум креслам в лоджии. — Давайте присядем. Вы знаете, меня так привлекает ваш юный друг. Очень приятный мальчуган. Я хотел бы помочь ему чем-нибудь.

— Помощь вашей светлости очень может пригодиться ему, — обрадовался Гольдони, — особенно во время игры.

— Он может на нее рассчитывать. Так что вы говорили о милорде де Марни — это была не его вина и так далее. Помимо всего прочего, я думаю, что это была всего лишь обыкновенная интрижка, не имевшая особых последствий для человека его ранга. У него, вероятно, есть еще побочные дети. Наверно, он и сам не помнит их всех, а? Так часто случается.

Тромба делился собственным жизненным опытом.

Гольдони улыбнулся.

— Это мне не известно. Но это была не обыкновенная интрижка. Это было большая любовь.

— Ке коза? — Для пребывания в Англии Тромбе нужны были покровители, и слова Гольдони увеличивали его шансы обратиться к Марни.

— Да, — продолжал настаивать Гольдони, — великая любовь. Он сделал ей предложение и получил благословение ее отца. Я не верю, что это была уловка соблазнить ее. Он, действительно, хотел жениться. Она была родом из бедной, но благородной гугенотской фамилии, сосланной в изгнание в период отмены Нантского эдикта. Ее отец, Ричард Дюпре, был пастором у французских гугенотов в Дрездене. Что касается ее родословной, то брак был вполне равным. И потом, как я уже говорил вам, он был влюблен.

— Все возможно, — согласился Тромба. — А что было потом?

— Потом? Конечно, его родные восстали против этого брака. С помощью одной из дочерей старого короля они ему устроили партию с немецкой дворянкой, неказистой на лицо, но с приданым в сто тысяч фунтов стерлингов. Первый министр... не помню его имени, он уже умер...

— Уолпол? — напомнил Тромба.

— Да. Уолпол предложил ему взять деньги вперед. С другой стороны, Хэммонд имел немало долгов, и ему приходилось считаться с кредиторами. Потому он поступил так, как вы сами можете догадаться. Однако синьора Моранди должна отдать ему справедливость. Он предложил ей остаться его любовницей, намеревался подарить ей симпатичную усадьбу и брал на себя все расходы по содержанию ее будущего ребенка. На мой взгляд, синьор кавалер, он себя вел, как порядочный человек. Конечно, он не был святым, но он сделал все, что может сделать джентльмен, оказавшись в подобной ситуации. Она отказалась от всех его предложений.

— Да, ла повера[2]! — воскликнул неаполитанец. — Сумасшедшая, не правда ли?

Понимание Гольдони человеческой природы ограничивалось рамками здравого смысла. Проявления человеческих чувств всегда ставили его в тупик. Он вздохнул:

— Люстриссимо, я могу сказать вам только то, что однажды она сама сказала мне. Что она не может любить человека, который нарушил свое слово и оставил своего ребенка без имени и титула за сто тысяч фунтов стерлингов. Что она любила лорда Марни и не могла жить с ним на положении любовницы. Она говорила, что бы она ни сделала, но никогда не совершит грех, обменяв их любовь на деньги, а ее душа непродажна. И прочие романтические слова. Не скажу, чтобы я их понимал до конца.

Достав табакерку, Тромба взял понюшку.

— И что дальше?

— Ее семья не знала, что она ждет ребенка. Если бы она осталась в Дрездене, это подорвало бы репутацию ее отца и наложило пятно позора на всю родню. Она обладала приятным голосом и получила музыкальное образование. А тут она встретила Вико Моранди, директора оперной труппы, возвращавшегося из Санкт-Петербурга в Венецию. Она понравилась ему и, уезжая из Дрездена, он взял ее с собой. Таким образом, она исчезла. За день или два до ее отъезда Марни был отозван в Англию. Она никогда не писала ему. Думаю, что он так и не узнал, что с нею сталось. Возможно, он решил, что будет разумнее закрыть эту страницу.

— Не сомневаюсь в этом, — согласился Тромба. — Он разумный человек. Значит, она предпочла Марни Моранди и позволила своему сыну расти пасынком, когда он мог бы родиться джентльменом. И ради чего, маэстро? Вы можете мне это объяснить?

Гольдони покачал головой.

— Это известно только Господу Богу. Женщины — большие фантазерки!

Но кавалер уже слушал его вполуха. Его голова уже была занята приятными размышлениями. Из крохотного зернышка прозвища Ричарда, которое не ускользнуло от его внимания, могло в дальнейшем вырасти дерево с золотыми яблоками для его визита в Англию. Надо подружиться с Ричардом. Завоевать его доверие, появиться с ним в Лондоне и при первом же удобном случае представить его Марни. Насколько Тромбе было известно, у Марни не было детей — по крайней мере, законных. Допустим, что он все еще питает горько-сладкие воспоминания о своей старой любви в Дрездене. Мужчины среднего возраста часто сентиментальны в таких вопросах. Допустим, что Ричард ему понравится. Тогда, великий Боже, какие возможности, какие двери откроются перед кавалером, который вместе свел отца и сына! Тромба повел кончиком носа, как гончая, напавшая на след.

Но он не привык делить шкуру неубитого медведя. Все это было только еще в проекте. Ему тут еще предстоит поработать...

— Позвольте мне еще раз поблагодарить вас, маэстро! Захватывающая история. Судьба юного Милорда очень трогает меня, я очень привязался к этому мальчику.

Затем, пожелав Гольдони спокойной ночи, Тромба продолжил свой путь в парк, тихонько насвистывая мелодию песенки.

[1] Берегитесь (фр.).

[2] Бедняжка (ит.).

Глава 4

4

Вилла Баньоли затихала на рассвете и спала до полудня. То есть спали утомленные весельем благородные дворяне. У слуг не было такого строгого распорядка, но даже они умудрялись ненадолго прикорнуть на соломенных креслах мансарды. Находясь в услужении, они привыкли к переполненным клетушкам под самой крышей, где зимой было невыносимо холодно, а летом душно и в любое время года стоял терпкий запах тел, немытых давно. Привычка — вторая натура. Животные, подобные им, могли спать на соломе с большим удовольствием, чем их хозяева на пуховых перинах.

Но для Ричарда Моранди, чья комнаты в доме его отчима в Венеции, хотя и небольшая, вмещала все же кровать, проблема ночлега на вилле Баньоли вызывала определенные трудности. Он просыпался около семи, обливаясь пóтом, искусанный мухами и задыхающийся от духоты, поскольку в те времена не было принято открывать окна на ночь. Влажные обнаженные тела второй скрипки и валторна, втиснутые в клетушку с ним рядом, мало способствовали чистоте воздуха. На дворе занималось голубое августовское солнце и черепица кровли, нагретая еще со вчерашнего дня, излучала тепло, как стенка печки.

Поворочавшись еще минут десять, он с проклятием поднялся с пола и, набросив на себя минимум одежды, с плащом и курткой в руке, направился вниз по лестнице для слуг на кухню, расположенную на первом этаже. Здесь уже сновала разношерстная толпа служанок и лакеев, наполнявших кувшины для спален гостей, потягивавшихся после короткого сна. Это был центр сплетен и новостей.

Раздевшись до пояса, Ричард сполоснул лицо и грудь, обтерся полотенцем сомнительной чистоты и стал ожидать возможности добраться до небольшого зеркальца, висевшего на одной из перегородок. Затем, поводив бритвой по пробивающейся щетине, он причесался, повязал сзади волосы, надел рубашку и посетил туалет, который мало чем отличался от свинарника. Через несколько минут он был готов к началу дня и даже проявил достаточно проворства, чтобы завоевать расположение посудомойки, которая обслужила его на кухне в помещении для слуг. Она даже тайком принесла ему горячих булочек и чашку шоколада — завтрак аристократа, так что он себя почувствовал настоящим дворянином.

После этого в его распоряжении оставалось несколько свободных часов, а возможно, и весь день, в зависимости от того, задействует ли его Летта в полуденном концерте оркестра. Первая встреча Гольдони с актерами, играющими в любительской пьесе, была назначена на пять часов. У Ричарда был выбор: либо остаться тут, либо пойти прогуляться. Все еще не придя в себя от душной спальной комнаты, он решил подышать свежим воздухом. Неплохо прогуляться по берегу Бренты, поваляться в тени деревьев и слегка вздремнуть. Но, очутившись за стенами покоев для слуг, он решил, что лучше будет погулять по парку, чем по пыльной тропинке вдоль Бренты. Фонтаны и террасы, небольшие лужки, замысловатые контуры деревьев, между которыми вились тенистые аллеи, выглядели свежо и заманчиво. Слугам и прочим лицам низкого происхождения не разрешалось ходить по парку, но в это время дня тут было совершенно пустынно. К тому же, если Ричард будет придерживаться боковых дорожек, никто из дома не заметит его. В любом случае, Ричарда мало волновали правила, поэтому, свернув направо, он направился к террасам, но задержался на некоторое время, чтобы взглянуть на виллу.

Не было ничего элегантное и прекраснее ее. В архитектуре дома и планировке сада сосредоточились лучшие традиции, складывавшиеся веками. От замка веяло богатством, культурой, аристократизмом. Великолепно! Достойны зависти. Ричард наслаждался этой картиной и высшим светом, что она символизировала. Его восхищение еще больше усилилось после жалкого зрелища комнат для слуг. Контраст обострял запах цветов, добавляя простора и красоты строениям и парку, поворачивая обратно на тропу, ведущую вглубь сада, он не смог сдержать вздох.

Посыпанная песком дорожка привела его в павильон, украшенный вербеной. Здесь можно было намного отдохнуть, но он все еще находился слизком близко к дому и поэтому, не останавливаясь, продолжил свой путь по небольшой аллее в дальний конец сада. Здесь он нашел небольшую лужайку, полускрытую олеандрами, на одной стороне которой стояла каменная скамья в тени, отбрасываемой буком. Около забора стояло мраморное изваяние нимфы, посередине лужайки были сделаны солнечные часы. Ричард подошел к ним и прочел надпись на латинском языке: «Horas non numero nisi serenas». Это был уединенный уголок парка, тишину которого нарушало только жужжание пчел и шепот ветра в кронах олеандров.

Присев на скамью, юноша предался раздумьям. Какую роль в комедии Гольдони он получит? Как он сможет держаться среди столь высокопоставленных актеров? Но затем, позабыв про свои тревоги, он принялся мечтать. Здесь было все. Он был знаменит, как Гольдони, обаятелен, как Тромба. Он кланялся принцам... к его услугам были позолоченные гондолы... он выезжал в собственном экипаже... был львом парижских салонов...

Удивленное восклицание, раздавшееся неподалеку? пробудило его от дремоты и, открыв глаза, он увидел сначала пару черных туфелек, затем белое платье и, наконец, широкую шляпу, затенявшую лицо. Но только приподнявшись со скамьи и встав на ноги, он узнал Маризу Венир. Ее удивление объяснялось тем, что со стороны тропинки скамья была скрыта забором из зеленого кустарника. Она уже собиралось уйти.

— Прошу прощения, — пробормотала она. — Я не видела вас... Я...

— Не уходите, — робко произнес он, — не уходите, сеньорита. Я гулял один... должно быть, задремал... глупо как... простите меня...

Вероятно, до этого момента она не узнавала ого. Теперь же она улыбнулась и воскликнула:

— Как?! Синьор Милорд! Я не знала. Буонди [1], синьор... Вы так хорошо спали! И я вас разбудила!

Она выглядела такой свежей в своем белом платье, что он почувствовал себя ослепленным и одновременно очень грязным и неряшливым по сравнению с ней. Он хотел ей сказать, что никогда еще его пробуждение не было так прекрасно, но побоялся, что она сочтет это за дерзость. После нескольких фраз приветствий он объяснил ей, как оказался здесь.

— Со мной произошло примерно то же самое, — кивнула она, и он в тот миг почувствовал себя свободно. — В комнате так душно, и добрая синьора Аурелия занимает большую часть кровати. Она подруга моей тети, Терезы Видиман. Мы живем на третьем этаже. — Очевидно, приняв во внимание молодость девушки и ее положение бедной родственницы, Видиманы решили, что для нее сойдет любое помещение. Гостеприимство в этом случае было сродни милостыне. — Не понимаю, — продолжала она, — почему люди приезжают на Бренту летом, в Венеции же гораздо прохладнее. Хотя, конечно, сады здесь очаровательные.

Эта перемена в ее голосе означала, что она, возможно, пытается приукрасить действительное положение вещей. Когда в разговоре он невзначай спросил ее, как долго она намерена здесь оставаться, ее ответ поразил его своей искренностью.

— Я уеду, как только представится возможность. Если бы я могла, то уехала немедленно.

— Но почему, мадонна?

Она боролась с собой, пытаясь сложить задрожавшие губы в улыбку, и, наконец, ей это удалось.

— Потому, что я скучаю по дому. Это странное чувство. Вы считаете, что это глупо?

Он пробормотал:

— Конечно, нет.

— А я думаю, что глупо, — сказала она. — Кузина Тереза была так добра, пригласив меня сюда. Я никогда раньше не была за пределами Венеции, и она хотела доставить мне большую радость. Только поэтому я и задержусь здесь на несколько дней из вежливости. Конечно, она здесь не виновата. Незамужней девушке здесь не место. Все смотрят на меня, как будто бы вопрошая, почему я не дома или в монастыре.

Ричарда и самого мучил этот вопрос. Он вспомнил ночной разговор в оркестре, когда Лио предложил ему попытаться спросить у ней самому. Теперь у него была такая возможность, но сделать это было не так просто. Она, очевидно, угадало его мысли по выражению лица.

— Вот и вы тоже. Разве неправда?

— Ну... — попытался оправдаться он.

— Я никого не виню, — продолжала она, — но мой отец, очень умный человек, ни за что не хотел посылать меня в монастырь. Он называет его обучением для овец и не любит монахинь. Самое главное, говорил он, это быть самим собой. Беда в том, что я вижу, что некоторое люди не согласно с ним. Они хотят, чтобы ты был такой же, как и все остальные.

Для Ричарда эта мысль была новой, ошеломляющей и вместе с тем очень привлекательной. Она разом объяснила то впечатление, которое Мариза произвела на него сегодня ночью, и продолжала производить сейчас. Не похожее на остальных людей. Он еще не встречал никого, кто бы был так искренен и прям. Незамужняя девушка, не слишком фривольная, но и не чересчур застенчивая, так говорит с незнакомым ей человеком! Притом с мужчиной, который ниже ее в социальном положении. Невероятно! Это был вызов традициям и условностям, на которых зиждилась вся структура высшего света в те времена. Наполовину ошеломленный, Ричард не знал, что ответить.

— Что касается фурланы, — быстро вставил он, — то я думаю, прошлой ночью все гости хотели походить из вас. Вы были обворожительны.

— Это не просто вежливость? — открыто спросила она.

— Конечно, нет.

— Потому что, — добавила она, — я люблю танцевать. Я намереваюсь стать балериной, как и моя мать. Она даже танцевала в «Опере» в Париже.

Еще одно загадка. Вместо того чтобы умолчать о скандале, который потряс Венецию, Мариза заявляет об этом с такой гордостью и открыто! Но, что еще ужаснее, так это то, что она намеревается вызвать еще одну бурю, значительно бóльшую. То, что венецианский дворянин женился на балерине, было уже само по себе вызовом обществу, но то, что его дочь, в свою очередь, также намеревалось пойти по стопам своей матери, вдвойне усиливало оскорбление. Возможно, она было просто наивной молодой девушкой, мечтающей о мире балета. «А интересно, знает ли она, что требуется от балерины помимо искусства танца, чтобы добиться успеха?» — подумал Ричард. Лично он был знаком со многими танцорами и танцовщицами, и людьми, оказывавшими им покровительство.

— Я знаю, вы — актер, — продолжала она. — Я слышала мельком, как доктор Гольдони говорил о вас с графом Видиманом. Вы, должно быть, видели много танцев в театре?

— Да, — кивнул он, — я смотрю на них всю свою жизнь.

— Тогда я просила бы вас оказать мне, — она слегка покраснела, — могла бы я станцевать так же хорошо, как Мария Торелли, например? Я видала ее один раз в театре Сан-Джованкризостомо. Она танцевала прекрасно. Но будьте откровенны со мной.

— Это не трудно, мадонна. Вы сейчас танцуете не хуже ее. — И, не удержавшись, он добавил: — Вы вдвое прекраснее ее.

Он тут же пожалел о сказанном, видя, как она потупила глаза.

— Теперь я знаю, что вы просто все говорили из вежливости — как и все остальные!

— Поверьте мне, экселенца!

— И вы не должны называть меня так. Я просто Мариза Венир, а не экселенца, вот.

Она присела на скамью, полуотвернувшись. На какое-то мгновение он решил, что она обиделась и не хочет больше продолжать разговор, однако, она весело улыбнулась ему.

— Нет, синьор Милорд, оставьте титулы и комплименты кавалеру Тромбе и остальным высокопоставленным лицам. Я беру свои слова обратно. Мы говорили так не просто из вежливости, вы были просто ко мне очень добры, как и прошлой ночью. Я должна сказать, как много для меня значили та цветы, которые вы принесли. Я была так растеряна!

— По вам этого не было видно, синьора.

Она подвинулась, освобождая ему место на скамье.

— Не хотите ли присесть? Если у вас есть время, конечно. Я почти ни с кем не разговаривала с тех пор, как покинула Венецию.

Ситуация становилась удивительнее с каждым мгновением. Вот он, сезонный комедиант в театре Сан-Люка, сидит и болтает наедине с красивейшей семнадцатилетней девушкой, родственницей графини Видиман и доброй половины благородных семей Венеции. Это превосходило все его ожидания и вероятности. Если бы кто-нибудь застал их вдвоем, с них, фигурально выражаясь, сняли бы шкуру живьем, и его карьера на вилле Баньоли была бы раз и навсегда закончена. Он сидел, сжатый, как пружина, готовый прыгнуть в кусты при малейшем шорохе шагов на тропинке. А она, казалось, не сознавала грозящей им опасности, держась вполне беззаботно. Раздраженная постоянно сползающей на глаза шляпкой, она резко откинула ее назад.

— Ни с кем, — повторила она.

— А как же синьор Тромба? Вы же говорили с ним!

Ричард был удивлен, что упоминание имени этого кавалера, который, по его наблюдениям, имел столь значительный успех у женщин, не вызвал ни малейшего интереса на лице Маризы.

— О! Танцевальные па, слухи, тряпки — то, что, по его мнению, должно было развлечь меня, я не называю это разговором.

— Но вы, несомненно, нашли его приятным.

Она пожала плечами:

— Кузи и кузи[2].

Ричард не мог удержаться, чтобы не встать на защиту этого великого человека.

— Мне показалось, что он здесь был самым изысканным и галантным кавалером.

— Да, наверно, это так и было.

— По крайней мере, вам должно было понравиться, как он танцует.

Рассмеявшись, она призадумалась.

— Конечно, он умеет танцевать, если вы это имеете в виду. Он постоянный маэстро ди балло [3]. Но мне не понравилось, как он танцует.

— Почему?

— Если бы вы были женщиной, вы бы поняли, я чувствовала себя, как мышка, танцующая с огромным голодным черным котом. У него такая манера глядеть на женщин... Вот поэтому он и не понравился мне.

Несмотря на все свое восхищение Тромбой, Ричард понял, что она имела в виду.

— Пербакко! [4] Но остальным-то дамам он понравился!

— Пусть так, — кивнула она. — Возможно, я на права.

— И потом там еще был Марин Сагредо. — Ричард старался говорить обычным тоном. — Вы и с ним говорили.

— О, боже! — Румянец окрасил ее щеки. — Мескина ми! [5] — Затем она рассмеялась. — Боюсь, что я действительно говорила с ним. Я вела себя очень грубо и назвала его бабуином.

— Что-о? — Сердце Ричарда упало. — Вы его так назвали?

— Да, это было ужасно. Он был очень мил после танца. Он даже припомнил, что между фамилиями Сагредо и Венир существует родственная связь. Предложил прогуляться в саду. А я была разгоряченной после танцев. Ну, и пока мы гуляли, он рассказал мне отвратительную историю. Про блоху.

— Не может быть! — Ричард захохотал. Очевидно, блоха стояла на первом месте в репертуаре Сагредо, когда он общался с женщинами.

— Да, про блоху. Вы не стали бы смеяться, если бы слышали ее. Я сказала ему, что думаю по этому поводу. Он стал еще нахальнее, я обозвала его бабуином и ушла. Возможно, что я называла его и другими именами. Не то, чтобы я была слишком щепетильна, синьор, но... вы понимаете.

Ричард вспомнил, как тот же самый анекдот отскочил от покрытой корочкой равнодушия мадам де Ланды. Постепенно в его представлении начал складываться характер Маризы. Он не мог бы назвать ее надменной, потому что в этом случае она не сидела бы здесь. Очевидно, у нее были свои причины, чтобы соблюдать некоторые принципы, которые расходились со светскими приличиями. Вполне можно было ожидать, что молодая девушка должна была бы преклоняться перед божественным Тромбой или восхищаться великолепным Сагредо. Действительно, она загадка! Великий Боже! И она еще хочет стать балериной!

— Но вы, наверное, подумали, — продолжала она, — что я не люблю людей? Но спросите меня, что я чувствую по отношению к доктору Гольдони. Вы вместе возвращались после танцев. Это настоящий человек!

Это было тема, на которую Ричард мог говорить часами. Она касалась театров, его собственного мира и его мечтаний. Он забыл всю необычность своего положения, позабыл про виллу Баньоли. Его лицо оживилось, и он снова стал самим собой, возможно, только чересчур горячим и увлекающимся. С его языка срывалась театральная терминология, он стал даже более венецианским. Но Мариза понимала это, и вскоре они уже говорили на любимом диалекте, позабыв про литературный итальянский. Вежливая форма обращения в третьем лице смешалась с прямым «вы», а затем и вовсе была отброшена в сторону, в разговоре промелькнуло даже «ты», и они, заметив это, только улыбнулись. Каро ти,[6] — повторяла Мариза. Жеманница? Доминидио! Нет, в ней не было ни капли жеманства.

У нее было одно достоинство, которое облегчало разговор с нею: она умела слушать. Но она умела и говорить. И он живо представлял себе унылое голое палаццо, где она жила со своим отцом (которого она называла Sior Pa’re — синьор Отец) и говорливой домохозяйкой по имени Анзолетта. Синьор Отец был поэтом и уже многие годы работал над прекрасной поэмой о Венеции. Она была также прекрасна, по заявлению Маризы, как «Иерусалим» Тассо, хотя она не все в ней пока понимала. Он также написал насколько замечательных оперных либретто в стиле Метастазио, но гораздо лучших, но ему так ни разу и не удалось продать ни одного из них. Оказалось, что мудрый и любящий синьор Отец не обладает способностью превращать вещи в золото одним прикосновением руки. Ну и что с того? Это было очень весело, не «пускать волка в дверь». Скромный доход — остатки былой роскоши — покрывал большую часть расходов, а остаток покрывался в результате выполнения секретного соглашения, заключенного между Маризой и Анзолеттой втайне от синьора Отца, в ходе которого некоторые вышивные изделия исчезали из дворца и появлялись на витрине магазина на Мерцерии. Сшить подходящее платье для праздника на Бренте стоило Маризе немалых усилий.

— Тебе нравится мое платье? — спросила она, слегка разглаживая юбку.

— Превосходное платье, — вынужден был признать Ричард.

— Так вот, каждый стежок на нем сделан нашими руками с Анзолеттой. Мне кажется, оно вполне отвечает парижской моде. — Она показала ему указательный палец. — Видишь, это вот следы уколов от иголки. — Ее руки были маленькими и изящными, но выглядели вполне работящими. — Пока у меня есть это, — она повернула руки ладонями вниз и кверху, — и здоровые ноги, я не боюсь мессира Волка. Подождите, синьор, вы еще увидите меня танцующей в опере.

И разговор снова переключился на ее театральные планы. Мать начала ее тренировать с семи лет, и девушка продолжала заниматься упражнениями и последние два года, после смерти госпожи Венир.

— Отец обычно подыгрывал мне, — она вздохнула, — но прошлой зимой нам пришлось продать клавикорд, и теперь я танцую только под собственный напев.

Главным препятствием на пути осуществления ее планов были, конечно, синьор Отец и Анзолетта. Она никак не могла заставить их до конца примириться с мыслью, что она станет балериной. Но, что более важно, она пока не может их покинуть.

— Как я могу это сделать? — настойчиво спрашивала она, — если я через два дня уже начинаю тосковать по дому? И все же я уверена в одном, — добавила она. — Я верю, что если человек очень хочет чего-либо достичь и стремится к достижению своей цели, то он непременно осуществит свою мечту в конечном счете. Надо только желать этого всем сердцем.

— Ты так думаешь? — вставил он.

— Да. То, ради чего ты, действительно, живешь, обязательно придет к тебе. Возьмем, к примеру, вас, синьор. Разве вы не хотите больше всего на свете писать пьесы, как доктор Гольдони? Вместо того чтобы... — она оборвала фразу. — Разве нет?

— Я не совсем уверен, — колеблясь, произнес он. — Я думал об этом однажды, но, помимо драматургии, существует еще множество других вещей.

— Какие, например?

— Ну, например, просто жить, а не писать о жизни. Играть значительную роль в мире. Иметь власть, богатство, помощь в крупных делах. — Он слегка специально преувеличивал, он хотел поразить ее. — Ты скажешь, что это невозможно, но бывали же случаи, что и бедные люди становились великими.

Она покачала головой.

— Это возможно, если ты этого действительно хочешь. Надо только решить это для себя. — Его слова, казалось, совсем не поразили ее.

— Но ты понимаешь, что я имею в виду?

— Я не совсем в этом уверена. Ты бы назвал кавалера Тромбу великим человеком?

— Да, конечно.

— И ты хочешь походить на него?

Ричард вспомнил, какие чувства вызывал Тромба у Маризы.

— Ну, в каком-то смысле — в манерах, в движениях.

Огонек в ее глазах потух.

— Не думаю, что это будет трудно. Ты актер, так же, как и он. — Затем она спросила, пожалуй, чересчур подчеркнуто равнодушно: — А что ты думаешь о светских женщинах, например, таких, как графиня де Ланды?

— Мне кажется, что она очень привлекательна. — Он почувствовал нарастающий холодок отчуждения между ними и бросил с вызовом: — Я думаю, вы придерживаетесь другого мнения.

— Каро ву! Конечно, она привлекательна. — К своему удивлению, Ричард не заметил и тени фальши в ее голосе. — Она самая привлекательная женщина, какую я только видела. Только, как это ни странно, ее вид наводит на меня грусть.

— Великий боже! Но почему?

— Не знаю.

Поднявшись со скамьи, Мариза подошла к часам. Ричард последовал за нею.

— О, небо! Взгляните, синьор, который час! Уже одиннадцать! А я еще должна нанести визит вежливости кузине Терезе. — Но она задержалась, чтобы взглянуть на латинское изречение, начертанное на часах. — Это латынь, не правда ли? Вы знаете, что оно означает, это изречение?

Он перевел:

— Я считаю только безоблачные часы.

— Я всегда буду считать этот час, — сказала она. — Я надеюсь, нам еще удастся поговорить. Арриведерчи! [7]

После ее ухода он остался стоять в задумчивости, а в его ушах еще продолжало звучать эхо ее голоса. Внезапно он осознал, что ему будет трудно дожидаться следующего раза, чтобы увидеть ее. Да, он тоже запомнит этот час навсегда. И все же он был не совсем безоблачным. Что-то между ними — он не знал, что именно — оставило в его душе грустный осадок. Крохотное облачко, но оно осталось.

[1] Добрый день (ит.).

[2] Так себе (ит.).

[3] Балетмейстер (ит.).

[4] Да ну! (ит.)

[5] Какая же я негодница! (ит.)

[6] Дорогой (ит.).

[7] До свидания (ит.).

Глава 5

5

К явному облегчению доктора Гольдони пятеро из шести актеров, задействованных в пьесе «Il cavalieri di Spirito» («Здравомыслящий джентльмен»), вовремя явились на предварительную встречу в этот день. Главная трудность с любительским театром в загородном доме заключалась в том, чтобы отвлечь актеров от прочих развлечений. Марин Сагредо все еще не появлялся, но поговаривали, что он где-то недалеко и, притягиваемый графиней де Ланды, как магнитом, вскоре должен объявиться, целью встречи было ознакомление с пьесой, распределение ролей, которые были уже размножены в Дзоле, предполагалось также назначить время репетиции и выбрать день для премьеры. К счастью, комедия было написана как раз для подобных условий. Она было короткой и не требовала частой смены костюмов. С такой небольшой труппой на всю подготовку должно было уйти два-три дня, если актеры, конечно, приложат все усилия.

— Больше всего я рассчитываю на вас, графиня. — Гольдони поклонился мадам де Ланды. — Вы не только наша единственная актриса, центральная фигура в пьесе, — голос доброго доктора, который был неравнодушен к женским чарам, приобрел медовый оттенок, — вы — сирена, которая убедит благородного Марина Сагредо уделить нам чуточку своих актерских дарований, — Гольдони посмотрел на часы. — Уж не позабыл ли он про нас?

Местом встречи служила сцена в бальном зале, которая идеально подходила для нужд любительского театра. У нее был занавес, в настоящий момент задернутый, и вполне приемлемые декорации. Чтобы было светлее и свежее, распахнули окно, выходящее в сад.

Амелия де Ланды, сегодня одетая в отделанную серебром и голубыми лентами юбку и темный корсаж, недовольно вскинула голову. Она была не из тех женщин, которых можно было заставлять ждать.

— Плевать на него, — резко сказала она, и ее голубые глаза задержались на Тромбе, который, прислонившись к косяку окна, читал свою роль. Но она улыбнулась и двум другим джентльменам, задействованным в качестве актеров. — Почему бы нам не попросить нашего дорогого синьора Брюнетти или обаятельного капитана Беккария взять себе роль Мартина? Они сыграют ее в тысячу раз лучше. А Марин пусть занимается своими картами и лошадьми. Это настоящие сирены для него, маэстро.

Гольдони печально улыбнулся.

— Это может вызнать осложнения, мы ведь не хотим обидеть его сиятельство. Фио мио[1], — обратился он к Ричарду, стоявшему недалеко, — попробуйте отыскать иллюстриссимо. Напомните ему, что мы готовы к его услугам.

Но это неприятное для Ричарда поручение оказалось ненужным, ибо в этот самый миг дверь распахнулась и на пороге появился Сагредо. Он был в перчатках, сапогах со шпорами и в целом полностью экипирован для верховой езды. Время было самым подходящим для дневной троттата.[2]

Не утруждая себя извинениями, он обратился к графине:

— Кара мадама миа[3], говорят, вы едете на виллу Пизани? Надеюсь, вы мне позволите вас сопровождать?

Она погрозила ему пальцем.

— Противный! Вы нас всех заставили ждать. Почему?

— Разве? — Сагредо, казалось, не придал значения ее словам. — Кто следит за временем на природе? Так как насчет виллы Пизани?

Она снова бросила взгляд на Тромбу, который не отрывался от чтения.

— Вы совершили серьезный проступок, каро Марин, заставив меня ждать. Если бы вы были точны! Но вы опоздали, и я уже пригласила сопровождать меня этого кавалера.

На самом деле никакого приглашения не было, но Тромба был не из тех, кто показывает свое удивление. Он оторвался от чтения и ответил:

— К моей глубокой радости и чести, синьора.

Сагредо вспыхнул;

— Мне кажется, что я первым просил этой чести.

— Что касается этого, сэр, — с улыбкой ответил Тромба, — мне кажется, что право выбора остается за графиней.

Глаза молодой женщины метались от одного к другому.

— Да, дорогой Марин, раз вы опоздали, то должны примириться с последствиями. Но, насколько я помню, по пьесе вы — мой любовник. Кавалер играет роль вашего соперника. Я думаю, это послужит вам некоторым утешением.

— Это зависит от того, как повернется действие в пьесе, — ответил другой.

— Но, дорогой Марин, мы вас ждали как раз затем, чтобы доктор Гольдони рассказал нам об этом.

Сагредо пробормотал что-то насчет скучной процедуры заучивания ролей. Тромба ловко вклинился в разговор:

— И буду счастлив сыграть вашу роль, если графиня согласится меня взять в качестве любовника. Один из этих джентльменов возьмет мою роль. — Его голос ласкал слух леди, которая распахнула веер и удивленно приподняла брови.

— Ого! — нахмурился Сагредо. — Это шутка, не так ли? Я благодарю вас, но я желал бы сохранить эту роль за собой.

Тромба выглядел огорченным.

— Ну, что ж, давайте займемся нашей пьесой? — Он заговорщицки подмигнул Гольдони. — Но помните, экселенц, раз я не любовник, я остаюсь вашим соперником. Так что берегитесь!

Гольдони уловил намек.

— Прошу всех садиться. Поставьте стулья полукругом. Это не займет много времени, — добавил он, потирая руки.

Ричард продолжал стоять.

— Садитесь, синьор Моранди, — пригласил его Тромба. — Рядом со мной есть свободный стул.

— Да, конечно, — слегка растерянно отозвался Гольдони. — Конечно, мой дорогой мальчик. Ведь вы у нас ведущий актер. Прошу вас, садитесь.

Он бросил извиняющийся взгляд на остальных гостей, которые все, кроме Сагредо, вяло переговаривались. Редко можно увидеть, чтобы простой музыкант из оркестра сидел в присутствии дворян. Равно, если бы такая честь была оказана слуге.

Ричард уже собирался вежливо отказаться, но, встретив холодный взгляд Сагредо, изменил свое решение.

— Благодарю вас.

— Клянусь господом, — проворчал Сагредо, но графиня положила на его колено руку. Остальные, казалось, не услышали его восклицания.

Гольдони поспешил заполнить паузу и начал:

— А теперь, с вашего разрешения, я в нескольких словах обрисую сюжет. Донна Флорида, чью роль будет играть наша прелестная графиня, молодая очаровательная вдова, обрученная с красивым и мужественным доном Флавио. — Гольдони поклонился Сагредо, который презрительно скорчил лицо. — Однако в данный момент дон Флавио, по профессии воин, уехал на войну, а будущая жена ожидает его возвращения в загородном доме — ну, скажем, на Бренте.

— Не одна, я думаю, — вставила графиня. — Это было бы слишком скучно.

— Совершенно согласен с вами, — сказал Гольдони. — Да, она была не одна, потому что дон Клаудио, ее прежний поклонник, которого будет играть наш достойный кавалер, не оставляет попыток хитростью занять место дона Флавио до его возвращения.

— Видите, иллюстриссимо? — помахал ему рукой Тромба.

— И что произошло дальше? — требовательно вопросил Сагредо.

— Затем, экселенц, — вернулся к рассказу Гольдони, — наша героиня не обладает постоянством характера, как наша очаровательная актриса, которая будет ее играть. Ей хочется пофлиртовать, ей хочется мужского внимания.

— Ужасно! — сказала графиня. — Не знаю, удастся ли мне сыграть эту роль.

— Ее весьма привлекает, — продолжал автор пьесы, — некий синьор, проживающий неподалеку, некто граф Роберто, который наносит ей визит вежливости и приглашает осмотреть его сады. Он чрезвычайно воспитанный человек и, хотя он не до конца равнодушен к чарам донны Флориды, зная о ее помолвке с доном Флавио, ведет себя по отношению к ней, как и положено благовоспитанному человеку его происхождения.

— Эдакий тупица, — прокомментировала графиня.

— Возможно, мадонна. Но он здравомыслящий джентльмен, который и дал название этой пьесе. Это роль, которая требует профессионального мастерства, чтобы избегать переигрывания. Поэтому я выбрал синьора Моранди.

Сагредо громко рассмеялся.

— Коспетто! [4] Скрипач, произведенный в графы! Великий бог? А если во время пьесы я забуду про его титул и дам ему пинка под зад?

Ричард сидел, не шелохнувшись. Ему в голову бросилась кровь, и он на мгновение потерял разум. Он снова был беспомощен, как и прошлой ночью. Сагредо не намеревался его оскорбить, он просто шутил. Нельзя ведь обидеть собаку, пнув ногой. Любой комедиант в Венеции проглотил бы эту шутку столь высокопоставленного лица с подобострастной улыбочкой. Так следовало поступать и теперь. Сагредо не виноват, что Ричард такой ранимый.

Однако в данной ситуации его можно было упрекнуть в отсутствии деликатности, и его шутка не вызвала ни одной улыбки. Графиня даже состроила гримаску и принялась изучать свои полированные ногти. Тромба нюхал табак. К счастью, Ричард сразу понял, что лучшим выходом для него остается промолчать.

Почувствовав холодок, Сагредо с удивлением осмотрел всех гостей по очереди. Улыбка сползла с его лица. Он откашлялся и, задрав подбородок, спросил все тем же покровительственным тоном:

— Итак, синьор Карло, что же дальше?

У доктора слегка дрожали руки, но жизнь научила его выдержке, он прочистил горло.

— Ах да, как я уже говорил, граф Роберто ведет себя по отношению к донне Флориде довольно вежливо, но не отвечает на призывные взгляды. Однако он не избегает тем самым ревности дона Клаудио, — Гольдони улыбнулся Тромбе, — который, зная о том, что донна Флорида предпочла его, скептически смотрит на честность графа Роберто. В этот момент с войны неожиданно возвращается жених донны Флориды. К несчастью, первым, кого он встречает на своем пути, оказывается бесчестный ревнивец Клаудио. Прошу прощения, кавалер — объявил Гольдони, — что вам выпала роль негодяя. Но зато она очень привлекательна с актерской точки зрения.

Тромба кивнул головой.

— Я просмотрел ее, синьор доктор. — Не стоит извиняться. Возможно, вы замечали, что и в жизни, и на сцене отрицательные люди, как правило, интереснее героев, — его глаза задержались на Сагредо, затем он перевел взгляд на графиню, — особенно для дам. Пожалуйста, продолжайте. Несколько я понял, воинственный дон Флавио имеет больше мужества, чем смекалки, и скор на драку, нежели на размышления, и посему становится жертвой моих коварных замыслов — я имею в виду замыслов дона Клаудио.

— Да, синьор, — ответил Гольдони. — Доблестный Флавио убежден, что все решает мужество, что меч способен устранить все преграды. Он обуян ревностью, горяч и глуповат...

— Подождите, — прорвал его Сагредо.

— ...но он человек самых высоких достоинств, — продолжал Гольдони, — преданный друг донне Флориде и горячо любимый ею, несмотря на ее временное увлечение графом Роберто. Он самый романтический персонаж в пьесе.

— А, — одобрил Сагредо, — и что же?

— Ваше сиятельство сейчас услышит.

Гольдони быстро набросал сюжет.

— Клаудио-Тромба, стремясь любыми путями заполучить донну Флориду, под маской друга уговаривает Флавио-Сагредо, о приезде которого донна Флорида ничего не знает, подвергнуть ее испытанию, чтобы убедиться в ее верности. Флавио напишет ей письмо, в котором сообщит о своем ужасном увечье и скором приезде. Разумеется, он не ожидает, что это повлияет на ее любовь к нему и остается ей верным до гроба. Клаудио убеждает Флавио, что эти известия покажут неверность донны Флориды и откроют злые козни графа Роберто. И вот письмо написано и вручено донне Флориде.

— Какой бы была ваша реакция, графиня? — игриво спросил Гольдони. — Помните, ведь вы помолвлены с ним.

Амелия широко открыла глаза.

— Ваш вопрос удивляет меня. Что я, по-вашему, буду делать с таким уродом? Даже его вид будет вызывать во мне отвращение. Разумеется, я бы ему сразу дала от ворот поворот.

— Хорошо! — рассмеялся Тромба.

— Предательница! — выругался Сагредо.

— Вот-вот, — прищелкнул языком Гольдони, — видите, как удачно я подобрал состав. Ибо донна Флорида придерживается той же точки зрения, что и графиня де Ланды. Клаудио доволен, а Флавио — в ярости. Теперь вы можете вполне уверенно сказать, что произошло дальше. Дон Флавио, целый и невредимый, предстает перед донной Флоридой и обвиняет ее в неверности. Он вызывает на дуэль графа Роберто, который, однако, убеждает его в своей невиновности. Он, в конечном счете, дерется с доном Клаудио, чья измена становится очевидной, и случайно его убивает. Затем он снова начинает ревновать графа Роберто. Донна Флорида тем временем обвиняет его в том, что он не любит ее, раз смог написать такое ужасное поддельное письмо, и предлагает свою руку графу Роберто. Обстановка накаляется до предела, и именно здесь такт и здравый смысл графа Роберто позволяют ему найти выход из создавшейся ситуации.

— Какой выход? — усмехнулся Сагредо. — Она выходит замуж за скрипичного графа, да? В таком случае, клянусь богом...

— Вовсе нет, иллюстриссимо. Ваше сиятельство и синьора мирятся и сочетаются браком. Ваше будущее счастье обеспечено.

— Ага, — сдался Сагредо. — Это другое дело. Так и должно быть. Очень хорошая пьеса, синьор Карло. Примите мои поздравления.

— Благодарю вас, ваше сиятельство. — Ирония в голосе Гольдони была почти неуловима. — Остается только раздать роли. Вот и они... ваша... и ваша. Капитан Беккария, ваша роль Гандольфо, управляющего имением донны Флориды, может быть весьма забавна. Синьор Брюнетти, я сожалею, что роль Мерлино, слуги, мало способствует раскрытию ваших талантов. Вы нас очень обяжете. Что если мы назначим репетицию на завтра, на это же время?

— И помните, Марин, — сказала графиня, — раз вы играете моего возлюбленного, вы должны выучить роль назубок.

— О, я выучу ее достаточно хорошо, — пообещал Сагредо. — У нас, конечно же, будет суфлер?

— Я сам буду суфлировать, — сказал Гольдони.

— Тогда все в порядке, — сказал Сагредо, подавая руку графине. — Вы так и не смягчились, мадам? Вы по-прежнему не позволяете мне сопровождать вас не виллу Пизани? Помните, этот Клаудио — большой мошенник!

Она отрицательно покачала головой.

— Но я позволю вам сопровождать меня до моей комнаты, дорогой. Я должна поспешить с переодеванием.

Проходя с графиней под руку мимо Ричарда, Сагредо остановился, чтобы посмеяться.

— Граф Роберто, к вашим услугам, синьор. Не будьте таким мрачным. Мадонна, как вы сможете влюбиться в человека с таким лицом? Я не понимаю Гольдони. Хотя нет, я, кажется, понял. Комедия будет заключаться уже в том, что собака будет изображать дворянина. Взбодритесь, граф. Учитесь улыбаться. И брать у меня чаевые. В ночь премьеры хорошенько надушитесь. Не жалейте духов. Хорошо? Симпатичный скрипач.

Он игриво ткнул Ричарда в ребро рукояткой своего кнута и направился к выходу, не подозревая о тени смерти, которой встала за его спиной.

За ним последовали все остальные гости, за исключением Тромбы и Гольдони.

Доктор положил руку на плечо юноши:

— Извини меня, Ричард. Мне не следовало втравливать тебя в это дело. Но я делал это с наилучшими намерениями. Видишь ли, я никогда не сталкивался с ним раньше. Он совершенно невыносимый молодой сноб. Если ты решишь выйти из игры, я не буду винить тебя. Я попрошу капитана Беккария взять твою роль.

— Нет, синьор доктор, — на лица Ричарда появилась улыбка, которой добивался Сагредо, но уголки его губ остались опущенными. — Я не сбегу. Посмотрим, что получится.

— Ты будешь себя вести разумно, Милорд. — Гольдони выдавил из себя смешок. — Помни, что ты у нас «Здравомыслящий джентльмен».

Ричард кивнул. Он был слишком зол, чтобы даже намеком дать понять, что творится в его душе, хотя поделись он мыслями с некоторыми людьми, он вполне мог бы загреметь на виселицу.

Хладнокровный голос Тромбы резко контрастировал с накаленной обстановкой. Его беспокойные черные глаза испытующе смотрели на Ричарда.

— Он совершенно прав, молодой человек. Никаких глупостей, и вы проявите твердость характера тем, что не отступитесь от участия в пьесе. Но и знаю, о чем вы думаете. Это уже переходит всякие границы терпения, да? Если этот подлец позволит себе еще одну выходку, то... ага, вендетта! Я знаю. Нет ничего слаще мести. Даже женщина ничто по сравнению с ней. Пока она длится. Но, послушай... — Тромба нервно мял в пальцах экземпляр свой роли. Бриллиантовое кольцо на его руке поблескивало. — Месть относится к тому разряду удовольствий, которые надо растягивать. Проткнуть Сагредо ножом? Вы получите минутное удовлетворение, его с честью похоронят, а тебя четвертуют на колесе. Какой в этом смысл? По-твоему, это вендетта? По-моему, нет. Другое дело ранить его самолюбие, растоптать его гордыню, смотреть, как он корчится в муках. И ты можешь достичь этого, играя в пьесе, если хорошенько пораскинешь мозгами. Возьми меня в компаньоны. Мы вместе придумаем что-нибудь элегантное, что-нибудь в хорошем стиле. Согласен?

— Но, синьоры, — вмешался Гольдони, — я вас прошу. Представьте мое положение, если будет задета честь дворянина. Что будет с графом Видиманом? Что будет с нашей пьесой?

— Маэстро, я клянусь вам, что ваша пьеса будет иметь успех, — прижав руку к сердцу, сказал Тромба. — Ваша репутация не пострадает и что граф Видиман останется доволен. Доверьтесь мне. Итак, синьор Моранди, согласны ли вы соединить наши усилия для вендетты?

— Я не вполне уверен, — сказал Ричард, — что до конца понял нашу светлость.

Тромба улыбнулся.

— О, мы поразмыслим вместе. Мы будем импровизировать, я думою, мы приготовим Сагредо очень аппетитное блюдо, между прочим, я должен подыскать для графа Роберто соответствующий костюм. Что-нибудь экстравагантное. Мы с тобой примерно одного роста...

— Но, экселенц... — вспыхнул от смущения Ричард.

— Кроме того, — продолжал его собеседник, — я прошу вас разделить со мной мою комнату. Это очень важно. Раз мы решили объединить наши силы, мы должны держаться вместе... обмениваться идеями. В твоей роли есть несколько нюансов, которые я хотел бы уточнить. Видишь ли, я меня, наверно, побольше опыта общения с такими людьми, как граф Роберто.

Не надо больше вариться ночью в духоте мансарды, но, главное, быть поближе к такому великому человеку, как Тромба. Ричард не верил своим ушам.

— Согласится ли граф Видиман?

— Я все устрою.

— Но, ваша светлость, скажите мне, по крайней мере, чем я обязан такому вниманию с вашей стороны, вашей доброте...

— Несомненно, мой мальчик. — Тромба повернулся к Гольдони. — Я обещал нашему старому другу доктору оказывать тебе всяческую помощь во всем во время твоего участия в пьесе. Ты мне нравишься. Нет, это правда, Милорд, — если ты мне позволишь так тебя называть. Кроме того, хочешь верь, хочешь не верь, но я суеверен. У меня сейчас такое чувство, что само небо свело нас вместе к нашей взаимной выгоде. — Взгляд Тромбы блуждал далеко, но вряд ли он видел другие звезды, кроме той бриллиантовой звезды на камзоле лорда Марни. — К тому же одним из любимейших моих развлечений являются укорачивание гребешков слишком задиристым петушкам. — Он засунул листок с ролью в карман. — Но, простите, я должен сопровождать графиню. — И добавил со смехом. — Кстати, об импровизации. Мне кажется, можно было бы убедить добавить немного перца в наше блюдо.

[1] Мой мальчик (ит.).

[2] Верховая прогулка (ит.).

[3] Моя дорогая госпожа (ит.).

[4] Зд.: Ну надо же! (ит.)

Глава 6

6

В ночь премьеры Ричард стоял перед зеркалом на туалетном столике Тромбы и с удивлением рассматривал свое отражение. Неужели это был он? Ричард побывал в руках личного цирюльника граф Видимана и камердинера Тромбы. Его волосы больше не закрывали шею, а завивались с помощью пудры и помады на манер парика. Он был одет в костюм парижского покроя: розовый позолоченный сюртук, украшенный красивыми цветами камзол, кружева на рукавах и вокруг шеи, бриллиантовые застежки на поясе. На нем также были подобающие туфли и чулки, шелковая шляпа и короткая шпага — вдобавок еще карманные часы и ослепительное кольцо на пальце. Модные каблуки делали его выше на целый дюйм. От него доносился аромат роз. Только лицо оставалось немного незнакомым, но и оно изменилась. Оно стало белее, брови выгибались черными дугами.

И он уже, играя свою роль, почувствовал в себе внутреннюю перемену под стать новой одежде. Он чувствовал себя высоким, прекрасным и уверенным. Подождите, пускай только Мариза Венир увидит его в этом великолепии! Они договорились встретиться в саду после пьесы. Он разговаривал с нею несколько роз после той встречи около солнечных часов, и она показалась ему слегка замкнутой. Но сегодня вечером!..

Тем временем Тромба разглядывал его в лорнет со всех сторон.

— Хорошо, — одобрил он, наконец, — ты оправдал мои ожидания. Интересное и запоминающееся лицо, чуточку дьявольское. Это нравится публике. Итак, Милорд, я поздравляю вас и немножко себя.

— Немножко! Великий боже! — воскликнул Ричард. — Если сегодня ночью все пройдет удачно, синьор знает, что этим я буду обязан только ему.

Действительно, оглядываясь на прошедшие четыре дня, Ричард не мог найти слов, чтобы выразить свою признательность. Доброта Тромбы продолжала изумлять его. Кавалер делил с ним не только свою комнату, а теперь еще и гардероб, он с ним обращался, как с молодым учеником, обсуждая некоторые аспекты манер и поведения, которые ему должны были помочь в изображении графа Роберто, показывая некоторые нюансы осанки и жестов, и удовлетворял его любопытство сведениями о высшем обществе, приобретенные и почерпнутые им из своего большого жизненного опыта. Хотя многие из его рассказов были злыми и циничными, Ричард находил их, по крайней мере, пикантными.

— Мой дорогой мальчик, — сказал ему однажды Тромба, — если ты сосредоточишься на одной мысли, только одной, пока не овладеешь ею, ты будешь на верном пути превращения всего мира в свою раковину. Это принцип для каждого образованного человека.

— На какой мысли, ваша светлость?

— Все очень просто. Считай всех и вся обманщиками до тех пор, пока они не докажут, что это не так. Но это бывает очень редко. Например, отбрось в сторону такие общепринятые добродетели как честь, жалость и прочие вещи, которые, по крайней мере, в частной жизни, никто не принимает всерьез, — ты пару раз упоминал о пропасти, которая лежит между классами и мешает тебе занять более высокое место в свете. Это ведь тоже обман! Эта пропасть существует только в умах овец и пастухов, которые их пасут. Для смелого человека она не существует вовсе. Классы? Их всего два: те, кого дурачат, и те, кто дурачит. Если ты правильно посмотришь на весь этот обман, то ты не окажешься среди последних.

Как бы заманчиво ни представлялась эта мысль для амбиций Ричарда, он все же не мог принять ее целиком.

— Но, синьор кавалер, я знаю много честных людей.

— Вот как? Ну, что ж, нет ничего дурного в том, что ты их считаешь честными людьми, если только это не обходится тебе слишком дорого.

— Доктор Гольдони, например.

— Ну-ну! — рассмеялся Тромба. — Не заставляй меня переходить на личности. Я говорил с философской точки зрения — и, между нами говоря, — для твоей же пользы. Конечно, человек из высшего общества может позволить себе говорить то, что он думает, я надеюсь, ты правильно оценишь то исключение, которое допустил в отношении тебя.

Сейчас, вспоминая те разговоры, Ричард не мог не задуматься над словами Тромбы. Находиться на положении равного и получать совет от такого прекрасного человека, как Тромба, было очень высокой честью. Это было все равно, что быть принятым в клуб для избранных, о вступлении в который он пока только мечтал. И в конце концов, к сожалению, в его душе пустила корни большая часть высказываний Тромбы, чем предполагал сам Ричард. Это делало его выше, давало чувство превосходства над добрыми и честными людьми. Слова Тромбы были как ароматные креп кие духи, от которых слегка кружится голова.

Но, конечно, сам Тромба впечатлял гораздо сильнее, чем его слова. В нем не было ни капли слабости или неуверенности. Ему не надо было показывать свою мужскую силу или намекать, что он может быть опасным противником. Твердость его тела и духа были очевидны даже тогда, когда он, казалось, находился в самом добром расположении духа. Такой молодой человек, как Ричард, в котором жизнь била ключом, не мог не восхищаться этими его качествами.

— Я надеюсь, — добавил он, отворачиваясь от зеркала, — что его светлость знает, насколько я признателен ему за все это.

Сложив лорнет, Тромба сунул его в кармашек жилетки.

— Ты повергаешь меня в смущение. Я ничего не делаю даром. Я человек удовольствий и во всем ищу развлечений. Возьмем твой случай. Во-первых, этот наглец Сагредо. Господи, разве можно себе отказать в удовольствии подразнить быка? Эту ночь он запомнит на всю жизнь. Но и это еще не все. Существует удовольствие в обучении людей своему ремеслу. Возьми, например, учителя фехтования, ему доставляет удовольствие и радость забота с талантливыми учениками, показывать им тот или иной прием, отрабатывать движения. Мой род занятий — это действие, события, короче, весь мир. И у тебя есть талант, да, большой талант. Ни один простолюдин не сыграет роль графа Роберто, как ее сыграешь ты. А если ты можешь сыграть ее, то сможешь сыграть и другие, более выдающиеся роли. И верю, что ты создан для великих дел, если ты только научишься правильно раскладывать свои карты. — Тромба заколебался, словно хотел сказать что-то важное, но только произнес: — Кто знает, может, пройдет время, и я буду просить тебя об ответной услуге.

— Это будет счастливый для меня день, экселенц.

— Правда, мой друг? Между тем, мне кажется, что для полноты костюма тебе не хватает орденской ленты. Не думаю, чтобы Сагредо был так же одет. Давай посмотрим. Какого оттенка? Может, бледно-лилового?

Подойдя к одному из своих дорожных чемоданов, Тромба вынул из него небольшой саквояж, открыл его и высыпал содержимое на стол. Ричард увидел кучу усыпанных бриллиантами звезд, крестов и прочих геральдических украшений вперемежку с орденскими лентами.

— Каппери! Ваша светлость, разве может быть столько орденов?

— Разумеется, раз они здесь. Ничто так не подчеркивает костюм. Я их одеваю в зависимости от наряда. К тому же они способствуют повышению твоего престижа. Женщины не в силах устоять перед ними.

— Но, имея такие драгоценности в саквояже, разве вы не боитесь воров?

Тромбе стало весело.

— О, нет! Воры не так доверчивы, как светские люди, бриллианты не настоящие — это только стразы, вроде того, что сейчас на тебе. Кстати, можешь оставить его себе.

— Стразы? — Слегка ошарашенный, Ричард уставился на огромный бриллиант, сияющий на его пальце.

— Конечно, — улыбнулся Тромба. — Из магазина Мурано по продаже стеклянных изделий. Ты что думаешь, я — Крёз? Но не беспокойся, это очень хорошие стразы — гораздо лучше тех, которые будут носить сегодня ночью. Да и какая разница, раз они сверкают? В этом основная цель. Подумай над этим, мой мальчик — это применительно ко многим вещам. А, вот и то, что нам надо!

Он достал широкую ленту бледно-лилового оттенка и одел Ричарду через голову, закрепив под воротником. Она хорошо гармонировала с цветным сатином камзола. Огромная аметистовая звезда со множеством лучей и большим бриллиантом посередине довершала украшение левой части камзола.

— Ну, вот, впечатляет, а?

Посмотрев в зеркало, Ричард заметил, как это добавление украсило костюм, сделав его соответствующим высокому рангу графа Роберто.

— Могу я спросить у вашей светлости, что это за орден?

— У меня их так много, — наморщил лоб Тромба, — я их часто путаю. Мне кажется, это королевский орден Лилии. Вручен был мне персидским шахом в Багдаде, если только он там живет. Да, Багдад сойдет. Но теперь, — он посмотрел на часы, — нам пора за кулисы. Намного волнуешься?

— Да, но не сильно, — кивнул Ричард.

— Все правильно. Немного волнения не помешает, это настраивает человека на нужный лад. Но ты не волнуйся, мадам де Ланды сыграет свою часть. Если сегодня ты не рассчитаешься с Сагредо с процентами, можешь назвать меня идиотом, но такого со мной еще ни разу не случалось.

К этому времени долг Сагредо возрос втрое. Ричард вспыхнул, вспомнив вчерашнюю репетицию. Насмешки и унижения были бы невыносимыми, если бы не внимательный взгляд Тромбы и подбадривающая улыбка госпожи де Ланды. Его покорность служила ловушкой, в которую должен был угодить Сагредо.

Но плану, который они разработали втроем, вместе с госпожой де Ланды, это должна быть комедия в комедии, практическая шутка, которую они должны были разыграть на премьере так, чтобы молодой аристократ не успел разгадать их замысел. Поэтому на репетициях Ричард, одетый в поношенное платье, играл графа Роберто не лучше, чем остальные. К отчаянию Гольдони и недовольству Сагредо он создал идеальный образ неповоротливого простолюдина, пытающегося изобразить дворянина. Сагредо разнес по всей вилле слух, что даже если бы в комедии Гольдони не было ничего смешного, один скрипичный Граф стоил того, чтобы на него посмотреть.

— Боже, Ричард, — бушевал Гольдони после последней репетиции. — Это кошмар! Я тебя расхваливал до небес, дал тебе лучшую роль, но ты играешь так, будто никогда в жизни не выступал на сцене. Ты же похож на калеку. Ты шаркаешь ногами, глотаешь слова, чешешь в затылке. Разве у тебя нет гордости, силы воли? О, господи! А Тромба, на которого я так рассчитывал, относится к своей роли с таким же чувством, как столб. Сагредо так и не выучил слов. Графиня играет хорошо, но в одиночку она не в силах спасти комедию. Я был бы рад, если бы граф Видиман не просил меня об этой пьесе. Я уже склоняюсь к мысли сказать ему...

— Не надо, сеньор доктор, — взмолился Ричард. — Мы с кавалером многое почерпнули из ваших указаний. Я уверен, что на премьере вы увидите совсем другую игру. По крайней мере, я вам обещаю не шаркать ногами и не чесаться.

Что-то в лице Ричарда заставило Гольдони спросить с вызовом:

— Кого вы пытаетесь надуть?

— Не вас, сеньор доктор, не вас. Я уверяю вас, вам понравится пьеса. Не волнуйтесь!

— Мое единственное желание, чтобы все поскорее окончилось, — угрюмо пробормотал Гольдони.

Выйдя через боковую дверь виллы, Тромба и Ричард в плащах, накинутых поверх костюмов, прошли через сад ко входу в импровизированный театр. Тромба обменялся приветствиями с несколькими группами гостей, прогуливавшихся после ужина по саду в ожидании начала спектакля. Их преследовали шепот и разговоры. Ричард услышал: «А кто этот второй джентльмен?» — «Не знаю, — был ответ. — Никогда не видел его!» Это предвещало удачу.

Тромба прищелкнул языком.

— Здесь сегодня присутствует несколько главных сплетников. Если Сагредо осрамится, то эта новость облетит все общество. Ну, вот, мы и пришли. — Он сделал паузу перед тем, как открыть дверь. — Да здравствует вендетта!

Глава 7

7

В длинном зале в стиле рококо, потолок которого был расписан фресками, прославляющими дом Видиманов, а стены украшены изображениями сцен на библейские темы в манере Тьеполо, в этот вечер собралось более полутора сотен гостей. Число зрителей пополнилось и за счет соседних вилл Бренты, жаждущих увидеть последнюю комедию Гольдони, кроме того, графиня де Ланды была широко известна и популярна. Марин Сагредо возглавлял список первых красавцев, и большинство из них встречали или слышали о кавалере из Неаполя, который быстро завоевал симпатии брентского высшего общества.

Гул голосов становился все громче. Люди раскланивались, приветствовали друг друга жестами, разговаривали, поглядывая на пока еще закрытый занавес. Здесь собралась элита венецианского общества, слабо разбирающаяся в искусстве и потому терпимо относящаяся к любительской игре и охотно поддающаяся развлечению, но острая на язык. Трудный зритель.

Карло Гольдони, следивший за публикой через отверстие в занавесе, нервничал больше обычного. От сегодняшнего вечера он не ждал ничего хорошего, оркестр на балконе начал наигрывать одно из тех вступлений к бурлеттам Перголези. Слуги гасили свечи, чтобы усилить освещение сцены. В зале воцарилась тишина. С тяжелым сердцем Гольдони дал знак поднять занавес и спустился в суфлерскую будку. Скрытый от всех, он все же чувствовал на себе сотни глаз. Тяжелые портьеры занавеса за его спиной медленно раздвинулись.

Взорам публики представился салон типичного загородного дома, в центре сцены разговаривали дон Клаудио-Тромба и управляющий поместьем Гандольфо. Пьеса началась.

Но с первых же слов, произнесенных Тромбой, Гольдони был приятно удивлен. Его речь не была так однообразно монотонной, как на репетициях. Он говорил мягким, хорошо поставленным голосом, с прекрасной дикцией и оттенком юмора, который так нравится публике. Прекрасно! И дело было не только в голосе. Тромба в совершенстве владел искусством взгляда и жеста, придавая своим словам дополнительную окраску. «Пербакко! — подумал Гольдони, — если этот человек не принадлежал к какой-нибудь хорошей труппе, пусть скажут, что я ничего не понимаю в искусстве».

И, конечно, он значительно выигрывал в качестве отрицательного персонажа. Подсознательно комедия начинало переходить в другое русло. Ну, и что с того? Прислушиваясь и звукам, доносившимся из зала, Гольдони мог с уверенностью сказать, что публика захвачена пьесой. А если так, то все остальное не имело значения!

В последующих сценах между Клаудио-Тромбой и Флоридой-графиней де Ланды это отличие чувствовалось еще сильное. Негодяй предлагал свою любовь героине, которая отвергала ее, оставаясь верной уехавшему воину. Но признания в любви произносились с таким пылом, что могли бы тронуть и статую, а ее отказ звучал, как согласие. Слово были те же самые, что и в пьесе, но смысл в них вкладывался иной. Действие все дальше удалялось от основной сюжетной линии. Казалось, актеры заново создают пьесу. На репетициях ничего похожего не было.

Увлеченный развертыванием пьесы, Гольдони забыл перевертывать страницы сценария, чтобы следить за диалогами, и когда первое действие закончилось, он с удивлением осознал, что ни разу не подсказал ни слова. Он почувствовал огромное облегчение, пока все шло великолепно. Несравнимо лучше, чем в Дзоле. Теперь только бы Ричард сыграл так же хорошо, как и остальные, и успех будет полным. Но, вспоминая репетиции, Гольдони боялся обнадеживать себя. Единственный профессиональный актер, которого он пригласил в пьесу на одну из главных ролей, был совершенно незаметен среди дилетантов. Услышав, как слуга графа, Марлино, объявляет о приходе своего господина, Гольдони даже перекрестился. Первое впечатление может быть обманчивым.

И граф Роберто появился.

До этого момента доктор не видел великолепного костюма Роберто, скрытого под длинным плащом. Он знал только то, что Тромба одолжил ему некоторые из своих вещей. Но сейчас что изумление было отголоском шепота обожания, пробежавшего по залу. Если Ричард в первый раз и сам узнал себя с трудом, то Гольдони не узнал его вовсе и теперь горячо возблагодарил господа за то, что кто-то другой взялся сыграть эту роль. Более того, граф и держался под стать своему костюму, придирчивые критики в зале сразу же бы подметили неуверенность в его движениях и посмеялись бы над гусем в нарядных перьях, но сейчас и они не обнаружили никаких ошибок, напротив, нашли нового персонажа убедительным. Не то, чтобы он очень точно изображал дворянина, но, благодаря волшебной сила искусства, публика мгновенно забыла о том, что он вообще играет кого-то. Он был графом Роберто; игра стала реальностью. Кроме того, она и заинтриговывала. Его личность была окутана покрывалом таинственности, подозрения, театральной развязки.

И этот момент, облегченно вздохнув посла появления Ричарда, Гольдони вновь заметил изменения в пьесе. Как было задумано в пьесе, граф Роберто представлял собой спокойного, воспитанного, уравновешенного человека в отличие от кокетливой Флориды, расчетливого Клаудио и горячего Флавио. Только очень тонкая игра могло уберечь этот персонаж от того, чтобы не выглядеть скучным и унылым. Но здесь, не меняя слов, Ричард вложил в свой персонаж совсем иные черты. Роберто грозил превратиться в графа Роберто-«Дьявола». И его изысканных манерах открывалась страсть и угроза, намек на противоречивость его натуры. Как красивая змея, он обвивал кокетливую Флориду кольцами своего обаяния. По сравнению с ним главный отрицательный герой Клаудио-Тромба казался обычным человеком. И когда действие первого акта закончилось тем, что Флорида под руку с графом отправилась осматривать его сады, по залу пробежал тревожный шепот. Все они находились под впечатлением его игры, многие красотки мечтательно прижимали руки к разгоревшимся щечкам, многие кавалеры задумчиво нюхали табак.

Затем раздались аплодисменты.

— Канчеро![1] — пробормотал Гольдони. Он чувствовал себя, как во сне. Это была его пьеса, и в то же время не его. Он даже не знал, чем она закончится теперь. Он превратился в такого же заинтригованного зрителя, как и весь остальной зрительный зал. Вместе с тем ему было немного грустно сознавать, насколько лучше выглядит эта новая версия его пьесы по сравнению со старым сюжетом: она была глубже, интереснее. Полный успех — в этом теперь можно было не сомневаться. Но что же произойдет дальше? Почему актеры изменили трактовку образов в пьесе? Он растерянно перевернул страницы сценария на начало второго акта.

С появлением дона Флавио-Сагредо сюжетная линия, созданная актерами в предыдущем акте, начала развертываться все сильнее и стремительнее, с каждым действием приближая пьесу к трагической развязке. Гольдони сидел, как на иголках, следя за каждым поворотом событий. Он разрывался между восхищением игрой артистов, заманивавших в ловушку свою жертву, и страхом за возможные последствия. Это была тончайшая месть: выставить своего врага на посмешище. А если Сагредо обвинит в этом его, Гольдони?

Если бы комедия игралась по замыслу автора, то контраст между неуклюжими движениями Сагредо и изящно игрой всех остальных уже сам по себе ставил молодого нахала в смешное положение. Судя по репетиции, Сагредо не мог предвидеть, что неповоротливый Ричард и монотонный Тромба так преобразятся на сцене, выставляя его тем самым в смешном свете. Но, по крайней мере, он знал содержание пьесы и представлял себе, как играть дальше. Теперь же, к его ужасу, весь сюжет изменился, хотя текст и оставался прежним. Его товарищи по игре говорили одно, а подразумевали совсем иное. Он мог только наугад вставлять те немногие слова, которые запомнил, совершенно не понимая, что происходит вокруг него. В результате вместо горячего, романтического героя публика сочла его поначалу предметом для насмешек, а к концу и буффоном. Что бы он ни делал, публика смеялась. Если бы он умел приспосабливаться, он мог бы быстро перестроиться и создать хороший образ, но он усилил смятение, всем своим видом давая понять, что не ожидал встретить такие взрывы хохота. И публика начала смеяться уже над ним самим. Если он делал движение, публика хихикала, если сердился — разражалась хохотом. Зрители начали понимать, что здесь разыгрывают какую-то шутку, а поскольку толпа обычно принимает сторону шутника, многие из них включились в эту игру. К тому же бесцеремонность Сагредо успела нажить ему врагов, которые теперь пользовались случаем отомстить ему, оставаясь при этом безнаказанными.

Разумеется, тот факт, что молодой дворянин не затруднил себя заучиванием текста, придал комедии дополнительный эффект. Он постоянно подавал знаки суфлеру, требуя помощи. Сигнал заключался в том, что он щелкал пальцами левой руки. Если бы он повторялся изредка, то не был бы заметен для публики, но в данном случае этот жест Сагредо вскоре всем стал очевиден. Теперь острые языки Венеции долго еще будут щелкать пальцами у него за спиной.

Вскоре Сагредо оказался в совершенно беспомощном положении. Он привык к открытым действиям, но здесь у него не было для этого ни малейшей возможности. Он же не мог драться с публикой, не мог излить свой гнев на остальных актеров, которые играли с неподвижными лицами и произносили только свой текст, казалось, не замечая его ярости. Озадаченный таким волшебным превращением Ричарда в новом костюме, он не мог затмить его своим великолепием, как делал это на репетициях. Одна или две из таких попыток провалились перед безупречными манерами графа Роберто и вызвали такую бурю насмешек из зала, что он не решался их повторить. Он не мог отказаться от роли и прекратить играть, признав тем самым свое поражение и поставив себя в крайне неловкое положение. Он был прикован к своей роли общественным мнением высшего света, против которого не решался выступить.

Но, по мере того как события в пьесе развивались дальше, его гнев постиг наивысшей точки. И, наконец, в четвертом акте, когда должна была состояться его дуэль с Тромбой, он решил изменить ход пьесы. По сценарию они должны были достать шпаги и обменяться несколькими ударами. После этого Сагредо, отступив назад, чтобы избежать удара противника, должен был задеть стул и упасть, оставшись беззащитным перед лицом своего врага. Но донна Флорида, войдя в этот миг в комнату, должна была остановить руку Клаудио и спасти жизнь воина. Это была небольшая романтическая сценка, которая должна была возбудить зрителя. Она открывала перед Сагредо ту возможность, о которой он так мучительно мечтал. Только он не собирался спотыкаться и падать. Если Тромба будет ранен, то, что ж, тем хуже для него. Сагредо будет не виноват в этой случайности.

К счастью для Тромбы, молодой дворянин был не в силах скрыть своих угрожающих намерений, и первый же удар стальным клинком показал, что это уже не шутки.

— Спокойно, ваше сиятельство, — прошептал Тромба.

Но Сагредо только плотнее сжал губы и сделал еще более яростный выпад.

Гольдони в суфлерской будке замер от страха. Ошеломленная публика затаила дыхание. Если это была не драка, то, по крайней мере, выглядела она, как самая настоящая драка.

Сагредо гордился своим фехтовальным искусством, но вскоре он обнаружил, что наткнулся на превосходящего его противника.

— Держите ее повыше, иллюстриссимо, — прошептал неаполитанец, когда их шпаги скрестились у самого основания. — Повыше. Вы доставляете публика громадное удовольствие. Повторите этот маневр еще раз, только помедленнее, чтобы всем было видно.

И Сагредо, поняв, что он проиграл, вынудил себя выдавить на лице улыбку. Раз ему не удалось убить Тромбу, то он, по крайней мере, мог спасти свое лицо, сделал вид, что и не имел таких намерений, но он задыхался и сделал шаг назад. Его противник последовал за ним.

— Надеюсь, вы не устали. В таком случае сейчас самое время вашему сиятельству споткнуться о стул.

Как это ни было унизительно, Сагредо понял, что в этом его единственный выход из создавшегося положения, пока публика не поняла, что он проиграл схватку. Возобновив дуэль уже с гораздо меньшим пылом, Сагредо начал кружить по сцене, пока не добрался до стула, где споткнулся и упал. Этот эпизод был задуман, как трагический, а не смешной, но Сагредо шлепнулся так сильно, что все зрители покатились со смеху.

— Вы в моей власти, — произнес заученный текст Клаудио-Тромба.

Гольдони, не дожидаясь ответа, подсказал:

— Ни один джентльмен не ударит лежащего человека, — и Сагредо послушно прорычал эту фразу.

— Перфидо![2] — воскликнул Тромба. — Хаи да морире![3]

На сцену выскользнула донна Флорида и положила руку на рукоять шпаги Тромбы.

— Остановись!

И Сагредо вновь впрягся в ярмо проклятой пьесы. Он мог только мечтать о скорейшем ее окончании, весь пылая гневом.

Оставалась еще заключительная сцена, которая должна была его частично реабилитировать за прошлые промахи. Смысл пьесы заключался в том, чтобы показать вспыльчивого, но честного воина, который, несмотря на свою смешную ревность, остается преданным и любящим, и, в конце концов, благодаря своевременному вмешательству графа Роберто, завоевывает сердце и руку главной героини к величайшему удовольствию публики. Здесь, по крайней мере, Сагредо мог рассчитывать на частичное восстановление своего достоинства и популярности в глазах зрителей. Но Гольдони так и не понял до конца всех размеров содеянного. Возрождения романтического образа дона Флавио так и не произошло. Хотя ни единое слово в диалогах не было изменено, хотя граф Роберто вложил руку донны Флориды в руку Флавио, хотя каждая фраза сулила счастливую развязку, в глазах Сагредо клокотала откровенная ненависть.

Что это за томные понимающие взгляды, которыми обменились Роберто и Флорида в течение заключительной сцены? У, какая дьявольская улыбка у графа, который закончил свое графское пожелание новобрачным! Кому Флорида-де Ланды послала воздушный поцелуй, когда занавес начал опускаться? Если два остальных актера при этом водрузили бы на голову Сагредо рога, впечатление осталось бы таким же. Глупец, осел, рогоносец!

В невозмутимой манере, обращаясь к публике в своем прощальном куплете, Роберто-Моранди пропел, подчеркивая смысл реплики:

Разве настоящая любовь

Не благословит влюбленных всегда?

Дамы и господа, я уверен,

Что вы все ответите «да»!

Занавес опустился и зал взорвался аплодисментами, криками «браво», «брависсимо», публика вызывала на сцену Гольдони. Так или иначе, измененная или нет, комедия имела успех.

Что до Сагредо, то он стоял, молча сжимая кулаки, а его побагровевшая шея ярко выделялась на фоне белого галстука. Не скоро изгладится в его памяти унижение этой ночи. Тысячи языков по всей Венеции будут склонять его без устали. Пока он смотрел на всех ненавидящим взглядом, из-за кулис появился Тромба, чтобы подлить масла в огонь.

— Вы, сэр, — задохнулся от бешенства Сагредо, — вы и этот сукин сын... — Его взгляд переметнулся на Ричарда.

Но графиня не преминула вовремя вставить словечко:

— Ах, Марин, каро, вы превзошли все мои ожидания, я и не подозревала, что вы такой гений.

— Мадам!..

— В самом деле, — с некоторой опаской заметил Гольдони, — позвольте принести вам свои поздравления вашему сиятельству.

— Ты, паршивый комедиант... — Он снова повернулся к Ричарду: — Что касается тебя, скрипачок, у меня крепкая память и длинные руки. Поразмысли над этим.

Аплодисменты, слегка стихшие после закрытия занавеса, грянули с новой силой. Обернувшись, Сагредо увидел, что занавес снова поднят, и он изливает свою ярость на глазах у публики.

Сделав шаг вперед, Гольдони поклонился, затем жестом руки пригласил артистов последовать его примеру. Публика устроила им овацию.

Но Сагредо на сцене уже не было.

Подавшись назад, графиня де Ланды сделала вид, что берет кого-то за руку, кого-то невидимого, и выводит его вперед. Она сделала глубокий реверанс перед воображаемым актером, а Тромба и Ричард тоже отвесили ему поклон.

Зал стонал от восторга.

[1] Какое-то шарлатанство! (ит.)

[2] Вероломный! (ит.)

[3] Ты должен умереть! (ит.)

Глава 8

8

Впервые в жизни популярность вознесла Ричарда до небес. Она появилась так неожиданно и сразу сделала его таким известным, что трудно было не сойти с ума от радости. У него кружилась голова, и он чувствовал себя слегка опьяненным этой славой, пока Тромба и Гольдони тащили его со сцены, и они смешались с толпой гостей.

Со всех сторон сыпались комплименты, и не только они одни. Несколько синьоров подарили ему свои табакерки в знак признательности, одна из которых была полна золотых монет. Пухлая дама, принадлежащая к древнейшему роду Траяна и ненавидевшая Сагредо до глубины души, дала ему для поцелуя руку и подарила алмазную заколку. Выдающийся Франческо Вендрамин, звезда театра Сан-Люка, похвально отозвался о его способностях и предложил долгожданный контракт. Остальные в более расплывчатой форме предлагали свои услуги, женщины ласкали его взглядами. Он чувствовал себя так, словно разом исполнились все его мечты. Он был одновременно и великим артистом, и человеком высшего общества. Ему даже не приходило в голову, что слава подобна содержимому бутылки шампанского: сначала много шума и брызг, а затем пузырьки быстро улетучиваются.

Итак, продолжая играть роль графа Роберто, он пожимал руки, обменивался поклонами и комплиментами, всячески выражал признательность и хвастал сам себе, что ни один дворянин в Версале не сделал бы этого лучше.

Тем временем подсознательно он надеялся, что среди поздравлявших его, будет и Мариза Венир, и очень огорчился, что ее нигде не было видно. Ради ее чарующего взгляда, он готов был отдать взгляды двадцати других женщин. Но, несомненно, она уже ждала его у солнечных часов, где они договорились встретиться после спектакля, и в его сердце засияла надежда. Прийти к ней на встречу уже не в потертых обносках, а в этом великолепном костюме, в зените своей славы будет вершиной его сегодняшнего счастья. Все было, как в старой волшебной сказке, и он сам себе казался сказочным принцем.

И вот толпа гостей в зале начала редеть. Кто направился к столикам с напитками, кто уселся за карты, кто просто вышел погулять в саду и подышать свежим воздухом после духоты зала. Слуги зажигали свечи и расставляли стулья вдоль стен, освобождая место для танцев, которые вскоре должны были начаться. Через несколько минут у него появится возможность улизнуть.

Но он не принял во внимание графа Видимана.

— Мой дорогой юный друг, — сказал граф, когда Ричард откланялся, собираясь распрощаться, — надеюсь, вы не покинете нас так скоро? Мы требуем, чтобы вы сегодня оказали нам честь побыть в нашей компании. Вы для меня сегодня такой же гость, как и все остальные. Я знаю, что все будут рады лицезреть в своем кругу графа Роберта.

Гости, толпившиеся вокруг Видимана, и бывшие актеры, пробормотали вежливое согласие.

— Вы видите? Нельзя им отказывать, — продолжал граф. — До этой минуты вы были окружены такой толпой поклонников, что у меня не было возможности выразить вам свою благодарность за вашу бесподобную игру, а также поблагодарить доктора Гольдони, который рекомендовал вас на эту роль. Пожалуйста, примите мои скромные поздравления. — И, отмахнувшись от попытки Ричарда поблагодарить его за пухлый кошелек, врученный ему в качестве подарка, добавил: — Не надо об этом. Кавалер, — обратился он к Тромбе, — не могли бы вы еще немного поопекать нашего юного синьора. Я думаю, вы должны представить его здешнему обществу сегодня вечером.

— Нет, пер Дио[1], — вмешалась графиня де Ланды. — Это сделаю я. Вы забыли, что я безумно влюблена в него. Мы не должны терять ни минуты драгоценного времени, пока мой муж дон Флавио не вернулся из похода. Вашу руку, синьор граф, — обратилась она к Ричарду.

— А как насчет моей руки? — запротестовал Тромба. — Что же, я остаюсь в стороне? Мы что, начинаем пьесу заново?

— Нет, — улыбнулась она, — мы продолжаем ее.

Ричард подал графине руку. Но, помимо горделивого сознания своего положения, он почувствовал себя зажатым в ловушку, когда вел графиню под руку к выходу из зала. А как же Мариза? Да нет, конечно же, она должна понять, что его задержали, она подождет его немного. Через несколько минут он сможет освободиться.

Но это оказалось не таким простым делом. Надо было приветствовать все новых и новых людей. Графиня пожелала шампанского со льдом и настояла, чтобы он выпил вместе с нею. Пока они пили, их взгляды случайно встретились, и он почувствовал, как участился его пульс. У нее были прекрасные выразительные глаза темно-голубого цвета, которые в свете факелов казались почти черными. Он ловил на себе ее взгляд и во время пьесы и считал, что так было положено по игре, но сейчас надо было быть полным слепцом, чтобы не прочесть в них немого призыва.

— Ух! — сказала она, отрывая бокал от губ. — Налейте мне еще. Сегодня у меня хорошее настроение. Я сегодня хочу напиться. Нет, нет, не до упаду — это скучно. Я хочу быть слегка пьяной. Вы понимаете меня? Кружиться, чувствовать, гореть. Давайте напьемся вместе. Наполните свой бокал, мио бьен [2].

И он снова был вынужден ответить на призыв в ее глазах.

Она заметила:

— Ах, мой синьор, вы знаете, что вы красивы? Да, очень красивы. Пожалуйста! Еще шампанского — и вам тоже. Но сначала я съем миндальное печенье. Я поделюсь и с вами. — Она разломила печенье пополам. — Откройте рот! Вот так! — Ее пальчик скользнул по его губам. — Как жаль, что вы не говорите по-французски.

Он ответил ей на беглом французском с прекрасным произношением. Ведь на этом языке он постоянно разговаривал с матерью.

— Тьен! [3] Так вы, значит, знаете его?

— Ме уи[4], мадам!

Она быстро принялось болтать по-французски, становясь все более оживленной.

— Теперь мы можем поговорить, не стесняясь. Итальянский очень музыкальный язык, но и сентиментальный тоже. Я ненавижу сантименты. Я люблю правду, даже если она и ужасна. Где вы научились французскому языку?

Он объяснил, но она почти не слушала его.

— Что ж, моя мать тоже была француженкой, а отец — ирландцем. Кто же тогда я? И кто вы? И какое это имеет значение? — Она приподняла бокал. — Давайте выпьем за остров Китира и приятное путешествие туда.

В разговор вклинился чей-то насмешливый голос:

— Да, но только со мной. Не следует лишать меня возможности присоединиться к тосту и вояжу, особенно, когда за рулем вы, мадам. — Орлиный профиль Тромбы склонился над столиком, за которым они сидели неподалеку от буфета. — Он придвинул себе стул и налил вина. Несмотря на кажущуюся веселость, он показался Ричарду слегка не в своей тарелке. — Или трое для путешествия это уже очень много? — добавил он.

— Ничего подобного, — сказала графиня. — Я уверена, что вы — превосходный моряк, месье ле шевалье.

Она чокнулась бокалом с обоими мужчинами и одарила обоих одинаковым взглядом. Но Ричард в тот же миг почувствовал себя вытесненным. Как ни странно, он даже испытал некоторое облегчение, несмотря на все очарование графини. Его скромный опыт общения со светскими людьми пока не позволял ему пускаться в опасное плавание по бурным волнам любви. И несколько минут спустя, когда Тромба предложил сыграть партию в фаро, Ричард снова попытался вежливо извиниться и распрощаться.

Высокие фарфоровые часы в углу показывали, что с момента окончания спектакля минуло уже три четверти часа. Он едва смел надеяться, что Мариза будет ждать его так долго. Но, по крайней мере, если он поторопится на место свидания, он сделает все, что в его силах.

— С вашего позволения, мадам...

— Мое позволение? Никогда! Вы приносите мне удачу. Сегодня ваша ночь, месье граф. Я не отпущу вас, разве что... А, я понимаю. — Она пришла к очевидному заключению и рассмеялась. — Маленькая крошка, а? Я отпускаю вас к зову природы. Но возвращайтесь немедля. И не буду делать ставки до вашего прихода. А танто![5]

По боковой дорожке сада, избегая прогуливающихся пар, Ричард быстро добрался до дальнего конца парка, где располагался лужок с солнечными часами. Но, как он и предполагал, там уже никого не было. Только мраморная нимфа тускло отсвечивала в лунном свете да шелестели листья олеандров.

Задыхаясь от быстрого бега, со слегка кружащейся головой от шампанского, Ричард стоял, молча наслаждаясь тишиной и прохладой. Вскоре голос Амелии де Ланды и само воспоминание о ней улетучились из его памяти.

Золотые монеты в карманах, сегодняшний успех и даже обещанный контракт в театре Сан-Люка казались уже не такими важными. Если бы он только не опоздал на свидание с Маризой, что все это могло значить для него в будущем? И все же в обществе Амелии де Ланды ему было приятно, и время с ней летело быстро. В конце концов, он мог бы успеть на свидание с Маризой, если бы сильно захотел.

Он зашагал обратно к дому, снова вживаясь в свою новую роль. Он нашел графиню за столиком, где играли в фаро. Удача этого дня продолжала сопутствовать ему и здесь, к вящему удовольствию графини, которая копировала его ставки. Он почти постоянно выигрывал, даже у Тромбы, когда тот выступал в роли банкира.

— Вот видите! — восклицала графиня. — Вы дороже любой золотой жилы. Мне остается только пользоваться вашей удачей. Я вам разве не предсказывала, что так оно и будет? Слушайте! Скрипка! Я убеждена, что они сейчас нам сыграют менуэт!

Но для Ричарда, хотя он и был уже пьян до того состояния, когда все безразлично, вечер уже потерял свое прежнее очарование. Он обнаружил, что ведет графиню танцевать менуэт. Другие кавалеры наперебой приглашали ее на следующий танец. Затем он танцевал кадриль с двумя прелестными доннами и молодым кавалером из рода Вениров, который еще утром и не взглянул бы в его сторону. Во время перерыва он забрался в оркестр и поболтал с некоторыми своими старыми друзьями-музыкантами; рассказал им о контракте с театром Сан-Люка и выпил слишком много красного вина.

Уже сознание начало дробиться на мелкие кусочки, одни из которых он воспринимал ясно, другие — смутно.

Он снова танцевал с Амелией де Ланды. Ее титул и старший возраст — ей было по меньшей мере уже двадцать три! — не имели ровно никакого значения. Допустим, они ускользнут в сад. При мысли о возможности остаться с нею наедине...

Марчелло Тромба покинул карточный столик и смотрел на них в ожидании конца танца. Будет трудно ускользнуть от него...

Потом, скользнув взглядом по комнате, Ричард заметил Маризу Венир.

Она сидела в одном из позолоченных кресел рядом с пожилой дамой, очевидно, подругой графини Видиман. Столько времени она здесь находилась, Ричард не мог сказать. Она просто возникла в его затуманенном мозгу.

Амелия повернула голову, чтобы проследить за его взглядом.

— А, маленькая Венир! Жаль, что никто не приглашает ее на танец. У нее это хорошо получается. Ты знаешь ее?

— Немного.

Глава у графини на мгновение потемнели, и она отвернулась...

— Как бы я хотела снова стать такой же молодой... — Она улыбнулась.

Как только Тромба сменил его в танце с графиней, Ричард направился засвидетельствовать свое почтение Маризе и ее пожилой спутнице. Несмотря на изрядное количество принятого спиртного, он чувствовал себя не совсем уверенно.

— Синьора Аурелия Бенито — синьор Моранди, — сухо представила она их друг другу.

Образ графа Роберто, который он играл весь вечер, начал давать трещины. Он не мог заставить себя изображать перед ней светского человека, и все тут.

— Я смею надеяться... — начал он. — Могу ли я быть удостоен чести пригласить вас на танец?

— Благодарю вас, — она покачала головой, — я не танцую. Между прочим, позвольте мне поздравить вас с комедией. Вы были превосходны.

Ее глаза, как всегда, смотрели на него прямо и открыто. Трудно было бы заметить разницу в ее поведении, но он почувствовал эту разительную разницу. Ричард почему-то почувствовал, будто с него сорвали его пышные одежды и фальшивые бриллианты.

В другом случае он не осмелился бы заговорить с ней об их несостоявшемся свидании в присутствии синьоры Аурелии, которая ничего об этом не знала, но сейчас ему было все равно.

— Я надеялся найти вас после пьесы, но меня задержали. Затем я всюду искал вас...

— В самом деле? Так вот, я ждала. А когда вы не пришли, я поняла, конечно, что вас... задержали.

— Тысяча извинений. Вы не можете даже себе представить...

— Ла белла коза[6], — прервала она его, подчеркивая венецианский акцент. Если бы она была холодна или выглядела бы обиженной, это было бы лучше, чем этот безразличный взгляд и вежливая улыбка. — Не вижу поводов для извинений. Мне было совсем не трудно немного подождать. И потом я имела удовольствие целый вечер наблюдать за вами в роли светского джентльмена.

— М-мне кажется, я не совсем понимаю...

Но он лгал, он отлично все понял.

— Не понимаете? — спросило она. — Впрочем, это не так уж и важно. — И как только оркестр заиграл новую мелодию, она добавила: — Не смею вас дольше задерживать. Доброй ночи. И еще раз примите мои поздравления.

Если бы перед его лицом захлопнули дверь, отказ был бы не менее очевидным. Обе дамы ответили на его поклон, и ему оставалось только уйти. Он постарался проделать это с достоинством, но слегка пошатывался при этом от головокружения.

[1] Боже мой (ит.).

[2] Мой хороший (ит.).

[3] Подумать только! (фр.)

[4] Ну конечно (фр.).

[5] До скорого свидания! (фр.).

[6] Прекрасно (ит.).

Глава 9

9

Пьянство использует любые возможности, чтобы завладеть человеком. Веселое настроение, равно как и грустное, требует одного — другого бокала вина. Но у грусти есть одно преимущество, оно побуждает человека пить в одиночестве и тем самым исключает возможность стать посмешищем в глазах публики. К счастью, для Ричарда, его настроение резко испортилось и он сразу же покинул зал для танцев. Несмотря на влияние северной Европы, в итальянском обществе пьянство не было принято и подобный поступок считался непростительным. Сам Ричард поступил так скорее подсознательно, ибо после большого количества шампанского он с трудом воспринимал, что происходит вокруг. Пошатываясь, он побрел прочь от танцевальной залы, пока не наткнулся на буфет, где выпил еще пару бокалов вина.

Последние слова Маризы натолкнули его на размышления. «Изображает светского человека». Получил почетное право пощеголять одну ночь в одном из парижских платьев Тромбы. Клоун для развлечения гостей виллы. Люди перемигиваются за его спиной. Жалкий комедиант! Приударяет за мадам де Ланды! Испытывает к ней пылкие чувства! Бедный шут! Мариза Венир сразу разглядела его! Как она не похожа на остальных! А что он? Притворщик! А теперь еще и пьяница!

Он уже пошел до того состояния, когда все представляется выпившему человеку в черном свете. Что с ним происходит, черт возьми? Почему он должен расстраиваться из-за какой-то молоденькой девчонки? Неужели он в нее влюбился? В таком случае, он дурак вдвойне!

Гости, подходившие к буфету, заговаривали с ним, но в его теперешнем состоянии в каждой улыбка ему чудилась насмешка, в каждой фразе — издевка. Он что-то невнятно пробормотал в ответ и, делая вид, что он чем-то занят, направился в зал, стараясь держаться прямо и идти ровно. Слава богу, открылось слева пустая комната для игры в карты. Зайдя в нее, Ричард тяжело опустился на стул в самом конце длинного стола для игры в фаро, на зеленом сукне которого было изображено несколько карт.

К этому моменту он был уже совершенно пьян. Стены комнаты с позолоченными купидонами по углам качались вверх и вниз, сливаясь с нарисованными на потолке фресками с изображением спящей Венеры и подкрадывающегося сатира. Высокие узкие зеркала расплывались в каком-то тумане.

То, что происходило дальше, было лишено всякого смысла и ни с чем не было связано. Ричард совсем не удивился, обнаружив, что сидит лицом к лицу с пожилым джентльменом, которого он не заметил, войдя сюда. Около того стояла бутылка коньяка, а сам он был занят раскладыванием карт. Его лицо было несколько одутловатым, а густые мохнатые брови придавали ему сходство с совой. Оторвавшись на минуту, чтобы отхлебнуть коньяку, пожилой джентльмен внезапно обнаружил присутствие Ричарда, и его серые глаза расширились от удивления, и он, пораженный, опустил бокал на стол.

Немного уязвленный, Ричард ответил на его взгляд, осознав в тот же момент, что перед ним сидит граф Эркюль де Ланды, которого ему как-то показывали.

— Великий боже! — перевел дух старый граф. — Я поражен! Мой дорогой друг! Будь я проклят, если не рад видеть тебя снова! — Он попытался встать, но снова опустился на стул и провел по лбу рукой. — Это было так давно! Добро пожаловать, Милорд, добро пожаловать!

Для Ричарда в его состоянии это было уже слишком тяжелым, чтобы разобраться. Разумеется, он не причислял себя к числу друзей графа де Ланды, но, с другой стороны, тот знал его прозвище. Он тряхнул головой. Старый граф был пьян — вне всякого сомнения — пьян, как сапожник. Они оба были пьяны.

Он ответил по-французски:

— К вашим услугам, монсеньор. Кстати, почему вы назвали меня Милордом?

— Разве это не твое обычное прозвище?

— Да, мое.

— Почему же ты зовешь меня монсеньор?

— Разве это не ваш титул?

Де Ланды махнул рукой.

— Мой друг, давайте не будем играть словами. Это только запутывает. Мне кажется, что вы пьяны. Я тоже. Наше обычное состояние, когда мы вместе. Ну, да ладно. Давай выпьем.

Он пустил бутылку и бокал вдоль стола. Ричард наполнил его. Они сидели, расслабленно улыбаясь друг другу.

— Надеюсь, ты хорошо устроился? — спросил граф.

— Прекрасно, а ты?

— Неплохо, Милорд. Подальше от женской трескотни. Кстати, говоря о женщинах, — глаза графа блеснули, и он поднял бокал. — За маленькую Лулу! Твоя и моя женщина, самое прелестное создание на земле!

Несмотря на сильное опьянение, Ричард выпил за предложенный тост.

— Да, действительно, — сказал де Ланды, вытирая губы, — это должно быть всегда первым тостом между нами. — Он прищелкнул языком. — Мы дрались из-за этой плутовки, мы ее разыгрывали в кости. Она была то твоя, то моя. Связующая нас нить. Помнишь ту ночь в опере? Хо-хо! — Он остановился, глядя на пустой бокал. — Передай бутылку!

Ричард повиновался. Купидоны под потолком раскачивались все сильнее. Он сосредоточил взгляд на графе, который тоже уставился на него.

— Но, черт меня подери, ее уже нет в живых, — прошептал де Ланды неожиданно. — Уже давно. И, говоря об этом — ты-то ведь тоже мертв, не так ли? Мне кажется... — Он замолчал. — Что это такое? Где я? Что это за место?

— Вилла Баньоли.

— Никогда не слышал. Так ты не мертв?

Язык уже плохо повиновался Ричарду. Наконец, он проговорил:

— Если вы мне скажете, за кого вы меня принимаете, то я вам скажу, жив я или мертв.

Вышло не очень складно, но ничего, сносно.

Де Ланды нахмурился.

— Мой бедный Карл, ты сильно пьян. Черт меня возьми, когда человек забывает свое имя, значит, он дошел по точки. Послушай! — продолжил он. — Постарайся сосредоточиться. Ты Карл Хэммонд, барон Марни. По прозвищу «Черный Барон» из-за его проклятой кожи. Ага! Ну, что, вспоминаешь?

Ричарду показалось, что его голова сейчас разорвется. Все это было как в каком-то кошмаре. Его сведения о семье Хэммондов были довольно скудными, но он знал, что его дедушку звали Карл, барон Марни, прозванный «Черным Бароном». Очевидно, Эркюль де Ланды был другом этого дворянина. Было также очевидно, что Ричард был очень похож на покойного деда. А, может, старый граф был не только пьян, но еще и страдал галлюцинациями?

— Давно мертв, — пробормотал Ричард.

— А ля бонюр![1] — сказал де Ланды. — Это я и хотел знать. В любом случае, это не имеет значения. Так, ерунда. — Он потряс головой, как бы стараясь прояснить ее, но, в конце концов, сдался. — Вы странный человек, Милорд. Клянусь богом, мне по душе ваша компания. Нам часто бывало хорошо вместе и весело, не правда ли? Ты, старый негодяй! Ты, старый греховодник! Я никогда не встречал более хитрого дьявола, чем ты. Наверно, у тебя это от Стюарта? Я прав?

— Стюарт? — заплетающимся языком пробормотал Ричард. — Вы, кажется, называли меня Хэммонд?

— Фи донк![2] — Де Ланды начал клониться в сторону, угрожая свалиться со стула, но сумел выпрямиться. — Зачем ты передо мной притворяешься? Всем известно, что твоя мать, миледи, Господи упокой ее душу грешную, путалась с его величеством. Это совсем неплохо и для всей семьи в целом. Но даже если они об этом не знали, ма фуа[3], достаточно взглянуть на портрет покойного короля Карла. Жаль, что он не дожил, чтобы увидеть тебя. Ты бы мог быть уже герцогом. Нет ничего постыдного быть незаконнорожденным сыном короля. Совсем напротив.

Ричард поднял свой бокал.

— За всех незаконнорожденных! — хрипло сказал он.

Де Ланды выпил и кивнул головой.

— Возможно, я тоже один из них. Покойный барон придерживался широких взглядов в этих вопросах, так же, как и покойный барон, твой формальный отец. И они были правы! К чему кипятиться из-за пустяков. Если я и презираю кого, так это ревнивых педантов. Меня в этом нельзя упрекнуть. Я сразу говорю очередной жене: «Мадам, вы получаете мой титул, я — ваши деньги. Прекрасно! Больше мы с вами ничем не связаны, за исключением соблюдения формальностей, приличествующих супружеской паре. Развлекайтесь в свое удовольствие, а я буду развлекаться в свое. Если Господу будет угодно наградить наш союз отпрыском, я буду благодарен Ему за это и поспешу поздравить вас с новорожденным. А затем, адьё[4], моя жизнь, пока мы не встретимся вновь. Я считаю, милорд, что это единственно разумная и гуманная философия.

— Вы были женаты больше одного раза? — спросил Ричард заинтересованно.

— О, да! Странно, что ты забыл. — Де Ланды начал считать, загибая пальцы на руке. — Аннета де Рошмартан — сто тысяч ливров. Неплохо, а? Родила мне двух сыновей. Последний убил ее. — Он загнул указательный палец. — Габриэль де ла Попеленир — двести тысяч ливров. Самая удачная из моих женитьб. Вертихвостка, но зато богата. Умерла от оспы. — Он загнул средний палец. — Мари де Шармат — всего двадцать пять тысяч ливров. Выиграл ее в карты у ее отца-маркиза. Большая ошибка. Она прожила долго. Родила несколько дочерей, которые теперь в монастыре, я был не в состоянии всех их выдать замуж. Дело в том, что мои сыновья вытянули из меня все до нитки, пока не погибли под Фонтенуа.

Граф на некоторое время погрузился в молчаливые раздумья, поигрывая обручальным кольцом на руке.

— Парблё![5] Странно, как имена выпадают из памяти. Настоящая графиня... пятьдесят тысяч ливров. Хорошенькая. Король даже заказал Буше ее портрет для своих апартаментов в Трианоне. Между нами говоря... — Де Ланды подмигнул. — Ладно, я и так уже сказал достаточно. Как же ее зовут? Айми... Анабель...

— Амелия? — предположил Ричард.

— Вы правы, клянусь богом. Амелия де Клакарти. Интересно, что ты помнишь имя моей жены, когда забыл свое собственное. Но будь осторожен, мой старый Карл. Послушай меня. Она сродни дьяволу. Такая же испорченная плутовка, как и я сам. Мы с ней два сапога пара. Ты знаешь ее отца?

Ричард отрицательно мотнул головой.

— Сумасшедший ирландский якобинец! Ведет линию от твоего родственника Стюарта Притворщика. Но далеко не глуп. Украсил свое гнездышко одной из дочерей де Бюсси. Единственное огорчение, что приданое уже почти израсходовано. Деньги тают быстро.

Внезапно осененный какой-то идеей, де Ланды обвел взглядом бриллиантовую звезду на камзоле Ричарда.

— Неплохое украшение, Милорд. Что это за орден?

Ричарду внезапно надоел этот разговор. Он пробормотал:

— Не помню.

— Где ты получил его?

— От шаха Персии.

— Чертов шутник! Камни настоящие?

Верность Тромбе заставила его уйти от прямого ответа.

— А ты как думаешь?

Де Ланды прищелкнул языком.

— Стразы. Помнишь то кольцо, которое ты мне отдал за карточный долг в Шантильи? Кре Дю![6] Какое свинство! Два карата стекла!

Даже сквозь пелену опьянения Ричарду пришла в голову мысль, что его дедушка и граф были в равной степени мошенниками.

— Но не будем об этом, — продолжал де Ланды. — На твоем месте я сделал бы то же самое. В конце концов, мы разрешили наш спор, как и подобает джентльменам, на поле чести. Хорошая это было схватка, и пусть прошлое остается прошлым. — Его глаза снова остановились на украшении. — Во сколько ты его ценишь?

— Тысяча ливров. — Ричард назвал первую цифру, пришедшую ему на ум.

— Сто ливров за него и то дорого, — заявил граф. — Ну, ладно, я сыграю с тобой на эту цену.

— Я не хочу играть.

Ричарду трудно было объяснить, кто настоящий владелец этого ордена. К тому же к этому времени комната превратилась в карусель — купидоны, фрески, зеркала и сам граф. Ричард положил локти на стол, чтобы не упасть со стула.

— Конечно же, ты будешь играть, — рявкнул де Ланды. — Никогда еще не видел, чтобы ты отказывался от возможности выиграть. Если хочешь, можешь поставить сотню ливров, мне все равно. — Граф извлек из бокового кармана стаканчик с костями и приветственно потряс им. Однако в этот момент он начал сползать под стол, и ему пришлось силой заставить себя сидеть прямо. — Мы и так потеряли уже массу времени. Черт возьми, мужчина должен играть, иначе он умрет со скуки.

Автоматически Ричард нашарил в кармане несколько монет, которые он выиграл в фаро и положил их на стол, почему бы и не сыграть — Черный он Барон или нет? Карусель сменилась раскачиванием на качелях: вверх-вниз, вверх-вниз.

— Хо! — воскликнул де Ланды. — Я вижу, ты при деньгах. Можешь бросить первым. — Он протянул ему стаканчик с костями.

— А где твои деньги? — спросил Ричард.

— Деньги? Сейчас посмотрим... — Граф порылся в карманах и пожал плачами. — Похоже, в настоящий момент у меня с собой их нет. Кошелек остался наверху. Я дам тебе расписку.

Но Ричард был не настолько пьян.

— Нет, благодарю.

Его собеседник побагровел.

— Фотр![7] Ты отказываешься поверить мне в долг на какие-то жалкие сто ливров? Ты сомневаешься в моем честном слове? Клянусь богом, в таком случае...

— Что дальше? — Ричард тоже уже начал гневаться. Встретив взгляд де Ланды, он начал собирать монеты со стола.

— Ты знаешь, что дальше. Сакредю[8], месье, я обладаю ударом, который научит вас хорошим манерам. Если же вы предпочитаете пистолеты... — Но жажда игры пересилила ярость графа. Он с сожалением посмотрел на исчезающие монеты и заставил себя выдавить улыбку. — Мой дорогой Карл, зачем нам постоянно ссориться? Ну что мы от этого выиграем? Я же сказал тебе, что сейчас я на мели. Но вспомни мадемуазель Лулу. Помнишь, как мы играли на нее в последний раз? — Граф на минуту поддался воспоминаниям. — Так что ты скажешь насчет Амелии? Не каждый же день тебе представляется случай приобрести любовницу короля за сотню ливров.

Борясь с головокружением, Ричард отодвинулся от стола и попытался встать.

— В чем дело, Милорд?

— Сэль макрю![9] — вырвалось у Ричарда, прежде чем он перешел на родной венецианский диалект, извергнув на графа поток выражений, которые не нуждались в переводе.

— Ага! — произнес граф.

Кое-как поднявшись на ноги, он с неподвижным лицом нащупал рукоять шпаги. Сделав попытку вытащить ее из ножен, он пошатнулся, и тут с ним произошла странная перемена. Как марионетка, у которой обрезали нитки, он опустился на стул и начал медленно сползать под стол. На мгновение над столом мелькнуло его пожелтевшее лицо, и он исчез.

Ричард сел, тупо глядя на опустевший стул.

Затем в комнате появился широкоплечий лакей, который, очевидно, ошивался неподалеку. Он отодвинул стул, и, привычным движением подхватив хозяина под мышки, выволок его из комнаты.

Где-то в доме часы пробили три раза.

[1] Какое счастье! (фр.)

[2] Фу, позор! (фр.)

[3] Право же (фр.).

[4] Прощай (фр.).

[5] Черт возьми (фр.).

[6] Да простит меня Бог! (фр.)

[7] Ругательство, примерное значение: черт побери! (фр.)

[8] Святый Боже (фр.).

[9] Грязный сводник! (фр.)

Глава 10

10

Поздно утром Ричард проснулся с раскалывающейся от боли головой. Он смутно припоминал, как добрался вчера до постели с помощью лакея Тромбы, который, несомненно, и раздел его. Наконец, умудрившись подняться, он подержал свою все еще завитую и напомаженную голову под струей воды, выпил с литр этой освежающей влаги и снова прилег. Когда мягкие молоточки, стучавшие в затылке, понемногу утихли, ему в голову пришла идея комедии, в которой он будет арлекином и самым смешным персонажем. Он даже придумал название — «Фальшивый кавалер». Ее будет горько писать, зато весело смотреть. Он не простит себе ни одного промаха. Пер Дио, он высмеет себя. Здесь были все персонажи: Мариза, графиня, Тромба, де Ланды и он, переодетый щеголь. Ему требовалось только отшлифовать некоторые детали, и комедия будет готова. Это будет его собственная епитимья, наложенная на самого себя. Светский человек! Он больше не желал слышать этого слова...

Через некоторое время Ричард поднялся, с мрачным удовлетворением напялил свой старый, потрепанный костюм и попытался завязать лентой волосы (нужно было некоторое время, чтобы весь жир сошел). Разглядывая безделушки, подаренные ему прошлой ночью: три серебряных табакерки, булавку мадонны Траян и сто цехинов, он почувствовал прилив радости при мысли, что теперь может позволить себе покинуть виллу Баньоли и вернуться в Венецию. «Домой! — с тоской подумал он. — К дьяволу это высшее общество!»

Выпив, по предписанию Тромбы, две чашки черного кофе и бокал бренди, Ричард обрел новые силы, чтобы предстать перед очами кавалера, который был, как обычно, свеж и бодр и завтракал, лежа в постели. Глядя, как Тромба намазывает маслом хрустящую булочку, окунает ее в коричневый шоколад и отправляет в рот, Ричард почувствовал очередные спазмы в желудке и отвел глаза.

— Мой дорогой мальчик! — приветствовал его кавалер, указывал на стул возле кровати, — твое поведение вчера было выше всяких похвал, кроме одного маленького обстоятельства, которое заметил только я. Светский человек... — При этих словах Ричард тяжело вздохнул и замер, и кавалер, заметив это, поспешил осведомиться, в чем дело.

— Ничего особенного, экселенц. Немного побаливает голова.

— Именно на это я и хотел обратить твое внимание, как я уже говорил, светский человек должен уметь пить. Ты можешь мне не поверить, но вчера я выпил не больше трех бокалов за вечер и сумел провести ночь с очаровательной женщиной к нашему взаимному удовольствию. Это дает человеку возможность расслабиться и повышает аппетит. В то время как вино...

— Графиня?.. — Ричард проглотил остаток фразу, но слишком поздно.

Тромба улыбнулся.

— Я думаю, ты не рассчитывал на ответ, фильо мио[1]. Дворянин никогда не хвастает своими победами и не называет имен... Разве что когда он будет достаточно стар, чтобы писать мемуары, и все это уже не будет иметь значения. Но на этот раз я отвечу тебе, что, к сожалению, это была не очаровательная Амелия. Здесь на вилле живет нимфа, которая любит сводить мужчин с ума своими неожиданными исчезновениями и появлениями. Мне кажется, она положила на тебя глаз. Но я не собираюсь так легко уступить. Это напомнило мне, кстати, еще об одном обстоятельстве. — Тромба налил себе вторую чашку и намазал маслом третью булочку. — Вчера во время танцев, — продолжал он, — я не мог не заметить, что ты разговаривал с маленькой Венир. Не будем говорить о вкусах, мой дорогой мальчик. Если она тебе нравится, пожалуйста. Но мне показалось, она тебе дала от ворот поворот, причем довольно резко; так, что после этого ты покинул танцы, начал пить и больше не появлялся. Я не умею читать мысли, но один прибавить к одному получается два.

— Позвольте мне объяснить...

— В другой раз, — сказал Тромба. — Я просто хотел сказать следующее: похоже, ты влюбился. Когда светский человек получает отказ, он не уходит, крадучись. Он вежливо раскланивается с улыбкой, чтобы позже снова начать атаку и, если понадобится, снова и слова ее повторить. Поверь мне, под конец крепость падет.

— Я не понимаю, люстриссимо. Я не собираюсь жениться на сеньорите Маризе.

— Жениться? Господи, спаси нас! Кто здесь говорит о женитьбе? Какой здравомыслящий человек женится на такой бедной девушке? Мой мальчик, порой твоя простота убивает меня. — Тромба покачал головой и добавил: — Однако пусть это тебя не тревожит. Я гарантирую тебе, что с возрастом это пройдет. Я же хотел вкратце сказать тебе вот что. Что касается твоих манер, поведения, обращения, словом, внешних сторон светского человека, то тут ты поразительно многому научился за последние насколько дней. Я думаю, этим ты обязан своему актерскому дарованию. У тебя есть надежда выдвинуться. Но над чем нам с тобой теперь придется поработать, так это над внутренним содержанием, над философией успеха.

Двадцать четыре часа назад Ричард был бы в восторге от похвал Тромбы и с радостью слушал бы его наставления. Но сейчас, с больной головой и пересохшим ртом, он испытывал к ним полнейшее равнодушие. Идея выдвижения в высшие круги, к которым принадлежал и старый граф де Ланды, значительно упала в его глазах. Мысль о том, чтобы задержаться еще на несколько дней на вилле Баньоли, также не прельщала его. Однако кавалер был воплощением щедрости, и не стоило обижать его невниманием. Поэтому он решил сказать ему, что после прошлой ночи, когда он имел полную свободу общения на равных с гостями виллы, он едва ли в состоянии вернуться к игре в оркестре.

— Разумеется, — согласился Тромба. — У меня этого и в мыслях не было. Настоящим я назначаю тебя, дорогой милорд, своим личным секретарем. Ты будешь продолжать жить в этих комнатах, и я снабжу тебя чем-нибудь из моего гардероба. Ради бога, выбрось эти обноски, которые на тебе; они не подходят к твоему новому положению. Таким образом, ты будешь занимать здесь почетное место, и когда я через несколько дней отправлюсь навестить сенатора Гримани возле Стра, ты будешь меня сопровождать. Мы вернемся в Венецию в октябре и остановимся во дворце Гримани.

— Но мой контракт в театре Сан-Люка...

— Забудь о нем. Ты превратился из комедианта в делового человека. Видишь ли, мой мальчик, я решил сделать тебя своим помощником. Впервые в жизни я делаю подобный шаг. Твое вчерашнее представление окончательно утвердило меня в этом решении. Я думаю, мы будем полезны друг другу.

— В чем я вам должен помогать, экселенц?

Ричард стал гадать, что это могли быть за дела, на которые Тромба смутно намекал. Что заставляет его колесить по всей Европе, меняя столицу за столицей, переезжая с курорта на курорт? Кто он, человек близко знакомый с министрами, генералами, большими вельможами и всюду чувствующий себя, как дома? Может, он агент или принц? Как он умудряется жить на такую широкую ногу?

Тромба ответил:

— Мое ремесло — это удовольствия, Милорд, о, разве это не привлекательная профессия? — Он допил последнюю чашку и отставил поднос с завтраком в сторону. — Сейчас я тебе объясню. Удовольствия — это высшая и главная цель жизни человека, и это мое ремесло. Но удовольствия, как известно, которые я люблю, стоят немалых денег, поэтому их надо добыть. Любыми путями. Это тоже своего рода удовольствие. В качестве моего помощника ты будешь помогать мне, как в средствах достижения, так и в наслаждении конечным результатом.

— Каких средствах достижения?

— О, господи! — улыбнулся Тромба. — Их так много, что только перечисление их отнимет уйму времени. Игра, например. Я никогда не мухлюю в карты, но умею играть. Лотереи всегда приносят доход. Другой источник — оккультизм.

— Что такое оккультизм, ваша светлость?

Тромба откашлялся.

— Ну, как тебе объяснить? Мне много приходилось путешествовать по Востоку. Там я научился многим тайным секретам, которые придают магии ее сверхъестественную силу. Я знаком с кабалистикой. Я могу предсказывать будущее, вызывать души умерших, возвращать молодость, укрощать демонов, увеличивать алмазы и так далее. Я научу и тебя этим вещам, но для этого потребуется много терпения и практика.

Ричард не мог не знать каких-то очевидных для Тромбы вещей, но его воспитание в театральной семье не прошло даром. К тому же он слышал хвалебные речи очень многих карнавальных факиров, чтобы особенно удивляться.

— Я понимаю, — кивнул он.

— Нет, дорогой мой мальчик, ты не все понимаешь. Ты думаешь о вульгарных шарлатанах, которых доводилось встречать: Профессор Такой-то-Разэдакий на своей тележке на ярмарке. Ты не представляешь себе разницу между ними и тем, как кавалер Тромба показывает глубину своих познаний перед нужными людьми в нужном месте и в нужное время. Манера преподнесения, эффект и вознаграждение на порядок выше. Но по моим наблюдениям оккультизм лучше всего окупается в соединении с другими проектами, вроде того, который я планирую на ближайшее будущее. — Тромба замолчал, поправляя ночной колпак, который съехал набок, и устремил на Ричарда острый взгляд. — Это дело, которое не может подлежать огласке. Если государственные инквизиторы...

— Вы можете положиться на меня, экселенц. Я не отплачу вам за вашу доброту черным предательством.

— Я этого и не думал, — ответил Тромба. — К тому же тебе гораздо выгоднее держать язык за зубами. Ты когда-нибудь слышал о «свободных масонах»?

Ричард прищурил глаза. Конечно, он слышал об этой тайной организации, которая была разбросана по всей Европе. В отличие от англосаксонской материнской организации Свободные Масоны сделали поворот к свободе мысли и более радикальной политике. Достигнув наивысшего расцвета в Австрии и России, масонское движение не пользовалось особой популярностью в Венеции и прочих католических государствах, и из-за таинственности, которая окружала эту организацию, считалась здесь потенциальным врагом церкви и общества. Но Ричард слышал положительные отзывы о масонах от Гольдони, который придерживался либеральных взглядов, и поэтому вопрос Тромбы не столько его ошеломил, сколько заинтересовал.

— Да, экселенц, — ответил он.

— Так вот, мой мальчик, я — масон. Но я нахожу действия этого старинного и славного ордена несколько ограниченными. В мою задачу входит расширить их путем привнесения в орден восточного окккультизма, который древнее фараонов, и сейчас я занят сознанием масонских лож, придерживающихся аналогичной точки зрения. Мистические силы, которые приобретает члены нашего нового ордена, воистину неоценимы. Как его основатель, я являюсь зачинателем всех операций ордена. Некоторые дворяне проявляют значительную заинтересованность. Надеюсь, теперь ты понимаешь, что значит быть моим помощником?

По выражению лица Тромбы невозможно было угадать, верит ли он сам в магическую силу новой секты. Оно было торжественно, а голос звучал убедительно. Но Ричард со своей головной болью не испытывал никакого влечения к оккультизму. Несмотря на все старания Тромбы придать этому делу серьезный характер, выглядело оно довольно сомнительно. Идея заключения контракта с театром Сан-Люка и написания комедии «Фальшивый кавалер» в данный момент казалась ему более надежной и привлекательной. Кроме того, он был достаточно проницателен, чтобы не разглядеть подоплеку сделанного ему предложения. Вспоминая философствования Тромбы относительно обмана, он понял, что здесь дело не ограничивается альтруистическими соображениями.

— Это большая честь, люстриссимо, — сказал он. — Но почему вы выбрали именно меня?

Словно прочитав его мысли, Тромба решил быть откровенным.

— Резонный вопрос, Милорд, — кивнул он. — Я, конечно, мог бы рассказывать, как сильно люблю тебя, но этим тебя не проведешь. Я делаю тебе это деловое предложение, потому что, конечно, рассчитываю, что ты можешь быть мне полезен. Но не здесь, в Венеции — тут ты просто продолжишь свое знакомство с искусством добиваться успеха в делах — а в Англии.

— И Англии? — изумился Ричард.

— Да. Богатая и многообещающая страна. Я намереваюсь посетить ее, после того как покину Венецию, и надеюсь взять тебя с собой. Доктор Гольдони рассказал мне историю твоего рождения, что ты сын милорда — так они называют английских графов, кажется, Марни, одного из наиболее уважаемых дворян королевства. Насколько я знаю, ты — его единственный сын. Моей задачей будет доставить тебя в его дружеские объятия, и в этом случае твое будущее будет обеспечено, а я получу рекомендации, открывающие мне двери в высшие круги английского общества. Возможно, меня ждет даже более солидная награда. До прошлой ночи меня мучили некоторые сомнения, но теперь я убежден, что все шансы на твоей стороне. Самая головокружительная карьера! Вот вкратце весь мой план. И я заслуживаю твоих благодарностей.

Но, к изумлению Тромбы, Ричард покачал головой.

— Я, действительно, благодарен вашей светлости, хотя боюсь, что из этого ничего не выйдет.

— Но почему, ради бога?

— Потому что ни я, ни моя мать никогда не обращались за помощью к лорду Марни, и я не стану это делать без ее согласия.

— Послушай! — Тромба пустился описывать все прелести карьеры, открывающейся перед сыном лорда Марни. Вопрос о происхождении не играл существенной роли. Купленное место в парламенте устраняло это препятствие. Здесь были и служба за границей, и армия, и двор, и богатая женитьба. Богатство, признание, светское общество. — Вместо того чтобы служить половиком для таких, как Сагредо, ты будешь гордо держать голову наравне с ними. Вместо того чтобы зарабатывать на жизнь, ты будешь независим. Неужели ты хочешь сказать, что отказываешься от всех этих благ из-за ложной сентиментальности?

Ричард не видел смысла спорить по этому поводу.

— Вы считаете ложными все чувства, которые не связаны с деньгами?

— А как же я? — продолжал Тромба. — Вы же только прошлой ночью изливались мне в благодарности. Если я попрошу тебя об услуге, что это будет самый счастливый день в твоей жизни. К счастью, я-то знаю, чего стоят все эти уверения!

— Но, ваша светлость, это же зависит не только от меня, но и от моей матери.

— Убеди ее. Надеюсь, она не слабоумная?

— Я поговорю с ней, экселенц.

— Когда?

— Сегодня вечером.

— Значит, ты все же намерен вернуться в Венецию? А как насчет места, которое я тебе предлагаю?

— Дайте мне время подумать.

— Ах! — сказал Тромба.

Внезапно в этот момент черты его лица разгладились, и он даже улыбнулся, несмотря на свои недостатки, он хорошо знал человеческую природу. Пусть этот молодой осел отправляется в Венецию, спустит деньги, которые здесь заработал и снова почувствует в них нужду. Он не забудет блестящую альтернативу, предложенную ему Тромбой. Каждый новый день будет напоминать ему об этом. И он скорее позабудет свою теперешнюю головную боль и телячью любовь, если загвоздка только в этом. Кроме того, у него будет еще одна причина поехать в Англию, нечто, что кавалер предвидел и в некоторой степени этому способствовал.

— Хорошо, мой мальчик, поступай, как считаешь нужным. Обдумай все. Торопиться некуда. Я не собираюсь покидать Венецию до Великого поста. Я надеюсь, мы будем видеться время от времени. И помни, пожалуйста, что я твой друг, что бы ты ни решил относительно Англии.

Ричард, чувствуя себя в долгу перед своим покровителем, поблагодарил Тромбу очень горячо. А Тромба добавил:

— Мне трудно поверить, что молодой человек твоих способностей, духа и надежд, облечен всю жизнь пить пиво, вместо того чтобы пить бургундское. Но если это так, то свыкнись с мыслью, что тебе придется его пить где угодно, но только не в Венеции. Ты понял меня?

— Как где угодно?

Кавалер улыбнулся:

— Ну, конечно. Если только ты хорошенько укроешься. А в театре Сан-Люка бывает так много народа, как и в Пизетте. Я надеюсь, ты не думаешь, что благородный Марин Сагредо позабудет вчерашнюю ночь? Наша вендетта была слишком хороша для этого. Или, может, ты считаешь, что, сделав его посмешищем здесь, ты можешь спокойно забыть о нем? — Тромба покачал пальцем. — Когда ты с ним встретишься следующий раз, Милорд, это будет не в частном театре и это будет уже не состязание в остроумии. Преимущество будет всегда на его стороне. Можешь поверить мне на слово.

После вчерашней победы Сагредо совершенно вылетел у него из головы. Сейчас же, на трезвую голову, мысль о нем заставила Ричарда похолодеть. Ходили служи, что после спектакля он в разъяренном состоянии уехал на одну из своих вилл около Местре, подальше от Бренты. Но зимой он, несомненно, вернется в Венецию. Тромба не преувеличивал опасность, связанную с его возвращением, она была вполне реальна, и над ней стоило серьезно поразмыслить. Однако первая реакция Ричарда была отрицательной.

— Он не выгонит меня из Венеции.

— Тебе повезет, если останешься жив, — пожал плечами Тромба. — Но в любом случае, это твои проблемы. — Он дернул за шнурок колокольчика, призывая слугу, и отбросил простыню со своих мускулистых ног. — Пора заняться повседневными делами. Раз ты настаиваешь на отъезде, то позволь мне пожелать тебе счастливого пути — насколько это возможно, конечно.

В Фузине Ричард опоздал на паром и, вместо того чтобы дожидаться следующего, он позволил себе роскошь нанять частную лодку. Было приятно развалиться на мягких подушках, пока лодочник перевозил его через трехмильную лагуну. Воспоминания о вилле Баньоли остались далеко позади. Его родной город приближался. Сквозь полузакрытые глаза он наблюдал за его величественными куполами, золотящимися на солнце. Звонили колокола. Невдалеке слышалась песня:

Рим велик, а Венеция довольно большая;

Рим священен, а Венеция прекрасна...

Это звучало, как приветствие.

Башни вырастали все выше в голубом небе. Он уже почти различал шум города. Вскоре он снова будет плыть между священных стен, мимо Джудекки, мимо Святой Марни, через широкий залив Сан-Марко, пестреющий флагами кораблей со всего мира. Ему чудилось, что он спал, и только теперь проснулся. Мир Бренты казался дешевым маскарадом...

[1] Сын мой (ит.).

Глава 11

11

Мать Ричарда, Жанна Моранди, думала о нем в этот послеполуденный час, когда стук двери и звук знакомых шагов заставили ее выбежать из комнаты.

— Ричард! Мон трезёр![1] — В этот момент ее лицо сияло остатками былой красоты.

Ричард слегка приподнял ее, раскачивая из стороны в сторону.

— Петит маман![2] Вот я и снова здесь!

Не переставая радоваться, они покинули вестибюль, и только тут Жанне пришла в голову мысль, как он тут оказался.

— Но, дорогой Ричард, что произошло? Ты должен играть в оркестре еще два месяца — до октября. Что-нибудь там стряслось?

— Подожди! — Он потащил ее к столу. — Подожди!

И на стол шмякнулся тяжелый кошелек, из которого высыпалось несколько золотых монет.

— Вот!

— Но, Ричард!..

На стол легли табакерки.

— Вот!

— Но, дорогой!..

— Вот! — Он протянул ей бриллиантовую заколку синьоры Траян. — Маленький подарок для тебя. Красивая, правда? Она тебе нравится?

Жанна глядела на драгоценности, совершенно ошеломленная.

— Она прекрасна. Но как... Объясни, пожалуйста.

Он продолжал поддразнивать ее.

— А где Баббо? — Это было прозвище его отчима.

— Он ужинает в городе, — рассеянно ответила она.

— Что слышно хорошего от Джулио и Карло? — спросил Ричард. Это были его сводные братья, они еще учились в школе в Падуе.

— Все хорошо... Но почему ты уходишь от ответа? Я требую, чтобы ты мне сказал!..

Но в этот момент в комнату вбежала маленькая горничная Нана и бросилась приветствовать Ричарда. И любопытство Жанны опять осталось неудовлетворенным.

— А теперь, — не выдержала она, бросая гневные взгляды на разложенные по столу предметы, — если ты мне не объяснишь, как попали к тебе эти вещи, я буду думать, что ты грабитель!

Наконец, Ричард все же поведал ей всю историю. Но ему надо было так много сказать, описать, пересказать снова, что это отняло у него все время до ужина. Только после этого, когда они уселись по небольшом балкончике, выходящем на площадь Джованкризостомо, они начали серьезный разговор.

Полулежа в широком шезлонге, возле которого на стуле сидел Ричард, она воскликнула:

— Я хочу услышать с самого начала! Кто такой кавалер Тромба? Ты мне этого так и не сказал прямо.

Ричард колебался. Как ни странно, но после недельного знакомства с ним он так и не мог ответить на этот вопрос точно.

— Синьор из Неаполя, — сказал он. — У него с собой были письма от кардинала де Берниса и монсеньора де Вольтера. Здесь он находится под покровительством сенатора Гримани и других влиятельных лиц.

Ричарду хотелось бы, чтобы его внутренняя убежденность соответствовала убежденности его тона. Его утренний разговор с Тромбой оставил в нем осадок беспокойства. По его собственным словам, кавалер просто был искателем приключений. Однако, кем бы он ни был, он был щедр и откровенен с Ричардом, и тот обещал сохранить его слова в тайне. Он даже пообещал поговорить с матерью относительно поездок в Англию. Сейчас был самый подходящий для этого момент.

— Кстати, после Венеции месье Тромба намеревается посетить Лондон. Он приглашает и меня с собой.

— А зачем? — в ее голосе звучали тревожные нотки.

— Видишь ли, Гольдони рассказал ему о моем отце. Похоже, что лорд Марни занимает сейчас в Англии очень высокое положение, гораздо выше, чем раньше. У него нет детей. Месье Тромба хочет познакомить нас.

— Зачем? — Вопрос был задан ледяным тоном.

— Честно говоря, кавалеру нужен поручитель в Англии. Помимо этого он считает, что тем самым устроит мою судьбу.

После минутного молчания Жанна спросила все тем же сдавленным голосом:

— Что ты ему ответил?

— Я сказал, что не могу решать без твоего позволения, и обещал поговорить с тобой.

— Мое разрешение не обязательно, Ричард, — после нового молчания сказала она. — Ты уже взрослый человек и можешь решать все сам.

Нагнувшись к ней, он накрыл ладонью ее руку:

— Петит маман! Я ответил ему так потому, что предполагал твое несогласие. Тогда мне не о чем было бы спорить. Что я буду делать в Англии? Ты и близкие мне люди живут здесь. К тому же, я хочу писать пьесы и играть в театре Сан-Люка. Деньги — это еще далеко не все. Почему я теперь должен вешаться теперь на шею лорду Марни, если мы столько времени обходились без него? Смешно!

Напряжение тут же спало. Ее рука расслабилась.

— Как ты любишь поддразнивать свою мать! Ты меня страшно напугал. Конечно, я буду против! Конечно, это выглядит смешно. И мне кажется, тебе следует держаться подальше от этого Тромбы! Ее мысли приняли совсем другое направление. — Так значит, месье Марни стал великим, богатым и бездетным. Что ж, он сам выбрал известность и богатство вместо счастья. Нельзя иметь все одновременно. Я надеюсь, он доволен своей жизнью. Но расскажи мне еще о Бренте.

Естественно, Ричард начал с рассказа о Марине Сагредо. К удовольствию Жанны, он живо обрисовал, как происходило отомщение, и постольку он не драматизировал события, рассказ получился очень увлекательным.

— Все же, — заметила она, — очень плохо, если этот молодой человек затаит обиду. Но, возможно, он позабудет об этом, возможно, он слишком горд, чтобы замечать тебя. По крайней мере, я на это надеюсь. Иначе... — Она умолкла.

— Что иначе?

Он был удивлен, что она думала так же, как и Тромба.

— Тебе придется покинуть Венецию — на время. Дворяне здесь полновластные хозяева. Кажется, я тебе еще не говорила, что Баббо предложили возглавить оперу в Бордо со следующего года. В Париже тоже существует театр итальянской комедии. Даже невзирая на Сагредо, тебе пришла пора посмотреть мир.

— Я не собираюсь убегать от него.

Она не стала спорить, но сказала спокойно:

— Не стоит горячиться! Театры откроются только через два месяца. Вполне вероятно, что к этому времени синьор Сагредо позабудет о существовании Ричарда Моранди. Значит, ты был целую ночь в роли графа и танцевал с этой прелестной мадам де Ланды? Она очень хороша собой? Как она была одета?

Рассказывая матери о событиях прошлой ночи, Ричард вдруг поймал себя на мысли, что его отвращение к светскому обществу значительно поутихло по сравнению с утром, как и его головная боль. Напротив, глядя на тесную комнатку, унылые серые строения по бокам площади, Ричард снова и снова вспоминал великолепие виллы Баньоли. Он слышал запах духов Амелии де Ланды, видел озорной блеск ее глаз над бокалом с шампанским, он вспоминал отражение свое в зеркале Тромбы. Даже вчерашняя ссора с де Ланды за карточным столом начинала ему казаться более забавной, хотя он и умолчал о ней в разговоре с матерью. Возможно, в конечном счете, он и сделал глупость, что не остался с Тромбой. Следующие шесть недель в Венеции будут тоскливыми.

Так что его описания виллы Баньоли были достаточно красочными. И только через некоторое время Ричард обратился к матери как можно более равнодушным тоном, который, впрочем, не ускользнул от нее.

— Кстати, мама, ты ничего не слышала об Антонио Венире? Кажется, он был женат на австрийской балерине?

— Да, конечно, — кивнула она. — Лет двадцать назад в «Опере» не было ни одного человека, который не знал бы Хелен Венир. Она была великой балериной. Я ее встретила, когда она впервые приехала в Венецию еще невестой. Потом ее муж женился на ней в Вене, насколько мне кажется. Она уже умерла. Прекрасная женщина. А почему ты спросил?

— Я встретил ее дочь, Маризу Венир. Она гостила у Видиманов.

Жанне не нужно было быть чересчур проницательной, чтобы почувствовать, что тут что-то кроется. Тон Ричарда был слишком уж равнодушным.

— А! Она тебе понравилась?

— Очень привлекательна. И танцует хорошо. Хочет стать балериной, как и ее мать.

— В самом деле? — Жанна изобразила равнодушие тоже. Затем последовала пауза, Хотя глаза ее сверкнули, когда Ричард добавил:

— Она не похожа на других девушек, которых я встречал. Так независима.

— И слегка развязна, наверное. Эти современные девушки так дешево ведут себя, — схитрила Жанна.

Маска равнодушия слетела с лица Ричарда.

— Я совсем не это имел в виду. В ней нет ничего дешевого или вульгарного. Я имел в виду независимость в своих откровенных суждениях и поступках... она... я имел в виду...

Жанна снова схитрила:

— Значит, ты влюбился в нее? Ну, что ж, мой дорогой, она не первая и не последняя. Ты постоянно влюбляешься то в одну, то в другую девушку. То это была маленькая Аннета Бари в театре Сан-Люка, то Мария Фонтанелли из нашей труппы, затем Беттина...

— Ну, пожалуйста, — вмешался он. — Пожалуйста! Это было совсем другое. Их нельзя сравнивать с Маризой Венир. Они просто обычные девушки, она же... — Он тщетно пытался подыскать подходящее слово. — Ну, во-первых, она — дворянка...

Выудив из него достаточно сведений, Жанна посерьезнела.

— А кто есть ты — если ты действительно влюблен? Об этом ты подумал? Неужели ты не видишь...

Он нетерпеливо прервал ее:

— Мы оба из бедных семей. Ее мать выступала на сцене, и она тоже хочет попасть на сцену. Нет, я не вижу ничего такого. И потом, что касается происхождения... — О том, что он узнал прошлой ночью от де Ланды, разумнее было умолчать. Поэтому он слегка запнулся. — Мама, ты знала, что мой дедушка, барон Марни, был в действительности сыном короля Англии Карла, и что я похож на него, как две капли воды? Ты это знала? — Опустив тот факт, что он был пьян, Ричард пересказал ей часть своего разговора с графом.

Он был удивлен, когда она холодно ответила:

— Да, я знала. Мой отец однажды показывал мне миниатюру с изображением Черного Барона. Ты очень похож на него. Насколько я знаю, он был большим негодяем. И я слышала сплетни, что он был сыном короля. Ну и что с того, Ричард?

— Как что с того? Раз так, я думаю, что моя кровь ничуть не хуже той, что течет в жилах семьи Венир. Ты говоришь как будто...

Она протянула руку и положила ее ему на колено:

— Нет, я этого не хотела говорить. Ты сказал, что она бедна. А что ты можешь ей предложить? Думаешь, ты нужен ей?

Этот вопрос вернул Ричарда на землю. Он понял, что зашел в разговоре слишком далеко, и сейчас попытался улыбнуться.

— Ты дотронулась до больного места, мама. Нет, она не любит меня — напротив...

— Но почему?

И тогда он, смущаясь, поведал ей о несостоявшемся свидании и том приеме, которым она наградила его в зале для танцев.

— И, несмотря на это, ты все же любишь ее?

— Не беспокойся, я не дурак, — пожал он плечами. — Ты права. Мне нечего ей предложить. Но я бы хотел еще разок увидеться с ней, объяснить... — Его голос упал.

— Лучше не стоит, — возразила Жанна. — Занимайся лучше своими Аннетами и Беттинами, мой дорогой. Эта мадемуазель Венир, похоже, хорошая девушка. Но ты еще молод, чтобы думать о женитьбе. Послушайся моего совета, пока еще не поздно и ты не втянулся. — Она резко открыла свой веер. Ее мысли на мгновение ушли в сторону от Маризы Венир. — Ты можешь сделать мне одолжение? — спросила она импульсивно. — Это очень важно.

— Конечно, если я только в силах.

— Ты можешь и должен это сделать. Выбрось из головы разговор с графом де Ланды: Черного Барона и все такое прочее. У тебя есть более достойные предки для подражания. Обещаешь?

— Бон Дё![3] — Ричард ожидал совсем другой просьбы и поэтому рассмеялся. — Я не принял этого всерьез.

— Я надеюсь, что это так. Постарайся никогда этого не делать. Обещаешь?

Он был рад успокоить ее:

— Обещаю. Но почему это тебе пришло в голову?

Она заколебалась.

— Сама не знаю. Мне подумалось, что иногда опасно возрождать мертвых.

[1] Мое сокровище (фр.).

[2] Мамочка! (фр.)

[3] Господи! (фр.)

Глава 12

12

Стремления, которые движут юностью, не всегда понятны ей самой. Ричард прибыл в Венецию, горя желанием написать комедию о своей собственной глупости, с которой он вел себя на вилле Баньоли. Она была призвана залечить его душевные раны и одновременно стать занимательной для публики. Однако, к его удивлению, сюжет или, вернее, наброски для сюжета будущей пьесы улетучились из его головы уже на следующей неделе. Вместо того чтобы засесть за работу, он слонялся по городу, приобретал себе новый гардероб, проводил большую часть времени в кофейных и пиццериях. Он чувствовал, что ему нужно развлечься. Сюжет для комедии был великолепен, но он ничего не потеряет, если пока полежит в бездействии. В действительности же его голова была занята не столько идеей новой пьесы, сколько мыслями о том, что Мариза Венир должна была уже к этому времени вернуться в Венецию. Он еще не сознавал, что мысли о Маризе Венир в большей степени связаны с приобретением нового костюма и его праздным времяпрепровождением.

Какая разница, вернулась она или нет? Он был убежден, что она презирает его, а раз так — он должен послушаться совета матери и забыть о ней. Он должен ее забыть в любом случае. Как указала ему мама, его надежды были беспочвенны и тщетны. Ему нечего было ей предложить даже в том случае, если бы ему удалось помириться с Маризой, организовать их встречу и представиться ее отцу. Нет, это было безнадежно! Не стоит совершать глупых поступков. Но когда он часто бродил по Мерцерии и другим оживленным улицам города или, сидя в кофейне, вместо того чтобы читать газету, наблюдал за прохожими, спешащими по делам под арками Пьяццы, его интересовали совсем не магазины или люди. Рано или поздно каждый венецианец попадал в эту часть города. Что дурного, если он случайно заметит ее по улице? И если в одно прекрасное утро он окажется на мосту Риальто и свернет в направлении Сан-Тома и канала Фрескада, и в этом тоже не будет ничего необычного. Обыкновенная прогулка, как и в другие дни. Только по чистой случайности он может оказаться возле ее дома. Но при этом он одевался слишком шикарно для обычной летней прогулки по Венеции.

Дорога от Риальто до района Сан-Тома лежит через Кампо-Сан-Поло, затем по улице Фрари и, наконец, небольшой канал на юг. Ричард плохо знал этот квартал и несколько раз спрашивал дорогу у прохожих, пока не остановился перед мостом, дугой повисшим над Рио-Фрескада. Слева от него стояло трехэтажное каменное здание, одной стороной обращенное к каналу, другой — к улице. Несмотря на потрепанный временем внешний вид, этот дом должен был служить частным жилым домом, в отличие от магазинчиков и лавок на правой стороне улицы, и Ричард решил, что это и есть тот самый «палаццо», который ему описывала Мариза.

Он в раздумье облокотился на парапет моста. Он был, наконец, рядом с домом Маризы, но это не приблизило его к ней ни на шаг. Более того, внешний облик дома совсем не вязался в его памяти с образом Маризы. Казалось, что в нем никто не живет. Он создавал впечатление пустоты. Нижние окна были зарешечены, верхние тускло отсвечивали на солнце, Из дома не доносилось ни единого звука. Огромная тяжелая дверь, зажатая между массивными колоннами, казалось, не открывалась уже в течение долгого времени.

Возможно, что, в конце концов, он просто ошибся улицей и здесь, действительно, никто не живет. Дом Венир может быть несколько дальше вверх или вниз по каналу. Ричард попытался разобрать надпись на потертой дощечке с гербом, висевшей над входом, но расстояние было слишком большим. Поэтому он пересек мост и направился по каменной набережной канала в сторону отделанного мрамором фасада дома. Нет, он не ошибся. На проржавевшей от непогоды дощечке по-прежнему красовались скрещенные шпаги фамильного герба Венир, знакомые любому венецианцу.

И что дальше? Он перестал притворяться перед самим собой относительно своего нарядного костюма и цели сегодняшней прогулки. Он вынужден был признаться себе, что им двигало желание не только увидеть дом, но и саму Маризу, равно как и признать тот факт, что, к сожалению, вторая половина его надежд казалась неосуществимой. Он стоял, тщетно вглядываясь в пустые глазницы окон и на балконы. Ни звука, ни иного признака жизни. В какой-то момент в его голове мелькнуло безумная мысль взять в руки бронзовое кольцо, свисавшее из пасти львиной головы на двери и постучать. Но идея была слишком безумной, чтобы ее можно было осуществить. Какой бы нетрадиционной семьей ни слыли Вениры, они бы не позволили совершенно незнакомому человеку прийти к их дочери, даже если бы они и были в хороших отношениях. Он должен был оставить эту затею и вернуться помой. Нет смысла обивать порог и дальше. Конечно, потом он сможет попробовать прибегнуть к помощи серенады, нанять гондолу и музыкантов. Но он стоит ниже ее по социальному происхождению. И потом это бы означало, что он отказывается от своего решения забыть ее. И все же — к чертям притворство и самообман! Он внезапно понял, что безумно любит Маризу.

Повернувшись спиной ко дворцу, он рассеянно глядел на воды канала и вскоре заметил какой-то небольшой предмет. Это было животное, слишком крупное для крысы, которое оказалось небольшим щенком. Его сносило течением под мост, и он изо всех сил работал лапами, пытаясь выбраться на каменный парапет набережной. Судя по веревке, свисавшей с его шеи, его, несомненно, хотели утопить, но груз оборвался. Однако это только оттянуло печальный конец, который все равно был неминуем.

При виде этого зрелища в груди Ричарда возникло тревожное чувство. Он был очень привязан к собакам и в детстве не раз дрался с уличными мальчишками, спасая от их рук очередного замученного щенка. Это была одно из главных его слабостей, проистекавшая, возможно, из его собственной беззащитности. Венецианские мальчишки часто смеялись над ним за это, но втайне уважали. Вот и сейчас он мгновенно проникся жалостью к этому бедняге, жизнь которого висела на волоске. Сделав шаг вперед, он свистнул и позвал щенка, надеясь, что тот услышит его и подплывет к тому месту, где он стоял, чтобы он мог его вытащить. Но щенок продолжал неистово скрестись когтями по парапету, пытаясь зацепиться. Если отбросить вероятность появления случайной гондолы, то единственный способ, которым он мог достать щенка, было лезть в воду самому. Но он был в своем новом костюме, стоившем десять цехинов. Быстро посмотрев в обе стороны канала, он увидел, что поблизости нет ни одной лодки.

Маледетто![1]

Щенок продолжал барахтаться, царапая каменный мол. Вот он исчез под водой, но последним усилием вынырнул на поверхность.

— Держись, песик! — крикнул Ричард, быстро скидывая шляпу, камзол, галстук и рубашку, затем он добавил к ним туфли и чулки и скользнул в воду. В конце концов, если пострадают его новые бриджи, это будет не так страшно.

До щенка было не более десяти ярдов, но Ричард поспел в тот самый момент, когда тот уже совсем обессилел. Зажав его в руке, Ричард огляделся, размышляя, как поступить дальше. Он не мог выбраться на берег с этой стороны канала, отгороженного высокой стеной склада. С другой стороны, возвращаться ко дворцу тоже было сомнительно, поскольку вода стояла низко, и он бы не сумел зацепиться за каменный парапет. Наилучшим выходом было плыть к мосту, где к воде вели несколько ступенек.

Однако, повернув в том направлении, Ричард заметил, что он уже не один. Свист, шум и крики, всплески воды произвели гораздо больше шума, чем он предполагал. К его изумлению, дверь дворца распахнулась, и, что еще более невероятно, на пороге появилась сама Мариза, наблюдая за ним с парадного крыльца.

Очевидно, она не узнала полуголого пловца с длинными мокрыми волосами, облепившим его голову и лицо, и маленьким щенком, зажатым в руке.

— Браво, синьор, — закричала Мариза от всего сердца. — Как это благородно с вашей стороны. Щенок жив? Плывите сюда и давайте его мне. Потом я помогу и вам. — Но лицо Ричарда невозможно было спутать, и ее голос упал. Она с изумлением уставилась на него. — Вы? Синьор Моранди?

Ричарду захотелось утонуть от стыда. Встретить ее снова, находясь в таком виде: почти голым, плавая в грязном канале с дурацким щенком в руке! Нет, не так он представлял себе эту встречу. Подплывая ближе, он умудрился выкрикнуть:

— Извините... я не знал... прошу прощения...

Слегка порозовев, она наклонились к воде и, протянув руку, взяла мокрого щенка из ладони Ричарда.

— Бедняга! — сказала она, поглаживая дрожащего и поскуливающего щенка по шерстке. Затем снова протянула руку. — Теперь вы, синьор. Держите руку.

Он заколебался.

— Благодарю вас. Я доплыву до моста.

— Не глупите, хватайтесь! — Ее рука оказалась твердой и сильной. — Давайте!

Казалось, ничего не могло быть проще. Усилие с ее стороны, рывок с его, и он ухватится за край каменного ограждения. Но никто из них не принял во внимание, что парапет скользкий. Его вес потянул ее вперед, колени соскользнули по гладкому мрамору, он услышал отчаянный возглас «Санта Мария!», и они оба оказались в воде.

— Я не умею плавать! — Ее рука обхватила Ричарда, погружая его в воду.

— Расслабься! — прокричал он, отплевываясь водой. — Обними меня за плечи.

Ее рука сразу ослабела, сквозь облепившие лицо волосы она попыталась улыбнуться.

— Извините!..

— Извинить? — откликнулся он. — Это я во всем виноват, неуклюжий дурак.

Его захлестнула волна самоуничижения. «Это конец!» — мысленно сказал он себе. — Гранд финал. Встреча в голом виде и щенок еще куда ни шло, но стащить Маризу в воду, в грязный канал!.. К этому было нечего добавить. Такое не прощается.

— Ко гонзо![2] — С его губ сорвалось еще несколько фраз на родном венецианском диалекте.

— Синьор! — с укором произнесла Мариза. — Замолчите! Как мы выберемся отсюда?

У дворца послышался звук приближающихся шагов, раздался рассерженный голос, поминающий всех святых. Подняв голову, Ричард увидел широкоплечую женщину средних лет, которая с гневом смотрела, как они барахтаются в воде.

— Караул! Что случилось? Бедное дитя! Он пытается убить тебя? Ага! Бандит!

Маризе с трудом удалось вставить слово:

— Успокойся, Анзолетта. Это не бандит. Нагнись и дай нам руку, но смотри, сама не поскользнись. И пригляди за щенком.

— Каким щенком?

— Там... перед тобой.

Бросив полный отвращения взгляд на дрожащий комочек, женщина нагнулась и подала Маризе руку. С помощью сильной руки Анзолетты и поддержки Ричарда, Мариза вылетела из воды, как пробка, и через секунду уже стояла на ногах на набережной.

— Спасибо, Анзолетта. У тебя это получилось лучше, чем у меня. Теперь помоги синьору Моранди.

— Как? Вы знаете этого парня?

— Ну, конечно, знаю. Это синьор Моранди, тот, о котором я тебе рассказывала, помнишь, на вилле Баньоли — граф Роберто?

— Да, настоящий граф Роберто! — Анзолетта продолжала зорко следить за Ричардом. — Он похож на мавра или на пирата. Я своими глазами видела, как он стащил тебя в воду.

— Ничего подобного! — запротестовала Мариза. — Это была случайность. Пожалуйста, поторопись!

Все еще сомневаясь, Анзолетта придала телу Ричарда необходимый рывок, и вот он уже оказался сидящим на парапете набережной. Его тонкие хлопчатобумажные бриджи стали почти прозрачными от воды и обтягивали ноги так, что ничто не оставалось скрытым от посторонних взоров. Его единственным желанием было добраться до оставшейся одежды и как можно быстрее испариться.

К счастью, Анзолетта, перестав тревожиться, принялась за Маризу и выпустила Ричарда из поля зрения.

— Посмотри на это платье! Оно безнадежно испорчено. Вряд ли у них есть лишние деньги, чтобы швырять в канал. Но это еще не самое главное! Девушка из приличной семьи, дочь его светлости Антонио Венира покидает дом, чтобы сломя голову броситься в объятия незнакомого человеке, к тому же почти совсем голого. Нет, такого Анзолетта еще не встречала в своей жизни! За такое поведение следовало хорошенько выпороть, как это делали в добрые старые времена! И Маризе следовало бы об этом подумать!

Все это домоправительница Вениров говорила на диалекте Фриули и, по всей видимости, принадлежала к классу достаточно зажиточных крестьян. Несомненно, большую часть своей жизни она провела на службе у Вениров, и ее авторитетный тон говорил о том, что за это время оно фактически превратилась в главу семьи, маленького диктатора. Ее квадратное лицо, карие глаза, казалось, дышали энергией и излучали неодобрение. Ричарду стало даже жаль Маризу. Она стояла такая жалкая и беззащитная под этим градом упреков.

— И что еще хуже, так это то, что ты стоишь здесь, рискуя схватить простуду...

В это время мимо них проплыла гондола, и лодочник, раскрыв рот от любопытства, глядел на них во все глаза, Анзолетта понизила голос, пока тот не проплыл.

— А теперь немедленно домой! Фраскетта![3] Я запрещаю тебе трогать эту вонючую собаку!

Но Мариза подняла щенка и погладила по голове.

— Кара [4]... — прошептала она.

— Ну, по крайней мере, иди домой.

— А как же синьор Моранди? Мы не можем оставить его здесь в таком виде...

Ричард вмешался:

— Не тревожьтесь обо мне, мадонна. И еще раз простите...

Анзолетта резко изменила тон, прервав его. Он был удивлен внезапным изменением выражения ее глаз.

— Конечно, вы пойдете к нам. Сможете просушиться на кухне. Если мы позволяем это собаке, то можем позволить и живому человеку. Я не хочу, чтобы меня потом терзала совесть.

Она довольно неласково подтолкнула Маризу в направлении замка, но девушка вернулась и, улыбнувшись, кивнула ему. Это была та же самая улыбка, которую она ему подарила в первую ночь их знакомства в обмен на камелии.

— Ну что, вы идете? — грозно вопросила с порога Анзолетта. — Поторопитесь! И не забудьте ваши вещи.

Подгоняемый таким образом, Ричард собрал одежду и, стесняясь своей наготы, проскользнул в дверной проем, оставляя за собой мокрый след. С романтической точки зрения, его появление в палаццо Вениров представляло собой самую жалкую картину, какую себе можно было только представить. Однако, так или иначе, но он был здесь.

Дверь за его спиной со стуком закрылась...

[1] Проклятье! (ит.)

[2] Конченный дурак! (ит.)

[3] Вертихвостка! (ит.)

[4] Дорогой (ит.).

Глава 13

13

Как и во всех домах такого типа сразу же за дверью начинался небольшой коридор, энтрада, ведущий во внутренний двор, вокруг которого и возвышалась сама громада здания. Отсюда на второй этаж вела лестница, украшенная арками в готическом стиле и резными перилами. Посреди двора высилась неизбежная в таких случаях мраморная колонна с фамильными гербами по бокам.

В старые времена этот дворец, очевидно, представлял собой грандиозное и красивейшее зрелище, остатки былого величия чувствовались в красивой планировке широкого внутреннего двора, в ажурных аркадах второго этажа, открывавших доступ в комнаты, в потертой временем, но все еще элегантной скульптуре на колонне. Но внутри здание было таким же обветшалым, как и снаружи, между каменными плитами двора пробивалась травка, некоторые окна верхних этажей не имели уже рам, по осыпавшейся штукатурке стен сновали юркие ящерицы.

Маризу тут же увели куда-то переодеться, и она забрала с собой щенка. Следуя за Анзолеттой, Ричард пересек внутренний двор и очутился на кухне: огромном, выложенном булыжником пространстве с почерневшими от копоти решетками и гигантским очагом, в котором, в свое время, вероятно, готовились блюда для сотни гостей сразу.

— Кладите свою одежду вот сюда, — экономка указала на грубо сколоченный стол из мореного дуба. — И помойтесь хорошенько вон в том тазу. Рядом с ним вы найдете ведро с чистой водой. Когда прилив низкий, вода в канале довольно грязная. Надо быть сумасшедшим, чтобы броситься в воду за собакой. Зачем вы это сделали?

Смущаясь, Ричард объяснил.

— Больше чувств, чем ума, — заключила Анзолетта. — Впрочем, не знаю, может, это больше говорит в вашу пользу, чем что бы то ни было еще. — Ричард почувствовал, что за грубоватой манерой общения Анзолетта пытается скрыть добродушную улыбку. — Я понимаю, что вам нужны новые бриджи! — продолжала она. — Пока вы будете мыться, я поищу замену у его светлости.

Вскоре она принесла ему чистое, но ветхое полотенце и исчезла.

Вода была холодной. После купания Ричард начал энергично растираться, чтобы хоть чуть-чуть согреться. К счастью, Анзолетта, вернувшись, увидела, что он уже оделся и сушил волосы. Тот факт, что ему по-прежнему не хватало некоторых существенных деталей туалета, казалось, совсем не смущало ее.

— Держите, — сказала она, протягивая ему бриджи. — Его светлость настояли, чтобы вы одели именно эту пару. Они очень элегантны — черный шелк лучшего качества. Его светлость надевает их только по особым случаям — последний раз это было на похоронах синьоры.

Ричард поблагодарил ее и начал одеваться, но, натягивая бриджи, он почувствовал некоторое неудобство, несомненно, они когда-то были элегантными, но их размер предназначался для менее крупного и высокого человека, чем Ричард. К тому же они так сильно поизносились со временем, что было сомнительно, что они смогут пережить это новое испытание. Он тактично указал на это Анзолетте, не желая в душе быть обвиненным в порче дорого сердцу графа имущества.

— Что ж, — рассудила она, — с этим ничего не поделаешь. Носите их в любом случае. Я сомневаюсь, чтобы они еще когда-нибудь пригодились его светлости, а продать их тоже вряд ли удастся. Я бы принесла другие, но, говоря по правде... — Она замолчала, так и не открыв правды. — Даже если они лопнут, — добавила она, — я думаю, что их хватит, чтобы прикрыть основную часть.

Ричард с осторожностью разделял ее надежды, делая первый шаг. Чтобы хоть как-то выправить положение, так как бриджи не доставали ему до колен, он натянул наверх чулки. К счастью, на нем был длиннополый сюртук, который скрывал значительную часть нижнего белья.

Наконец, он смог надеть на себя свое новое роскошное платье: посыпанный пудрой камзол, модную рубашку, белоснежный платок вокруг шеи, белые чулки и башмаки с серебряными застежками. Черная лента, которая схватывала его волосы, слегка растянулась после пребывания в воде, но в остальном в его одежде не осталось и следа пребывания в канале. Анзолетта, у которой на лице было написано выражение глубокого удивления, сдвинула набок свой капор и выразила одобрение.

— Я и не знало, что вы такой славный джентльмен, — призналась она. — Не нужно принимать всерьез, что я вам тут наговорила. Согласитесь, что вы производили не самое лучшее впечатление.

— Безусловно, — ответил Ричард. С оттенком тщеславия он достал из кармана одну из подаренных ему табакерок и с поклоном предложил их домоправительнице. — Вы нюхаете табак, синьора? — Даже если бы Анзолетта и не занимала столь высокого положения в семье Вениров, что-то в ее облике заставляло обращаться с нею вежливо.

Взяв щепотку табака, она приложила его к ноздре.

— Чудесно! Настоящий севильский. Давненько я не нюхала такого табака. Благодарю вас.

Ричард тоже отсыпал себе шепотку, давая понять, что их дружеские отношения наладились. Анзолетта держала себя приветливо, но в ней еще чувствовалась некоторая настороженность.

— Его светлость, — продолжала она таким тоном, словно бы речь шла о соверене, — приглашает вас выпить чашку кофе вместе с ним и Маризой в верхнем павильоне. — Затем она добавила, чтобы уберечь его от слишком поспешных выводов. — Я сказала ему, что в данных обстоятельствах это его долг хозяина дома, как бы он ни ворчал, что его отрывают от дел.

— Я надеюсь, что мое вторжение не поставило вам слишком много хлопот?

— Нет, вы здесь ни причем. Тут замешаны музы или как их там еще. Стоит его от них оторвать, и он снова обретает человеческий облик. Но для этого еще нужно его от них оторвать. Поэтому, если вы посидите здесь на скамеечке или подождете во дворе...

Оставив Ричарда наедине с его мыслями, она подбросила поленьев в огонь, поставила кипятить кофейник и начала собирать на поднос кофейный набор, составленный из разных сервизов. Ричард наблюдал за ней с отсутствующим взором. Он был сильно взволнован предстоящей встречей с Маризой. Что из этого выйдет? Послужит ли эта встреча началом или концом? Удастся ли ему восстановить прежние отношения с Маризой? Что за человек Антонио Венир?

— Как вы оказались возле нашего палаццо? — внезапно спросила Анзолетта.

Ричард с ходу сочинил историю, в которой была и доля правды. Якобы он направлялся по делам в район Сан-Тома, пересек по пути Рио-Фрескада и остановился полюбоваться палаццо Вениров, тем более что знал о том, что здесь живет леди Мариза.

— И вы всегда так нарядно одеваетесь для прогулок в город?

— Мне нужно было нанести один визит.

Вопросы этой женщины заставляли его чувствовать себя неуютно.

Анзолетта сняла с огня кофейник и поставила его на поднос.

— Вы уверены, что ее светлость об этом ничего не знали? Она очень часто говорила о вас. Что-то уж больно все складно выходит.

— Напротив, синьора.

Анзолетта поправила капор и взяла поднос.

— Давайте, я отнесу, — предложил Ричард.

— Я должна сказать — нет! В нашем доме гости сами не носят подносов. Но вы можете открыть мне дверь.

Итак, воплощая в себе отсутствующий эскорт слуг, Анзолетта твердым шагом пересекла двор; Ричард последовал за ней.

— Осторожно, здесь ступеньки, — предупредила она, подходя к лестнице. — Местами они разбиты.

Но разбитыми оказались не только ступеньки. Проходя по аркадам верхнего этажа, Ричард дважды споткнулся о покоробившиеся плиты пола. То там, то здесь мелькали окна пустых комнат с полустертыми фресками на потолках и стенах. Можно было догадаться, что мебель постепенно было распродана, чтобы уплатить долги и поддержать существование семьи.

Остановившись у подножия внутренней лестницы, ведущей на третий этаж, Анзолетта постучала в соседнюю с ней дверь.

— Экселенц, кофе готов. — Но ответа не последовало. — Кофе, экселенц!

— Уходи, — донесся приглушенный голос. — Оставь меня в покое. Ва виа...[1]

Оно постучала снова.

— У нас гость, не забывайте. Синьор Моранди. Он ждет вашу светлость.

— Да, да, одну минуту, — простонал голос за дверью, — примите синьора от моего имени... Одну минуту...

Она пожала плечами.

— Ну вот, сами видите. Музы. Уйдемте наверх, я думаю, он скоро присоединится к нам. Если нет, то я вернусь и притащу его силой.

Она поднялась с ним вместе на третий этаж, где также пустовали все комнаты, в которых раньше жила прислуга, а затем по маленькой лестнице на крышу.

После полумрака дворцовых комнат, солнечный свет ослепил Ричарда, и он некоторое время стоял с закрытыми глазами, не видя раскинувшейся перед ним панорамы города.

— Феноменально, — воскликнул с ним рядом чей-то голос. — Синьор, вы, действительно, любите одеваться.

Открытая терраса, алтана, располагалась на крыше в нескольких шагах от него. В дверях его стояла Мариза. Ее еще влажные волосы были повязаны шарфом, в руках она держала щенка и моток желтой пряжи.

Ричард приосанился и изящно поклонился.

— Самый преданный слуга синьоры.

Мариза, копируя его манеры, сделала самый глубокий реверанс, насколько это ей позволил щенок на руках.

— Самая верная слуга синьора Моранди.

Ричард вспыхнул румянцем, его движения сразу стали скованнее. Ее тон живо напомнил ему, как она высмеяла его тогда в зале для танцев. Казалось, они вернулись к исходному положению, как будто совсем никакого совместного приключения в канале и не было.

Позабыв о приличиях, Ричард взмолился:

— Чем вы обижены, мадонна? Что случилось?

— Ничего, я думаю вам трудно свыкнуться с том, что вы больше не граф Роберто.

— Вам не нравится граф Роберто?

— Синьор Милорд мне нравится гораздо больше. Не думаю, чтобы граф Роберто отважился прыгнуть в канал, чтобы спасти такое крохотное живое существо, как это. — Она тепло посмотрела на щенка. — Щеголям это не под силу. — Внезапно выражение ее лица изменилось, и в ее глазах заплясали веселые искорки. — И я думаю, граф Роберто не побоялся бы смутить меня видом спущенных чулок.

Ричард посмотрел на свои ноги. Между бриджами и краем чулок образовалась зловещая полоса, в которой просвечивало голое тело. Но что еще хуже, от его изящного поклона бриджи лопнули и начали расползаться. Господи спаси и помилуй! И в таком состоянии он пытался изображать из себя светского человека! Сверху роскошный камзол, снизу — сплошной позор! Издав звук, похожий на мычание, Ричард нагнулся и поправил чулки. Это был какой-то злой рок. Стоило только ему приблизиться к Маризе, как с ним происходило что-нибудь унизительное или смешное.

Анзолетта, ничего не поняла в ситуации, но с растущим недовольством подслушивалась к их разговору, и, наконец, пришла на помощь Ричарду.

— Синьор Моранди, — произнесла она, входя в алтану и поставив на стол поднос, — я надеюсь, вы не станете обижаться на эту девушку, которая постоянно срамит себя и всю нашу семью. Я пыталась научить ее вежливости, но вы видите результаты. А что касается вас, повера ньокка[2], — продолжала Анзолетта, обращаясь к Маризе, — на вашем месте мне бы было стыдно за ваши слова. Ке сести! С каких это пор в палаццо Венир гостей принимают таким образом? Синьор ведет себя учтиво по отношению к вам, а вы поднимаете его на смех. Он спрашивает, чем он мог обидеть вас — вы обзываете его щеголем...

— Нет, Анзолетта, ты не поняла.

— Позвольте мне поверить своим ушам, я еще не глухая. И в довершение всего вы смеетесь над его одеждой. Разве его вина в том, что бриджи вашего отца для него коротки? Разве приличествует леди говорить об этом? Разве синьора может позволить себе подобные замечания? Я удивляюсь вам.

— Я... — Лицо Маризы стало пунцовым. — Простите меня, синьор! Я не хотела...

Теперь, когда преимущество было на его стороне, Ричард почувствовал жалость к девушке.

— Ну, конечно, мадонна! Я счастлив, что нравлюсь вам больше, чем граф Роберто. Но я, действительно, не хотел... я хочу сказать, что всегда готов выполнить любое ваше желание. — Он сделал паузу. — Боюсь, эти чулки будут постоянно падать.

— Пуфетта![3] — ответила Мариза. — Как будто это так важно. — Она обратилась к Анзолетте. — Ты не поняла. Мы с синьором Моранди слегка... поспорили на вилле. Он выглядел так важно и пользовался такой популярностью, что я подумала... В общем, я рассердилась и вела себя несколько резковато. Поэтому, когда он сейчас меня приветствовал элегантным поклоном и уверениями в глубокой преданности, я не могла удержаться, чтобы не сострить. Это слегка запутанная...

Ричард почувствовал себя, как моряк, проскочивший смертельные рифы и спокойно вплывающий в тихую гавань.

«С этого момента я буду стараться в будущем избегать этих подводных камней, — решил он про себя. — Что же касается светских манер, то в обществе Маризы их можно исключить из своего репертуара».

Анзолетта переводила взгляд с одного на другого.

— Действительно, запутали! Вы слишком молоды, чтобы ссориться с синьорами на загородных виллах! Вы слишком молоды, чтобы сердиться и смеяться над кавалерами. Подождите, пока вы выйдете замуж. Я с самого начала не одобряла вашу поездку на виллу Баньоли в одиночку. И была права.

Лаская щенка, Мариза перевела острие атаки в другое русло.

— Не позволяй этой грязной собаке лизать тебя в лицо, — продолжала женщина. — Что ты намереваешься с ней делать?

— Ты имеешь в виду Бапи? Как нам нравится имя Бапи, синьор Милорд? — И когда Ричард одобрительно кивнул, добавила: — Нам нужен сторожевой пес, Анзолетта.

Домоправительница не собиралась уступать без боя, заявив:

— В таком случае, можете выбирать между мной и собакой. У меня и без того хватает хлопот.

— Дорогая, я сам буду им заниматься.

— Чепуха, это я уже слышала!

— Я обещаю.

— Ваши обещания! Кто будет убирать за этим щенком? Я, Анзолетта. Вот, смотри, уже лужа на полу. К тому же от нее блохи, мало у нас своих блох?

— Но, дорогая, еще несколько штук...

— А кто будет его кормить? Я, Анзолетта.

— Нет, нет, я буду кормить его сама.

— Ты только так говоришь.

— Кара ти...

Перед такими просьбами невозможно было устоять.

— Вы сами видите, — обратилась Анзолетта к Ричарду. — Испорченная девчонка. От нее всегда только одни неприятности.

— Совершенно верно! — послышался голос от двери. — Но довольно ругать Маризу!

Ричард, застигнутый слегка врасплох, повернулся к человеку, вошедшему в павильон.

— А вы синьор Милорд, насколько я догадываюсь,— продолжал незнакомец, улыбаясь точь-в-точь как Мариза. — Я много слышал о вас после возвращения моей дочери с виллы Баньоли. Рад приветствовать вас. Меня зовут Антонио Венир.

[1] Уходи (ит.).

[2] Бедная кошечка (ит.).

[3] Зд: Ерунда! (ит.)

Глава 14

14

Поблагодарив хозяина за гостеприимство, Ричард уселся за стол. Радушное приветствие хозяина приободрило его, и он почувствовал себя раскованнее.

Антонио Вениру на вид было лет пятьдесят. Он был невысокого роста, сухощав и хорошо сложен. На носу у него красовался след от очков. По теплой погоде он был одет в один только камзол, наполовину расстегнутый. Однако, несмотря на это, белизна его тонких и красиво очерченных рук выдавали в нем аристократа. Также сразу привлекали внимание его глаза: живые и проницательные.

После рассказа о спасении щенка, который весьма позабавил Венира и побудил Ричарда принести свои извинения, разговор перешел к последней встрече Ричарда с Маризой на вилле Баньоли.

— Моя дочь говорило мне, — сказал Венир, — что вы артист, музыкант, пишете пьесы и являетесь другом Гольдони. Для такого молодого человека, я считаю, это достаточно много. Мало кто на ваших сверстников обладают столь разнообразными дарованиями.

— Доктор Гольдони в своей доброте преувеличил мои достоинства, экселенц, — ответил Ричард. — Что касается музыки, то чем меньше здесь будет сказано, тем лучше. А насчет игры на сцене и драматургии, возможно, когда-нибудь... — Он пожал плечами.

Мариза встряла в разговор.

— Синьор Отец, он чересчур скромничает. Доктор Гольдони сам рассказывал мне о комедии Ричарда под названием «Капитан Арлекин». Он сказал, что это была лучшая из комедий дель арте в последнее время. И, конечно, его выступление на вилле в роли графа Роберто вызвало там настоящий триумф.

— За исключением вас, мадонна, — заметил Ричард.

Она слегка покраснела.

— Ну, вы же знаете, что мне игра очень понравилась. Я говорила вам об этом. Просто, пожалуйста, давайте не будем говорить об этом.

— Хорошо бы! — воскликнула Анзолетта. — Она вела себя дерзко, ваша светлость.

— Не сомневаюсь, — кивнул головой Венир. Но не в его привычках было оставлять гостя без внимания. — А что вы пишете сейчас, сеньор Моранди?

Вот удачный момент, чтобы расписать «Фальшивого кавалера».

— Одну пьесу весьма необычного содержания, — ответил Ричард. — Ее сюжет пришел мне в голову на вилле Баньоли.

— Расскажите нам его, — подбодрил Венир.

— Пожалуйста, — попросила и Мариза, наклоняясь вперед.

То, что рассказал Ричард, было, конечно, описанием событий, приключившихся с ним. Он только заменил имена и слегка преувеличил гротесковые места.

Из его описания главных персонажей: Маризы, Тромбы, графини, Сагредо, ни Венир, ни Анзолетта не могли догадаться, о чем идет речь, зато Мариза уже в самом начале повествования бросила на Ричарда острый взгляд, затем улыбнулась, потом прикусила губу. Делая вид, что он излагает сюжет пьесы, Ричард мог с невозмутимом видом рассыпать Маризе в лице главной героини, Розауры, любые комплименты, и она тут была бессильна помешать этому. С другой стороны, описывая Арлекина — «фальшивого кавалера», Ричард тем защищал себя. Детали пьесы были им хорошо продуманы, и постепенно Ричард увлекся рассказом, в нем взыграл актер. Венир был доволен, Анзолетта едва сдерживала свои чувства. Мариза, одновременно смущенная и втайне обрадованная, тоже не могла удержаться от смеха. В конце пьесы изобличенный и осмеянный Арлекин получал приговор из уст очаровательной героини.

— Браво! — Венир зааплодировал, ему вторила Анзолетта. — Комедия в самых лучших традициях, синьор Моранди.

Одна только Мариза сидела молча, рисуя пальчиком на столе воображаемые линии.

— Как вам понравилась пьеса, мадонна? — спросил Ричард через некоторое время.

Она сокровенно улыбнулась.

— Мне кажется, что вы чрезвычайно талантливы, синьор. Но мне не понравилось героиня, мне кажется, что она слишком жестока, судя по тому, как она обращается с бедным мессиром Арлекином. — И Мариза снова улыбнулась.

Итак, «Фальшивый кавалер» имел успех, независимо от того, будет он поставлен или нет, если он напишет его.

Чувствуя, что разговор постоянно вертится возле его особы, Ричард решил переменить тему.

— Могу ли я спросить у вашей светлости о вашей работе? Я слышал, что вы пишете большую поэму о Венеции, но синьора Мариза, к сожалению, рассказало мне о ней очень мало. Моя комедии такая мелочь по сравнению с нею...

— Ничего подобного, — поспешил вставить Антонио Венир, — ничего подобного. Вы не могли бы мне объяснить, почему Академия Гранеллески настроена против Гольдони?

— Вот всегда он так! — вмешалась Анзолетта. — Стоит спросить люстриссимо о его работе, как он сразу же ускользает, как угорь. Кому какое дело до этой Академии как-она-там?

Ее поддержала Мариза.

— Действительно, синьор Отец. Почему вы так поступаете?

— Как я поступаю? — У Венира было несчастное выражение лица.

— Я сказала Ричарду, что это эпическая поэма, — продолжала она настаивать, — я было права?

— Ну, не совсем... больше философского содержания... Но синьор Моранди...

— В стиле Лукреция? — спросил Ричард.

— Нет, философия истории. А теперь давайте...

— Нет! — твердо произнесла Мариза. — Что вы имеете в виду под философией истории?

Венир тяжело вздохнул.

— Причинно-следственные связи, пиччина[1]. Силы, движущие жизнью и смертью народов. Наша венецианская республика стоит на пороге краха. Почему? Это главный вопрос.

Из уважения к Вениру Ричард сдержал улыбку, но применяемые отцом Маризы термины показались ему несколько экстравагантными. На пороге какого краха стоит Венеция? Хотя ее империя и сократилась со времен ее колониального величия, но она по-прежнему оставалась на континенте, по обоим берегам Адриатики. Ее флот по-прежнему влыдычествовал в Средиземноморье, а венецианские корабли бороздили все океаны мира. Стоило только взглянуть на мерцающий огнями город, чтобы почувствовать его непрекращающееся движение, бессмертное существование. Непокорные кони на портале Святого Марка по-прежнему воплощали в себе дух Венеции. Лев продолжал стоять на страже на своей колонне на Пьяцетте[2]. На Вознесение позолоченный «Букентавр» каждый год вывозил в море дожа. Ричард вспомнил роскошь и богатства, виденные им на берегах Бренты и здесь, в городе, тщеславие и помпезность всемогущих патрициев. Крах Венеции? А как же могучая Франция, величественная Испания и Австрия, суетливая Англия? Все ему казалось достаточно прочным.

— Крах? — переспросил Ричард.

— Да. Можете называть это как вам угодно: последняя стадия, фаза. Все признаки налицо.

— Какие признаки имеет в виду ваша светлость?

Венир задумался.

— Я философ, а не священник. Но позвольте мне задать вам вопрос. Какая религия сейчас является официальной в Европе?

— Конечно, христианство, сэр.

— А вы бы назвали его истинной религией? Я имею в виду подлинную веру, с которой люди живут в сердце и ради которой идут на смерть?

Непривычный к таким дискуссиям, Ричард только хлопал глазами.

— Ну, хорошо, — продолжал Венир, — давайте сформулируем вопрос по-другому. Что в настоящее время занимает людей больше: спасение души или мирские наслаждения?

— Последнее, сэр, но разве так было не всегда?

— Ты прав, но здесь есть большая разница. Весь вопрос в том, до какой степени это может развиваться? Христианство победило в Европе не просто благодаря уговорам попов. Такие понятия, как милосердие, прощение, честь действительно тогда имели смысл. Они отражали дух и веру того времени, которые теперь безвозвратно утрачены. Я придерживаюсь того мнения, что дух и вера значат гораздо больше, чем просто материальные блага, что человек, народ, нация тем становятся сильнее или, напротив, слабее, чем больше или меньше в ней веры, духовной силы. А когда человек лишается веры, что ему остается, кроме возведения в культ своего тщеславия? Лорд Тщеславие правит современным миром. Но это все высокие материи.

«Действительно, высокие», — подумал растерянный Ричард.

— Ты получил вчера письмо от монсеньора Дидро из Парижа? — спросила Мариза, твердо решившая вытянуть у отца все до капельки. — Вы знаете монсеньора Дидро, синьор Милорд? Он пишет инклопедию...

— Энциклопедию, кара, — пробормотал Венир.

— Неважно. В любом случае, он очень начитанный человек и разделяет твое мнение, не так ли, отец?

— Да, частично. По крайней мере, насколько мне известно, он предсказывает конец Франции в следующем поколении.

— Но почему? — воскликнул Ричард.

Мысль о гибели Франции была еще более невероятной. Могучая Франция, заслоняющая собой всю Европу.

— Конечно, — добавил он, — Англия и король Пруссии не столь удачливы в нынешней войне, чтобы вызвать падение Франции. К тому же Франция — союзник Империи, а Империя — России.

— Дело не в войне, — ответил Венир. — Дидро имеет в виду революцию. Франция слишком погрязла в нищете, коррупции, слишком сильно влияние новых идей на умы, чтобы теперешние состояние могло продолжаться долго. Но революция будет всеобщей. Она не ограничится только Францией, а охватит весь мир.

Некоторое время в комнате слышалось только позвякивание спиц Анзолетты.

— А вы верите в революцию, экселенц? — внезапно спросила она.

Он так долго медлил с ответом, что она даже оторвалась от вязания.

— Нет, — наконец произнес он, — ибо в революции смешивается много дурного и мало хорошего. Как и война, она продает свою душу за призрачные миражи. Но, как и война, как прочие стихийные бедствия, она расчищает почву для будущего — возможно, лучшего, кто знает? Хотя сам я мало верю в счастливый конец. — Он улыбнулся своим реминисценциям. — Когда я думаю о революции, она всегда ассоциируется в моем мозгу с одним чудаком, которого я встретил в Венеции лет пятнадцать назад. Он служил секретарем у французского посла месье де Монтегю. Но он был слишком чувствительным и обидчивым, чтобы удержаться на такой должности, и вскоре оставил службу. С тех пор он неплохо продвинулся на литературном поприще. Я слышал, в Париже его называют львом. Сам он из Женевы, его зовут Руссо.

— Кажется, я слышал о нем, — вставил Ричард. — Он автор интермедии «Le devin du village», «Деревенский колдун», которая очень нравится доктору Гольдони.

— Да, — кивнул головой Венир, — его перу принадлежат также краткие очерки по искусству и науке, которое вызвали столько шума и споров. Он разбирается в музыке, политике, просвещении, в чем угодно. Он один из энциклопедистов Дидро. Так вот почему я упомянул о нем. Он проповедует идеи, которые призывают к революции. — Венир покачал головой. — На мой взгляд он совершенно невыносимый человек. Но это не играет роли, ибо мысли подобны огню. Они могут спалить город независимо от того, кто поджег его.

Мариза придвинулась поближе к столу.

— Какие идеи, Отец?

— Должен признать, его идеи в некоторое роде повинны в твоем образовании или, вернее, отсутствии такового, хотя, возможно, что так было бы в любом случае, поскольку мы с твоей матерью были прирожденными бунтарями. — Венир повернулся к Ричарду. — Вы, несомненно, заметили, что моя дочь скверно воспитана, что она настоящий варвар с точки зрения светских приличий. Ни элегантности, ни манер. Вот взгляните, как она положила локти на стол.

Мариза тут же быстро убрала локти со стола, стараясь выглядеть как можно непринужденнее, как ни в чем ни бывало. Это был момент, когда нужно было сказать ей комплимент, но, пока Ричард подыскивал подходящие слова, Анзолетта выразила свое отношение к месье Руссо. Она не видела никаких преимуществ в отсутствии манер и правил вежливости. Сколько раз она твердила это его светлости и дорогой покойной синьоре! Сколько раз она сама пыталась научить Маризу уму-разуму, пока у нее не опускались руки! Безрезультатно. И все из-за упомянутого месье!

Венир с облегчением откинулся в кресле, видя, что разговор перешел на другие темы, но радость его была преждевременной, поскольку этим он только подстегнул у Анзолетты желание стенать дальше. Но Мариза тут же спросила:

— Что это были за идеи, Отец — я имею в виду, которые тебе понравились?

Ричард поддержал ее.

— Ну, например, — продолжал Венир, — когда он рассуждает о бессмысленности и консервативности большинства наших традиций, привычек, условностей. Насколько они противны нашей человеческой природе и насколько лучше и искреннее мы могли бы жить, обходясь без них. Я согласен с ним в этом, да, да, Анзолетта. Можешь говорить все что угодно. Более того, месье Руссо говорит, что чувства, тепло сердца не должно сдерживаться соображениями расчетливости и так называемого здравого смысла, я согласен с ним и в этом. К тому же у него совершенно новая концепция понятия красоты, которая для меня много значит, как для поэта. Он находит прекрасное в глухих горах и пустынных местах, в тех явлениях природы, которые всегда были враждебны человеку или недоступны для него. И он прав.

— Почему же тогда вы его называете невыносимым? — возразила Мариза.

— Во-первых, из-за его характера: смеси тщеславия, пресыщенности и раздражительности. Он грешник и мученик в одном лице. Человек низких страстей. Но это было бы неважно, если бы он только не представлял собой такую опасность. Поскольку у него великий дар убеждать других, а мир полон недовольных, и он говорит им не правду, а то, что они хотят услышать. Вот что я имел и виду под дурной, фальшивой стороной революции. Например, он проповедует, что все люди равны.

— Разве они не равны перед Богом? — спросила Мариза.

— Возможно. На этот вопрос может ответить только сам Господь.

Ричард поддержал разговор:

— Я читал в какой-то книге, что законы должны быть едиными для всех, не взирая на сословия. Руссо это имеет в виду?

— Да, что-то вроде этого. Но он беспечно играет словами. Для нищих, неграмотных, завистливых его понятие равенства будет несомненно означать, что один человек хорош, как и другой, и что он заслуживает того же, что и другой. Что нет людей выше или ниже его. А это само по себе чепуха. Но эта ложь настолько соблазнительна, так щекочет самолюбие, дает такие большие надежды, что, несомненно, большинство примет ее, не задумываясь. Она даже способна заменить собой утраченную религию. В ней есть огонь, который поглотит нашу эпоху. Но когда все уравняется, огонь догорит и погаснет, то же произойдет и с ложью.

— Ваша светлость считает...

— Довольно, прошу вас, — поднял руку Венир. — Я уже достаточно высказался по этому поводу. Что меня действительно занимает на данный момент, так это вопрос об ужине, и, надеюсь, синьор Моранди, вы присоединитесь к нам, если вы, конечно, не заняты.

— Ну, пожалуйста, — присоединилась к отцу Мариза.

Предостерегающий знак со стороны Анзолетты заставил Ричарда проглотить слова благодарности, готовые сорваться с губ. Это был наполовину кашель, наполовину хрип. Он звучал, как предупреждение.

— Что такое? У нас нет ужина, Анзолетта? — рассмеялся Венир.

— Очень немного, люстриссимо.

— Ла белла коза! [3] У нас есть суп?

— Да, немножко.

— Добавь в него воды. Хлеб?

— Слава богу, да.

— Так!.. — По тону Венира можно было подумать, что в доме изобилие. — Вино?

Едва не плача, Анзолетта обрушилась на него:

— Ваша светлость знает, что у нас всего полбутылки, оставшейся с обеда.

— Великолепно! — объявил он. — А сколько нам нужно? Баррель? Опять же у нас есть вода — и темперамент.

— Благодарю вас, синьоры, — вмешался Ричард, — но дело в том, что я занят... я должен...

Мариза положила ладонь на его руку.

— Сидите, — улыбнулся Венир, — мы не отпустим вас. Не заставляйте меня поверить, что вам не по душе наше меню. Суп! Хлеб! Вино! Дружеская беседа! Мариза, помоги Анзолетте накрыть на стол. Солнце уже зашло, давайте ужинать здесь, при свете звезд. А пока вы будете готовить, я покажу синьору Моранди дворец.

[1] Крошка (ит.).

[2] Площадь Сан-Марко состоит из Пьяццы и Пьяцетты.

[3] Распрекрасно (ит.).

Глава 15

15

Смотреть, правда, особенно было нечего. Но для Ричарда каждая пустая комната, темная галерея, каждый камень хранил в себе память прошлых лет, и Венир, который очень увлекался историей, с удовольствием рассказывал ему легенды, мешая правду е вымыслом. Дольше всего они задержались в кабинете. В отличие от других комнат здесь было немного мебели, полки с книгами, широкий письменный стол, заваленный манускриптами и сломанными гусиными перьями.

На рабочем столе Венира лежала рукопись его поэмы: пухлая пачка мелко исписанных листов.

— Но это же адский труд, экселенц! — воскликнул Ричард.

— Да нет, здесь всего лишь семь вариантов одной и той же темы. Сейчас я начинаю восьмой.

— Когда ваша светлость намеревается закончить свою поэму?

— Понятия не имею. Возможно, никогда. Я работаю над ней уже пятнадцать лат. Потом, я никогда не решусь опубликовать ее. Совет Десяти считает любые идеи изменения существующих порядков предательством. Но здесь... — Осененный внезапной идеей, он вытащил из груды бумаг еще один манускрипт, — нечто другое.

Несмотря на слабое освещение, Ричарду удалось разобрать название, написанное широким пером: «Тезей, опера» — и вспомнил, как Мариза упоминала, что ее отец пишет еще и либретто. В этом Ричард усмотрел нечто большее, так как разбирался в этом больше, чем в философской поэзии. Его интерес сразу усилился. Переворачивая страницы, он наткнулся еще на один заголовок: «Энона».

— Я написал это давно, — сказал Венир, — по просьбе жены. В сущности, мы написали это вместе. Наверно, Мариза говорила вам, что покойная синьора была балериной. Она была очень красива и умна. — Его голос дрогнул и он замолк. — Она оставила сцену после нашей свадьбы, но всегда помнила о театре. Поэтому и были написаны эти пьесы.

Он сделал вид, что перекладывает книги.

— Вы позволите мне прочесть их? — спросил Ричард.

— Когда-нибудь, если у вас будет настроение, — кивнул Венир, — я спрошу ваше мнение. Они написаны в романтическом стиле, может, даже чересчур красивы, но, по-моему, в них есть свои достоинства. Моя жена придумала к ним балеты. Они с Маризой отрабатывали фигуры, представляя, будто танцуют в театре Сан-Джованкризостомо. Было приятно на них посмотреть...

Даже если бы пьесы были написаны тяжеловесным латинским слогом, Ричард все равно был бы рад прочесть их, поскольку это давало ему предлог вновь навестить палаццо Венир.

Венир нашел табакерку и раскурил трубку, когда на пороге появилась Мариза. Она провозгласила, что ужин готов.

— Покурить вы сможете и потом. Но суп и Анзолетта достаточно горячи. Пожалуйста, пойдемте без промедления.

— Эти двое не дадут мне и слова вымолвить, — вздохнул Венир.

Он махнул рукой, делая Ричарду знак следовать за ним. И все трое снова поднялись в павильон на крыше.

Ужин, благодаря находчивости Анзолетты, оказался не таким уж скудным. После него Ричард сделал было попытку откланяться опять, опасаясь злоупотребить гостеприимством семейства, и был очень рад, когда его уговорили задержаться еще. Они сели недалеко от двери павильона: Венир со своей трубкой, рядом с ним Анзолетта, Мариза, сидя на подушке у его ног, изредка клала голову ему на колени. Бапи — щенок, окончательно почувствовав себя дома, свернулся калачиком рядом с нею, его сонные глазки поблескивали в наступающих сумерках.

— Папа показал вам свои либретто? — спросила Мариза, когда разговор снова коснулся театра. — Мне они очень нравятся. А балеты! Синьор Милорд, они восхитительны.

Ричард ответил, что видел пьесы и с нетерпением ожидает случая их прочитать. Он спросил также, не показывали ли их директору какой-нибудь оперы или композитору.

— О, нет, — сказал Венир, пуская в ночное небо струю дыма. — Я вам уже говорил, что в них много личного. Я не хочу, чтобы их читали чужие люди. Конечно, их надо положить на музыку, где-то сократить, где-то переделать. Мне это было бы неприятно. И потом, у меня нет никаких связей в театрах.

Из темноты раздался голос Анзолетты:

— Синьор Моранди, а эти оперные либретто чего-нибудь стоят?

— Конечно, — ответил Ричард. — Порядка сотни цехинов. Такие известные писатели, как Метастазио и Гольдони получают где-то около этого.

— Сто цехинов! — у Анзолетты даже перехватило дыхание. — Коспеттоначио![1] Ваша светлость, вы слышали?

— Мы можем жить, как и жили. — Венир говорил резко, но вместе с тем в его голосе чувствовалась какая-то усталость, как у человека, который знает, к чему ведут подобные разговоры. — Я не собираюсь торговать своей работой. Я не предам гласности то, что для меня священно, ни за какие деньги.

— Но, люстриссимо...

— Анзолетта, у нас гость. Пожалуйста...

— Гость здесь ни при чем, — парировала Анзолетта. — Мы не скрываем своей бедности. Мы не в силах сделать этого, даже если бы захотели. По правде сказать, нам едва хватает на пропитание. Нам, людям пожилым, это все равно, но Мариз?.. Что ждет ее в будущем?

— Ке роба![2] — вмешалась девушка. — Не беспокойтесь обо мне.

— Я не могу не беспокоиться. Я буду продолжать беспокоиться, раз его светлость выше таких пустяков. Есть возможность заработать две сотни цехинов — годовое содержание, — не говоря уже о том, что можно было бы заработать и на других пьесах. Но нет, его светлость не торгует своими произведениями; они слишком святы, чтобы их можно было продать. Он предпочитает писать поэмы для себя.

— Пожалуйста, — пробормотал Венир.

— Нет, экселенц, позвольте уж мне высказать всю правду до конца, раз уж я начала. Мне кажется, вы обманываете себя самого этой святостью. Дело не в этом. Другие великие поэты не были столь щепетильны. Дело в том, что легче жить с книгами, чем получать тычки от других людей; легче писать, чем продавать; легче высказывать великие мысли, чем делать грязную работу. Но наступает время, когда гордецам с тощими кошельками приходится затягивать потуже пояса, как гласит народная поговорка. Вот что я думаю по этому поводу, и можете называть меня дерзкой и надоедливой, как вам будет угодно.

Венир прочистил горло, пососал трубку, положил ногу на ногу, снова снял. Ричарду было неловко за то положение, в котором он оказался, но, с другой стороны, он видел, что Анзолетта попала прямо в цель.

— Да, хорошая поговорка, — наконец, произнес Венир. — И в остальном вы тоже правы, Анзолетта. Когда я в последний раз платил вам жалование?

В его голосе прозвучала обида.

— Если ваша светлость считает, что я забочусь о себе...

— У меня и в мыслях не было ничего подобного!

— ...или, что я служу вашей семье за жалование, то мне самое время возвращаться в деревню.

— Глупости! Не будьте такой обидчивой, Анзолетта. Именно вы с Маризой занимаетесь в доме разной скучной работой, пока я мечтаю в своем кабинете. Только благодаря вам я еще не стал официальным нищим, живущим на государственное пособие. Вы бережете каждую копейку, трудитесь день и ночь даром...

— Из одной любви, — вставила Анзолетта.

— И я признаю это, — продолжал Копир. — Я это признаю. Это благородно! Этим следует гордиться!

— Господи Иисусе! — воскликнула она. — Мне не следовало болтать языком. Я не хотела причинить вам боль, каролюстриссимобенедетто[3]. Забудьте об этом. Я просто глупая дура.

— Но вы правы...

Вспомнив о присутствии Ричарда, он замолчал, вертя в руках трубку. Мариза положила голову ему на колени.

— Папà, каро. К чему ссориться из-за пустяков?

Он провел рукой по ее волосам.

— Возможно, мне удастся найти директора, который согласится посмотреть мои либретто, — сказал он. — Но разве ты не видишь, что я не из тех людей, которые могут что-нибудь продать? Наверно, лучше будет продать дом. После уплаты по закладной должно еще остаться намного денег. Только куда мы поедем?..

Тем временем в мозгу у Ричарда рождалась идея. Он вспомнил, что когда в последний раз видел своего отчима, Вико Моранди, тот был в дурном настроении по поводу приближающегося оперного сезона. В программе было несколько популярных пьес, но венецианская публика требовала чего-нибудь новенького, а директор-постановщик не мог найти подходящих либретто. Возможно, это выход. Даже если и нет, то Ричард, действуя как агент Венира, может предложить его пьесы в другие театры. У него были связи в театральных кругах, и он знал, как это устроить. Кроме того, он мог рассчитывать на помощь Гольдони. Естественно, все зависело от того, насколько хороши либретто Венира, но даже в самом худшем случае — и это была утешительная часть — Мариза будет знать, что он пытался помочь.

Поэтому, прервав Венира, он изложил свой план. Он сочтет за большую честь для себя, если его светлость доверит ему рукопись своих пьес. Конечно, он не может гарантировать с уверенностью, что ему удастся их реализовать.

Возникла пауза.

— Вы, действительно, хотите это сделать? — спросил Венир еле слышно. — Это очень благородно с вашей стороны. Так поступают только преданные друзья.

Мариза радостно воскликнула:

— Вот видите, Отец! Вскоре о вас будет говорить вся Венеция! Кто посмеет сказать, что Бапи не принес нам счастье и удачу?

Даже Анзолетта выдохнула:

— Сиестубенедетто!.. Двести цехинов!

«Похоже, что мы делим шкуру неубитого медведя, — подумал Ричард. Он знал, как трудно вытянуть из директоров хоть один цехин. Но он не стал делиться своими сомнениями. Мариза уже вслух мечтала о премьере «Тезея» в Сан-Джованкризостомо. Им дадут ложу. Анзолетта должна купить себе новое платье. Венир, радуясь, что его оставили в покое, закурил еще одну трубку. Ричард присоединился к мечтателям.

— А балет? — предложил он. — Будет замечательно, если вы, мадонна, согласитесь станцевать на сцене. Этот балет сочинила ваша мать, синьора Венир, и вы знаете все фигуры. Разве это не подходящий случай для вашего дебюта? Если мне удастся продать эти либретто, следует ли мне сделать подобное предложение покупателю?

Эффект превзошел все его ожидания. Мариза выпрямилась, не дыша.

— Каро ти[4]! Следует ли вам предлагать это? — Она вскочила на ноги, протягивая руки к отцу. — Синьор Отец, я умоляю вас. Не откажите мне...

— Чепуха! — произнесла Анзолетта. Но Ричарду показалось, что в ее голосе не прозвучало прежней непоколебимости.

— Синьор Отец, вы не откажете мне! Вы позволите мне танцевать?

— Да, — отозвался, наконец, Венир. — Твоя мать желала этого. Как я могу противиться ее воле?

В следующий момент она уже стояла на коленях, обнимая его за шею и зарываясь лицом у него на груди.

— Отец, кариссимо[5], я самая счастливая девушка в Венеции. — Затем, поднявшись на ноги, она обрушилась на Анзолетту: — О, веккиа[6], подумай! Ты будешь одевать меня на выступление, будешь стоять за кулисами и смотреть, как я танцую. это в Сан-Джованкризостомо! — Под конец она обратилась и Ричарду. — Синьор Милорд! У меня нет слов... мне нечем отблагодарить вас...

Некоторое время они стояли, глядя друг на друга, как будто они были одни на целом свете. Ей не надо было благодарить его, не надо было больше ничего говорить. Они обменивались чем-то гораздо более дорогим, чем просто слова, чем то, что они никогда не забудут.

Но в его душу уже начали закрадываться опасения — неизменные спутники слишком радужных надежд. А что если ему не удастся продать эти либретто? В конце концов, шансов на успех было довольно мало. Нет, он сумеет выполнить обещание, Бог свидетель, он даже думать не смеет о неудаче. Чтобы угодить Маризе, он сделает все возможное и невозможное. Ни один рыцарь не отправлялся на бой в честь дамы своего сердца с такой решимостью победить, с какой Ричард взялся за продажу «Тезея» и «Эноны».

В этом ему слегка помогла Анзолетта.

— Конечно, мы все благодарны синьору Моранди, но не надо говорить гоп, пока не перепрыгнешь. Хотя я знаю, — эти ее слова были обращены к Ричарду, — что он сделает все, что в его силах.

— Можете быть в этом всегда уверены, синьора, и даже больше, чем возможно.

— Синьора миа [7], — поправила она его, — просто синьора теперь недостаточно.

[1] Ничего себе! (ит.)

[2] Ну и дела! (ит.)

[3] Благословенный (ит.).

[4] Дорогой (ит.).

[5] Дражайший (ит.).

[6] Старушка (ит.).

[7] Моя госпожа (ит.).

Глава 16

16

Вико Моранди, отчим Ричарда, принадлежал к тому типу людей, которые с энтузиазмом принимались за любое дело. В нем сочетались артистическая утонченность вкуса и в то же время внешность, нрав и аппетиты небольшого черного быка. Поэтому жизнь для него обычно состояла из серии импульсивных напряжений, преимущественно сильных и всегда взрывоопасных.

И этот жаркий полдень в своем кабинете он находился на грани взрыва по поводу либретто, которые ему несколько дней назад навязал ему его приемный сын Ричард и которые он отказался читать, несмотря на все его страстные просьбы. Он считал это скучным и утомительным делом. Все авторы либретто, по его мнению, были подлой расой, и поэтому он ничего не ждал от пьес Венира, хотя его и разбирало любопытство, что мог написать дворянин, муж некогда прославленной балерины Елены Кляр. Но поскольку заниматься этим все равно надо, он, наконец, положил рукопись на стол, придвинул стул, надел очки и, пару раз вздохнув, принялся за чтение.

В такие моменты, несмотря на раздражение, в нем проявлялись лучшие черты его характера. Он мыслил категориями искусства. Перед его глазами оживали персонажи, разыгрывались сцены. В его голове звучали скрипки и пьеса обретала реальность, Кроме того, он всегда рассматривал произведение с трех сторон: какое впечатление пьеса производит на него лично; как оно согласуется с певцами и ресурсами; как к ней отнесется публика.

Как и следовало ожидать, бедный Венир слабо представлял себе построение оперы. Практически в самом начало пьесы, когда оркестр еще только настраивается, а публика заполняет ложи, у него первое сопрано произносит длинный речитатив и поет арию. Какой ведущий кастрат или примадонна согласятся так унизиться? В пьесе было девять персонажей вместо традиционных семи. Но это было еще не так страшно... Но здесь одна из главных арий отдана второстепенному персонажу, что нарушает права ведущих артистов, что, естественно, вызовет с их стороны бурю протестов. К тому же, очевидно, Вениру неизвестно, что три ведущих певца должны петь по пять арий: по две в первом и втором актах и одну в третьем. Он даже не знает, что две арии кантабиле и две арии ди портаменто не должны ни в коем случае следовать друг за другом. Заглянув в конец, Моранди сморщился. Ну, что за финал! Пьеса не предусматривает присутствие всех персонажей в заключительной сцене. Речитатив, вместо главных арий, никакого места не оставлено для вариаций из адажио, аллегро, анданте, аморозо, которыми должна заканчиваться любая опера. Венир следовал законам логики и драматургии. Но кому они нужны в представлении, цель которого продемонстрировать таланты группы певцов? Нет, с точки зрения обычной оперы, «Тезей» не пойдет. Обратившись к «Эноне», он обнаружил там те же ошибки.

Моранди вздохнул и понюхал щепотку табаку. Ему было жаль оперу. Стихи были прекрасны, сюжет занимательный, арии завершали каждый акт на манер Метастазио и были свежи и лиричны. Венир, несомненно, был хорошим поэтом, и, как артист, Вико Моранди не мог этого не признать. Возможно, что и публика будет довольна. Но итальянская опера, с этой точки зрения, существовала не для публики, исключая композитора и драматурга, а для певцов. Их амбиции, престиж и соперничество нельзя было сбрасывать со счетов.

Моранди был расстроен. Он бродил по своему кабинету, бормоча насчет глупых традиций и устоев, пока, наконец, в нем, как обычно, не вспыхнул огонь. Почему он не живет во времена великого Монтеверди и аристократической музыки? Черт бы побрал этих неаполитанских сводников, которые торгуют искусством, чтобы выставить напоказ модных кастратов, озабоченных только диапазоном своего голоса?!

Он был бессилен что-нибудь сделать. Но сегодня, по крайней мере, он побалует себя чтением хорошей поэзии. Похвалы, с которыми Ричард отзывался о стиле Венира, были оправданы. Сам Метастазио не написал бы лучше. Вико вновь погрузился в чтение «Тезея».

Но во время чтения слова для него сами собой складывались в музыку. Например, ария Ариадны глубоко тронула его.

Рипозо дольче, паче инноченте...

(Сладкий покой, невинный покой

Счастливое сердце хранит тебя вечно..)

На глаза даже навернулись слезы. На ум сразу пришла мелодия, сначала неясно, затем все более вырисовываясь, пока не обрела полновесную форму. Его ноздри раздувались, губы были плотно сжаты. Музыка, все громче звучавшая в его голове, передалась и языку. Он напел пару строк, кивнул, поднялся и подсел к клавикорду.

Мелодия, передавшись теперь инструменту, обрела крылья, обросла вариациями, требовала соответствующей аранжировки. Вико подумал уже о своем оркестре. Его мысли также были обращены к ведущему тенору Серафини. Великий Бог, эта ария была словно бы написана прямо для него! Как он наберет в легкие побольше воздуха и необыкновенно высоким, хорошо поставленным голосом разнесет всю эту мелодию по всему театру! Подождите, пока Серафини услышит это! Да он с ума сойдет от восторга!

Зная из опыта, что мелодии имеют свойство забываться, если их не записать, Вико потянулся за пером и чистым листом бумаги, лежащими рядом с клавикордом. Но, яростно макая перо в чернильницу, он обнаружил, что она пуста. Выражать свои чувства не было времени, поэтому он схватил другую чернильницу со стола и начал писать с огромной скоростью, сломал перо, схватил другое... Вот! Теперь эта мелодия не убежит от него. Войдя в раж, он быстренько окунулся в либретто в поисках следующей арии. И мелодия сама пришла ему на ум.

Еще мгновение назад он страдал от воображаемых препятствий на пути оперы, но сейчас все исчезло, как по мановению волшебной палочки. Шлюзы раскрылись, и потоки музыки хлынули в него. Он снова начал творить. Что-то в либретто Венира дало толчок его скрытому вдохновению. Несомненно, ему удается переделать пьесу для постановки. Плевать на правила!

Но это были мысли, которые теснились на заднем плане. Он весь был погружен в запись нот на бумаге и их наигрывание на клавикорде... Ре-мажор, нет, си-бемоль-мажор, уменьшенный септаккорд... та-та-та-та... Божественная Минерва спускалась с облаков, чтобы исправить зло, причиненное героине Ариадне и вернуть ей Тезея. Она пела арию ди портаменто с большим чувством. Это будет звучать так.

Вике взял несколько аккордов и запел:

— Я с неба принесу ответ твоим молитвам... Эккола!..[1]

— Надеюсь, что так оно и будет, Баббо! — раздался спокойный голос. — Надеюсь, ты теперь понял, что «Тезей» и «Энона» единственно приемлемые оперы для следующего сезона. Это должно быть очевидно.

Оторвав взгляд от стола, Вико с удивлением обнаружил перед собой Ричарда, который, облокотившись на клавикорд, наблюдал за его занятием.

На мгновение гнев на то, что кто-то осмеливается ему мешать, ослепил Вико Моранди. Но уже в следующую секунду он остыл. Он любил Ричарда, причем его актерский талант был отчасти повинен в этом. Они состояли в дружеских отношениях друг с другом. К тому же Вико уже исчерпал к тому времени свой порыв вдохновения, поэтому он просто улыбнулся и взял последний аккорд.

— Это ужасно, фио мио, — пожаловался он, — после тяжелого трудового дня обнаружить перед собой твою черную физиономию.

Ричард наполнил бокал красным вином из ближайшего кувшина.

— Выпейте, Баббо, вам станет легче.

Моранди залпом выпил вино, протянул бокал снова, и на этот раз тянул вино медленнее, смакуя терпкую жидкость.

— Что ж, мой мальчик, — заметил он, — эти либретто недурны. — Но, вспомнив, что Ричард намеревается продать их ему и что похвальные отзывы с его стороны будут грубой тактическое ошибкой, он сразу же прикусил язык. — Хотя они, конечно, для постановки не годятся. И ты знаешь это.

Ричард хитро посмотрел на исписанные нотами листы бумаги, разбросанные по столу.

— Признаюсь, — поспешил добавить Вико, — что стихи мне понравились. Они даже навеяли на меня некое настроение, и я решил немного поиграть для себя. Но в качестве оперы для Сан-Джованкризостомо... — он улыбнулся и покачал головой, — они слишком отдают дилетантством.

Пошарив глазами вокруг в поисках второго бокала и не найдя его, Ричард сделал большой глоток прямо из кувшина, пододвинул стул и сел к столу. Он умел торговаться не хуже Вико, и поэтому вид у него был самый беспечный. Он чувствовал, что его отчиму либретто понравились и что после некоторого молчания тот предложит минимальную сумму. Но незначительная сумма денег не спасет положения. Он неосторожно упомянул о двухстах цехинах — высшая цена вообще — в разговоре с Венирами, и поэтому должен настолько приблизиться к этой цене, насколько это возможно. Чтобы получить требуемую сумму, нужно было обладать волшебным даром убеждения.

— Ты хочешь сказать, Баббо, что благородный Антонио Венир не поставил всех точек над «и» и всех черточек над «т», как этого требуют оперные каноны? Например... — Ричард профессиональным тоном перечислил все основные технические недостатки оперы, которые подметил Моранди. — Ну и что? Любое либретто нуждается в доработке, применительно к его постановке на сцене. Эту вещь вполне можно отредактировать и приспособить к современным требованиям.

Но Вико сомневался.

— Я не уверен. Для этого необходимо мастерство. Я не могу сейчас с ходу назвать кого-нибудь, кому бы я мог поручить это дело.

— А как насчет меня?

Вико поразмыслил и кивнул головой в знак согласия. У Ричарда было быстрое перо, и он был знаком с технической стороной постановки спектакля.

— Ну что ж, если ты желаешь...

— Я желаю. Что дальше?

— Скажи мне, фио мио, сколько процентов ты получишь с Венира за посредничество?

— Двадцать с сотни, — быстро солгал Ричард. Сказать отчиму, что он так поступает единственно из любви, означало бы, что, во-первых, ему он может просто не поверить, а во-вторых, потребовать более исчерпывающих сведений.

Моранди почесал подбородок. Выражение его лица смягчилось. Наконец он произнес:

— Мой мальчик, мне, действительно, не нужны эти либретто. Но я люблю тебя и хочу оказать тебе дружескую услугу. И возможно, между нами говоря, когда-нибудь у нас с тобой выйдет неплохой союз. — Он замолчал, изображая нерешительность. — Я скажу тебе, фильо мио. Ради тебя я готов заплатить пятьдесят цехинов за обе рукописи. Пятьдесят цехинов. Разумеется, сюда входит и стоимость твоей работы по редактированию. Для тебя это означает целых десять цехинов. Кругленькая сумма! Почти что задаром, можно сказать. Итак... — Вико Моранди потер руки, — что ты на это скажешь?

Карты были открыты, можно было начинать игру. Ричард изобразил на лице опасение.

— Вы очень добры, Баббо, очень добры. К сожалению, это невозможно, но я все же благодарю вас.

— Невозможно?

— Да. Благородный Антонио Венир ценит свою работу гораздо дороже, и мне кажется, что он прав. Он требует двести цехинов за обе рукописи и запретил мне продавать их по более низкой цене. Так что вот так.

— Двести цехинов?! — Моранди сжал кулаки и пригнул голову. — Ты сказал: двести цехинов?

— Да, обычная цена за хорошее либретто. Это известно Вениру, известно мне и известно вам.

— Цена произведений Метастазио! Цена Гольдони! Этот же парень неизвестен.

— Ты не прав, Баббо. У Антонио Венира гораздо больше шансов заполнить театр зрителями, чем у любого из них. Его скандальная женитьба! Дворянин, который пожертвовал всем во имя любви! Автор двух пылких пьес. Будет нетрудно распустить этот слух по кофейням и пиццериям перед самой премьерой.

Вспоминая Венира, Ричард тайно вздохнул. Ничто не могло бы сильнее обидеть этого синьора, чем подобное представительство. Но, слава богу, при хорошей организации дела, он никогда об этом не услышит. А пьесы надо продать.

— Двести цехинов! — снова забрюзжал Вико.

— Есть еще одно обстоятельство, — продолжал Ричард. — Представьте себе балет, поставленный самой синьорой Еленой Кляр-Венир, балериной, которая потрясла всю Венецию, выйдя замуж за Антонио Венира! Как это отразится на интересе к опере, когда такой слух докатится до публики?

— Ты ничего не говорил мне о балете, — возразил Моранди.

— Разве? Ну, вот и говорю. Но это еще не все.

Он замолчал, таинственно улыбаясь, пока Вико не потерял окончательно терпение и не рявкнул:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, — ответил Ричард, — что нашел балерину, которая обеспечит аншлаг даже в том случае, если публику больше ничто не привлечет. Она согласилась дебютировать в «Тезее» или «Эноне». Я говорю о Маризе Венир, дочери синьоры Елены и благородного Антонио Венира. Я думаю, вам незачем объяснять, какой фурор это произведет?

Моранди очень хорошо знал нравы венецианской публики, чтобы сразу же оценить все выгоды подобной сенсации. Это возродит и усилит скандал, но только с точки зрения закоренелых консерваторов. В этом не было ничего антиправительственного, поэтому Комитет Десяти не станет запрещать пьесу. Антонио Венир заплатил уже за свою глупость. Если его нетитулованная дочь решила стать балериной, то в этом нет ничего противозаконного. Клан Вениров и другие дворяне, возможно, будут недовольны, но и их будет разбирать любопытство. Светские дамы Венеции со своими любовниками и поклонниками будут заинтригованы. Средние сословия, завидуя и во всем подражая высшим, толпой хлынут в театр. И, наконец, Вико вспомнил, что его патрон, Минель Гримани, всегда уважительно отзывался о Венире. Но двести цехинов!

— Кто видел, как она танцует? — прорычал директор.

— Я видел — на вилле Баньоли, и все присутствовавшие там. Она была прекрасна! Очаровательна! Послушай, Баббо. Ты должен признать, что я могу отличить природного танцора от простого смертного. Я видел лучшую балерину в своей жизни! Можешь поверить мне на слово, что Мария Торелли и сама Анчилла Кампиони не смогут с нею сравниться. Потом... — Он рассказал, как мать тренировала Маризу специально для этого балета. — Видите, как все удачно складывается.

Моранди слегка отступил.

— Должен признаться, что после твоих слов все предстает в новом свете, Ричард. Но я не могу себе позволить заплатить двести цехинов. Это потолок окончательное решение. Я дам тебе сто цехинов — мое последнее слово.

Это был провал. Кроме театра в Сан-Люке, которых больше специализировался на комедиях, чем на операх, у Ричарда не было таких хороших отношений с директорами театров, как со своим отчимом. Если он откажется продать ему сейчас, он может не продать никогда, несмотря на все свои старания. С другой стороны, исписанные нотами листки говорили о заинтересованности Вико в либретто. Кроме того, от своей матери Ричард узнал, что Гримани снабдил Вико достаточными средствами для подобных сделок. Дело было не в недостатке денег, а в желании директора купить подешевле и прикарманить разницу. Но что еще хуже, его возвращение в палаццо Венир с половиной обещанной суммы вызовет такую бурю разочарования! Игрок от природы, он решил блефовать...

— Бесполезно, Баббо. У меня связаны руки. Автор был очень строг в отношении цены. Он говорил, что его достоинство не позволит ему продавать свои работы дешевле, чем Метастазио или Гольдони. Мне очень жаль. Я-то надеялся, что эти две оперы станут вашими шедеврами, что они, может, помогут возродить былую славу Сан-Джованкризосто­мо. Но я понимаю, как обстоят дела. Вам приходится экономить, испытывая конкуренцию со стороны Сан-Бенедетто.

Моранди нахмурился. Театр Гримани, действительно, значительно сдал за последние два года. Его собственное руководство было не совсем удачным. Назначение в Бордо, скорее, служило способом сохранить свое лицо, нежели продвижением по службе. Он был талантливым композитором и неплохим директором, но не гением, в чем, конечно, отказывался признаться самому себе. Ему просто не везло. Ему нужна была удача.

Ричард усилил нажим.

— Посмотрю, что у меня получится в Сан-Бенедетто. Думаю, Галуппи заинтересуется.

Одно упоминание имени Галуппи, знаменитого композитора и главного соперника Вико, переполнило его чашу терпения. Он вскочил на ноги, отбросил стул и закатил речь по поводу того, почему вся музыка в Венеции должна литься на эту нескончаемую мельницу. Галуппи! Галуппи! Что, на земле больше нет другие музыкантов?

— Но, Баббо...

— Придержи язык!

Вико метнулся к окну и замер в торжественной позе, скрестив на груди руки, как бы олицетворяя собой всю жизненную несправедливость.

Ричард тоже встал со стула и принялся разглядывать набросок музыкальной фразы к «Тезею». В одном место он остановился и, протянув руку к клавикорду, наиграл мелодию.

— Прекрасно, каро! — восхитился он. — Как мелодично! Бальдассаре Галуппи не по плечу такое.

— Ха! — рявкнул Моранди.

Низким, приятным голосом Ричард запел:

Рипозо дольче, паче инноченте,

Феличе ин куор...

— Ты получишь деньги, — кликнул Вико, — если мне удастся уберечь эти стихи от этого вонючего шакала из Бурано, они, клянусь небом, не пропадут зря! По крайней мере, в мире будут две оперы, которые сочинит не Галуппи!

— Браво! — воскликнул Ричард, подходя к отчиму, чтобы обнять его. — Каро пареньо![2] Ты не мог поступить мудрее. Эти оперы принесут тебе славу! Они обессмертят твое имя! И разобьют сердце Галуппи. Люди будут вспоминать тебя наравне со Скарлатти, Порпорой, Монтеверди!

Это была трогательная сцена. Глаза Вико увлажнились, он высморкался.

Но после определенной паузы Ричард пробормотал:

— Когда можно ожидать оплаты?

— Когда закончишь работу над редактированием. Конечно, это входит в стоимость. И любом случае, ты получишь сорок цехинов. Сколько тебе понадобится времени?

— Я начну немедленно. Наверное, от четырех до пяти дней.

— Ва бене [3]. Стол в твоем распоряжении. У меня назначена встреча в Кафе дель Берицци.

Вико надел парик и пальто. Он не считал Ричарда большим проходимцем, чем всех остальных людей, но из осторожности не преминул добавить:

— Естественно, я ожидаю от Венира расписку в получении денег, а также об участии его дочери Маризы в балете.

— Несомненно, — подтвердил Ричард, пытаясь не выдать своей радости. Когда дверь за отчимом закрылась, он издал торжествующий возглас, всколыхнув нотные листы на клавикорде.

В успех трудно было поверить. Он уже рисовал себе яркими красками свое триумфальное возвращение в палаццо Венир. Картина получилась такая радостная, что Ричард, к удивлению синьоры Бинетти в окне напротив, сделал несколько танцевальных па, очень похожих на джигу.

[1] Вот оно! (ит.)

[2] Дорогой отчим! (ит.)

[3] Хорошо (ит.).

Глава 17

17

В течение последующих пяти дней Жанна Моранди частенько с удивлением качала головой и улыбалась, глядя, как Ричард с раннего утра до поздней ночи засиживается над рукописями Венира. Но она не обсуждала с ним этот вопрос. Она уже сказала свое слово в день его возвращения с Бренты, и теперь предоставляла событиям развиваться своим ходом. А пока, тем временем, она приносила ему еду, и в поздний час, не без сопротивления, заставляла его ложиться в постель. Она даже делала вид, что поверила в то, что он так интенсивно работает в расчете на комиссионные. Это служило одним из дополнительных поводов для улыбок.

Вечером двенадцатого дня со времени посещения Ричардом палаццо Венир он вручил отредактированный вариант либретто своему отчиму. Вико хотел внести в него еще пару изменений, но, находясь в хорошем расположении духа, без разговоров выплатил двести цехинов, принял расписку Венира и настоял, чтобы Ричард распил с ним бутылку вина, чтобы отпраздновать это событие.

Заключительные штрихи были внесены в «Тезея» и «Энону» на следующее утро. Ричард как раз заканчивал над ними работу, когда дверь распахнулась и в комнату с широко раскрытыми от удивления глазами влетела служанка Нана с письмом в руке.

— Это привез гондольер, — задыхаясь от быстрого бега, произнесла она. — Он ждет на улице. Высокий пожилой человек...

В Венеции все гондольеры обычно развозили послания, но Ричард не так уж и часто получал послания. Зигзагообразный почерк на конверте был незнаком Ричарду, да и сама бумага выглядела необычно; она была похожа на чистый лист, выдранный из начала какой-нибудь книги и не слишком аккуратно сложенный. Все еще теряясь в догадках, он сковырнул пальцем сургучную печать и развернул письмо. Но взглянув в конец послания, он разобрал инициалы «М.В.». Некоторое время он смотрел на них в недоумении, пока, наконец, не сообразил.

Письмо от Маризы!

Он не мог его читать в присутствии Наны, смотревшей на него во все глаза.

— Беги к гондольеру, — сказал он ей, — и скажи, что я скоро буду.

Его взор вновь обратился к письму. Почерк местами был неразборчив, правописание явно не придерживалось правил грамматики. Но она писала так же, как говорила, и за каждым словом он слышал звук ее голоса.

«Каро амико[1], я никогда в жизни не делала ничего подобного. Я знаю, что это не принято, но мне все равно. Если бы вы знали, как я ждала от вас новостей о папиных либретто! Мысль о том, чтобы танцевать в одном из балетов, слишком прекрасна, чтобы сбыться на самом деле. Но я скорее готова услышать дурные вести, чем пребывать в мучительном ожидании. Двенадцать дней! Несомненно, Вико Моранди потребовалось гораздо меньше времени, чтобы прочесть рукописи. Я думаю, он прочел их и они ему не понравились. Я думаю, вы обратились к другому директору и не стали расстраивать нас. Но, каро Милорд, (не могу же я вас постоянно называть синьором), не тревожьтесь об этом. Я хочу, чтобы вы откровенно сообщили, как обстоят дела. Поэтому, если это послание застанет вас дома, пожалуйста, спуститесь с его подателем, падроне[2] Зорзи Россо к его гондоле, где я буду ждать вас. Падроне Зорзи — кузен Анзолетты и мой старинный друг. Я уговорила его на эту авантюру. Ни отец, ни Анзолетта ничего не должны знать об этом — особенно Анзолетта. Если она что-нибудь пронюхает — мне конец! Но я не могу ждать дольше в неизвестности.

Ла востра бьон амика[3], М.В.»

Ричард поцеловал письмо и поднялся на ноги. Его голова слегка кружилась, когда он надевал камзол и плащ. Насколько прекраснее, увлекательнее была эта встреча по сравнению с планируемым визитом в замок. Встретиться с Маризой наедине! Ей первой поведать радостные известия! Сидеть вдвоем с ней в одной гондоле! О, небо!.. Он засунул кошелек с двумястами цехинов в карман, в другой карман сунул контракт Маризы, ринулся к двери, вспомнил, что забыл причесать волосы, вернулся к зеркалу и снова кинулся к двери, успев по дороге прихватить шляпу. Он был одет в старый, поношенный костюм, но сейчас это не имело значения. Он заскочил в салон, пробормотал матери что-то относительно делового свидания и поспешил на встречу с гондольером, ожидавшим его внизу у лестницы.

У гондольеров острый взгляд на людей, особенно, если они, подобно Зорзи Россо, провели за этим занятием большую часть жизни. Зорзи слышал хорошие отзывы о Ричарде от Анзолетты (он был целиком в курсе проекта продажи либретто), в противном случае он ни за что не позволил бы уговорить себя помочь устроить это рандеву. Ко всем заботам и желаниям маленькой Маризы, Зорзи относился с трогательной заботливостью. Но при этом он оставлял за собой право собственного мнения. Ричард вполне мог оказаться на поверку одним из этих молодых щеголей, которые совращают неопытных девушек, используя для этого различные благовидные предлоги. Но короткий разговор с Ричардом по пути от его дома к Рио-Кризостомо, где он оставил свою лодку, полностью развеял опасения Зорзи. Молодые щеголи носили парики; они скорее бы умерли, чем появились в дверях в своем естественном обличье и с такое шляпой в руках. Молодые щеголи не имеют чернильных пятен на руках. Ричарду повезло, что у него не было времени на переодевание.

«Хороший парень», — подумал Зорзи, проникаясь симпатией к Ричарду.

— Надеюсь, вы несете хорошие новости? — спросил он по-приятельски Ричарда, когда они миновали полквартала.

Ричард сначала слегка опешил от такой осведомленности лодочника, но затем, вспомнив строки письма Маризы, кивнул головой.

— Великолепные. Самые радостные, падроне. Я собирался нанести визит его светлости сегодня днем. Но знаете, для начала я хочу сделать вид, будто все плохо, и разыграть Маризу.

Старый лодочник подмигнул:

— Бениссимо![4] После этого хорошие новости будут вдвое радостнее. Прекрасно! А маленькая синьора будет танцевать? Именно это она хочет услышать прежде всего.

— Да, в Сан-Джованкризостомо, на этом карнавале.

— Вива Дио! [5] — воскликнул Зорзи. — Эту оперу я не пропущу и за сотню монет. Я думаю, ее мать спустится с небес, чтобы посмотреть, как танцует ее дочь. — Окончательно уверившись в Ричарде, он хлопнул его по плечу. — Браво! — И показал вперед. — Вон гондола.

Они видели только верх лодки, скрытой каменным причалом, неподалеку от моста. Зорзи сразу же превратился в равнодушного лодочника и слегка поотстал от Ричарда, впрочем, не забыв обменяться кивками со своими товарищами-гондольерами, которых попросил присмотреть за лодкой и Маризой. Мариза могла воображать себе, что переживает захватывающее дух приключение, но на самом деле ее тщательно оберегали и опекали.

Когда Ричард приблизился, окна маленькой кабинки были занавешены. Но занавески тут же раздвинулись, и Мариза, в нарушение всех традиций, вышла ему навстречу. Она, конечно, была в обычной для таких случаев маске, черном плаще — бауте, и небольшой треугольной шляпе тоже черного цвета. Ни одна венецианская девушка в подобных обстоятельствах не появилась бы без этих предметов туалета. Маска продолжала почитаться в Венеции даже после того, как отмерли все остальные традиции и обычаи. Но девушка в маске не должна выходить из кабины, показываясь во весь рост, и радостно приветствовать своего кавалера.

— Эккола!Буонди[6], Милорд! Я боялась, что вас не окажется дома. — Но, заметив удрученное выражение его лица, она увяла, и голос ее упал. Она подала ему руку, вернулась в кабину и упала на мягкие полушки.

— Я вижу... — ее голос задрожал. — Боюсь, что у вас нет хороших новостей для меня.

Он присел рядом с ней.

— Дело в том, мадонна...

Последовала пауза, пока Зорзи выводил лодку в канал. Ее губы слегка скривились под маской.

— Значит, вашему отчиму не понравилось либретто?

— У него были возражения.

Утреннее солнце вовсю палило в небе. Внезапно Мариза воскликнула:

— Фу, какая жара! — и откинула в сторону шляпу, вуаль и маску... Разочарование и огорчение, которое читались в ее глазах, были слишком тяжелы для Ричарда. Его рука потянулась в карман за контрактом.

Зорзи, соблюдая правила, заметил с кормы:

— Если синьора снимает маску, она должна задернуть занавеску.

Ричард выполнил его указание. Это был самый счастливый момент в его жизни — быть наедине с Маризой в отгороженном от всего мира пространстве.

— И теперь, — продолжала она, — вы их показали кому-то еще?

— Не совсем так, возможно...

Она откинула голову назад и слегка отвернулась в сторону.

— Да, конечно. Я уже говорила вам в письме, что это было бы слишком прекрасно... я думаю, так не бывает... чтобы так просто... Но тут уж ничего не поделаешь... Видите ли, это могло бы так изменить... — Ее глаза затуманились. — Нет, я просто говорю глупости... — Она с измученной улыбкой выпрямилась, но тут с изумлением уставилась на лист бумаги у себя на коленях. — Что это, Милорд?

Ричард почувствовал угрызения совести.

— Я должен был бы сразу вручить вам это. Сейчас не время для розыгрышей. Но я никак не отделаюсь от привычек сцены. Пожалуйста, простите меня.

Она читала бумагу, и ее губы беззвучно складывались в слова.

— Дио мио![7] — выдохнула она. — Дио мио!

Он положил ей на колени и мешочек с деньгами.

— Но, милорд...

— И еще...

Он протянул ей расписку, которую должен был подписать ее отец.

Все еще потрясенная, она прочла вполголоса:

— «Я, Антонио Венир, настоящим удостоверяю, что получил... при условии, что моя дочь... в балете... Эта оговорка имеет принципиальное значение при продаже...» — Она провела пальцем по лбу. — «Но в таком случае... но тогда!..» — Ее голос усиливался. — «Это означает!..» — На мгновение она умолкла, глядя на Ричарда благодарным взглядом. — Я считаю, что вы самый жестокий в мире человек! Я считаю, что вы... О, Милорд, я так счастлива! — Она снова перечитала контракт. — Я! — прошептала она. — Я! В Сан-Джованкризостомо!

Вскочив на ноги, она отдернула занавеску и крикнула лодочнику:

— Зорзи! Зорзи! Это произошло! Все свершилось, все сбылось! Либретто! Я — балерина! Наконец-то! Зорзи! Но ты не должен дома обмолвиться ни единым словом! Представляю, как они удивятся. Обещаешь?

Гондольер поднялся из ноги. Придерживая рукой весло, он радостно помахал ей, разделяя ее радость.

— Пожалуйста, покатайте нас по лагуне, — продолжала Мариза, — в направлении Лидо. Нам о стольком нужно поговорить.

— Хорошо, пусть только синьора задернет занавески или наденет маску.

Еще раз задернув занавески от любопытных глаз, Мариза снова уселась на подушки.

— А теперь, Милорд, расскажите по порядку, как все это случилось? Только без всяких актерских штучек. Я все еще считаю, что вы страшно жестокий человек.

Нельзя сказать, чтобы рассказ Ричарда о его сделке с Вико Моранди был до конца полным. Причины, побудившие его отчима заплатить требуемую сумму, Ричард опустил. Он также не упомянул о готовящейся в кофейнях Венеции компании, о той роли, которую была призвана сыграть скандальная женитьба Антонио Венира для привлечения публики. Отдавая должное скромности Ричарда, Мариза все же смогла поверить, что его участие заключалось только в том, чтобы убедить Вико Моранди в покупке либретто. Все остальное свершилось само собой. Даже вопрос о доработке пьесы был упомянут вскользь.

Когда с рассказом было покончено, началось обсуждение грандиозных планов на вечер: как Анзолетта поначалу воспримет новости; как она позовет Маризу; как все трое отправятся в кабинет отца. А затем, возможно, они отправятся отпраздновать это событие куда-нибудь — в полуобщественные сады Джудекки или в Мурано. И меню! синьор Отец любит полпеттино, биточки, Анзолетта — жареную колбасу. Как странно вдруг разбогатеть...

Гондола бесшумно скользила по широкой глади лагуны мимо позолоченных бортов торговых кораблей, под бушпритами могучих фрегатов. Их могучие корпуса на некоторое время затемняли маленькую коробочку кабины гондолы. В воздухе пахло специями, пряностями и прочими восточными товарами. Время от времени до них доносились обрывки разговоров на незнакомых языках. И затем все это осталось позади, а перед ними расстилалась только чистая водная гладь лагуны, залитой нежными лучами утреннего солнца.

Но теперь, держа на коленях подписанный контракт, Мариза начала испытывать первые страхи перед предстоящим выступлением на сцене. Как она сможет оказаться одна наедине с ложами, оркестром, океаном лиц, критически настроенной венецианской публикой? Она уже чувствовала слабость в коленях. Что произойдет в этот страшный вечер, до которого осталось не больше трех месяцев? Ричард, будучи сравнительно опытным в этих делах, утешал ее, как мог. Конечно, страх будет — вы не сможете до конца преодолеть его — но когда вы появляетесь на сцене, в вас происходит какая-то перемена. Вы играете вдвое лучше, чем на репетициях, балетмейстер, месье д’Обри, позаботится об этом.

Мариза забросала его вопросами о месье д’Обри, о составе балетной труппы на этот сезон с Сан-Джованкри­зо­стомо. Это было ее первым знакомством с театральной «кухней». Она приходила в восторг от новых терминов, жаргонных и профессиональных выражений.

Ричард осторожно подбирал слова, чтобы не охладить преждевременно ее энтузиазма, и расписывал труппу Сан-Джованкризостомо в самых радужных тонах. Но, перечисляя имена знаменитых артистов, он почувствовал некоторое беспокойство и даже легкую панику. Он все отчетливое начал понимать, что, стараясь угодить Маризе, он оказывает ей «медвежью услугу». Он не рассказывал ей о пошлости, ревности, зависти, местных нравах, о беззащитности актрис и, особенно, балерин; о склочной атмосфере театральных уборных, о подлых щеголях из обслуги, о необходимости иметь покровительство и цене, которую приходится за это платить, о грязных скандалах. Как навязчивая идея в его памяти всплывали детали подобного сорта. А перед ним сидела в своем простом платье чистая, как весенний рассвет, девушка, полная романтических иллюзий о мире театра! Что случится, когда первый же проклятый щеголь... Ричард даже похолодел внутри.

— Что случилось? — спросила она. — Ты выглядишь встревоженным.

— Понимаешь, — начал он, колеблясь, — это совсем другой тип людей, чем ты встречала до сих пор. В театральном мире происходит множество вещей, которые тебе не понравятся. Ты никогда не заглядывала за кулисы, мадонна. Там совсем не то, что на сцене, а там артист проводит большую часть своей жизни. Возможно, тебе придется трудно... — он замялся в поисках подходящего слова, — непривычно. Ты не должна рисовать себе театр лучше, чем он есть на самом деле.

Она порывисто сжала ему руку, и его сердце учащенно забилось.

— Каро ти! Не беспокойся, — рассмеялась она, — я сделана не из хрупкого фарфора, как, впрочем, и большинство девушек. Они только делают вид, что такие беззащитные. Ты думаешь, что раз я воспитывалась в одиночестве, то я не знаю жизни? Так вот, это не так. Моя мама сама была балериной — она мне рассказывало все о театре. Анзолетта тоже любит говорить прямо, без обиняков. Нет, я не буду шокирована. И я могу постоять за себя. Марин Сагредо уже имел случай убедиться в этом, помнишь? Я уверена, что если ты не любишь грязь, то она тебя не коснется.

Рука Ричарда все еще горела от ее короткого пожатия. Если бы это была любая другая девушка, он расценил бы это, как приглашение. Но в данном случае он инстинктивно чувствовал, что это не так.

— И потом, — говорила она, — ты будешь в театре Сан-Люка. Это недалеко от Сан-Джованкризостомо. Мы будем часто встречаться. Ты будешь давать мне советы. В Сан-Люке есть балет, и, возможно, когда-нибудь мы будем играть в одном театре. О, Милорд! Каро! Это будет чудесно!..

Затем разговор зашел о предстоящем театральном сезоне. Ей доводилось видеть карнавалы только мельком. А что, если однажды после спектакля улизнуть из театра, смешаться с толпой на Пьяцца и отправиться в Ридотто? Она повернулась к нему, вся сияя от восторга.

— О, магари![8] Как это будет чудесно! Решено?

— Пер Дио! Решено!

Внезапно, безо всякой причины, оба умолкли. Она слегка покраснела и опустила голову. Он почувствовал себя одновременно с нею неловко и в то же время радостно. Когда она подняла глаза, они сняли новым светом. Несомненно, то же она прочла и в глазах Ричарда, потому что тут же опустила взгляд.

С кормы донесся голос Зорзи Россо, который предупреждал, что синьоре пора возвращаться, поскольку она отпросилась за покупками в Калле деи Фаббри, и ее долгое отсутствие может вызвать подозрение у домашних. Гондола повернула обратно. К тому времени, как они расстались у моста через Рио-Кризостомо, оба вновь были поглощены мыслями о предстоящем вечере. Мешочек с цехинами и контракт вернулся в карман Ричарда для вечернего официального сюрприза. Мариза надела маску, вуаль и шляпку, но на прощание подарила ему улыбку и позволила поцеловать себе руку несколько дольше, чем того требовали приличия. Ричард летел домой, как на крыльях. Это был самый счастливый день в его жизни.

В довершение всего, дома его ждало письмо от Гольдони, который все еще гостил у Видимана. В нем, несомненно, содержалось подтверждение контракта его с театром Сан-Люка. Возможно, Ричард даже узнает, какую первую роль ему придется сыграть. И он взломал печать.

— Послушай, маменька, — обратился он к Жанне. — Я прочту его тебе вслух.

Какой счастливый день! Он впился глазами в письмо.

— Ричард, что произошло? — с тревогой спросила она. — Почему ты не читаешь?

Но он все еще смотрел в письмо, его лицо опало, и тогда, присев на стул, он сказал:

— На, прочти сама.

Пока она читала, его мысли возвращались к строкам письма.

«...Благородный Марин Сагредо дал понять его сиятельству Франческо Вендрамину, что если ты появишься в составе труппы Сан-Люка или любом другом театре Венеции, он примет меры, чтобы эту пьесу ожидал провал. И его сиятельство совершенно не волнует...»

Да, Сагредо будет нетрудно нанять несколько подсадных уток, чтобы сорвать спектакль. Ни одна дирекция театра не отважится на такой шаг. Обратиться к закону и потребовать защиты низкого актеришки против дома Сагредо? Абсурд!

«...Мой дорогой мальчик, я боюсь, что этот синьор не ограничится только этим. Тебе следует немедленно покинуть Венецию. В Италии много других городов...»

А Мариза? А трепетные планы, которые они строили всего час назад?

Жанна положила письмо на стол.

— Ты должен отправиться с нами во Францию.

Но Мариза же останется в Венеции! Любое другое место теперь для него было бы ссылкой. Затем он подумал о приближении вечера, и все в нем взбунтовалось. Ничто не должно стоять на его пути!

Он щелкнул пальцами и, вскочив на ноги, обнял мать.

— Подумаешь, Сан-Люка! Я могу заняться и другим ремеслом. Теперь Сагредо ни за что не удастся выбить меня из Венеции. Но разве это не забавно ? — Он подумал о двух письмах, которые получил сегодня утром. «Почему человек всегда должен держать пальцы скрещенными?»

[1] Дорогой друг (ит.).

[2] Господином (ит.).

[3] Ваш преданный друг (ит.).

[4] Великолепно! (ит.)

[5] Славься, Господь! (ит.)

[6] Добрый день (ит.).

[7] Боже мой! (ит.)

[8] Хорошо бы! (ит.)

Глава 18

18

Для среднего венецианца три месяца, начиная с начала сентября, означали просто очередное время года. Для Маризы Венир, когда она оглядывалась назад, они казались десятилетиями. Незабываемое утро, проведенное с Ричардом, казалось таким далеким, как будто она смотрела на него через широкий конец телескопа. Казалось, оно было в другой жизни.

Конечно, тогда она еще не встретила месье д’Обри, не говоря уже о сотне других людей, которые теперь были товарищами ее по профессии, не работала в балетной «мельнице», не вела борьбу со старыми балеринами, завидовавших молоденькой танцовщице, выдвинутой на главные роли в балетах «Тезей» и «Энона». Она чувствовала себя гораздо старше, мужественнее, мудрее, чем в сентябре.

Конечно, она начала, имея большие преимущества по сравнению с другими новичками. Помимо природной грации, она прошла хорошую школу танца своей матери, которая учила ее балету. Месье д’Обри почти не пришлось преподавать ей основы танца. Кроме того, она начинала свою карьеру, имея в запасе престижное положение ее отца и славу своей матери. Дворянка, да еще к тому же дочь прославленной Елены Кляр, выгодно отличалась от обычной начинающей танцовщицы. Оставался еще и Ричард, который, будучи приемным сыном Вико Моранди, прекрасно разбирался в закулисных аферах и частенько помогал ей советом. Еще у нее была и Анзолетта, которую здесь прозвали «Боевой корабль», неподкупный страж и телохранитель. Но, что важнее всего, легче был ее собственный добрый, мягкий, веселый нрав. Она была дружна со всеми, но ни с кем не пыталась заигрывать, не заводила любимчиков, и, вообще, казалась равнодушной к мужчинам, за исключением Ричарда. Вполне естественно, вскоре разнесся слух о серьезности их отношений, и это загасило во многих один из поводов для ревности.

Пока она делала большие успехи, и месье д’Обри предсказывал ей великое будущее. «Я говорю вам, — заметил он как-то в компании своих друзой, — что, если ничего не случится внезапного, она станет великой балериной. Да, я не удивлюсь, если мы однажды увидим ее, — он сделал паузу, чтобы усилить эффект, и закончил, — прима-балериной в парижском театре «Опера».

А между тем Вико Моранди со скоростью, которая отличала композиторов тех времен, завершал работу над музыкой к «Тезею». Джованна Касатти будет исполнять партию Ариадны; на долю Серафини, конечно, тоже достанется ведущая роль. Балеты, поставленные задолго до этого матерью Маризы, были положены на музыку и отрепетированы. Слухи, не без участия известных лиц, предвещали успех, возрождая в романтическом свете скандальный брак Антонио Венира, подогревали интерес публики, собиравшейся в кофейнях и салонах.

По рукам ходили сонеты, сочиненные неизвестным автором, в которых воспевалась Мариза в зените своего успеха. Стихи были недурны и могли принадлежать перу известных поэтов, поэтому в числе лиц, которым приписывали их авторство, были и весьма родовитые дворяне и даже некоторые остроумные аббаты. Ричард, который сочинял их поздними ночами, принял все меры предосторожности, чтобы не быть узнанным. Они будут бессильны создать Маризе предварительную популярность, если в этом не будут замешаны имена знаменитых дворян. И среди них особенно выделяли имя кавалера Тромбы, расположившегося в это время во дворце Гримани. В мастерски написанных сонетах встречались смутные воспоминания и намеки на виллу Баньоли, а поскольку было уже известно, что Тромба танцевал там с Маризой, а также посещал ее репетиции, его кандидатура была одной из наиболее вероятных. То, что он отрицал это, ничего не значило. Напротив, этого и следовало ожидать.

Конечно, теми или иными путями листки с сонетами дошли и до Маризы. Они были написаны в хорошем вкусе, не содержали ничего личного, а только выражали восхищение ее танцем и превозносили новую Терпсихору Венеции, которой всегда сопутствуют Слава, Удача и Грации. Сначала они ее слегка позабавили, потом стали нравиться все больше и больше.

— Ричард, — говорила она, — поклянись, что ты не знаешь, кто автор этих стихов!

— Ну, клянусь!

— Значит, ты не знаешь, кто это? Слово чести? Почему-то поначалу я подумала, что это ты.

— Боже милосердный! — восклицал Ричард, подавляя в себе искушение сознаться. — Если бы я писал о вас, мадонна, я бы, по крайней мере, постарался быть пооригинальнее. Я бы выкинул всех этих богов, нимф — весь этот старый хлам.

Она слегка покраснела и перевела разговор на другое.

— Что меня удивляет, так вся эта шумиха вокруг нас с папой. Говорят, о нас судачат даже в кофейнях. Как это могло случиться?

Ричард мог бы многое рассказать ей на этот счет. Слухи, распространяемые в различных районах города, создали атмосферу томительного ожидания, которая должна была обеспечить присутствие на спектакле доброй половины города.

— Вы слава и гордость всего города, — объяснял он. — Автор, композитор и ведущая балерина — и все венецианцы. Имя Венир тоже играет большую роль. Люди любят поговорить. Это хорошо и для оперы.

Она вздохнула.

— Надеюсь, ты прав. Здесь, в Сан-Джованкризостомо, я слышала, что успех тут мало зависит от самого искусства.

Но это было прежде, чем до нее дошли слухи о том, что авторство сонетов связывают с именем Марчелло Тромбы. Она встретилась с Ричардом в своей уборной после очередной репетиции. Они на мгновение остались одни, поскольку бдительная Анзолетта — неутомимый страж — препиралась с каким-то настырным синьором, пытавшимся проникнуть внутрь.

— Я не желаю этого, — заявила Мариза. — Я не хочу, чтобы мое имя упоминалось рядом с его именем.

Ричард много раз виделся с Тромбой после приезда последнего с континента. Лишившись работы в Сан-Люке и оказавшись, таким образом, временно в затруднительном положении, Ричард охотно принял покровительство Тромбы. Он казался надежной опорой и защитой перед лицом постоянной угрозы со стороны Сагредо. К тому же он был поражен оккультными науками и магией, которым Тромба — эксперт в области обмана и шулерства — обучал своего талантливого ученика. Ричарду доставляло удовольствие демонстрировать каждое свое новое достижение в палаццо Венир.

— Я даю тебе слово, что его светлость не написал ни единой строчки из этих сонетов.

— Откуда ты знаешь?

— Я спрашивал у него об этом, — извернулся Ричард. — У него нет причин лгать мне. А со слухами ничего не поделаешь, но что в этой дурного? Мне кажется, во всей Венеции не найдется другого имени, которое бы могло так польстить твоему самолюбию. Он — звезда сезона! Ни одна дама в этом городе не устояла бы, если бы он посвятил ей стихи.

— Значит, я — единственная, — твердо настаивала Мариза.

— Но почему?

— Ты это прекрасно знаешь. Тебе известно, какая у него репутация. Великий Обольститель! Я достаточно наслышалась о нем на вилле Баньоли. Мужчина, который думает о женщинах только с одной точки зрения. Я чувствовало это, когда танцевала с ним и когда ты приводил его сюда, в театр. Оценивает нас всех сквозь свой французский лорнет, как на аукционе. Упомяните его имя, говоря о любой девушке, и люди, переглянувшись, перемигнутся. Вот что меня бесит во всем этом. Что можно сделать?

Он пожал плечами.

— Отрицать, конечно. Но в стихах нет ничего обидного. Даю слово! Они достаточно корректны и не содержат никаких личных намеков, Между тем это большая удача, что люди приписывают их авторство Тромбе. Это делает тебя популярной. Совсем неплохое начало для балерины.

— Ты считаешь неплохим началом, что тебя будут считать любовницей знаменитого фата?

— Если ты не его любовница, — вспыхнул Ричард, — и не собираешься ею становиться, то в этом нет ничего страшного. Но это возбуждает людское любопытство и привлекает зрителей в театр.

Она посмотрело ему в лицо твердым, как гранит, взглядом.

— Я считаю это дешевой популярностью.

— Послушай, кара, — сказал он, слегка распаляясь. — Ты выбрала профессию балерины, и ты хочешь успеха. Это означает завоевать сердца публики, заставить ее полюбить тебя, а не только твою игру. А люди не любят святош. Ни в опере, ни в драме. Театр есть театр. Возможно, все, что импонирует в нас публике, должно быть отчасти дешевым. Таков наш мир.

— Я слышу графа Роберто? — отпарировала Мариза. — Мне казалось, что мы поставили его на полку, Милорд, но вот он снова среди нас. Я не святоша, если не хочу, чтобы мое имя связывали с Марчелло Тромбой. Просто я ненавижу притворство и имею свои принципы. Конечно, если девушка хочет иметь репутации монахини, ей не следует идти на сцену, но девушка и не должна приспосабливаться ко вкусам публики.

— Ты считаешь? — вставил Ричард. — В какой-то мере она как раз должна это делать.

— В какой мере?

Ричард не нашелся, что ответить. Спор уводил их в сторону.

— Посмотри, — продолжила она, — если ко мне придет успех, то это произойдет не благодаря Марчелло Тромбе. Я буду стараться понравиться публике — да, но я не признаю другого патрона, кроме нее. Хочешь пари?

— Конечно, нет, я надеюсь, что так оно и будет.

Это было милое хвастовство, он и любил ее такою. «Ей не нужен будет покровитель, — думал он, — потому что она выйдет замуж за меня». В другом случае мысль о балерине, не имеющая мужчины или влиятельного любовника была довольно странной. Его мать многое могла порассказать ей на этот счет. Он не смог удержаться, чтобы не процитировать ей маленькое изречение:

— Все равно, мадонна, вам не ужиться с волками, если вы не будете бежать в стае.

Но все эти мелочи по сравнению с приближающимся событием, назначенным на конец ноября: премьера «Тезея», которая должна была состояться в Сан-Джованкризо­стомо. Маризе уже все напоминало об этом: уходящее лето, дожди и осенние холода, теплая одежда, колокола «Всех святых», все чаще встречающиеся маски на улицах Венеции — все говорило об уходящем времени и приближении решающего вечера. Она чувствовала себя уверенной, но одновременно и страшно боялась. Страх рос по мере того, как приближалась премьера: две недели, неделя, и, наконец, один день...

Глава 19

19

Усевшись в кресло в первых рядах партера, которое для него держал его слуга, синьор Марио Каретти, недавно прибывший в Венецию, наслаждался великолепным убранством театра Сан-Джованкризостомо. Здесь, с оттенком гордости отметил он, был предусмотрен соответствующий купол для лучшей акустики, в вокруг него собиралась разбирающаяся в музыке публика — не сравнить с грубыми бретонцами или лишенными музыкального слуха французами, среди которых он провел несколько последних лет. Он предвкушал приятный вечер и с удовольствием потирал руки, и лучше протирал стекла своего лорнета. Даже мысль о скором возвращении в Лондон в этот момент не угнетала его. У него оставалось еще насколько недель, и он постарается их использовать как можно лучше.

Будучи дипломатическим представителем короля Сардинии, Каретти был вынужден значительную часть времени проводить за границей в столицах северных стран. Поэтому он особенно любил короткие возвращения в Италию, к ее музыке, краскам. Дела при дворе в Турине никогда не отнимали у него много времени, и ему удавалось совершить паломничество в остальные культурные центры Италии: в оперу в Парме или Милане, в театры Флоренции или Болоньи (однажды даже в Неаполь), где он утолял свою страсть к итальянской музыке и театру. Венецию он всегда оставлял на десерт. Здесь было семь знаменитых театров, каждый вечер в течение сезона — опера, симфонии в соборе Святого Марка и других церквях, консерватории для молодых девушек, не говоря уже о бесчисленных частных академиях.

Но Каретти совершал это турне еще и из соображений делового характера. Если лорд Такой-то в Лондоне желает приобрести значительную часть картин итальянской живописи для своего нового дома или леди Такая-то сходит с ума по венецианскому стеклу или пармской парфюмерии, или флорентийской майолике, он всегда делал все возможное, чтобы угодить им. В этот раз он рассчитывал доставить приятное своему давнему другу мистеру Гаррику, управляющему театром Друри-Лейн. Тот очень просил его подыскать среди итальянских артистов молодой талант, который мог бы понравиться английской публике, и снабдил его на этот счет соответствующими комиссионными.

Каретти пока не удалось найти ни одного певца или актера, который, будучи свободным от контрактов, отвечал бы требованиям Гаррика. Но Венеция — богатая жила. Он слышал много похвального о сегодняшних певцах: Джованна Касатти и Серафини. Может быть, ему сегодня повезет. Эта мысль усиливала его нетерпение.

Наглазевшись по сторонам, синьор Каретти сел на место и приготовился слушать увертюру. Служащие гасили свечи, в оркестровой яме появился дирижер, занял свое место и кивнул музыкантам.

Знаток оперы следующего века был бы поражен, взбешен и даже обижен той музыкальной драмой, которой в тот вечер так восторгались зрители.

Каретти чрезвычайно поправились костюмы артистов. Тезей был одет в белые чулки, длинную накидку и широкий камзол. На голове у него был завитой парик и шлем с перьями. Ариадна, одетая по последней моде, нацепила такой длинный шлейф, что его постоянно приходилось носить по сцене двум маленьким негритятам. Остальные мифологические персонажи также щеголяли костюмами, сшитыми по последней парижской моде.

Что касается музыки, то певцы, конечно, полностью затмевали композитора, оркестр, не говоря уже о либреттисте. Красивые стихи, над которыми так долго корпел Венир, служили просто нитью речитатива, заполнявшего арию. И чем дольше она длилась, тем было лучше. В либретто, которым наслаждался Каретти, действие занимало основную часть, но по времени арии в конце каждой сцены длились в четыре раза дольше. Это были вокальные упражнения, которые и хотела услышать публика. Они видоизменили первоначальную мелодию, сочиненную Моранди, импровизационной колоратурой, сопровождая ее такими длинными трелями и руладами, что в такие минуты оркестр мог позволить себе расслабиться и понюхать табачку. Выдающийся голос кастрата Серафини, звучный и сильный, недосягаемый для певцов всех последующих поколений, перекрыл даже самые высокие ноты сеньоры Касатти и вызвал бурю восторга в зале. Менее выдающиеся певцы имели возможность погасать свое искусство во время второстепенных арий. Иногда в концерте проскакивали дуэты, но не было ни одного хора. Между тем основные чудеса, конечно же, творились на сцене. Сверкали молнии, гремел гром, разверзался ад, из которого возникали демоны, с небесного Олимпа на грешную землю спускались боги, большое впечатление на зрителей произвела Медея в своей колеснице, запряженной драконами. На этом первый акт закончился под бурные аплодисменты.

Пока что, по мнению Каретти, пьеса имела средний успех и могла выдержать еще пару представлений. Реально глядя на вещи, он не считал, что она стоит выше среднего уровня. Моранди не мог сравниться с Хассе, Венир не превзошел Метастазио. Что касается певцов, Каретти, помня о своем друге Гаррике, нашел, что они недурны, но не более того — несомненно, они не стоили того высокого жалования, которое платили в Англии, не стоили того, чтобы представлять их английской публике, которая все еще помнила несравненных Фаустино и Фаринелли. Нет, надо искать дальше.

Между тем на сцене наступила очередь балета, заполнявшего интермеццо между актами. Тот, кто видел французский балет, конечно, был вправе ожидать, что здешние танцоры не смогут сравниться с парижскими балеринами, и в этом отношении итальянский балет обещал гораздо меньше, чем опера. При всей свое любви к итальянскому искусству, Каретти был вынужден признать, что итальянское искусство танца значительно уступало французскому. Поэтому, откинувшись в кресле, он обменялся парой раз со своим соседом, и когда занавес раздвинулся, принялся ковырять в зубах.

Следуя содержанию оперы, балет должен был изображать танец нимф и пастушков, но, конечно же, в роли нимф выступали едва прикрытые одеждой красотки, а пастушки щеголяли нарядами, которые могли вызвать зависть у сидящих в зале и ложах богатых щеголей.

Ничего не зная о работе, проделанной месье д’Обри, Каретти с удивлением отметил, что, по сравнению с прошлым годом, балет в Сан-Джованкризостомо значительно улучшился. Конечно, с точки зрения парижанина, он все еще оставался провинциальным; но то, что он видел сейчас, было совсем недурно и напоминало лучшие образцы французского искусства. Он поднял к глазам лорнет, чтобы посмотреть поближе.

Когда остальные танцоры отошли назад, освобождая место для сольной партии примы-балерины, лорнет Каретти замер и в течение всего представления уже не опускался больше.

Он видел одно из тех житейских чудес, хотя сейчас, в тот момент, был слишком занят его созерцанием, чтобы осознать это. Он находил девушку очаровательной и не мог больше смотреть ни на кого другого.

Она была такой свеженькой и молоденькой, такой подвижной и элегантной в преддверии своего танца. Возможно, немного напугана, но это делало ее еще очаровательнее. Каретти даже почувствовал легкое волнение за нее. Но затем, балерина, услышав музыку, сбросила небольшое оцепенение, и под приливом немого восторга от ее танца, Каретти позабыл про свои опасения. Ему доводилось видеть на парижской сцене великую Камарго, которая бросила балет шесть лет назад. И сейчас эта девушка живо напомнила ему великую балерину. Та же легкость, та же искрометность движений. Но Мари-Энн де Камарго была уже относительно стара к тому времени. А эта девушка была совсем юной, и это создавало особую атмосферу. Да, она определенно нравилась ему. Он испытывал необычайную гордость, когда зал разразился аплодисментами, как бы подтверждая его мнение, но вместе с тем он почувствовал и смутную ревность, что у нее здесь столько поклонников. Крики «браво» и «брависсимо» наполняли театр, как буря.

— Вива Мариза Венир! Сиести бенедетта!.. Бенедетто ил паре ке тха фатта! [1]

— Это настоящая жемчужина, — воскликнул сосед Каретти, когда аплодисменты немного улеглись. — Мне кажется и сама Кампиони не удостаивалась таких оваций. Нам повезло, что мы присутствовали на ее дебюте — будет что вспомнить, не так ли?

— Несомненно, — рассеянно пробормотал Каретти. — Вы абсолютно правы.

— Сегодня она, несомненно, украла все лавры своего отца, — продолжал собеседник. — Хотя готов побиться об заклад, что он на нее не в претензии. Вон он сидит в ложе наверху. Похоже, он доволен, не так ли? Это хорошая опера — достойная опера. Но балет... это, синьор, было что-то из ряда вон выходящее, экстраординариссимо...

— Вы абсолютно правы, — повторил Каретти.

Ему не хотелось разговаривать, чтобы не утратить впечатления от балета. Ему хотелось откинуться в кресле в полутьме театра, закрыть глаза и мысленно продолжать смотреть танец той девушки. Какие плавные движения! Таинственные жесты! Очаровательная улыбка! Выразительность рук!

Каретти было за сорок, он был холостяк и прирожденный дипломат. До сих пор его работа и любительский интерес к искусству почти не оставлял места для женщин в его жизни. Но сейчас из глубин его сердца вырастало дыхание весны, новое или, по крайней мере, давно позабытое чувство. Он снова чувствовал себя двадцатилетним.

Опера продолжалась. Легкие синьоры Касатти соперничали с легкими Пьетро Серафини. Короли, королевы и герои пели свои арии. Невидимые механики дергали за веревки. Дипломат из Турина не замечал всего этого, погрузившись в собственные мечты. Он очнулся только к концу оперы, которая завершалась большим балетом. На долю Тезея и Ариадны, счастливо обретших друг друга, досталась доля бурных аплодисментов, которыми публика наградила заключительную соло партию Маризы, и они, при желании, могли принять их на свой счет.

— Квеста! Квеста![2] — бесновался зал, требуя повторения, когда, согласно обычаям, объявили название другой оперы, которая будет завтра. — Повторить! Да здравствует Мариза Венир!

Но Марио Каретти не стал ждать. Он уже прокладывал себе дорогу сквозь толпу к двери, ведущей за сцену, чтобы с помощью чаевых открыть себе доступ за кулисы. Но, несмотря на это, и впереди, и позади него напирала толпа молодых щеголей, жаждущих засвидетельствовать свое почтение новому молодому дарованию. С профессиональной уверенностью Каретти пробился к тому месту, где молодая балерина принимала поздравления от своих поклонников, включая своего отца и широкоплечую женщину, похожую на крестьянку. Каретти знал, что сейчас ее увезут куда-нибудь праздновать успешный дебют, и поэтому не хотел упускать случая сказать ей несколько слов.

Немного смущенная, но с милой улыбкой на лице Мариза продолжала принимать поздравления и отвечать на комплименты.

— Серва...[3] — бормотала она, — грациа[4], синьор... к вашим услугам!

За кулисами все еще слышались аплодисменты.

И, наконец:

— Марио Каретти, — представился он с поклоном. — Посол из далекого Лондона к самой восхитительной балерине, которую мне когда-либо приходилось видеть. Знаменитый мистер Гаррик из театра Друри-Лейн предлагает вам свое гостеприимство и чрезвычайно заманчивый контракт. Если бы я мог надеяться увидеть вас завтра...

Смутившись, Мариза не разобрала смысла его слов.

— Лондон? Мистер Герресек? Конечно, если вы желаете... завтра...

Темнолицый синьор, которого Мариза приветствовала радостным возгласом: «Милорд!», заслонил ее от Каретти.

Но завтра...

«Да, — думал синьор из Турина, направляясь к выходу из театра, — Гаррик может поздравить себя. Жалование вдвое больше того, на которое Мариза может рассчитывать в Италии, с точки зрения Лондона будет выгодной сделкой. И, конечно же, она не откажется от такого предложения, учитывая его престижность...

Но, в действительности, Гаррик служил лишь прикрытием для его собственных планов. Он представил себе, как изменится его жизнь в следующем году. Интимные картины приходили ему на ум. Он в роли покровителя. Они вместе в Ранелаге или Ричмонде-на-Темзе в период, когда весна приносит в Лондон лилии и голубое небо. Он...

[1] Да здравствует Мариза Венир! Благословенная! Благословен тот, кто тебя создал! (ит.)

[2] Еще! Еще! (ит.)

[3] К вашим услугам (ит.).

[4] Благодарю (ит.).

Глава 20

20

День Святого Стефана, который знаменовал собой открытие карнавала, пришел и ушел. Вслед за ним пронеслась большая половина театрального сезона, когда Венеция живет наиболее интенсивно, все быстрее приближая заключительный день карнавала, который приходился на Масленичный вторник. Публика заполняла игорные залы Ридотто, все больше золота сверкало на его столах. По улицам бродили костюмированные маски, две сотни городских кафе работали круглосуточно без перерыва, театры и закусочные снимали свою ежегодную жатву. Казалось, все двухсоттысячное население Венеции в той или иной степени сходило с ума. Это было время года безумцев, и поэтому сюда стекались любители поживиться за счет чужого безрассудства. Среди них особенно выделялся Марчелло Тромба, который успешно совмещал удовольствия с извлечением для себя доходов.

Оглядываясь на результаты своей деятельности здесь и на континенте, Тромба имел все основания остаться довольным собой. Ему везло в любви и в картах; он приобрел ценные знакомства; основал две независимые от ордена масонские ложи оккультизма, проповедником которого он являлся и с этой целью вызывал духи умерших, практиковал каббалу, показывая могущество сверхъестественных сил — разумеется, за солидное вознаграждение. И теперь, будучи доверенным лицом и чуть ли не приемным сыном богатого сенатора Гримани, он выделялся в первых рядах светской знати, имел собственные апартаменты во дворце Гримани, гондолу, казино поблизости от Пьяццы и самую прекрасную любовницу в городе. Хотя его по-прежнему титуловали «кавалер», все прекрасно понимали, что это звание служило лишь прикрытиэм для более высокого положения, которое тот занимал за границей, но скрывал по соображениям государственного порядка, а также связанными с ним вопросами чести. Слухи возносили его от великого герцога до члена королевской фамилии. Своим выразительным молчанием Тромба лишь подогревал интерес к подобным разговорам.

В результате, несмотря на большие расходы, Тромба сумел даже накопить значительную сумму денег и отложить ее на аккредитив. Он готовился к скорому отъезду. По собственному опыту он знал, что фортуна не бывает долговечна, и в один прекрасный вечер может отвернуться от него. Он также понимал, что государственные шпионы будут следовать по его пятам, как бы искусно он ни запутывал следы. Наследники сенатора Гримани испытывали горечь и негодование. Трезвые скептики из Совета Десяти не восприняли всерьез ни его таинственных титулов, ни мистической силы магии, но с интересом выслушали некоторые предложения Тромбы по совершенствованию нового вида государственной лотереи и на некоторое время закрыли глаза на его занятия.

Вместе с тем, у него была врожденная способность предчувствовать опасность. Пока что, принюхиваясь к ветру, он не обнаружил ничего угрожающего. Возможно, он останется в Венеции до конца карнавала. Но на случай непредвиденных осложнений у него все было готово к отъезду. Он знал все входы и выходы из дворца. В одном из боковых каналов его днем и ночью поджидала гондола с двумя верными гребцами, а в Местре наготове стояли свежие кони. Здесь же он разместил наиболее ценные из своих вещей. Но его взор устремлялся дальше — за Местре, за австрийскую границу — в сторону Англии, его следующего мероприятия.

Именно в это связи он решил, что будет полезно потратить столько времени на общение с Ричардом. Одновременно он проводил долгие часы в обществе Джона Мюррея, британского резидента в Венеции, выкачивая из него всю информации о лорде Марни. И чем больше он размышлял над этим своим планом проникновения в английское высшее общество, тем больше он ему нравился, поэтому он продолжал размахивать приманкой перед носом Ричарда, уверенный, что рано или поздно тот заглотит наживку. Это должно было произойти скоро или не произойти никогда.

— Великолепно, мой дорогой мальчик, — воскликнул он одним поздним утром, сидя во дворце Гримани и наблюдая за тем, как Ричард, ради смеха, проделывает хитроумные фокусы, которым он научился от своего покровителя.

Обучая его этим трюкам, Тромба проследовал двоякую цель. Во-первых, они доставляли удовольствие его ученику, а это усиливало и обратную привязанность. И, во-вторых, что было более важно, Тромба надеялся, что под его руководством эти невинные уловки постепенно приучат Ричарда к мысли о возможности использования других, более выгодных хитростей. Умение дурачить других людей приятно щекочет самолюбие, а у самолюбия большие аппетиты.

— Великолепно, мой дорогой мальчик! Ты виртуозно владеешь техникой рук. Я знаю, как это делается, и у меня зоркий глаз, но, черт меня побери, если я заметил хоть одно твое движение. Что касается болтовни — безупречно. Хотя, конечно, для тебя, как актера, это естественно. Это неплохой прием — соединить чревовещание с фокусами. Публика до того обалдевает, что ты можешь спокойно снимать с них одежду. Я доволен тобой.

Польщенный похвалой, ибо Тромба всегда был объективен в своих оценках, Ричард подбросил в воздух последнюю бесследно исчезнувшую монету и раскланялся. Он, действительно, мог гордиться собой. Помимо обычных карточных трюков, он научился различным трюкам с часами, монетами и платками. Он узнал, как пользоваться невидимыми чернилами; быстро усвоил оптические свойства зеркал или магических свечей, с помощью которых Тромба творил некоторые из своих чудес. У него оказались большие способности к чревовещанию. И, вдобавок ко всему, — в этом ему помогло его актерское мастерство — он приобрел манеры чародея: способ отвлекать внимание публики или гипнотизировать ее.

— Я счастлив, что вы довольны, маэстро!

— Да, — кивнул кавалер, — я доволен, но вместе с тем меня все больше удручает, что человек твоих дарований настолько обделен здравым смыслом.

— О чем вы?

Ричард ожидал очередных доводов в пользу поездки в Англию. Но на этот раз Тромба подошел к этому вопросу с другой стороны.

— О многом. Ну, например, что вы до сих пор не воспользовались моим советом обучаться фехтованию. С вашей реакцией, глазомером и пластикой вы бы к этому времени уже многому бы научились и выглядели бы не хуже других. Вы же, в действительности, продолжаете рассчитывать на авось. Вы думаете, благородный Марин Сагредо удовлетворится тем, что вышиб вас со сцены венецианских театров?

— Если бы он хотел что-нибудь предпринять, то у него уже было достаточно времени. Пару раз мы сталкивались на улице. Не похоже, чтобы он помнил обо мне.

— Подожди! — улыбнулся Тромба.

В руке у Ричарда внезапно сверкнул нож. Он появился так неожиданно, что, казалось, сотворился из воздуха.

— Я жду.

— Не рисуйся, — одернул его собеседник. — Это только служит подтверждением моих слов. Ты слишком умен, чтобы вести себя так глупо. Если бы ты умел фехтовать, то мог бы защищать себя, как джентльмен. Даже если бы кто-нибудь пострадал, у тебя были бы оправдания, доводы в твою защиту. Но попробуй только воспользоваться этим ножом и тебе не будет снисхождения. Никто не замолвит за тебя доброго словечка. Я ясно объясняю?

Ричард балансировал ножом на кончике пальца.

— К чему надеяться на худшее, синьор

— К чему? — переспросил Тромба. — К тому, что я знаю человеческую природу. Это мой хрустальный шар, по которому я могу предсказать, что предпримет Сагредо после моего отъезда из Венеции, и это будет так же верно, как и то, что завтра утром снова взойдет солнце. Он бы уже давно осуществил свои намерения, если бы я не дал понять в соответствующих кругах, что за любое покушение на тебя он мне ответит на поле чести.

Ричард беспечно продолжал играть ножом.

— И что же, по-вашему, он собирается предпринять?

— Он знаменит своими шутками. Они не отличаются тонкостью и нежным обращением. Ты можешь выжить, а может быть, и нет. Он повсюду таскает за собой толпу прихлебателей.

— Если они превосходят численностью, то чем нож хуже шпаги?

— Помимо причин судебного характера, о которых я уже упоминал, — продолжил Тромба, — существует еще одно преимущество, заключающееся в том, что человек, вооруженный шпагой, может сдерживать натиск нескольких нападающих, держа их на расстоянии вытянутой руки, и тем самым выигрывая время. Нож же пригоден только для ближнего боя, и в этом случае, сражаясь против двоих или троих противников, вы будете обречены на поражение.

На этот раз неуловимым движением руки Ричард вернул нож в потайной карман куртки.

— Мне кажется, экселенц, вы стараетесь запугать меня.

— Не нужно строить из себя героя, — нетерпеливо воскликнул Тромба. — Я знаю, что мужества тебе не занимать. Я говорю же о здравом смысле. Дон Кихот — не мой герой. Что ты будешь делать, когда я покину Венецию? Убьешь Сагредо? А что потом? Когда я обещаю тебе прекрасную карьеру, если ты отправиться со мной — и я честно признаюсь тебе, почему я лично в этом заинтересован.

Так Тромба опять вернулся к вопросу о поездке в Англию, прибавив к нему еще один солидный аргумент.

— Потом, — добавил он, вновь закидывая удочку, — разве то обстоятельство, что Мариза Венир тоже будет в Лондоне, ничего для тебя не значит? Мне кажется, только это достаточно заманчиво.

Тромбе казалось, что это должно стать решающим аргументом, который сможет убедить Ричарда. Поэтому он был весьма удивлен, когда тот отрицательно покачал головой.

— Она не поедет в Лондон.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что она отклонила предложение Каретти. Она заключила с Сан-Джованкризостомо контракт на следующий год. Ее отец не желает покидать Венецию, а она без него никуда не поедет.

Черные глаза Тромбы едва не вылезли из орбит.

— Святые угодники! И это после такого успеха! Отказаться от тройного жалования! Не воспользоваться случаем, который бывает раз в жизни! Ее отец, очевидно, сумашедший. Он должен был ехать с нею в Лондон. Она бы прекрасно обеспечила и его, и себя. В Венеции у нее нет будущего! Господи, какой старый эгоист! На ее месте я бы...

Он замолчал, обдумывая внезапно пришедшую ему в голову мысль, в то время как Ричард в очередной раз предпочел оставить в стороне разговор о семье Венир. Несмотря на весь свой ум, Тромбе никогда не понять их.

— Мой дорогой мальчик, — заговорил Тромба после паузы, — напряги свое воображение. Разве ты не видишь, какой случай выпал на твою долю?

— Какой случай?

— Прекрасный случай доказать свою преданность Маризе и показать, что ты мужчина. Если я не ошибаюсь, ты любишь эту девушку? Неужели ты позволишь ей упустить из рук свое счастье только потому, что ее отец предпочитает торчать в своем дряхлом дворце? Конечно же, нет! Это решающий момент в ее карьере, от которого будет зависеть все ее будущее. Только ты можешь помочь ей в этом.

— Честно говоря, — вставил Ричард, — я не имею ни малейшего представления, куда клонит ваша светлость?

Горячая неаполитанская кровь, которую Тромба умело скрывал, сейчас взыграла в нем со всей силой.

— Господи помилуй! Да я что, должен ткнуть тебя носом? Ты просто обязан взять ее с нами в Англию. Увезти от этого старого чудака. Поверь мне, она нуждается в твоей решительной помощи.

Ричард пожал плечами, бесполезно объяснять слепому, что такое цвет. То, что в семье Венир ценилось дороже всего, было чуждо Тромбе, в лучшем случае это вызвало бы у него смех.

Тромба передразнил его движение.

— Это все, что ты можешь на это ответить? Боже, сжалься над ним!

— Что вы понимаете под решительной помощью? — произнес Ричард только для того, чтобы что-то сказать.

— Что я понимаю? Сколько раз я тебе твердил, что твое романтическое отношение к молодой, здоровой девушке, такой, как Мариза Венир, оскорбляет ее и роняет твое достоинство в глазах окружающих! Все женщины одинаковы. Они влюбляются и делают вид, что безразличны, они пылают страстью, хотя и не показывают этого. Приятная обязанность мужчин как раз в том и заключается, чтобы снять с них эту маску. А по твоим поступкам можно подумать, что ты сам еще девственник. Да к этому времени ты уже должен был бы держать ее в кулаке, и она безропотно поехала бы с тобой в Англию. Но еще не поздно. Сегодня ты поведешь ее на карнавал. Извлеки из этого максимум пользы. Это и есть настоятельная необходимость.

— Другими словами, — холодно промолвил Ричард, — вы предлагаете мне совратить ее?

— Господи! — воскликнул Тромба. — Какое мерзкое слово для выражения блаженства. Лучше назови это прогулкой в рай. — Он прервался, пристально глядя на Ричарда. — Мой дорогой мальчик! Я сказал что-нибудь обидное для тебя?

Ричард почувствовал стыд за свою несдержанность. В конце концов, Тромба рассуждал с точки зрения светской знати, он говорил об этом и раньше. Но сейчас его холодная расчетливость применительно к Маризе показалась ему святотатством. Темное лицо Ричарда потемнело еще больше.

— Дело в том, — произнес он, — что я испытываю к Маризе Венир особые чувства и поэтому не желаю разговаривать о ней в подобном тоне, вот и все. Я совершил немало прогулок по раю, как изволили выразиться ваша светлость, но с Маризой мы стоим на разных ступенях общественной лестницы. Существует и такое понятие, как честь.

— Да, я думал, что существует, — согласился Тромба, в голосе которого внезапно прозвучали ледяные нотки. — И, по-моему, еще не находил полезным для здоровья задевать мою честь. Поэтому я думаю, что не следует молодому человеку, вроде тебя, напоминать мне об этом. — Он подождал несколько секунд, затем выражение его лица сменилось, как у врача, которому достался вспыльчивый пациент. — Но не будем ссориться, Милорд. Поступай, как знаешь, и продолжай бегать за ней, если тебе это нравится. Нет, больше того, я даже извинюсь перед тобой при одном условии...

— Не стоит, — запротестовал Ричард, — я только хотел...

— В этом-то все и дело, — продолжал настаивать кавалер. — Я обязан извиниться, если нечаянно затронул больное место. Будь сам судьей, но будь объективен. Скажи мне честно, то, что я предложил тебе ради твоего же благополучия, не приходила ли эта мысль в голову тебе самому за последние несколько месяцев? Если нет, то я самым нижайшим образом прошу у тебя прощения. Итак?

— Итак? — помолчав, повторил он.

— Я, конечно, не святой, — вспыхнул Ричард, — если вы это имеете в виду. Иногда бывает трудно сдержаться... вы знаете, экселенц. Но между мыслями и поступками...

— Нет, мой друг, — прервал его Тромба. — Все доказательства против тебя. Возможно, ты читал, что тот, кто хочет обладать женщиной, в мыслях уже... а? И только потому, что я говорю вслух, то, о чем ты сам думаешь, ты твердишь мне о чести! Фу! Посмотри, каро. Ты можешь лицемерить сколько угодно, если это потребуется, но никогда не лицемерь с самим собой.

— Я не собирался, я хотел...

— Да, да. Я понимаю. Давай, оставим этот разговор. — Тромба порылся в карманах, достал небольшой предмет и бросил его на стол. — Вот, лови.

Это был бронзовый ключ. Ричард посмотрел на него с недоумением.

— Это от двери моего казино, — пояснил Тромба. — Сегодня ночью меня там не будет. Ты знаешь, где оно находится, на Калле дель Ридотто. Он может пригодиться тебе на тот случай, если леди устанет и захочет посидеть где-нибудь или просто поболтать тет-а-тет. Управляющий присматривает за отоплением. Вино в буфете...

Предложение было заманчивым. На сегодняшнюю ночь он планировал показать Маризе все прелести карнавала, которой она до той поры видела только мельком, находясь под строгой опекой Анзолетты. Они должны были посетить Ридотто, пройтись по кофейным и трактирам перед собором Святого Марка, потанцевать среди масок на Пьяцце. Костюмы были уже готовы. Ричард планировал посидеть и освежиться в одном из кафе, но как прекрасно будет показать ей убранство одного из казино, с его богатством, лепными украшениями и картинами, посидеть перед камином в гостиной! Но он одернул себя. Нет, он не доставит Тромбе такого удовольствия.

— Ваша светлость, тысяча благодарностей. Но мы не будем задерживаться допоздна. У нас едва ли найдется время, чтобы воспользоваться вашим великолепным предложением...

— Ладно, — ответил Тромба. — Оставь ключ у себя в любом случае. Можешь вернуть его завтра. Никто не знает, как могут сложиться обстоятельства вечером. Я настаиваю на этом, дорогой Ричард.

Со слегка рассеянным видом он поднялся на ноги и в который раз за это утро подошел к большому окну, выходившему на Гранд-канал. Через окно были видны дворцы на противоположной стороне канала, а у причалов покачивались на волнах гондолы.

Да, та самая неприметная, довольно потертая гондола с наглухо зашторенными окнами, стояла на привязи у дворца Тьеполо. Она находилась здесь уже несколько часов — обычная гондола, неотличимая от тысяч других. Но Тромбе не понравились эти зашторенные окна: за ними мог скрываться соглядатай, наблюдавший за входами во дворец Гримани. Тромба инстинктивно почувствовал опасность...

Он находился в угловой комнате, выходившей вторым окном на узенький канал Рио-Сан-Люка. Подойдя к нему, Тромба осторожно выглянул на улицу. Да, и здесь в сотне ярдов от него на волнах покачивалось точно такая же гондола, из которой можно было вести наблюдение и за боковым выходом из дворца.

Хм-м! Ну, что ж, эти сомнения можно проверить. Минут через пять он выйдет из дворца. Если обе лодки последуют за ним, то все станет очевидным. А потом? До ночи, вероятно, его брать не будут: Государственная инквизиция предпочитает работать в темноте. Он едва заметно улыбнулся. Секретная полиция везде одинакова: слепые идиоты!

— Что там такого, что так развлекло вашу светлость? — спросил Ричард, заметив настроение Тромбы.

— Ничего особенного, — Тромба вдохнул щепотку табака и стряхнул несколько крошек, упавших на камзол. — Да, кстати, возможно, я покину Венецию, не дожидаясь конца карнавала. Этого может потребовать моя безопасность. Как ты знаешь, здешнее правительство предвзято относится к масонству. Отдельные обстоятельства указывают на то, что у меня, возможно, даже не будет времени, чтобы попрощаться с тобой. В этом случае...

— Но, ваша светлость!..

Для Ричарда это было как гром среди ясного неба. Хотя он и держался в стороне от занятий оккультизмом и магией, прекрасно представлял себе существо дела и какие последствия это может иметь для нашего искателя приключений. Он не питал иллюзий относительно своего покровителя. Это было одним из камней преткновения касательно его поездки в Англию. Но все же эти новости огорошили и огорчили юношу.

— Я не представлял...

— Чепуха! — прервал его Тромба с улыбкой. — Так вот, как я уже говорил, в этом случае ты можешь связаться со мной в течение двух последующих месяцев через гостиницу «Черный орел» в Мюнхене. Затем я отбуду в Англию. Надеюсь, что вместе с тобой. Ради нашего общего блага.

Он положил свою мускулистую руку на плечо Ричарда.

— Ты считаешь меня мошенником, Милорд. Но это не так. Я — корсар, я беру от жизни все лучшее и наслаждаюсь им, пока есть время. Когда пробьет мой час, я не стану хныкать. — И он сдавил юноше плечо. — Ради бога, Ричард, очнись, перестань обманывать себя бесплодными иллюзиями. Брось ты эту сладенькую муть о добре и зле. Это все пустые слова. Начни жить! Если ты хочешь любви — протяни руку и возьми ее. Ты хочешь дорогих развлечений — пусть их оплачивает Марни. Все же настолько просто! А что иначе? Однажды ты проснешься седым, больным стариком, стоящим на пороге могилы и так ничего и не повидавшим в своей жизни. Это моя последняя проповедь, будь я проклят. Я надеюсь, ты вспомнишь о ней — по крайней мере, сегодня ночью.

— Нет, — сделал он отрицательней жест, когда Ричард попытался вернуть ему ключ от казино. — До завтра это потерпит. А если завтра по какой-либо причине меня здесь не окажется, оставь его себе на память о приятном вечере или, в том случае, если ты окажешься дураком, о том, каким он мог бы быть. Право выбора за тобой.

Глава 21

21

Похолодание и признаки приближающегося дождя нисколько не охладили праздничного пыла горожан. С окраин до центральной площади Сан-Марко — апогея карнавала — Венеция представлялась всеобщим веселым бедламом. В час, когда вся остальная Европа гасила свечи и надевала на голову ночной колпак, город зажигал мириады огней, толпы на его улицах становились все гуще — и карнавал начинался.

Одетый в костюм Арлекина и черную маску, держа за руку Маризу, чья шляпка Коломбины ежеминутно задевала его по щеке, Ричард прокладывал дорогу сквозь скопления людей на Мерцерии к Главной площади. Все магазины и кафе были открыты. Свет из раскрытых окон и уличных фонарей падал на беспрерывный поток костюмов, покрывшим город разноцветным покрывалом красок. Вокруг кружились десятки Арлекино и Коломбин, Пьеро и Пьеретт, Бригелл и Панталоне, Тартальи — все маски комедии: цыганки, испанские доны, грабители, Силены на ослах и клоуны на пони. Турки, мавры, китайцы... Ревели трубы, завывали волынки, взрывались сахарные бомбы. Тучи конфетти осыпались на плечи танцующих.

— Тебе нравится, Маризетта? — спросил Ричард, затащив Маризу в проулок между двумя магазинами, чтобы чуть-чуть передохнуть.

— Мне? Разумеется! — Она сжала его руку, подняв лицо в круглой белой маске с нарисованными красными пятнами румянца. — Мне еще никогда не было так весело, хотя потом будет тяжело сидеть. Меня всю истолкали! Но и я тоже не оставалась в долгу!

Он вернул ей нежное пожатие.

— Коломбинам на карнавале следует надевать доспехи. Гранде Дио! [1] Было бы здорово, если бы ты надела под юбку что-нибудь колючее, как чертополох. Тем, кто толкается, это пришлось бы не по вкусу. Гляди, в следующий раз я сооружу для тебя что-нибудь подобное.

— Замечательно! Сделай, пожалуйста, на Марди Гра. Но в таком случае нам надо начать ублажать Анзолетту. Она ведь сказала, что это будет в первый и в последний раз. Она такой тиран!..

— Подожди, — расхвастался Ричард. — Я сам с нею поговорю.

— Милорд! — Она указала на другую сторону улицы, где торговали с лотка ломтями жареной тыквы. — Я обожаю цукка-барука, а ты? Давай купим?!

— Каждый кусок стоит один поцелуй, — отозвался он. — Договорились, синьора Коломбина?

Она пожала плечами.

— Ну, что ж, я голодна и губы у меня не колючие, мессир Арлекино. Но я хочу целых четыре кусочка.

Он получил плату авансом и еще урвал один поцелуй для ровного счета. Затем, обняв ее за талию, он подошел к лотку, и они с удовольствием отведали цукка-баруку, и двинулись в направлении Пьяццы.

Но они не могли пройти мимо окна одного из магазинов или, вернее говоря, закрытой витрины, возле которой с вожделением толпилась небольшая кучка женщин, глядевших на «французскую куклу». Это был высокий, в человеческий рост манекен, привезенный из Парижа, демонстрировавший последние новинки парижской моды.

— Ну, разве она не прекрасна, Ричард?

Кукла стояла, слегка склонившись в неявном реверансе.

— Почему итальянские женщины не могут так одеваться?

— Но они же одеваются.

— Нет, они пытаются, они подражают. Но у французов каждое платье имеет свою индивидуальность, как сонет. Их нельзя скопировать. Ах, Париж! Мама много мне рассказывала о нем. Удастся ли мне и там когда-нибудь побывать?

— Ну, конечно, ты там побываешь! — вспомнил свой разговор с Тромбой. — Это же всего в двух шагах от Лондона.

— А в Лондоне? — Она улыбнулась и пожала плечами. — Давай не будем омрачать такой вечер. Мне пришлось отклонить предложение синьора Каретти. Посмотри на эту девушку на плечах у сатира. Ей безразлично, как она показывает свои ноги...

Оторвавшись от созерцания французской куклы, они отошли, потом они вошли в высокие ворота Часовой башни, которые вели на Пьяццу. Огромные часы над их головой пробили одиннадцать. Протискиваясь сквозь толпу, они достигли подмостков Пьяцетты напротив Дворца дожей. Пылали факелы, кувыркались акробаты, ирландские гиганты боролись с Геркулесами. Там показывали кукольное представление, там танцующую собачку, здесь доктор Никто продавал эликсиры, мази, пилюли, в другом месте волшебник творил чудеса, а звездочет предсказал Маризе будущее. Мавры, нимфы, скарамуши танцевали на помосте фурлану.

Здесь, конечно, располагался и Моло — широкое пространство сбоку от дворца, где находились смешные и страшные звери: обезьяны, два живых слона, львы и медведи.

Но впечатления от карнавала не были бы полными без посещения знаменитого Ридотто, в двух кварталах от церкви Сан-Моизе. Было уже далеко за полночь, когда Ричард и Мариза влились в бесконечный поток масок, поднимающийся по широкой лестнице игорного дворца.

Здесь, в отличие от бедлама, царившего на улице, вошедшего поражала тишина. Люди разговаривали приглушенными голосами: развлечения в Ридотто требовали соблюдения этикета. Вереница великолепных комнат на втором этаже содержала шестьдесят столов на любой вкус и кошелек. Здесь играли и по маленькой, по несколько цехинов, и по-крупному, ставя на кон тысячи. Как бы подчеркивая, что игра здесь ведется честно, банкирами выступали только дворяне. Они не носили масок или костюмов, но были одеты соответственно своему рангу в длинные темные платья или тоги. Часто представляя собой финансовые группы, они выигрывали и проигрывали с невозмутимым спокойствием.

Но играть здесь было вовсе не обязательно. Люди бродили по красиво убранным комнатам или болтали с другими масками. Один из просторных апартаментов звался «большой комнатой», другой зал, предназначенный для тех, кто, проиграв все деньги, искал место для уединения, носил прозвище «Комната вздохов». Повсюду отблески свечей играли на позолоченной бронзе, создавая некую таинственность и торжественность, в воздухе стоял запах духов, слышался лишь шелест карт да звон золотых монет.

— Ты знаешь, — сказала Мариза, — здесь мне нравится меньше, чем на Пьяцце. Конечно, это все очень красиво... — Она замолкла минуту и затем добавила: — Тебе не кажется, что здесь немного жутковато? Давай не будем здесь задерживаться. Смотри, опять этот Пьерро. Я замечала его уже несколько раз в течение вечера.

— Хочешь рискнуть парой лир? — спросил Ричард. — Ты можешь выиграть.

Она покачала головой.

— Нет, спасибо. Если хочешь, играй сам.

Ричард поставил дукат и вскоре проиграл.

— Ну вот, — кивнула Мариза. — Пойдем теперь. Мы с тобой не можем позволить себе разбазаривать деньги — во всяком случае, таким глупым путем. Пошли.

Сбережения Ричарда со времен виллы Баньоли уменьшились вдвое, и он не стал возражать. Но на пороге к выходу они остановились около одного большого стола. На нем грудами лежало золото, и вокруг теснились зрители. Большинство серьезных игроков носили только маски. Банкомет, несомненно дворянин, сидевший за дальним углом стола для игры в фаро, закончил расставлять фишки на поле и поднял голову. Ричард едва не отпрянул назад. Это был Марин Сагредо.

Его роскошный парик выделялся белоснежным пятном на фоне черного плаща, на пальце сверкал большой бриллиант, когда он раздавал карты.

— Делайте ваши ставки, синьоры!

Но пока игроки раскладывали монеты по игровому полю, Ричарду показалось, что Сагредо смотрит прямо на него. Конечно, он не мог узнать Ричарда под черной маской Арлекина, но его пронзительный взгляд, казалось, буравил его насквозь. Затем, отодвинувшись чуть в сторону, Ричард обнаружил, что Сагредо смотрит вовсе не на него, а на кого-то, стоящего за его спиной. Он оглянулся и увидел за своим плечом меловое лицо Пьерро. Вероятно, взгляд Сагредо ничего не значил, или же он знал, кто такой этот Пьерро.

— Пойдем скорее, пожалуйста, — вполголоса тревожно произнесла Мариза. — Здесь так тесно.

— Устала, кара? — спросил Ричард, когда они спускались по огромной лестнице.

— Немножко. Этот грубиян Сагредо... Давай, посидим где-нибудь, съедим шербета. Ты, кажется, предлагал пойти в «Регину дель Маре» на Пьяцце?

— Да, или в любое другое кафе, если нам только удастся найти свободный столик...

Группа масок, толпившаяся перед входом, подтвердила опасения Ричарда. Внезапно порыв ветра швырнул ему в лицо пригоршню водяной пыли.

Дождь!

Дождь был мелкий, моросящий и, вероятно, заладил надолго. Маски, стоявшие у входа, одна за другой решили подняться обратно наверх. Мариза стояла, глядя на усиливающийся ливень на улице.

— Ну, что ж, мадонна, — сокрушенно произнес Ричард, — кажется, ничего не выйдет, мы можем посидеть в Комнате вздохов. Неплохое название, правда?

Она взяла его под руку и прижалась к его боку.

— Я не боюсь промокнуть. Здесь рядышком должно быть какое-нибудь кафе. Мне не нравится это место... и Марин Сагредо...

— Мы теперь не попадем в кафе. Все толпы на улицах...

— Или найдем гондолу.

— Это еще сложнее. Но послушай...

Дождь опрокинул все его планы. В этом случае воспользоваться предложением Тромбы не значило отдать дань его философии. Ричард чистосердечно поведал Маризе ту часть разговора с Тромбой, которая касалась казино, но слегка намекнул на то, что это не совсем прилично.

— Фу! — воскликнула Мариза. — Как будто это меня волнует. Сколько раз мы с тобой уже пренебрегали светскими приличиями! Я всегда хотела увидеть одно из казино. Ты говоришь, это совсем рядом?

— Всего один квартал.

— Прекрасно! Мы устроим забег. Готов?

Пьерро, стоявший чуть выше на лестнице и тоже горестно созерцавший погоду, улыбнулся им.

— Хотите рискнуть?

— Да, синьор Машера! — ответила Мариза.

— Ну, что ж, счастливо. А я остаюсь.

Но, как это ни странно, невзирая на дождь, он прошелся вслед за ними недалеко по улице, наблюдая, как две торопящиеся фигуры нырнули в дверь одного из ближайших домов. Затем он вернулся в игорный дом и поднялся по ступенькам наверх.

[1] Великий Боже! (ит.)

Глава 22

22

Казино, как это следует из самого названия, представляют собой небольшие уединенные домики, хотя в общеупотребительном значении слово «казино» подразумевает роскошные апартаменты или несколько апартаментов в одном доме. Их прелесть заключается в уюте и уединении, которое отсутствуют в больших и неудобных дворцах. Акцент здесь делается на элегантность, комфорт и стоимость. Подобные пид-а-терр[1] принадлежали или сдавались в аренду наиболее респектабельным и богатым членам высшего общества. Они были такой же характерной достопримечательностью Венеции, как ее музыка и регаты.

Казино Тромбы занимало второй этаж дома на улице дель Ридотто. Слегка задыхаясь от пробежки под дождем, Ричард и Мариза нырнули под навес, дернули за дверной звонок и назвали имя кавалера сонному привратнику, который рассматривал их в глазок. Он открыл сразу.

— Да, да, его светлость предупредили, что, возможно, его навестит компания. Я приглядел за огнем. Слева по коридору вы найдете свечку. Или желаете, чтобы я вам посветил?

С удовлетворением выслушав, что в этом нет необходимости, привратник указал им на мраморные ступеньки лестницы, ведущей наверх, а сам вернулся в кровать.

— Как прекрасно! — выдохнула Мариза, когда Ричард повернул ключ в замке красиво отделанной позолоченными панелями двери. — Это была чудесная мысль прийти сюда. Люди постоянно болтают о казино, Теперь хоть я не буду выглядеть такой глупой и невежественной.

Ричард подумал, что, наверно, ни одна девушка в Венеции не проявила бы подобного отношения в такой момент. Он никак не мог до конца привыкнуть к естественному поведению Маризы и ее беззаботности.

По сравнению с холодной лестницей, в комнате было сравнительно тепло, и это сразу же создало настроение уюта. Из небольшого бокового коридора они попали в обширный салон во французском вкусе, который занимал большую часть дома. Дрожащий огонек свечи и тусклые отблески тлеющего камина выхватывали из темноты смутные очертания изящной мебели, картины, развешанные по стенам, позолоту, стекло. Затем, когда Ричард зажег свечи по бокам комнаты, ее очертания начали вырисовываться отчетливее: хрустальные люстры, высокое зеркало из муранского стекла, красивая обивка мебели, на окнах занавески из дамасской парчи, поблескивание серебра в буфете. Нимфы на картинах на стенах, как правило, были изображены в обнаженном виде, но их нагота не превышала рамок, установленных модными в ту пору живописцами Ватто и Буше. Это был крошечный вариант виллы Баньоли, но в более французской манере.

Мариза скинула мокрую шляпку и маску и с восторгом озирала комнату, пока Ричард обходил все стены, зажигая свечи.

— Прелестно! — восхищалась она. — Какой тонкий вкус! Посмотри на этот милый клавикорд с розами... и нежно-голубой цвет обивки дивана! Как красиво! Здесь как в фобур[2] Сен-Жермен, если только это произносится так. Ах, если бы я знала французский язык... но знаешь, мне это место совсем не напоминает о кавалере Тромбе. Здесь чувствуется женская рука. Не он обставлял эти покои?

— Нет, по-моему, он их снимает у одного из Дольфини, который долго жил в Париже. В конце концов, Мариза, моду устанавливают женщины, а не мужчины.

— Да, — кивнула она. — Синьор Отец уделяет большое место этому в своей поэме. — Она замолчала. — Бедный синьор Отец! Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что я была здесь? Я не думаю, чтобы он рассердился. Но Анзолетта! Это было бы ужасно. Брр! Мне кажется достаточно свечей. Лучше, когда в комнате полумрак. Ты не хочешь снять свою маску?

— Пербакко! Я совсем забыл о ней!

Он развязал тесемки и снял маску, но в своем разноцветном костюме из многоцветных полос и в длинных бриджах он все еще походил на Арлекина.

— Иди сюда, посушись, — сказала она, освобождая ему место у камина. — Но знаешь, о ком мне напоминает это место? С самой первой минуты, как мы сюда вошли... Боже, я каждую секунду ожидала, что сейчас она выйдет из одной из дверей.

— О ком ты, кара?

— О графине де Ланды. Эта комната в ее стиле. Ты не знаешь, что с ней сталось?

— А-а, она вернулась в Париж. Кажется, кавалер Тромба однажды получал от нее известия. Между прочим, она живет именно в предместье Сен-Жермене. — Ричард рассеянно добавил: — Каким далеким теперь все это кажется, правда, кара? Я имею в виду прошлое лето, виллу Баньоли...

— Да, — пробормотала она. — Таким далеким. Ты помнишь?..

— А ты помнишь?

Они принялись обмениваться воспоминаниями. Затем внезапно, сами того не замечая, они замолчали, чувствуя только близость друг друга, тепло камина да дождь, стучащий в оконные стекла.

Повинуясь бессознательному порыву, Ричард привлек ее к себе и поцеловал.

— Маризетта!

— Дорогой, — прошептала она, отвечая на его поцелуи.

В наступившей тишине шум дождя слышался отчетливее.

Затем, пытаясь придать голосу прежнее выражение, Мариза прошептала:

— Мы совсем еще не смотрели казино. Ты покажешь мне его?

— Да, конечно.

Он взял свечу и открыл дверь в соседнюю комнату. Это был просторный будуар, весь в занавесках и зеркалах, подогреваемый небольшим мраморным камином. С одной стороны стоял широкий туалетный столик, уставленный серебряными шкатулками, коробочками, хрустальными пузырьками, которых требовала мода. С другой располагалась огромная кровать. Прозрачные занавеси алькова поддерживались позолоченным Купидоном.

Но Маризу особенно поразили зеркала. Все стены были увешаны ими, а поскольку комната представляла собой правильный восьмиугольник, то они показывали человека со всех сторон.

— Ты можешь представить себе, чтобы люди были так тщеславны? Постоянно созерцать себя в зеркале. Смотри, Ричард. — Она подошла к алькову. — У них даже здесь спрятано небольшое зеркало. Зачем оно им? Это же смешно. Не могут же они глядеть на себя, когда спят? Или... или...

Ее голос умолк. Это доказывало, что она наполовину догадалась о значении зеркал. Ричард вертел в руке серебряную коробочку.

— Мое бедное платье! — пожаловалась Мариза. И он знал, что она сказала это, чтобы сгладить неловкую паузу, хотя ее наряд Коломбины, действительно, выглядел довольно жалко. — Я вся в конфетти и сахарной пудре... И мне необходимо вымыть руки.

Он открыл правую дверь, за которой обнаружились ванна и кувшин.

— Я обожду тебя в салоне.

Ричард покинул комнату с чувством победы над Тромбой. Обнаружив еще одну туалетную комнату, он привел в относительный порядок свой костюм, затем, вернувшись в салон, начал выкладывать из буфета закуски и вино на небольшой столик перед камином. Или по распоряжению кавалера, или потому, что казино всегда достаточно обеспечивается продовольствием на время карнавала, но в буфете нашелся кувшин с мальвазией, холодная дичь, паштет и сласти на серебряных тарелочках.

И так приятно после гнетущей атмосферы будуара посидеть в этой уютной комнате и поболтать у огня.

— Разве бывают такие счастливые мгновения? Каро мио,[3] неужели все это правда? Теперь, по крайней мере, одно дело решено: ты не сможешь бросить меня и уехать в Англию, — говорила она.

— Если только ты не поедешь со мной, — отвечал он.

— Поехать с тобой?

— Да, ты же знаешь, что мне нельзя оставаться в Венеции. У меня здесь нет будущего. Но в Англии, я думаю, мой отец, лорд Марни, поможет мне. А ты подпишешь контракт в том большом театре, о котором тебе говорил синьор Каретти. И мы сможем пожениться. Послушай, кара, разве тебе не кажется...

— Нет, — приложила она пальчик к его губам. — Мне ничего не кажется и я не хочу ничего слушать.

— Но почему?

— Потому у что я ненавижу лорда Марни.

— Ты не знаешь его, Маризетта.

— Нет, я его прекрасно знаю. По крайней мере, я поняла достаточно из того, что ты мне о нем рассказывал: как он бросил твою мать и почему он так поступил. Я рада, что отклонила предложение синьора Каретти, потому что это могло дать тебе дополнительный повод для поездки в Англию.

— Несомненно, это дало бы, — вмешался Ричард. — Но я все еще не понимаю...

— Как ты слеп! Неужели ты не видишь, кто я такая в глазах лорда Марни? Если он признает тебя, ты думаешь, что он признает и меня? Не больше, чем твою мать. Итальянская балерина, которая ничего не значит. И ты знаешь, как я люблю синьора Отца и Анзолетту. Но с тобой я поеду, куда угодно, только не в Англию. Мы можем вступить в любую труппу, в какую ты захочешь. Ты думаешь, мы не сможем заработать себе на жизнь? Конечно, сможем, но только не в Англии. Только не Тромба, лорд Марни и этот старый призрак Черного Барона, о котором ты постоянно думаешь! Нет, нет и нет! Решено?

— Решено, — отозвался он, — но я не понимаю, почему ты еще пытаешься что-то доказать, когда тебе стоит поднять вот этот маленький пальчик, — он остановился, чтобы воздать пальчику должное, — и сказать: сделай то или сделай это. И я повинуюсь.

— Хорошо, я подниму его только в этот один раз.

Громкий стук, как пистолетный выстрел, нарушил тишину. Они выпрямились, напряженно вслушиваясь в шум, возникший в коридоре. Стук повторился. Еще.

— Я посмотрю, кто это.

Ричард подошел к двери.

— Что вам угодно?

Приглушенный голос по ту сторону двери ответил:

— Известия от кавалера Тромбы. Пожалуйста, откройте. Это очень срочно.

В голове у Ричарда мелькнула мысль о том, что опасения Тромбы относительно его скорого отъезда оказались основательными. Он немедля открыл. Но вместо одного посыльного в вестибюль...

Ворвалась группа людей. Он выскользнул из их рук и бросился в салон. Их было шестеро, все в белых масках, длинных плащах и остроконечных шляпах. Когда они начали приближаться, Ричард отступил к камину, возле которого находилась Мариза. Как гигантские вороны они образовали полукруг вокруг них.

Все еще думая о Тромбе, Ричард решил, что это патруль, присланный арестовать кавалера.

Затем самый высокий из них снял маску. Из-под нее показалось наглое, ухмыляющееся лицо Марина Сагредо.

— Ну, скрипичный граф, — произнес он с усмешкой, — мы подошли к заключительному акту нашей пьесы на вилле Баньоли. Или назовем это эпилогом?

[1] Жилище на короткое время (фр.).

[2] Предместье (фр.).

[3] Дорогой мой (ит.).

Глава 23

23

Пока опасность не обрушилась на человека, он никогда не может с уверенностью сказать, как он ее встретит. А ситуация была смертельно опасной. Ричард понял это, как только Сагредо снял маску. Но если бы у него было время обдумать свои действия, он, наверное, оказался бы поражен той холодной яростью, которая сейчас заслонила все его чувства.

Несомненно, это было отчасти вызвано и присутствием Маризы. Но, в основном, его ярость закипала при виде наглого ухмыляющегося лица Сагредо. Однако гнев не вывел его из себя, не сковал речь и не помутил рассудок.

— Ваша светлость, — произнес Ричард спокойным голосом, — кажется, позабыли не только манеры, что, впрочем, не удивительно, но и то, что это казино принадлежит кавалеру Тромбе. Я не слышал, чтобы он давал вам разрешение на его посещение.

Ожидая страха или паники со стороны Ричарда, Сагредо был ошеломлен, как мастиф, на которого напал петух. Он не сразу нашелся, что ответить.

— Великий бог! — задохнулся он. Затем, бросив взгляд на своих спутников, он добавил: — Вы видите сами, синьоры? Этот бедняга так самонадеян, что это помутило его рассудок. Он забыл, кто он есть, господа. Ну, что ж, мы должны попробовать вернуть ему память. Что же касается твоего хозяина Тромбы, — бросил он Ричарду, — ты можешь не волноваться за его казино. Оно ему теперь не так скоро понадобится. Его теперь содержат вместе со всеми остальными мошенниками за счет государства.

Значит, удар все же был нанесен и Тромба схвачен. Этим и объяснялось такое наглое поведение Сагредо. Очевидно, он пронюхал о готовящемся аресте и решил, что можно списать Тромбу из числа его защитников. Но как он узнал, где его найти? Ричард зашел в это казино случайно, спонтанно, подчиняясь порыву. Но в это время один из мужчин снял с себя маску, и все стало ясно. Это был Пьерро, еще не полностью стеревший остатки грима.

Чувствуя на себе пристальный взгляд Ричарда, мужчина подтвердил его догадку.

— Может, наши дороги опять пересеклись, а?

— Неужели? — в тон ему ответил Ричард. — Рад видеть вас без маски, синьор Крыса.

Но первой в атаку перешла Мариза, и не ожидавший этого Сагредо был опять застигнут врасплох.

— Ты, поганый трус! — взорвалась она. — Подожди, я раструблю об этом по всей Венеции. Великолепный Марин! Посмешище всей Бренты! Жаждущий мести — пять месяцев спустя, когда он решил, что он в безопасности. Опоясывается шпагой, нанимает банду убийц, врывается в чужой дом! Какой герой! Браво!

Ее слова, как пощечины, хлестали его по лицу. Он стоял, как парализованный, а она продолжала наступать на него, сверкая глазами.

— Ну, дон Флавио, продолжай, или ты забыл свой текст?

Отведя руку в сторону, она щелкнула пальцами — жест, служивший знаком суфлеру в ту жалкую для Сагредо ночь, и которым его дразнили с тех пор.

— Синьор Моранди, вашу руку, — добавила она. — Пусть эти бандиты объясняются с ночной стражей.

В какой-то момент ее смелость, казалось, обезоружила противников. Ошеломленные убийцы не двинулись с места, кроме одного, который стоял на пути Маризы и отступил в сторону, когда она шагнула прямо на него. Но они с Ричардом не успели сделать и двух шагов, как Сагредо рявкнул:

— Присмотрите за дверью!

Двое мужчин обнажили шпаги и загородили выход. Атмосфера накалялась.

Молодые дворяне, которых привел с собой Сагредо, не любили, когда их сравнивали с наемными убийцами и называли их крысами. Они, наоборот, выполняли священное дело чести, защищая чистоту дворянства. Они тем самым служили примером остальным благородным рыцарям Венеции. Первоначально Мариза не входила в их планы: они не собирались причинять ей никакого физического ущерба. Она была популярной балериной и происходила из знатного рода Вениров. Но теперь, с их точки зрения, она опустилась до уровня лакея, каким они считали Ричарда, и поэтому не заслуживала особого обращения.

— Мадонна! — Сагредо поклонился, стараясь сохранить независимый вид. — Благодарю вас за ваши комплименты, но позвольте мне заметить следующее: маленькая гордячка, которая отказывает синьору, а затем ее застают ночью с лакеем, вряд ли посмеет что-нибудь опубликовать. Напротив, это сделаю я. Ваш чувствительный папаша наверняка обрадуется, услышав эти вести.

— Токо де каронья[1], — резко оборвала она его. — Можете заранее избавить себя от этих хлопот. Я расскажу ему все, что произошло. Неужели вы думаете, что я буду молчать, потому что...

— Нет, — прорычал он, — может быть, и нет. Оперной артисточке нечего терять в смысле своей репутации. И все же я думаю, вы не пророните ни слова из того, что случится с вашим милым Арлекином. Мы проучим ого том способом, который я видел в Далмации. Им вправляли мозги такому же щенку, как и он. Он от этого не умрет, но, несомненно, станет совсем другим. Подбрось дров в огонь, Люсио, он нам понадобится. Кнут и маленький кинжал с собой? Прекрасно! Теперь, друзья, сделайте мне одолжение, разденьте его! — Он обнажил шпагу и вытянул ее блестящее острие перед собой. — Я думаю, он не настолько глуп, чтобы начать сопротивляться.

Его раздражало, что Моранди по-прежнему выглядел невозмутимым. Ростом он был с Сагредо. Его угрюмое лицо, широкие плечи, сильные мускулы, выглядывавшие из-под короткого костюма Арлекина, придавали ему внушительный вид. «Друзья» Сагредо заколебались в нерешимости.

Ричард посмотрел на неподвижный кончик шпаги в двух футах от него и повернулся к Маризе.

— Мадонна, ты слышала, что сказал этот благородный синьор? Тебе лучше не видеть то, что здесь произойдет. Конечно, ваше сиятельство, — он бросил взгляд на Сагредо, — вы позволите синьоре вернуться домой? Вам не за что ей мстить.

— Не уверен, — огрызнулся тот, — но, в любом случае, мы не дадим ей поднять тревогу, пока не разделаемся с тобой. Она может отойти в другой угол комнаты, если пожелает, и заткнуть уши.

Мариза прошипела:

— Послушай, галеотто[2]. Тебе придется иметь дело с нами обоими, помни это!

Ее слегка смутило бездействие Ричарда, его чужой, сдавленный голос.

— Вот видишь, — расплылся в улыбке Сагредо. — Она же хочет посмотреть, ей же нравится смотреть на своего возлюбленного нагишом. — И он кивнул бывшему Пьерро.

Тот, зайдя сзади, схватил ее за руки и оттащил в сторону. Она бешено сопротивлялась и успела крикнуть:

— Аюто! Аюто![3]

Тут мужчина зажал ей рот рукой, а другой бандит связал ее шарфом. В следующий момент она уже лежала на софе в дальнем углу комнаты, связанная по рукам и ногам...

Ричард почувствовал облегчение. В том, что должно было последовать дальше, у него не было никаких сомнений. У него стало на одну заботу меньше. Но, перехватив горящий ненавистью взгляд Сагредо и его компаньонов, он воскликнул:

— Синьоры, один момент! Прошу вас выслушать меня. Позвольте мне кое-что вам показать.

Его широкий театральный жест заставил их податься назад.

— Синьоры, — продолжал он говорить, подражая комическому Арлекину, — вы собирались использовать меня, чтобы намного развлечься, не так ли? Позвольте мне сверх программы развлечь вас. Помимо прочих, я еще обладаю и талантом волшебника. Я думаю, вам будет занятно посмотреть.

— Что за ерунда! — вспыхнул Сагредо. — Я сказал, разденьте его!

— Один момент, ваше сиятельство, позвольте я покажу вам, как я умею сотворять вещи из воздуха. Экко! [4] Видите, у меня в руках ничего нет, в рукавах — тоже. Смотрите внимательно!

Они невольно задергались, наблюдая за его движениями. В голове у Маризы зародилось новое подозрение.

— Смотрите! Пока месье Пьерро скалится, а великий Сагредо хмурится — раз, и вы видите нож!

В руке Ричарда как бы сам собой возник небольшой острый кинжал с позолоченной рукояткой. Бандитов охватило волнение.

— Брось его, во имя всего святого, — прорычал Сагредо, — или ты узнаешь...

«Если мне придется плюнуть в этого негодяя, это испортит всю игру».

— Нож, конечно, ваша милость, — продолжал он с чарующими интонациями. — Чего стоит один маленький нож, когда конец вашей длинной шпаги уже почти сидит у меня в кишках? Не беспокойтесь. Сейчас я заставлю его исчезнуть или, скорее, возникнуть снова. Где? Может, на потолке? После этого вы можете раздеть меня, исхлестать кнутом и так далее. Смотрите...

Они инстинктивно последовали за его взглядом, устремленным наверх, убедившись, что в его руке больше ничего нет. Они не заметили молниеносного движения другой руки. Но тут тишину разорвал сдавленный крик, со звоном покатилась выроненная шпага. Все взоры устремились на Сагредо, державшегося за грудь, из которой торчал небольшой позолоченный предмет.

— Экко! — воскликнул Ричард. — В конце концов он оказался не на потолке.

И, выдернув нож из груди Сагредо, он бросился к ближайшему противнику, отшвырнул его в сторону и в следующее мгновение разрезал путы на руках и ногах Маризы. Замешательство противника позволило им выиграть время. Мариза была уже на ногах.

Двое наклонились над Сагредо. Человек, свалившийся на пол, только поднимался. Но двое других бросились на Ричарда. Ричард рукой отбил удар шпаги и кулаком свалил одного из противников. Но он не смог бы избежать следующего удара, если бы второй бандит не позабыл про люстру. Широкий взмах руки задел лезвием за канделябры, и хрустальные подвески посыпались на головы атакующих. В тот же миг Ричард с Маризой исчезли в вестибюле. Нападавшим потребовалось несколько секунд, чтобы оправиться от неожиданности и броситься за ними вслед, и в то же время Ричард достиг входной двери, распахнул ее и остановился, как вкопанный.

Снаружи его поджидали большая группа вооруженных людей.

Кто-то сзади нанес ему удар по голове рукояткой шпаги... Он упал, но не потерял до конца сознания. Все последующее развивалось перед его глазами наподобие некой фантасмагории.

Он снова был в салоне. Дыхание его было отрывистым, руки скованы кандалами. Кровь, стекавшая из раны на голове, заливала глаза, но он сумел вытереть ее рукавом. Комната была полна людей, но среди них особенно выделялся один. Преодолевая головокружение, Ричарду удалось различить красный плащ, принадлежащий самому страшному человеку в городе — капобаргелло, или начальнику городской полиции, по прозвищу «Большой Капитан». Это он проводил аресты наиболее влиятельных лиц по поручению городского совета и государственной инквизиции. Его звали Маттио Варутти. Но как же случилось, что Большой Капитан оказался здесь? Как он сумел так быстро узнать о тайной драке на втором этаже этого дома?

Постепенно из обрывков разговоров Ричарду удалось выяснить, что произошло. Круг, который сжимался вокруг Тромбы, захлопнулся, так и не поймав лису. Поскольку его не оказалось во дворце Гримани, он мог находиться в своем казино. Именно это и привело солдат инквизиции в этот дом в этот самый момент.

— И вполне удачно, — заметил Большой Капитан, бросив взгляд из Ричарда, — ибо этот парень уже тоже на примете у их сиятельств. Он был слишком близок с Тромбой, чтобы это пошло ему на пользу. Ты! — Огромный кулак Варутти схватил Ричарда за шиворот. — Где твой дружок? Вчера утром вы были вместе. Говори! С убийством на руках ты попал в довольно трудное...

Ричарду хватило сил только покачать головой.

— Клянусь богом, — прорычал его собеседник, усиливая хватку, — ты у нас заговоришь! Хочешь провести ночь на дыбе?

Но он оставил его, потому что в этот момент в комнату вбежал запыхавшийся лекарь, которого вызвали из соседнего дома.

Все внимание переключилось на голубую софу, на которой лежал Сагредо, и когда группа людей расступилась, Ричард успел заметить смутные очертания Маризы, лежавшей без сознания на одном из кресел. Ее лицо было покрыто мертвенной бледностью, глаза закрыты. Он двинулся к ней, но двое мужчин, охранявших его, отпихнули его обратно к стене.

— Стой, где стоишь. О синьоре можешь не беспокоиться, она придет в себя.

В глазах Ричарда плавали черные точки. Зарождающийся гнев стих сразу, и он почувствовал себя слабым и разбитым. Он убил человека, он был в руках правосудия, он окончательно пропал.

Лекарь отошел от софы.

— Его сиятельство все еще дышит... Один Бог ведает... Мы должны уложить его в постель... Его нельзя двигать...

Сквозь мутную пелену, застилавшую глаза, Ричард видел, как Сагредо перенесли в соседнюю комнату. Теряя сознание, он оперся спиной о стену.

Большой Капитан остановился возле Маризы.

— Чеко, — обратился он к одному из своих людей, — как только синьора придет в себя, доставишь ее домой. Со всей любезностью. И засвидетельствуй мое почтение благородному Антонио Вениру. Он скоро узнает все сам, но это не значит, что мы должны доносить ему на его дочь. А что касается этого парня, то мы отвезем его в Поцци.

Это были знаменитые тюремные камеры во Дворце дожей, прозванные в народе «колодцами».

[1] Подлец (ит.).

[2] Негодяй (ит.).

[3] Помогите! Помогите! (ит.)

[4] Вот! (ит.)

Глава 24

24

Его поместили не в одну из камер нижнего яруса, которые постоянно заливались морской водой и где заключенные жили подобно лягушкам на полках, расположенных выше уровня прилива, а в верхний каземат, который был просто темным, зловонным и кишащим паразитами. Этой милостью он был, несомненно, обязан полиции, желавшей сохранить его в живых для допросов и виселицы.

Его пытали в ту же ночь и позднее, но не слишком сильно. Венецианское правосудие в этом отношении налагало строгие ограничения. Немножко дыбы, после которой он не мог несколько дней подняться, но его ни разу не доводили до такого состояния, когда ломаются кости и рвутся мышцы. Пытка тисками, которая только парализовывала руки. Было очень важно выпытать у него, остался ли Тромба в Венеции, и, если да, то где именно? Но опытные палачи скоро пришли к заключению, что Моранди нечего скрывать. К тому же на следующий день пришло известие, что Тромба пересек австрийскую границу. Заключенный знал о масонской деятельности Тромбы не больше самих инквизиторов. То, что он был знаком с магическими фокусами кавалера и охотно показывал их, доказывало, что он имеет тесную связь с шарлатаном, что усугубляло его вину. Но знание фокусов и ловкость рук не были чем-то противозаконным.

В конечном счете все это были мелочи. На его совести было достаточно собственных преступлений, чтобы повесить десятерых. Его нападение на Сагредо не было тайной и поэтому не требовало допросов с применением пыток, поэтому, за исключением пары раз, когда он представал перед Трибуналом, Ричард был предоставлен самому себе, и размышлял в угрюмой темноте своей каморы.

Марин Сагредо все еще был жив и до тех пор, пока не будет ясно, выживет он или умрет, судьба Ричарда оставалась неопределенной. Если Сагредо умрет, то его убийца будет казнен более ужасной смертью, чем в случае, если тот останется жить. В этом заключалась вся разница. Но, по правде говоря, если Сагредо было суждено выкарабкаться, у Ричарда оставалась смутная надежда, что Трибунал проявит снисхождение и оставит ему жизнь. Поэтому в его голове день и ночь продолжалась бесконечная карусель кошмаров.

В это время друзья Ричарда выступили в его защиту. Тюремные правила тех дней разрешали и даже предусматривали благотворительную помощь арестантам. Взятки тюремному надзирателю за более бережный уход и обращение с заключенным составляли одну из главных статей его доходов. За значительную сумму посетителям даже разрешилось коротенькое свидание через решетку камеры.

Его мать истратила на эти цели все, что могла. То же самое касалось и Маризы, чье появление всегда было подарком судьбы. Визиты Антонио Венира и Анзолетты, которые выражали уверенность в крепости его духа и, казалось, одобряли их новые отношения с Маризой, служили некоторым утешением для Ричарда. Несколько раз приходили доктор Гольдони и Вико Моранди.

Наконец, в один из дней церковный капеллан отец Проколо принес ему новости об окончательном решении, поскольку священника сопровождал тюремщик с фонарем, Ричард догадался, что это не простой визит и, соскочив с лавки, приготовился к худшему.

— Я думаю, ты будешь рад узнать, — начал отец Проколо, — что сегодня врач объявил, что жизнь Марина Сагредо вне опасности.

— В самом деле? — промямлил Ричард.

— Я также должен уведомить тебя, что его сиятельство обратился в Трибунал, требуя твоей смерти.

— Марин Сагредо? — выдохнул Ричард.

— Да, и, что более важно, его просьба была удовлетворена. Учитывая всю тяжесть твоей вины — нападение на дворянина, — лучшее, на что ты мог надеяться, это на милосердную казнь через повешение. Но я предупрежден, что когда ты завтра предстанешь перед Трибуналом, суровый приговор будет смягчен.

Ричард едва верил в свои удачу, бесконечные дни и ночи безвестности и сомнений кончились.

Отец Проколо заколебался.

— Ты уберегся от свершения тяжкого греха братоубийства, мой сын. Ты будешь продолжать жить... Я был бы рад принести тебе весть о твоем полном помиловании, но это невозможно... Трибунал не может закрыть глаза на...

— Конечно, нет, — сказал Ричард. У него были все основания рассчитывать на год или два тюремного заключения. — Вы не знаете, каковы намерения их сиятельств относительно меня?

Капеллан облизнул губы.

— Галеры, — ответил он, — пожизненно.

Ричард сжал кулаки и выпрямился. Ужасная новость начала доходить до его сознания. Галеры! Ужасная участь, страшнее любой агонии в руках палача. Бесконечная деградация. Продолжительные страдания перед концом. Он — раб галеры на всю жизнь!

Глава 25

25

Ричард был направлен на «Генералицию», государственный корабль, стоявший на якоре у Маламокко в пяти милях от лагуны. Он был назван так потому, что состоял на службе у Главного Проведитора Долмации, чья штаб-квартира находилась в Задаре на другом краю Адриатики. Сейчас он готовился к первому в этом году плаванию, которое должно было начаться в первых числах апреля.

В полуоцепенении Ричард сидел, закованный в цепи, среди остальных осужденных под надзором охранника, в то время как нанятая полицией лодка увозила их подальше от родного города, подобно своим спутникам, Ричард щурился от непривычно ярких после тюрьмы лучей полуденного солнца. В его душе было пусто, за исключением небольшого налета горечи по поводу того, что ожидало его впереди.

Позади остались слова прощания, которыми напутствовали Ричарда его друзья в последние два дня после трибунала. Заключенные, сосланные пожизненно на галеры, практически никогда не возвращались назад. Случай Ричарда был еще более тяжелым, потому что влиятельный род Сагредо наверняка воспротивится любой попытке смягчения его приговора. Узники никогда не покидали свой корабль, за исключением редких случаев, когда их переводили в деревянные бараки на берегу во время ремонта судна или для тяжелых физических работ на верфях. Все это прекрасно сознавали при расставании друзья, хотя никто не обмолвился об этом ни единым словом.

Когда лодка подошла к причалу, ее встретил нестройный гул голосов и шум работы. Шестьсот рабов с двух галер перетаскивали с верфи камни для балласта, которые перед этим были сняты с судов и промыты. Рабы застроились в цепочку от самой верфи до причала, и передавали друг другу плетеные корзинки с камнями. Работа была изнурительной: тяжелые корзинки оттягивали руки, солнце нещадно поливало жесткими горячими лучами. Не дай бог прервать ритм, ослабить хватку или оступиться. Стоны, ругань, звон цепей, грохот булыжников, покрикивания надсмотрщиков — все это сливалось в оглушительный ураган звуков.

Стражник на носу лодки кинул конец кому-то на причале.

— Выметайтесь! — рявкнул он на заключенных. — Шевелитесь, мертвые!

Ричард и его спутники, еще не привыкшие к кандалам, прихрамывая, поднялись по ступенькам на пристань. Но в этот момент в рядах грузчиков произошло замешательство. Корзина ударилась о мостик кормового трапа, и камни посыпались в воду. Очевидно, она выскользнула у кого-то из рук. Надсмотрщик грубым окликом выгнал из линии рабов виновного, который, дрожа от страха, предстал перед ним. Работа тут же возобновилась.

Это был невысокий худенький человечек, одетый в потрепанные бриджи. Рядом с толстым надсмотрщиком и здоровенным рабом-турком, который состоял у того в помощниках, человечек был похож на провинившегося мальчишку.

— Простите... Я случайно... Простите... Я не нарочно... Я буду целовать вам ноги... Ради Христа, только не надо снова... Нет!.. Я прошу... Я прошу...

— Взнуздай его! — кивнул охранник.

Турок схватил несчастного за руки, повернул и согнул пополам, подставляя его спину под кнут. При виде этого зрелища Ричарду стало не по себе. Этого раба, как видно, совсем недавно секли, потому что его спина от шеи до пояса представляло собой бесформенную мякоть сырого мяса. Любое прикосновение должно было вызывать адскую боль, но стражник вооружился кнутом, утяжеленным на конце.

Тонкий вопль перекрыл шум погрузки. Ноги истязуемого, закованные в кандалы, дергались взад и вперед, как у плывущей лягушки.

Ричард отвернулся с отвращением, но только затем, чтобы столкнуться лицом к лицу со здоровенным мужчиной, который неслышно подошел сзади.

— Хо! — воскликнул тот, окидывая Ричарда опытным взглядом. — Не нравится, а? Тебе еще не так достанется, если не будешь следить за собой, сукин сын!

Мучительным взглядом Ричард взглянул на своего собеседника — мужчину среднего роста с могучей выпуклой грудью и уродливо широкими плечами. Длинный серебряный свисток, висевший у него на шее, говорил о том, что это главный агуццино — надсмотрщик. Он носил на голове красную повязку: красное — цвет галер.

— Да, я Лука Буранелло, — продолжал он. — Ты — Моранди, не так ли? Преступник, который ударил ножом благородного Марина Сагредо? Я рад, что ты оказался у меня. — Он обнажил желтые зубы. — А теперь, убирайся в барак. Мы подыщем тебе одежонку.

Волоча цепи, Ричард и его спутники тесной толпой побрели к приземистому, квадратному зданию в конце причала. Краем глаза юноша успел заметить, что истязание бедняги прекратилось, и вокруг его неподвижной фигуры, распластанной на каменной набережной, собралась небольшая группа стражников. Но сейчас его больше беспокоила собственная участь.

В большой пустой комнате, пропахшей грязью и потом, новичков освободили от цепей, заставили раздеться и начали осматривать, как и прочий рабочий скот. Это был неприятный и болезненный процесс ощупывания, надавливания и так далее, который проводили два младших стражника под надзором падроне Луки. Каждая часть тела раба, в которой можно было бы спрятать малейший предмет, подвергалась тщательному осмотру. Следовало оценить его силу и выяснить, не болен ли он заразными болезнями. Там и сям сновали обнаженные тела.

Падроне Лука внимательно оценивал способности каждого раба. Этот парень может начать с номера три на пятой скамье, этот пойдет четвертым номером на седьмую. Этот тщедушный малый не стоит его внимания: посадим его шестым в тридцать четвертый ряд. Другой, которого ему рекомендовали в качестве музыканта, был освобожден от работы на веслах и зачислен в корабельный оркестр, состоявший из барабанов и флейты. Удивленный физической крепостью Ричарда, Лука решил, что со временем его можно будет поставить загребным, когда он здесь хорошенько обвыкнет. А пока пусть поработает вторым номером из шестой скамье.

После осмотра рабы по очереди садились на низенький табурет и галерный цирюльник — тоже из осужденных — обривал их наголо, даже не прибегая к помощи воды. Бритая голова и ножные кандалы служили отличительными знаками осужденных. Но и здесь существовали различия. Турки или военнопленные сохраняли на голове длинную прядь волос; уголовники, в отличие от приговоренных на пожизненное заключение, отращивали усы.

Затем им раздали одежду: две рубашки, две пары полотняных штанов до колен, красный плащ, который носят наподобие пончо, и длинная, до пят, куртка, которую можно было использовать как одеяло по ночам. Этот комплект составлял летний гардероб раба, за исключением башмаков, которые надсмотрщик выдавал только для работ на берегу и отбирал по возвращении на корабль.

Осужденные быстро натянули на себя бриджи: остальные предметы туалета складывались в личные мешки, которые хранились на борту судна, и стражник вновь надел на них ручные и ножные кандалы. К тому времени грубое обращение стражников уже перешло в откровенное издевательство над пленниками. Скованные, избитые и исхлестанные рабы сбились в кучу, ожидая следующих побоев и издевательств. Ричарду доставалось больше других. Злобный огонек, сверкавший в глазах Луки, давал понять, что тот специально издевается над ним в ожидании взрыва негодования, который позволит ему подвергнуть юношу более суровому наказанию.

— Эй, Поло, — окликнул он одного из своих помощников, прилаживающего цепи на ноги какого-то раба. — Я хочу вон для той свиньи цепь потяжелее. Он нуждается в небольшой дрессировке. Ничего, он у нас будет ручным.

Но, несмотря на все издевательства, к разочарованию Луки, Ричард владел собой. В данный момент сохранять спокойный вид было единственным верным средством борьбы с этим выродком. Ричард почувствовал легкое удовлетворение, когда Лука пробормотал:

— Аль корпо де Дио[1], а ты не слишком разговорчив, мерзавец. Я умею различить змею и знаю, как надо ломать ей хребет.

Новым рабам было приказано отправляться на галеру, и нестройная толпа, подхватив свои мешки, заковыляла обратно на причал. Цепи Ричарда весили добрые пятьдесят фунтов и сильно затрудняли ходьбу: железо начинало впиваться в мясо. Несмотря на все свои старания, он отстал от основной группы и впервые почувствовал обжигающий укус кнута надмотрщика на своих плечах. Жалящая, продолжительная боль, которая заставила его заковылять быстрее вперед, чтобы избежать повторного напоминания, но агуццино следовал за ним по пятам.

Погрузка балласта уже закончилась, и рабов распределили по различным местам: одни занимались парусами, другие штопали парусный тент, который натягивали над палубой по ночам, третьи заготавливали веревки и поправляли такелаж. Из высокой пристройки на корме, где размещались каюты капитана и офицеров, доносился шум уборки.

Взойдя по трапу на корму, Ричард миновал узкий проход между пристройкой и фальшбортом и очутился перед рядами пустых скамеек, тянущихся до рембата — полубака. Корсиа — мостик в три с половиной фута шириной простирался над головами гребцов, образуя единственный проход через все судно. По обе стороны высокого мостика располагалось по двадцать пять скамеек.

По корсиа взад и вперед вышагивали три агуццино с кнутами в руках.

Они легко могли достать кнутом любого раба, сидящего на любой скамейке. Скамейки одним концом упирались в дубовую обшивку корсиа, другим в фальшборт, в отверстиях которого были закреплены весла.

Ричард, который был закреплен вторым номером на шестой скамье, неловко спустился с корсиа в этом месте, и его ноги тотчас же были прикованы к основанию скамьи. Он обнаружил, что и сама скамья не отличалась удобством. Трое из шести гребцов, закрепленных за шестой скамьей, были заняты на работе где-то в другом месте, но Ричард обнаружил здесь остальных своих будущих товарищей, занятых починкой части парусного тента. Под строгим взглядом агуццино никто из них не поднял головы и не прервал работы, чтобы посмотреть на новичка, которого приковывали к скамье.

— Эй, Занетто, — грубо окликнул стражник одного из рабов. — Займи его каким-нибудь делом.

С такими тяжелыми кандалами на руках Ричард мог только держать полотно, пока Занетто сшивал его нитками. Но как только стражник отвернулся, начался беззвучный разговор, который служил заключенным средством общения. Это сильно смахивало на чревовещание, и Ричард сразу смекнул, как это делается. Губы едва двигались, но шипение слов было отчетливым. Обмениваясь фразами, Ричард рассказал о себе и узнал, что его товарищами по скамье являлись: Азуф, турок под номером один, затем, по другую сторону Ричарда, Занетто, морской разбойник под номером три; далее Бастиан, вор-карманник, номер четыре, и Бено, осужденный за бандитизм, номер пять. Как выяснилось, под номером шестым значился Тофоло, тот самый раб, которого на глазах Ричарда запороли до полусмерти. Ричард узнал, что после этого его кинули в карцер на носу корабля, где он, может быть, выживет, а может быть, и нет. В данный момент присутствовали только Занетто и Бастиан. Они назвали Ричарду и имена рабов на передней и задней от них скамьях.

Занетто знал на удивление много о любом человеке, находящемся на корабле, начиная с капитана — сопракомито, — благородного Анзоло Руццини, и кончая корабельными плотниками и стражниками.

— Ты попал в «любимчики» падроне Луки, не так ли? — прошипел он, бросив взгляд на кандалы Ричарда.

— Можно сказать и так.

Его собеседник хитро взглянул на Ричарда.

— Тебе повезло больше, чем ты думаешь. Я тебе кое-что расскажу...

Но что бы это ни было, разговор им пришлось отложить, потому что в этот момент за их спиной раздался грозный рык Луки:

— Кто поставил эту ворону прохлаждаться здесь? Нечего прохлаждаться. Нам нужны дополнительные руки. Снимите с него цепь и направьте на работу.

Так Ричард присоединился к кучке изможденных рабов, занимавшихся чисткой полов в офицерских каютах. Его обязанностью было наполнять и опорожнять ведра с чистой водой для мытья полов.

С тяжелым ведром в каждой руке он сновал взад и вперед между каютами и фальшбортом. В каютах было тесно, на палубе палило солнце, пот заливал глаза, а сердце начинало неровно колотиться. Затем случилось самое ужасное: у входа в каюту он внезапно свалился в небольшом обмороке, и вода, которую он нес, разлилась по палубе.

Безжалостные удары плетью подняли его на ноги, и он привалился к стене полубака, заслоняя руками лицо от града ударов, которыми его продолжал осыпать Лука. Желудок его выворачивало. Кое-как подобрав тяжелую цепь, Ричард проковылял к борту и его вырвало, но надсмотрщик не опускал кнута.

Как загнанное животное, Ричард повернулся и бросился на Луку, подняв над головой скованные руки и изрыгая проклятия, но тут же был сбит с ног ударом его кулака.

Наконец избиение прекратилось, и воцарилась зловещая тишина. Несколько стражников подошли поближе в преддверии неизбежной расправы. Вина Ричарда была очевидна даже ему самому. Он пытался ударить и оскорбил главного младшего офицера судна. За это полагался бастинад — самое суровое из морских наказаний. Беззвучный шепот быстро разнес новость по галере.

Лука дунул в свисток сигнал общего сбора. Все, кто работал на полубаке и на носу судна, собрались на палубе и застыли в почтительном ожидании. Бастинад обычно производился в присутствии всех рабов, чтобы укрепить страх перед нарушением дисциплины. Огромный турок по имени Галафас, который участвовал в предыдущем наказании, явился на зов надсмотрщика. Огромные мышцы буграми перекатывались под кожей его обнаженного торса. По приказу Луки он схватил полумертвого от побоев Ричарда и потащил к центру корсиа.

Как в тумане Ричард обнаружил, что лежит лицом вниз на корсиа, и четверо заключенных держат его за запястья и лодыжки. Рядом с ним возвышался турок, вооруженный толстой веревкой с ручкой. Десяти-двенадцати ударов этим страшным орудием было достаточно, чтобы человек лишился сознания. Но на этом экзекуция не прекращалась: тридцать ударов за незначительные поступки и от сорока пяти до ста за более серьезные. В этих случаях, как правило, мало кому удавалось выжить, но и они на всю жизнь оставались калеками. За проступок, который совершил Ричард, по мнению запуганных свидетелей, полагалось высшая мера наказания.

Падроне Лука произнес перед заключенными короткую речь, в которой он упомянул попытку убийства дворянина, приведшую Ричарда на галеры и о сегодняшнем повторении ее по отношению к чему, Луке Буранелло.

Затем он скомандовал:

— Су! Аванти![2]

Первый удар концом толстой веревки, который турок обрушил изо всей силы, держа кнут двумя руками, на обнаженные плечи Ричарда, больше напоминал удар тяжелой и гибкой палки. Это было неприятно, страшно и до неправдоподобного больно. От удара сжались легкие, изо рта вылетал изумленный крик боли, ни спине вздулся рубец толщиной в палец. Казалось, следующего удара ему не пережить, но кнут снова опустился ему на спину, и снова, и снова...

Рабам, державшим Ричарда за руки и ноги, пригодилось прикладывать все усилия, чтобы прижать его к палубе. Но даже несмотря на это, его тело вздымалось, выгибалось дугой и снова падало под ударами кнута. Тело принизывали вспышки невыносимой боли. И затем солнечный свет сразу померк в его глазах. Двенадцатого удара он уже не ощутил: его мышцы обмякли, и он потерял сознание.

В этот момент, к удивлению зрителей этого жестокого зрелища, агуццино приказал турку остановиться.

— Ва бене, — сказал он хриплым голосом. — Остальное прибережем для следующего раза. Ему не удастся попасть в ад так легко. Эй, ты! — окликнул он корабельного цирюльника, стоявшего неподалеку, — займись своим делом.

Дело цирюльника заключалось в том, чтобы натереть спину пострадавшего раствором уксуса с солью. Это препятствовало развитию гангрены и одновременно служило новым видом пытки для наказуемого. Когда Ричард слегка пришел в сознание, ему казалось, что его поджаривают на медленном огне, но еще в течение нескольких часов он до конца не понимал, что происходит вокруг него.

Окончательно придя в себя, Ричард обнаружил, что находится на своем месте. Свернувшись калачиком на палубе и положив голову на скамью. Его ноги по-прежнему были прикованы цепями. В этом положении рабы в галерах отдыхали или спали, когда появлялась свободная минутка.

— Воды, — простонал Ричард.

— Вот, выпей этого, — послышался бесстрастный голос Занетто над его ухом, — с лучшими пожеланиями от падроне Луки.

Это была бутылка сухого вина. Ричард жадно выпил.

— Ну, что, разве я не говорил тебе, что ты — счастливчик, — добавил Занетто.

Ответом был сдавленный стон.

— Нет, давверо[3], я серьезно. Ходят слухи, что молодой патриций, которого ты пырнул ножом, заключил с Главным договор. Он должен держать тебя на крючке, но ты должен оставаться в живых. Понимаешь? Именно поэтому ты сегодня отделался двенадцатью ударами, когда любой другой получил бы на твоем месте все восемьдесят. Если ты умрешь, то ему перестанут платить. — Занетто приготовился ко сну. — Так что, я думаю, ты проживешь долго.

[1] Тело Господне (ит.).

[2] Ну! Начинай! (ит.)

[3] В самом деле (ит.).

Глава 26

26

Две последующие недели галеры «Генералиция» и «Консерва» готовились к плаванию. Устанавливались мачты, укладывались паруса, на борт кораблей грузили провиант, артиллерию и порох, еще раз проверяли такелаж. Палуба и все пристройки были начищены до блеска. Рабы гнули спины с утра до ночи. Сама гребля уже начинала казаться им блаженством.

— Между тем на корабле начали появляться остальные члены команды, которые находились в отпуске или были заняты на других работах в течение зимнего периода. Команда каждой галеры состояла из двадцати шести матросов, управлявших парусами, двадцати пяти свободных гребцов, которых нанимали для замены выбывших из строя рабов; младших офицеров, как-то: штурман, рулевой, старшие по шлюпкам, боцманы и так далее, интенданта, заведующего продовольствием, капеллана, цирюльника, командира артиллерии и, наконец, сотни морлаккских солдат и офицеров, направляющихся в Далмацию. Всего около двухсот человек, что вместе с тремя стами рабов составляло численность экипажа в пятьсот душ. Одними из последних на судно прибыли старшие офицеры: два лейтенанта и прапорщик. На судне также ехали и насколько пассажиров: молодые добровольцы из дворян, направленные подразделения, находящиеся Далмации, и два государственных чиновника с пакетами к Проведитору Задара.

Наконец, поступил день отплытия. Под дробь барабанов и визг флейт корабельного оркестра, состоявшего из заключенных, на борт поднялся капитан корабля, благородный Анзоло Руццини. Морлаккские солдаты, выстроившиеся вдоль бортов, вскинули ружья, офицеры, каждый на своем месте, отдали часть. Заключенные, одетые по этому случаю в свои красные накидки и шапки, по знаку падроне Луки приветствовали капитана дружным криком «Хо!». На корме был поднят стяг Святого Марка.

Далекий как Бог капитан — худощавый молодой человек с суровым выражением лица — отдал приказ к отплытию. Свисток главного агуццино подал команду «Готовсь!». Угрожающим взглядом он окинул скамьи, затем последовала команда «Вперед!», и пятьдесят весел, как одно, погрузились в воду.

Носовая пушка отсалютовала и в ответ ей раздались приветственные залпы военных кораблей, стоявших на якоре неподалеку. Галера «Консерва» пристроилась в кильватер. С берега это представляло собой красивое зрелище.

Но для рабов, скрытых фальшбортом, ничего красивого в этом не было. Упираясь ногами в переднюю скамью, они наклонялись вперед, чтобы занести весло над спинами задних гребцов, находящихся в аналогичном положении, затем дружно откидывались назад, со всей силой налегая на тринадцатифутовое весло, благодаря дружным и слаженным усилиям трехсот человек на пятидесяти веслах, галера легко заскользила по лагуне. Трое агуццино, расхаживающих по корсиа, следили за поддержанием ритма.

Когда судно повернула на юг, Ричард успел увидеть кусочек Венеции — призрачный мираж на фоне голубого апрельского неба. Но у него не было времени оглядываться по сторонам. Вперед — назад, вперед — назад. Без остановки, монотонно, как маятник. Вперед — назад. Зубы стиснуты, мускулы ноют, непривычная одежда липнет к телу, дыхание укорачивается. Вперед — назад...

Однако перед тем как выйти в пролив Маламокко, разделяющий узкую полосу земли, окаймляющую Венецианскую лагуну, на судне была сделана пауза. Рабам было приказано раздеться. Парадная одежда и прочие атрибуты их гардероба были собраны и убраны в мешки, и рабы остались нагишом, как им это и было положено при работе на веслах.

Облегчившись подобным образом, они снова принялись за свой изнурительный труд. Но когда корабль миновал Маламоккский пролив и первая же морская волна подняла судно, нарушив слаженный механизм работы гребцов, рабам чуть-чуть улыбнулось счастье. Ветер был благоприятный, весла были убраны, и на смену им пришли матросы. На мачтах затрепетали огромные полотнища парусов, и корабль рванулся вперед. Таким образом, в течение нескольких часов живой двигатель галеры получил передышку, покуда полуденный штиль вновь не потребовал их усилий.

Галера не была приспособлена для плавания в открытом море и поэтому не отрывалась далеко от берега. В результата путь от Венеции до Задара, который по прямой составляет всего менее двухсот миль, «Генералиция» и «Консерва», следуя курсом вдоль берега Адриатики и останавливаясь на ночь в удобных бухточках, покрыли за двенадцать дней.

По мере удаления от Венеции несколько рабов вышли из строя, и поскольку удары толстой веревки не могли больше возродить их к жизни, они были предоставлены капеллану. Почти на каждой стоянке похоронная процессия относила кого-нибудь на берег, так как в то время в Венеции не существовало обычая хоронить умерших в море. Освободившиеся места заполнялись свободными гребцами.

На третий день плавания падроне Лука с более угрюмым, чем обычно, лицом остановился возле скамьи Ричарда и приказал одному по свободных стражников расковать его и выдать ему бриджи и рубашку.

— Капитан хочет тебя видать, — сказал он и добавил как бы про себя: — Бог ведает, зачем ты ему понадобился. Держи язык за зубами, если хочешь остаться в живых.

Чувствуя на себе пристальные взгляды остальных осужденных, Ричард в сопровождении агуццино направился на корму, где размещалась роскошная каюта капитана.

Анзоло Руццини сидел за столом. Перед ним дымилась чашечка свежезаваренного кофе.

Падроне Лука отрапортовал:

— Заключенный Моранди, экселенц.

— Хорошо, можешь идти.

— Это очень опасный человек, ваша милость. Будет безопаснее...

В тоне Руццини прозвучало превосходство, разделяющее главного младшего офицера и капитана дворянской крови:

— Я сказал, можешь идти. Я что, должен повторять дважды? Закрой дверь и возвращайся на свое место на палубе.

— Слушаюсь, — пробормотал падроне Лука, и его массивную фигуру сдуло, как пушинку, от дуновения холодного голоса капитана.

Долгое время капитан рассматривал Ричарда, который неподвижно стоял, опустив скованные цепями руки.

Руццини пригубил кофе.

— Ну, граф Роберто, вот мы и встретились вновь.

Удивленный Ричард вскинул голову, что-то знакомое почудилось ему в лице и голосе капитана. Но, встретив его холодный взгляд, отвел глаза в сторону.

— Я имел удовольствие, — продолжал Руццини, — наблюдать твою игру на вилле Баньоли. У меня в это время был небольшой отпуск. Ты играл прекрасно, и сделал из Сагредо форменное посмешище. Я так полагаю, что это — результат? — Но поскольку Ричард промолчал, он повысил голос: — Я задал тебе вопрос!

— Да, экселенц, это — результат.

Следующее замечание капитана было еще более неожиданным.

— Насколько мне известно, ты — друг балерины Маризы Венир и даже, судя по ее словам, больше, чем просто друг.

Эффект, произведенный этими словами, был настолько красноречив, что Руццини не стал дожидаться ответа.

— Я должен сообщить тебе, что она меня разыскала в Венеции перед отплытием судна. Ей стало известно, что ты направлен на этот корабль. Она рассказала мне — искренне, я надеюсь, — всю правду о том, что произошло в ту ночь, когда ты ударил ножом Сагредо, она умоляла меня помочь тебе, насколько это в моих силах.

Упоминание о Маризе в этом аду едва не помутило рассудок Ричарда.

Заметив это, капитан продолжал:

— Я скажу тебе то же, что ответил ей. Я не причисляю себя к друзьям Марина Сагредо: не люблю выскочек. У меня также нет сомнений, что ты был вынужден защищаться. Но нож — недостойное для синьора оружие. Это оружие бандитов и убийц. Если бы ты заколол его шпагой, все бы обернулось иначе.

Он сейчас слово в слово повторял то, что говорил и Тромба. Как часто и как горько впоследствии Ричард сожалел, что пренебрег его советом!

Ему оставалось только сказать:

— У меня не было шпаги, экселенц. Их было шестеро против одного, я сделал все, что мог...

Руццини пожал плечами:

— Хороший бой, как мне говорили. Но вот ты здесь. Трибунал рассмотрел твое дело и признал тебя виновным. Я не хочу и не собираюсь критиковать действия их сиятельств. Ты приговорен к пожизненной ссылке на галеры — так тому и быть, в той части, которая касается меня. Я сказал об этом синьоре. С другой стороны, я готов помочь тебе, чем могу, например, эти тяжеленные цепи: они были надеты на тебя еще до того, как ты напал на надсмотрщика, или после?

— Я не нападал на него, ваша милость. Я едва понимал...

— Отвечай на мой вопрос. Мне рассказывали о «нападении».

— Они были надеты до того.

— Ага! Я слышал несколько иную версию. — Очевидно, капитан начинал разбираться в ситуации. — Почему они были надеты на тебя?

— Не знаю, ваша милость.

Капитан скупо улыбнулся.

— Мне кажется, я догадываюсь о причине. И до тех пор, пока я нахожусь из борту этого корабля, я сумею тебя защитить. Я не потерплю на корабле подкупленных матросов. Кроме того, я знаю падроне Луку. — Выдвинув ящик стола, он достал оттуда несколько мелких монет общим достоинством около одного цехина и завернул их в носовой платок. — Возьми это. Покупай у него дополнительную еду. Он это любит. Я дам ему понять, откуда у тебя деньги.

Ричард попытался выразить свою признательность.

— Не надо меня благодарить. — Капитан продолжал сохранять строгое выражение лица. — Этим ты обязан синьоре Маризе. Я просто выполняю данное ей обещание. В рамках закона и дисциплины я буду присматривать за тобой. Но не более того. Ты понял?

Он допил кофе, вытер губы и позвал стражника.

— Ансельмо, отведи осужденного назад. Когда его прикуют, пришли ко мне Луку.

Вот так, всего за один час Ричард поднялся на несколько рангов выше обычных заключенных. Тяжелые цепи были заменены более легкими кандалами, что принесло ему неописуемое облегчение. Вечером он угощал своих друзей по веслу сыром и сухим вином. Агуццино больше не выбирали его в качество жертвы для насмешек и побоев. Несколько дней спустя он занял относительно более важный пост загребного, что означало пару скуди в месяц и хорошую кормежку.

Но мучительный труд оставался. Он по-прежнему потел за веслом, боролся с паразитами и вздрагивал под яростным взглядом надсмотрщиков, когда звучала команда прибавить скорость, и он должен был задавать ритм.

Стоянка в Задаре была недолгой. Как только была отгружена на берег почта и продовольствие для Проведитора, а места умерших рабов заняли новые заключенные из тюрем Далмации, «Генералиция», на этот раз без сопроводительного судна, двинулась на север в обратный путь.

И затем, почти сразу, удача изменила кораблю. Дул встречный ветер, заставляя гребцов трудиться из последних сил, а на юго-востоке от Полы судно едва не перевернулось в узком проливе между группой островов и получило серьезное повреждение кормы, требовавшее длительного ремонта в Арсенале в Венеции. И вдобавок ко всему, среди измученной команды вспыхнула лихорадка. Болезнь свалила даже капитана, и он был вынужден покинуть судно и сойти на берег в Ровине. Основные тяготы легли на плечи уцелевших рабов. Обратный путь у них занял двадцать один день.

Наконец, изможденная, потрепанная «Генералиция» после двухмесячного отсутствия прошлепала через Порто-ди-Лидо и бросила якорь в обширной акватории корабельных доков Арсенала. Рабов, впредь по окончания починки судна, перевели в дряхлые бараки на берегу, ранее служившие тюрьмой для военнопленных. В последующие недели их ожидала тяжелая физическая работа на берегу.

Той же ночью Лука, заступивший на дежурство, остановился возле Ричарда, чтобы сказать ему несколько слов.

— Ну что, Моро... — этим прозвищем, означавшим искаженное слово «мавр», обычно награждали темнокожих или смуглых рабов. — Жаль, что капитана Руццини больше нет поблизости, не правда ли? Я думаю, что в один из ближайших дней тебя захочет навестить другой небезызвестный тебе благородный синьор из Венеции. Я постараюсь, чтобы ты был в форме к его приходу.

Глава 27

27

Хотя весенний карнавал Вознесения уже три недели как закончился, город радостно приветствовал любой повод для нового праздника. Дни крупных святых, годовщины любого рода вызывали регаты, привлекали толпы людей, в небе сверкали фейерверки. И сейчас, когда «Генералиция» стояла на ремонте в одном из доков арсенала, в городе праздновали какое-то очередное событие. Ночью над каналом Сан-Марко вспыхивали ракеты, доносилась музыка и шум веселящихся толп людей.

— Это может быть либо иностранный посол, либо принц, — прошептал Ричард своему соседу Поло, далматинцу, скованному с ним одной цепью. — В конце мая нет ни одного крупного святого, который мог бы вызвать такое празднество. Ракеты, посмотри! Иисусе! Могу побиться об заклад, что сегодня на Пьяцца очень красиво, наверняка, целый день будут регаты и процессии.

— Расскажи мне, как все это выглядит, — прошептал раб. — Пожалуйста, Моро. Я никогда не был нигде, кроме Задара. А ты умеешь так хорошо рассказывать, что вещи, как живые, предстают перед глазами. Если бы меня не сослали на галеры, я бы записался в солдаты. Тогда, возможно, мне и удалось бы побывать в Венеции. А теперь... — Он не стал вдаваться в безвыходность его теперешнего положения. — Расскажи, — повторил он.

— Конечно, Поло, это выгладит так...

Ричард был опытнее и физически крепче своего товарища, трогательного и бесхитростного бродяги, сосланного на галеры за какую-то мелкую провинность. Ричард, по крайней мере, успел все же повидать жизнь, и ему было, что вспомнить. Поло же, можно сказать, и не жил вовсе. Ему, родившемуся на одной из кривых улочек Задара и добывавшего пропитание нищенством, пока закон не сослал его на галеры, было от силы лет семнадцать. Плавание подкосило его, и силы мальчика были на исходе. Их с Ричардом связывала не только цепь, но и собачья привязанность с одной стороны, и жалость — с другой.

— Это выглядит так, Поло. Представь себе Гранд-канал — я рассказывал тебе о нем — дворцы, дворцы и каждый прекраснее, чем самый лучший дворец в Задаре. Высокопоставленные люди стоят на балконах, с которых свисают флаги и позолоченная материя. Все щеголяют красивыми одеждами, усыпанными бриллиантами. Какие красивые женщины, Поло! Какая толпа! За нею едва видно воду с гондолами. И затем начинается регата. Одна лодка несется вслед за другой, каждая дворянская семья старается перегнать друг друга. Возможно, Контарини покажет Аполлона на Парнасе, с крылатым конем, девятью музами и Славой. Или Коррес на Триумфе Доблести. Или Мокениго в Саду Гесперид, или Кверини на Колеснице Венеры, которую везут голуби...

— Я не понимаю, Моро. Но это не имеет значения. Это звучит, как картина рая.

— Сам рай не может быть прекраснее, фио мио. А затем следуют процессии по Пьяцце. Правители города, шесть школ, девять конгрегаций, девочки из четырех консерваторий, какие у них голоса! Ангельские! А затем идут каноники Святого Марка и Святого Петра, сенаторы, патриции и сам папа. Только представь себе факелы, статуи, знамена, копья, золотые и серебряные эмблемы. Представь себе флейты и барабаны, трубы и колокола!

— Боже! — выдохнул Поло.

— А за ними следует иностранной посол или принц, и все это делается в его честь.

— Если бы все это увидеть! — размечтался его товарищ и добавил затем после паузы: — Я думаю, твоя мать сейчас видит это своими глазами!

Ричард уставился в потолок.

— Нет, ей пришлось уехать с моим отчимом во Францию. Я уверен, что ее сейчас нет в Венеции.

— Но прекрасная балерина, о которой ты мне рассказывал, Моро, она-то видит? — Ответа не последовало, и раб добавил: — Ты сердишься на меня, что я заговорил о ней, Моро?

— Нет, я не сержусь. Я просто задумался.

— Может, она узнала, то ты здесь? — предположил Поло. — Может, она даже в Арсенал пойдет, и ты увидишь ее?

— Не болтай чепухи, — коротко отрезал Ричард. Затем положил ладонь на плечо Поло. — Я не хотел тебя обидеть. Просто незачем обманывать самого себя.

Ответом ему был тяжелый вздох. Затем после минутного молчания:

— А что это за сад Геспер — я правильно называю?

— Назови это раем. Ты знаешь, что это такое?

— Не совсем...

Из дальнего конца комнаты, устланной обнаженными телами, донесся грубый окрик стражника:

— Во имя Господа! Грязные свиньи, кто из вас разговаривает?

После этого воцарилась жаркая тишина, нарушаемая только писком москитов, да позвякиванием цепей: кто-то из заключенных ворочался во сне, — и отдаленными звуками карнавала.

Пока «Генералиция» стояла на ремонте, рабов направили на самые тяжелые работы. Они разгружали баржи с лесом, дробили камень для балласта, чинили каменные парапеты набережной и так далее. Как обычно, они работали парами, прикованные друг к другу длинной цепью вокруг ноги. На поясе у каждого из них был предусмотрен крючок, за который они цепляли цепь при ходьбе и работе.

Лука лично занялся Ричардом. Это была каждодневная пытка: то он лишал его воды, несмотря на палящий зной, то нагружал самой тяжелой работой, — и все это под аккомпанемент ругани и побоев.

Часть этого грубого обращения перепадала и на плечи молодого раба Поло. Невозможно было направить Ричарда на какую-нибудь тяжелейшую работу без его постоянного напарника. Но у Поло для этого не было сил, хотя Ричард и старался взять на себе бóльшую честь работы. И вот однажды, когда они несли двухсотфунтовое бревно, Поло свалился на горячий камень мостовой.

И в то же мгновение с ними оказался Лука, избивая безжизненное тело мальчика плетью.

Ричард вмешался:

— Оставьте его, падроне. Неужели вы не видите, что он не годен для такой работы?

Лука с диким ревом повернулся к нему...

Но в этот момент к ним подбежал один из рабочих Арсенала с криком:

— Постройте ваших людей. Прекратить все работы! Всеобщее внимание! Их сиятельства... Они привезли иностранного посла, графа, осмотреть Арсенал. Скорее... — И он побежал дальше разносить новость.

— Коспетто дель дьяволо![1] — прорычал Лука. Он заорал на остальных стражников, отдавая приказания. Затем в горячей спешке он отстегнул цепь от ноги Поло и, схватив его за плечи, оттащил за ближайшую груду камней. Спешка была вполне оправдана, потому что невдалеке уже показался кортеж высокопоставленных гостей, лениво прогуливающихся вдоль доков.

— Становись в строй! — приказал он Ричарду. — И держи цепь так, словно ты прикован к соседу.

Группы заключенных бросили работу и построились.

— Руки перед собой, — шипела стража, — замереть всем!

Следовало ожидать, что рано или поздно иностранный граф должен был посетить Арсенал — одну из главных достопримечательностей Венеции. Но, очевидно, этот необъявленный визит возник спонтанно. Великие доки, которые в прошлые столетия выпускали флот за флотом для военных или торговых надобностей, постепенно умирали, переживая тот же упадок, что и умирающее государство. Смотреть здесь сейчас практически было нечего. Полтораста лет назад в его бассейне стояла целая армада в двести галер, готовая в любую минуту выйти в море. Сейчас их насчитывалось всего пара дюжин. Тысячи рабочих, которые во времена Лепанто могли за одни сутки построить и поставить на воду корабль, теперь исчислялись несколькими сот­нями. Обширные склады, в которых раньше можно было найти все необходимое, что нужно для постройки или оснащения судка: от маленького винтика до самой высокой мачты, теперь стояли пустые. Как и остальная часть Венеции, Арсенал давно уже жил своей былой славой.

Вглядываясь в приближающуюся группу гостей, Ричард мог различить «высшего адмирала» всех арсенальных рабочих, так называли за глаза их здешнего начальника, который что-то показывал высокому синьору в черном, в то время как остальное члены эскорта время от времени тоже вставляли отдельные замечания. Это все были сплошь высшие военные чины из правительства. Среди них Ричард различил красный плащ Большого Капитана — символ закона Венеции.

Уголком рта Ричард беззвучно прошептал рабу, который стоял рядом с ним:

— Что это за иностранный принц та­кой?

— Говорят, специальный посол из Англии.

Ричард почувствовал легкий интерес. Если бы он послушал Тромбу, то наверняка был бы уже в Англии.

— Как его имя?

— Откуда я могу знать?

Кортеж приблизился. Он состоял из одних правительственных чинов. Некоторые из них даже входили в Совет Десяти. Здесь был прокуратор Сан-Марко... Но Ричард не мог оторвать глаз от английского гостя: высокого, смуглолицего и, несомненно, очень высокопоставленного. У него в руках была палка из слоновой кости с золотым набалдашником и лор­нет, через который он рассматривал показываемые ему предметы.

Но лицо...

В нем было что-то знакомое, хотя Ричард твердо знал, что никогда не встречал этого человека раньше. Догадка смутно витала в его голове и заста­вляла сердце забиться быстрее, вызывала сумасшедшее удивление...

Внезапно надсмотрщик прошипел:

— Внимание! Их сиятельства... Граф ди Марни!

Смутные догадки Ричарда смени­лись полным удивлением с прозрением. Это его отец! Великий лорд, которого с ликованием чествовала вся Венеция, — его отец!

Вот англичанин поравнялся с раба­ми, стоя всего в каких-то двадцати футах от него. Его хорошо поставленный голос, говорящий на безукоризненном французском, был отчетливо слышен. Он обратился к прокуратору.

— Кто эти люди, ваша светлость?

— Заключенные, монсеньор, с галер. Работают в Арсенале.

— А-а, вот как!

Он небрежно взглянул в их сторону и отвернулся. Еще мгновение и он уйдет. Это был единственный счастливый слу­чай, посланный ему самим небом. Сейчас или никогда!

К ужасу всех присутствующих, из строя осужденных вырвался полуобнаженный раб, держа в руке конец цепи, и рухнул на колени перед послом. Это было настолько неслыханно, что стражники на мгновение растерялись.

Ричард быстро заговорил по-английски первое, что пришло ему в голову:

— Монсеньор, я ваш сын от Жанны Дюпре. Прошу вас, спасите меня!

На большее у него не хватило времени. Лука, рванувшись вперед, охватил его за горло и начал трясти. Подоспели и остальные стражники.

Реакция лорда Марни была достойна всяческой похвалы. Выражение его лица почти не изменилось, за исключением небольшого облачка раздражения, и он с достоинством сделал шаг назад.

— Этот человек, очевидно, сумасшедший?

— Монсеньор... — раздался хор извинений, — извините... — Вслед стражникам, уволакивающим Ричарда, неслась брань вельмож.

— Одну минуточку, пожалуйста, — тон лорда Марни сделался резче. — Остановите этих людей. Я хотел бы подчеркнуть одно обстоятельство, о котором в столь изысканном обществе, возможно, и не следовало бы напоминать.

Он сделал паузу, разглядывая группу по-прежнему невыразительным взглядом, в котором, однако, промелькнул холодный огонек. Для Ричарда, которого стражники оставили пока здесь по знаку «Большого Капитана», витиеватые французские фразы прозвучали как короткий смертный приговор.

— Осужденный, — продолжал Марни, — должен быть водворен под стражу. Что касается меня лично, то это пустяк, которому я не придаю ни малейшего значения. Но оскорбление достоинства короля, которого я здесь представляю, совсем не пустяк, и я не могу обойти этот факт вниманием.

Это было сказано немного резковато, но верно. Посол любого ранга или принц имели полное право настаивать на этом пункте.

Прокуратор Сан-Марко, по существу являющийся вторым по значимости человеком в государстве после папы, низко поклонился.

— Монсеньор, я больше вашего скорблю с том, что произошло. Если только ваша светлость соблагоизволит назвать форму, которая бы удовлетворила вас со стороны государства, вы можете считать, что она вам предоставлена, вид казни вы выберете сами.

Марни тут же расслабился, улыбнулся и отвесил ответный поклон.

— Не в моих привычках, монсеньор де Сен-Марк, устраивать шум из-за пустяков. Вашего извинения вполне достаточно. Вместе с тем, если я могу позволить себе предложить...

— Все к услугам вашей светлости...

— В таком случае, мне кажется, что если этот раб будет заключен в герцогскую тюрьму, где будет подвергнут наказанию за попытку нанести оскорбление королевскому послу, соответствующему тяжести его вины, и если надсмотрщик, которые должен был остановить его, будет наказан за нерадивость, то мы можем считать, что это дело разрешено к безграничной славе Венеции.

Прокуратор повернулся к Большому Капитану.

— Вы слышали пожелания монсеньора де Марни? Проследите, чтобы все было исполнено!

— Благодарю вас, ваша милость. — Англичанин был сами любезность. — Кстати, не могу ли я узнать имя этого заключенного — для моего доклада? — Он стоял в ожидании ответа.

— А-а, Ричард Моранди... Ну, что ж, а теперь, может быть, мы продолжим осмотр знаменитого Арсенала? Для такой морской нации, как мы, англичане, одно только название вызывает благоговейный трепет...

Они проследовали дальше. Падроне Лука, не знавший английского и не уразумевший, какими осложнениями для него обернется проступок Ричарда, крепче схватил его за руку.

— А теперь ты...

Но его прервало похлопывание по плечу.

Большой Капитан произнес фразу, которая на протяжении многих веков привела многих венецианцев на встречу с Советом и со своей смертью.

— Их сиятельства желают видеть тебя, Лука Буранелло... и тебя, Ричард Моранди.

— Боже! Но я же не виноват, ваша милость, — вскричал надсмотрщик. — Я ничего не сделал! Это не моя вина, если эта собака...

— Их сиятельства установят степень твое вины, Лука Буранелло.

Подав знак охранникам, которые окружили их, офицер Красного Плаща лично сопроводил пленников...

Следуя за стражниками, Ричард почувствовал полное безразличие ко всему. Им овладела полная апатия. По какой-то случайности он попал в ту же самую камеру в Поцци, что и в первый раз, и его встретил тот же самый надзиратель. Он растянулся на той самой скамье.

Постепенно он начал понимать, что это конец. Но мысль о смерти более не страшила его. Он мог выдержать, что угодно, кроме того, что он будет вынужден быть похороненным заживо на галерах. По крайней мере, с этим было все покончено.

Текли часы, но он больше думал не о себе, а о лорде Марни, о том, как тот резко уничтожил порочную нить, связывающую его с галерным рабом. Мертвые молчат, и о них скоро все забывают. Поскольку это было его требованием, Трибунал сработает быстро. Конечно, возникнут слухи, но он достаточно влиятельное лицо, чтобы они могли бросить на него тень.

В целом, Ричард чувствовал, что даже не имеет права ненавидеть отца. Если, еще будучи молодым человеком, Марни принес в жертву личной выгоде свою любовь, так можно ли было ждать от него сейчас проявления глупой слабости? Даже во имя своего высокого визита в Венецию, он не позволит покрыть себя позором, признав такого сына. Он должен покончить с этим раз и навсегда. Нет, следовало признать, что его порыв был безумным. Как выразился Марни, он, вероятно, сошел с ума.

[1] Вот же черт принес! (ит.)

Глава 28

28

Прошел день, за ним другой. Тюремщик приносил еду, внимательно проверял цепи на руках узника и уходил. Лишь однажды, когда Ричард спросил у него, не может ли он передать весточку тюремному капеллану отцу Проколо, тот резко ответил:

— Я имею строгие указания следить за тем, чтобы вы ни с кем не общались.

Ричард лежал в кромешной темноте, иногда погружаясь в сон, но больше предаваясь фантастическим мечтам. Возможно, он даже и не предстанет перед Трибуналом. В тюрьмах люди часто просто исчезают. Это был самый надежный способ.

Вечером второго дня дверь отворилась, вошел тюремщик и снял с него цепь, которой он был прикован к стене. Значит, время пришло. Ричард пытался подбодрить себя, как мог.

— Трибунал? — спросил он.

— Нет, вы не предстанете перед их сиятельствами.

— У меня что, не будет ни священника, ни времени?..

— Нет.

В сопровождении тюремщика и двух стражников, в которых Ричард узнал подручных палача, пытавших его на первых допросах, они проследовали по длинному коридору. Он шагал, как во сне, чувствуя неприятное сосание под ложечкой. Путь казался бесконечно длинным. Наконец, тюремщик распахнул дверь, и худшие опасения Ричарда подтвердились. Комната была наполнено паром. В тумане он различил небольшой огонь, пылавший под огромным котлом, из которого смутно различимые фигуры черпали воду, Они сливали ее в предмет, похожий на большой ящик.

Впервые за многие месяцы с Ричарда сняли цепи. Его раздели донага, а тюремщик произнес:

— Прекрасно! — затем, повернувшись к Ричарду: — Ванна готова!

В этот момент Ричард понял, что значит сойти с ума. Ибо узнал в этом человеке хорошо известного на Пьяцце цирюльника Монсю Голимберта.

Вся фантасмагория его испарилась. Вода была горячей, но не кипятком. Его намылили мылом, а после мытья вытерли полотенцем. В следующей комнате на него надели черные бриджи и белые чулки. Потом его побрили...

— Что все это значит? — продолжал вопрошать Ричард.

— Мне кажется, это очевидно, — отвечал Голимберт.

— Но зачем?

— Не знаю, я выполняю приказ.

— Что со мной собираются сделать?

— Не имею понятия. Его светлость скажут это сами.

— Кто именно?

Его собеседник заколебался.

— Высокопоставленный чиновник, влиятельное государственное лицо.

— Но, месье Голимберт. Вы знаете меня. Я...

Француз закрыл ему рот рукой.

— Я не знаю тебя, я никто из нас не знает...

Его одели в рубашку из прекрасной ткани, платок с кружевами, прилепили мушку к подбородку и выбрали для него парик.

Под конец ему показали его отражение в длинном зеркале. В первый раз с января он взглянул на себя. По внешности остальных галерных рабов он мог легко догадываться о своем собственном внешнем виде. В элегантной фигуре, которую он увидел в зеркале, не было ничего общего с галерным рабом. Напротив, она напоминала ему его самого в роли графа Роберто, может быть, за исключением рук, искалеченных тяжелой работой, которые даже самый тонкий и искусный маникюр был не в силах скрыть. Он выглядел старше, черты его лица заострились, а глаза посуровели. Вспоминая свое лицо, каким оно было всего полгода назад, он подумал: «А не изменился ли я и сам настолько же?»

Голимберт протянул ему шелковую шляпу и маску.

— Ну, вот и все, — сказал он с удовлетворением. — Если правда, что одежда делает человека, то тот, кем вы были, исчез навсегда.

— Я собираюсь на прогулку? — спросил Ричард, с улыбкой взглянув на шляпу.

Но Голимберта трудно было провести. Он непонимающе пожал плечами и позвал тюремщика, ожидавшего за дверью.

Снова охранник вел Ричарда запутанными коридорами, но куда, на этот вопрос Ричард теперь не находил ответа. Это было странное ощущение — идти без цепей. И Ричард никак не мог привыкнуть к своему новому положению.

— Куда вы меня ведете? — спросил он стражника.

— В западный портико, ваша светлость, — и его обращение, несомненно, придало Ричарду уверенности. Он принял внушительный вид.

— И затем меня отпустят?

— Нет, синьор, я должен передать вас кому-то другому.

Немного спустя Ричард оказался на открытом воздухе, а огни Пьяццы мерцали вдалеке.

— Это тот джентльмен? — спросил голос из темноты, и к ним приблизились темная фигура в маске. — Хорошо, можешь теперь идти. — И, когда тюремщик удалился, незнакомец перешел на французский. — К вашим слугам, монсеньор Хэммонд.

Сильно смущенный, хотя и начиная догадываться об истинном положении вещей, Ричард ответил:

— Мое имя Моранди.

— Нет, — ответил голос. — Я думаю, вы ошибаетесь. Прошу вас, наденьте маску. Вот так! Так будет лучше. Моранди, мон шер[1], больше не существует. Он умер в тюрьме. Лучше о нем забыть.

— Могу я спросить, кто вы такой?

— Конечно. Я — Жан Мартин, французский секретарь милорда Марни, и направлен, чтобы сопровождать вас к нему. Он ожидает вас.

[1] Мой дорогой; голубчик (фр.).

Глава 29

29

Рано вернувшись с бала в палаццо Контарини — хотя время было далеко не раннее: час ночи — лорд Марни отдыхал в библиотеке роскошных апартаментов, которые ему отвели в «Прокуратье Нуово». Не считая лакея, который принес ему ночной халат, отделанный золотистой каймой, и второго слуги, разливавшего по бокалам сухое вино на небольшом столике, он, как обычно, отдыхал в одиночестве после трудного делового дня. Он любил немного почитать перед сном и поэтому послал за томиком Кребийона, которого начал читать предыдущим вечером.

Лакей по имени Боб Браун, один из тех, кого лорд Марни привез с собой из Англии, на мгновение задержался.

— У вашей милости будут приказания?

— Только одно. Как только возвратится месье Мартин в сопровождении одного джентльмена, я немедленно попрошу проводить их ко мне. И принеси еще один фужер для вина...

— Хорошо, ваша милость.

— Затем можешь ложиться спать, — добавил Марни с улыбкой. — Эти поздние венецианские визиты для тебя, наверно, наказание господне, Боб.

— Не так, чтобы очень, хотя надо признать, что эти итальянцы умают превращать ночь в день. Мы в Англии управляемся быстрее, сэр.

— Несомненно, — согласился Марни. — Но мы здесь надолго не задержимся. — И он открыл книгу.

Но, когда слуга ушел, он отложил книгу в сторону. Вместо нее он взял бокал с вином и откинулся в кресле, смакуя сухое вино и размышляя. Как и его друг Вольтер, и все остальные последователи его школы, Марни имел свой особый, реалистический взгляд на человеческую природу. Человек, по его мнению, состоит из сомнений, пороков и непостоянства. Сильный и умный человек может скрывать их под внешним лоском, в какой-то мере контролировать, подавлять, но ни один не способен до конца изжить их. Например, кому из друзей или врагов Марни могла прийти в голову мысль, что такой практичный, деловой» человек, как он, позволит себе предаться воспоминаниям, которые настолько же глупы, как и абсурдны; будет сожалеть об утраченном счастье, неизбежно приведшем бы его к разорению и краху блестящей карьеры? Однако дело сейчас обстояло именно так. И сознавая неизбежность проявления этих своих слабостей, лорд Марни не пытался бороться с ними. На длинной запыленной дороге его жизни была только одна солнечная, светлая, нежная, безрассудная интерлюдия, к которой он время от времени возвращался в своих мыслях. И сейчас, как и всегда, он вспоминал об этом со вздохом.

То, что раб в Арсенале обратился к нему от имени Жанны Дюпре, имело для него решающее значение. Много лет назад он оставил Жанну по причине, которая тогда казалась ему вполне веской; но с тех пор Жанна превратилась для него в символ его ушедшей молодости. Только много позже он осознал, что она была единственной женщиной, которую он действительно любил. Но сравнению с ней невзрачная, но богатая наследница, на которой он женился, или случайные победы в часы досуга, служили только средством удовлетворения его тщеславия и амбиций, а также одним из способов времяпрепровождения. Они не затрагивали его внутреннего «я». Только образ Жанны продолжал преследовать его. Ее имя, произнесенное после стольких лет молчания, подействовало на него, как волшебное заклинание.

Но его поразило не только одно ее имя. Он был ошеломлен невероятной, переворачивающей душу мыслью, что у него — человека, не имеющего наследника мужского рода, — на самом деле есть сын, плод той первой, незабываемой любви. Отсутствие детей омрачало всю его блестящую карьеру, как наказание господне. Он втайне страдал от этой неполноценности, завидовал своим более удачливым в этом отношении друзьям. И сейчас он никак не мог поверить в то, что у него есть взрослый сын.

Конечно, и сотая доля того, о чем он размышлял сейчас, не пришла ему в голову тогда, в Арсенале. Но одним из достоинств лорда Марни была мгновенная сообразительность. Жанна Дюпре. Его сын от нее. Возможно! Но он не захотел выдавать себя и должен был выиграть время. Одновременно ему следовало обезопасить мальчика на время своего расследования. Если раб солгал, пусть его повесят, если же нет, Марни сможет предпринять соответствующие шаги.

Вспоминая свои действия в Арсенале, Марни вновь мысленно поздравил себя с тем, как он ловко разыграл эту партию. Умный и энергичный месье Мартин тщательно изучил все обстоятельства дела. Хотя семейство Моранди уже покинуло Венецию, доктор Гольдони вместе с капелланом, отцом Проколо, сообщили ему достаточно сведений, не только касающихся матери Ричарда, но и обстоятельств совершенного им преступления, за которое он был сослан на галеры. Все остальное было просто. В качестве британского посла, заключившего с Венецией выгодный торговый контракт и подписавшего соглашение о совместных военных действиях против берберийских пиратов, лорду Марни требовалось только намекнуть об одном личном одолжении, чтобы оно тут же было удовлетворено. И он, и соответствующие чиновники были людьми света. Все происходило строго конфиденциально. Венецианское правосудие удовлетворило требование Марина Сагредо и заключило галерного гребца Ричарда Моранди в тюрьму. Одновременно с этим его светлости был выписан паспорт на имя его родственника Ричарда Хэммонда. Заглядывая вперед, лорд Марни мог рассчитывать на молчание их сиятельств. Венецианское прошлое его сына надежно сокрыто!

Да, он удачно сыграл эту партию. Жанна покинула Венецию, и это было удачно во всех отношениях. (Какие бы чувства он ни испытывал к Жанне, он не обманывался относительно ее чувств к нему.) Ее молчание все эти годы, хотя она могла бы легко связаться с ним — хотя бы ради их сына — говорило само за себя. Не боящийся почти ничего на свете, лорд Марни чувствовал, что ему было бы не легко встретиться с ней. К тому же они оба постарели и изменились. Не стоит ворошить былое...

Наконец, он услышал шум голосов и звуки приближающихся шагов. Сердце забилось быстрее, хотя выражение его лица осталось прежним. Он поставил бокал с вином на стол.

Из коридора послышался голос Мартина:

— Ваша светлость, здесь мистер Хэммонд.

Но он, согласно их договоренности, остался сам за дверью. Лорд Марни поднялся из-за стола навстречу высокой, одетой в темное фигуре гостя.

В это мгновение ему потребовалась вся его выдержка, чтобы сдержать возглас изумления, готовый сорваться с его губ. Ибо на какой-то миг ему даже показалось, что это его отец, сошедший с портрета, висевшего в замке Марни, только одетый по последней моде, приближается к нему. Сходство было столь поразительным, что на некоторое время вытеснило все остальные мысли на задний план.

Ричард опустился перед ним на одно колено:

— Монсеньор!

— Мой дорогой сын! — улыбнулся Марни, подходя и поднимая его с колен и заключая в дружеские объятия. — Должен сказать, что ты не нуждаешься ни в каких документах, подтверждающих, что ты — Хэммонд. Ты поразительно похож на своего дела. Ты знаешь об этом?

— Да, милорд, моя мать говорила мне об этом.

— И самом деле? — мягко сказал Марни. Он вспомнил, что как-то показывал Жанне миниатюру своего отца. — Присаживайся, мой дорогой мальчик. — Он указал Ричарду на стул и сел сам. — Надеюсь, ты простишь меня за тот прием, который я оказал тебе позавчера в Арсенале. Ты должен признать...

Он продолжал говорить мягким голосом, объясняя причины, победившие его так поступить и меры, которые он принял к его спасению. Он славился своим умением очаровывать собеседника, и сейчас он обрушил все свое обаяние на Ричарда. Беседа должна была протекать в легкой, непринужденной манере с тем, чтобы молодой человек чувствовал себя свободно и раскованно, а лорд Марни не привязался бы к нему раньше, чем выяснит себе, что собой представляет его сын. Он не собирался разыгрывать дурачка. Если Ричард окажется обыкновенным мошенником или скучным плебеем средней руки, то он и поступит с ним соответственно. Если же окажется, что он не лишен определенных достоинств, тогда другое дело. Пока что мальчик подавал определенные надежды: судя по сведениям, добытым Мартином у доктора Гольдони, Ричард обладал способностями значительно выше средних. Личное впечатление Марни о Ричарде также складывалось вполне благоприятное. Он держался, кажется, хорошо, выглядел достаточно привлекательно.

Да, подающий надежды юноша. Придя к этому заключению, Марни тут же погрузился в мечтания. Ему было уже сорок пять. Свой цветущий возраст он миновал и, сознавая надвигающуюся старость, иногда чувствовал себя совсем одиноким. Что если этот мальчик окажется способен стать таким же, как он сам в молодости? Унаследовать, если не титул, то его таланты, амбиции, карьеру? Для талантливого, образованного человека не существует непреодолимых препятствий.

— Короче, мон шер Ричард, — говорил он, — как венецианец — ты мертв. Как англичанину, я желаю тебе долгих и счастливых лет здравствования. Ну, как себя ощущает заново рожденный? Меня всегда интересовали пощаженные преступники...

Ричард опустил глаза.

— Я не в силах выразить, милорд, как я благодарен вам... — Он не находил слов. — Возможно, в другой раз у меня выйдет лучше, сейчас я так взволнован...

Марни пренебрежительно махнул рукой.

— Мой дорогой мальчик, если ты не обманешь мои ожидания — а я в этом не сомневаюсь — то, скорее, я буду считать себя твоим должником, а не наоборот. Поверь, что это, скорее, моя вина, что ты до сих пор ничего не знал о своем отце. Я тоже не подозревал о твоем существовании. Могу ли я поинтересоваться, почему ты ни разу не дал о себе знать?

После некоторого замешательства Ричард ответил:

— Насколько я понял, милорд, вы не виделись с моей матерью? Возможно, ее уже нет в Венеции. Видите ли, галера только что вернулась из Задара, и я не в курсе...

— Конечно же, нет, — вставил Марни. — К моему бесконечному сожалению. Она уехала совсем недавно, мне помнится, в Бордо, вместе со своим достойным мужем. — Ричард уловил оттенок горечи в этом слове. — Так, значит, это она не разрешала тебе писать мне?

— Она была против этого, монсеньор. Она не... — В сложившейся ситуации тяжело было сохранить такт. — Она не считала, что вы будете обрадованы...

— Чушь! — улыбнулся Марни. — Она прекрасно знала, что я буду только рад. Скажи, что скорее она не желала доставить мне такой радости. Твоя мать, мой дорогой Ричард, очень редкая женщина. Редкая по своей гордости и независимости... Нет, я не виню ее, — добавил он учтиво, — вина целиком на мне. Но существует такое чувство, как милосердие. — Несмотря на то, что эта тема была ему неприятна, лорд Марни решил раз и навсегда прояснить этот вопрос. — Я полагаю, что тебе известна только ее точка зрения на этот счет?

— Нет, милорд. Она всегда справедливо оценивала мотивы, которыми вы руководствовались.

— Уверяю тебя, что этого не может быть! — воскликнул слегка задетый Марни. — Она бы не смогла удержаться, чтобы не оправдать себя. Позволь мне рассказать тебе эту историю с моей точки зрения...

Он изложил все хорошо и логично, добавив немного юмора и сентиментальности и слегка приукрасив действительность. Почему, в конце концов, он должен отчитываться перед этим мальчикам? Почему, пока он говорил, у него возникло чувство странной безысходности? Мир такой, мир сякой. Он довольно часто использовал этот термин. Как будто он верил, что это доказывает что-то, кроме того выбора, которой он сделал между светом и прочими жизненными благами.

— Я всегда, — продолжал граф, — питал большое уважение к твоей матери, — я бы добавил, больше, чем к любой другой женщине. Единственное, в чем она может меня упрекнуть, так это в том, что я не смог ради нее отказаться от светской карьеры. Надеюсь, я убедил тебя, что не заслуживаю того сурового отношения, которое твоя мать питает ко мне.

На пальце лорда Марни сверкнуло кольцо, когда он потянулся к кувшину с вином, чтобы наполнить бокалы.

— Могу ли я спросить, — спросил Ричард после пары глотков, — каково теперь мое положение — я имею в виду Венеции? Некоторые мои друзья...

— Благодарю, что напомнил мне об этом, — ответил Марни. — Твое положение здесь зиждется на обещании, которое я дал святой инквизиции. Помни, что прежний Ричард Моранди мертв. А мертвые обычно не уезжают за границу и не связываются оттуда со своими друзьями. Я обещал их сиятельствам, что до моего отъезда в Англию ты будешь находиться в моих апартаментах и об этом не будет знать ни одна живая душа. Ты покинешь Венецию ночью и в маске. Это дело нескольких дней, я надеюсь. Говоря между нами, я не люблю этот глупый город.

— О, монсеньор, доктор Гольдони, очевидно, знает обо мне всю правду от месье Мартина?

— Вовсе нет. Мартин представился ему как французский знакомый твоей матери из Бордо. Но ее просьба: собрать сведения о тебе — почти невыполнима. Ни доктор, ни капеллан, как там его имя, больше ничего не знают. Мартин очень способный человек.

— Но значит ли это, что я больше никогда не увижу моих родных... мою мать, мою...

— Это будет слишком сурово, — улыбнулся Марни. — Хотя, со своей стороны, я бы желал, чтобы это было именно так. — Он задумчиво откинулся в кресле. — Но не сразу, мой дорогой Ричард, и при том соблюдая строжайшие предосторожности. Пусть покроется дымкой тумана твоя могила в Поцци. Надеюсь, ты согласишься, что карьера Ричарда Хэммонда в высшем свете может сильно пострадать, если в нем признают бывшего галерного раба. Давай подумаем. Я представлю тебя всем как своего сына, который долгое время воспитывался во Франции. Твой французский великолепен...

Ричард почувствовал, что в нем нарастает протест. А Мариза? Она была здесь, в Венеции. Разве он может забыть ее и уехать, не сообщив о себе только из-за слова, данного Марни инквизиторам? Он уверен, что на ее молчание можно положиться.

— Но, милорд, здесь есть один мой друг — леди, с которой я обязательно должен переговорить.

К его удивлению, Марни ответил:

— А-а, да, танцовщица, настолько мне помнится. Гольдони говорил о ней Мартину. Тужур ля фам[1], а?

— Она принадлежит к одной из старейших дворянских семей Венеции, — горячо защищал ее Ричард. — Ее отец — Антонио Венир!

Марни никак на это не прореагировал.

— У танцовщиц нет семей, хотя я должен признать, что они иногда привлекают зеленых юнцов и старых дураков. В любом случае, можешь не тревожиться, мой мальчик. Ты не сможешь увидеться с нею здесь. Насколько я понимаю, они с отцом покинули Венецию.

Эти слова прозвучали, как удар грома в ясном небе.

— Покинули Венецию? — запинаясь, произнес Ричард.

— Да, и настолько мне известно, не без помощи вашего дорогого друга Сагредо. Что за собачье государство, в котором правят ужас и тиранство?! Этот Венир, похоже, пишет стихи. Он неосторожно прочел несколько своих стихотворений дальнему родственнику Сагредо, и тот донес на него Трибуналу. Поэма была конфискована и объявлена вредной, подстрекательской. Он был выслан две недели назад, я полагаю, что теперь он совершенно нищий и вынужден жить только тем, что дочь заработает ногами, — прости мне этот невольный каламбур.

Лицо Ричарда горело, но он сдержал свой язык. Марни добавил:

— Гольдони говорит, что у нее не оставалось выбора, кроме как поступить в одну из кочующих трупп, направляющуюся не то во Флоренцию, не то в Милан, я не помню точно. А ты, положительно, взволнован, — заметил Марни, поигрывая поигрывая ножкой бокала.

— Мы были помолвлены, монсеньор.

Брови графа поползли вверх.

— В самом деле? Я этого не знал. Мои поздравления! Мне очень жаль, что мадемуазель придется перенести тяготы изгнания. Но что дальше?

— Я должен найти ее, милорд, с вашего разрешения.

Марни ничем не выдал своего разочарования. Он отпил несколько глотков вина, затем коснулся платком губ и снисходительно посмотрел на Ричарда. Наконец он произнес:

— Я не собираюсь ограничивать тебя в чем-либо, Ричард. И разрешаю тебе делать все, что тебе заблагорассудится. Но в этом случае можешь не рассчитывать на мою поддержку. Я рад, что ты затронул этот вопрос, потому что теперь мы можем объясниться друг с другом до конца. Было бы очень огорчительно, если бы позже твоя помолвка с мадемуазель перечеркнула мои планы, которые я строю в отношении тебя, потому что, честно говоря, подобный брак несовместим с блестящей карьерой.

Он взял щепотку табаку, понюхал и слегка отряхнул жабо своей рубашки.

— Таким образом, тебе предстоит принять жизненно важное решение, — продолжал он, — которое, с моей точки зрения, будет окончательным и бесповоротным. Ты должен выбрать между двумя совершенно различными путями. Вступив на один из них, ты можешь потом сожалеть, но последовать другим путем ты будешь уже не в силах. Ты улавливаешь мою мысль?

— Мне кажется, да, монсеньор.

— Прекрасно. Но я объясню тебе это проще. Как только мы пересечем границу Венеции — я поеду через Турин и Кантон — ты можешь с легкостью снова превратиться в Ричарда Моранди. В этом случае я тебя снабжу умеренной суммой денег и своим благословением, и ты можешь отправляться на поиски мадемуазель. Я также посоветую тебе держаться в будущем подальше от Венеции ради твоего собственного блага и предупреждаю, что позорное клеймо галер не так-то просто смывается, хотя чары мадемуазель могут частично это компенсировать. Если они компенсируют для тебя все остальное, вплоть до того, что я предлагаю, то последствия такой убогой карьеры, которая тебя ожидает в этом случае, прими на себя, а я могу только принести извинения. Я не верю в продолжительность прелестей медового месяца.

— Другими словами, милорд, — вставил Ричард, — вы от меня отделаетесь?

— Ну, — ответил Марни, — в конце концов ты не можешь требовать от меня, чтобы я гордился твоими делами и проявлял к ним повышенный интерес. — Он с трудом удержал зевок. — Теперь подумай о другом варианте. Допустим, ты решил остаться Ричардом Хэммондом.

Он продолжал сохранять на лице доброе, веселое выражение, но после этого момента его слова стали осторожнее.

— В этом случае, ты отправишься со мною в Англию. Поверь, что для молодого человека существуют и другие достойные внимания объекты. Я ничего не обещаю. Возможно, ты окажешься полностью непригоден для светской карьеры. Я буду критичен в оценке и справедлив в вынесении решения. Но я сильно сомневаюсь, чтобы твои способности ограничивались только ролью Арлекина на сценах дешевых театров.

Его лицо посерьезнело.

— Мой дорогой мальчик! — Он положил руку Ричарду на колено. — Мечтать приятно, хотя я и стараюсь избегать мечтать о тех вещах, которые никогда не сбудутся. Поверь мне, что твоя будущая карьера — это не просто мечта. Давай в таком случае представим себе, что ты способен стать великим. Насколько это лучше, чем быть рабом тиранства и несправедливости! Насколько лучше наслаждаться уверенностью своей силы и богатства, чем быть беззащитным и убогим! Разве галеры не научили тебя этому? Неужели ты хотел бы вернуться в мир, где подобное может произойти с тобою вновь? Я твердо надеюсь, что нет!

Пока Марни говорил, Ричард мысленно иллюстрировал эти его слова сценами из жизни рабов на галерах, в том числе и собственными. Он пока избежал их чудом. Принять хоть малейший риск снова очутиться там? Или избрать путь маленького человечка, живущего под гнетом насилия, когда он может теперь перешагнутъ по ту сторону этого жалкого мира?

— Пар Дё[2], вы правы, монсеньор!

— Конечно, прав, — кивнул головой Марни. — Я надеюсь, что ты примешь правильное решение.

— Решение уже принято, милорд. Вы не сочтете меня неблагодарным, я надеюсь, и неспособным — тоже.

— Клянусь тебе, Ричард, в этом, Я был уверен, что нас связывает не одно только кровное родство, но и образ мыслей тоже. Я был уверен, что мы поймем с тобой друг друга.

[1] Всегда женщина (фр.).

[2] Конечно (фр.).

Часть вторая. БАТ. Глава 30

Часть вторая

Бат

30

Несмотря на то, что вот уже несколько лет Англия и Франция находились в состоянии войны, весть о том, что жена французского дворянина Амелия де Ланды решила осенью 1758 года провести насколько недель в Бате без своего супруга, не вызвала волны подозрительных слухов и всеобщего недовольства в высшем свете. По линии своего отца Амелия была ирландкой и имела связи в высших кругах английского дворянства. Кроме того, сам мистер Питт, находящийся в то время тоже в Бате, не только благосклонно отнесся к этой поездке, но даже несколько раз принимал графиню у себя дома. Если уж государственный секретарь позволил себе не обращать внимания на ее официальную национальность в настоящее время, то остальным-то, как говорится, сам бог велел!

Поэтому, как всегда соблазнительная и очаровательная Амелия, по словам восхищенного мистера Нэша, украсила своим присутствием старинный город Бат. Итак, поздним октябрьским утром она открыла свои прелестные глазки навстречу лучам света, пробивавшимся сквозь дымчатые занавеси алькова в одном из самых роскошных пансионатов, заведений миссис Ходжинсон, расположенного рядом с аббатством.

Даже, пожалуй, слишком близко. Она бы поспала еще часок, если бы не начавшийся перезвон его колоколов, встречающий каждого приезжего, отдававшимся всегда в ее ушах пронзительном гулом. Она находила этот обычай скучным анахронизмом и немедленно перевезла бы вещи и Оранж-Гроув, пусть в менее респектабельный, но зато спокойный район города, если бы рассчитывала задержаться тут подольше. И сейчас она в состоянии раздражения ожидала, пока умолкнут колокола. Они также разбудили и месье Коко, ее попугая, который сначала пощелкал клювом, что-то хрипло пробормотал, затем выкрикнул: «Дерьмо!» — во всю силу своих легких.

— Совершенно верно, мон амур[1]! — одобрила графиня. — Се ле мот[2] правильное.

Затем, когда колокола и попугай притихли, она предалась воспоминаниям о том, что было вчера, позавчера и так далее вплоть до ее приезда из Франции месяц назад. За редким исключением она ненавидела в Англии все: вульгарных, грубых мужчин, холодных женщин, всеобщую чопорность и идиотские предрассудки. Особенно она ненавидела этот курорт на водах с его скучными процедурами принятия ванн, бюветом и магазинами, пуританскими завтраками и непременными вечерними чаепитиями. Она ненавидела здешние балы, даваемые два раза в неделю в залах для приемов, на которых задыхающаяся от духоты толпа сидела в течение двух часов, наблюдая за одинокой парой, неуклюже танцующей один и тот же менуэт под скверный аккомпанемент.

Конечно, Амелия была слишком хорошо воспитана, чтобы высказывать свое недовольство вслух: она делала вид, что очарована Англией. Кроме того, время от времени здесь встречались действительно вежливые люди с французским воспитанием или какой-нибудь иностранец с континента, с которым можно было пофлиртовать, или симпатичный деревенский эсквайр, которого стоило помучить. И в довершение всего, Англия была богата: она просто утопала в деньгах — за игорными столами, где Амелия могла держаться наравне с профессионалами, на конференциях министра, которой охотно обменивал тяжелые гинеи на французские секреты — а ради денег она была готова проглотить и несколько горьких пилюль и в других местах. К тому же, продавая Питту Францию, она одновременно собирала сведения об Англии с тем, чтобы позже продать их герцогу де Шуазёлю. Особенно это касалось их экспедиции против Квебека, Она не испытывала угрызений совести и была лишено национальных предрассудков. Но она не была и чрезмерно жадной. Графиня мыслила только категориями экстравагантности, которую ей могли дать только деньги. За это стоило поскучать здесь пору месяцев.

Она дернула шелковый шнур звонка и, устроившись поудобнее в постели, с удовольствием подумала о бедных женщинах, варящихся сейчас в королевской ванне. Возможно, это и модно, но такой режим не для нее. Она появлялась в бювете часов в одиннадцать, незадолго до завтрака и, отпив несколько глотков, на том заканчивала все водные процедуры, к глубокому изумлению своих поклонников.

Допив шоколад, она принялась за долгую и мучительную для всех женщин процедуру одевания. Наконец, удовлетворенная своим внешним видом, она, готовая к новому трудовому дню, вышла в свой будуар, где небольшой огонь уютно играл в камине, скрашивая промозглую погоду этого времени года, и села возле него. Заслышав голоса, доносящиеся из соседней комнаты, она бросила удивленный взгляд на Стефанию, одну из своих горничных.

— Как я уже докладывала вам, мадам, там мистер Пикерли и мистер Феррес. Они ждут уже довольно долго.

Графиня пожала плечами:

— Мон Дьё! [3] Совершенно вылетело из головы! — Она посмотрела за окно, где увидела серый, унылый день, предвещавший вскоре дождь, и взбунтовалась: — Нет, нет и нет! Я не могу, я не пойду! Погода совсем не располагает для прогулок. И они раздражают меня своим скверным французским, да и злятся друг на друга. Нет, сегодня я просто не в силах. Отделайся от них как-нибудь, шерри![4] Скажи им, что я больна, скажи, что мне плохо. Если зайдет кто-нибудь еще, то дай мне знать. А пока принеси почту.

Это был обычный набор приглашений, билетов на два лица, просьб. Она их вскрывала без особого интереса, хотя и читала их с достаточным вниманием, чтобы не слышать шагов уходящих джентльменов, о которых она тут же снова забыла. Затем, наткнувшись на конверт со знакомым почерком, она выпрямилась, и ее глаза блеснули. Это было что-то новенькое. Выудив его из груды остальных писем, она с трудом взломала печать.

Письмо пришло из Лондона от лорда Марни и, вероятно, прибыло с одним из правительственных курьеров. Ее следовало известить о нем немедленно, ибо письмо от лорда Марни имело особую ценность. Член Тайного совета, человек богатый и близкий к Питту — именно благодаря ему она оказалась в Англии, где ей всегда хорошо платили за политические секреты, и она могла рассчитывать на продолжительные платежи в будущем, когда вернется во Францию в качестве секретного агента, находящегося на службе британского правительства. Они несколько раз встречались в парижских салонах еще до войны, и Марни, тогда еще посол, одарил ее особым вниманием. Позже они обменивались письмами и поддерживали самые дружественные, теплые и радушные отношения. Марни обладал умением с первого взгляда оценить человека с точки зрения дальнейшей пользы от него. Скрытое презрение, которое Амелия питала к англичанам, в целом мало его занимала. Он мог с успехом быть как английским, так и французским государственным деятелем. Она испытывала перед ним благоговейный страх, который еще возрос по мере того, как Марни стал ее работодателем.

Вскрывая письмо, графиня уже предвкушала изысканный французский стиль, которым мог бы гордиться сам месье де Фонтенель. Письма Марни всегда были вежливы, занимательны и содержали практическую нотку.

«Мон эншантэрез![5] — прочла она (он ее звал ласкательным прозвищем «Графиня Цирцея»). — Где сегодня застанет вас мое письмо? Чем вы будете заняты в этот момент? Если я прервал вас во время игры, где бубны или черви козыри — отложите меня в сторону, но, умоляю вас, ненадолго, ибо я сочту за честь принести вам свои поздравления, смешанные со стенаниями проигравшего. Для такого человека, как я, который долгое время пребывал в плену вашего очарования, будет утешением отметить, что подобная судьба постигает всех мужчин, встречающихся на вашем пути, причем проистекает это не из-за слабости, свойственной мужчинам, а из вашей силы. Бремя божественности следует носить с достоинством. Честно говоря, я настолько в этом убежден, что осмеливаюсь просить вас об одном личном одолжении: оказать честь заковать в цепи вашего очарования еще одного слугу, причислив его к счастливой толпе ваших рабов».

Итак, это было рекомендательное письмо: в Бат прибывает кто-то из знакомых лорда Марни. А его друзья, как правило, были людьми достойными.

«Он, по крайней мере, молод, — продолжал писать граф, — и потому более расторопный слуга, чем я, чей возраст не позволяет возложить сердце на ваш алтарь. И все же, несмотря на свою зависть, я не держу на него зла, ибо, честно говоря, я пришел к заключению, что он очень похож из меня в молодости. Короче говоря, мадам, я прошу вас уделить чуточку вашего очарования моему сыну. Позвольте мне объяснить вам все по порядку...»

— Саперлотте! [6] — пробормотала графиня. — Его сын! Ме кю дьябле, кю дьябле![7] — Было невероятно, что она, которая знала все, никогда не слышала о сыне Марни. Можно предположить, что у Марни, как и у большинства людей света существовали внебрачное дети. Но это был ребенок, которому Марни, несомненно, покровительствовал. И она до сих пор ничего о нем не слышала?! Странно!

Она впилась глазами в конец страницы. Вот. Ричард Хэммонд. Воспитывался на континенте. Его мать — женщина с хорошей родословной. Несколько вежливых фраз об этом... Так, прибыл в Англию в июне и с тех пор живет в загородном дворце графа в Кенте, изучая английский и готовясь к заграничной службе на одном из небольших дипломатических постов, который ему обещают при дворе Германии. Графиня возобновила чтение.

«Я питаю большую привязанность к этому мальчику и не случайно. Мне кажется, любой признает, что он не лишен определенных достоинств и природной привлекательности. Но меня беспокоит одно обстоятельство, и в этом я хочу просить вашей помощи. Дело в том, что до приезда в Англию, он влюбился в девушку без какого-либо состояния, — если говорить прямо, — в танцовщицу, и с ней обручился. Вы улыбаетесь? Вы пожимаете своими прелестными плечиком — жест, который я так хорошо помню. Ну, конечно, такое мальчишество вызывает улыбку. Я бы придал этому обстоятельству столько же значения, сколько и вы, если бы мне не казалось, что эта помолвка сильно влияет на характер его поведения. Честное слово, он продолжает переживать эту глупую аферу! Со временем это пройдет, говорите вы? По правде говоря, я до недавнего времени придерживался той же тактики, когда вдруг узнал от сардинийского резидента, что месье Каретти ожидает в скором времени эту девушку в Друри-Лейн. Пока молодой человек не знает об этом, но вскоре все откроется.

«Теперь вы улавливаете мою мысль, графиня Цирцея? Надеюсь, вы не откажете мне в это маленькой услуге? Кто устоит перед вашими чарами, если вы решите раскрыть их во всем великолепии? Кто из ваших рабов осмелится мечтать о другой госпоже? Короче...»

Амелия, улыбаясь, откинулась назад. Короче говоря, граф хлопочет за своего сына. Ей не приходило в голову, да и не могло прийти, что она уже встречала раньше Ричарда Хэммонда. Марни продолжал рассуждать в письме, что будет лучше, если мальчик ничего не будет знать об их отношениях с тем, чтобы встреча их носила вроде бы случайный характер и не вызвала в нем подозрения, что это все — происки его родителя. Он даже не станет упоминать при Ричарде о графине де Ланды. Пусть мальчик считает, что ее расположение к нему вызвано целиком его собственными мужскими качествами. Тогда и ее женское искусство окажется гораздо эффективнее. Ибо граф уже заранее был уверен в ее согласии. Несмотря на изысканные фразы и шутливый тон, Амелия прекрасно понимала, что эта просьба — приказ.

Мысль об отказе даже не пришла ей в голову. Даже, если бы в письме не содержался намек на то, что граф не пожалеет тысячи фунтов, чтоб увидеть своего сына в ее постели, она все равно не отказала бы ему. Она слишком зависела от Марни и сейчас, и еще больше в будущем. Кроме того, он не просил ни о чем таком, что могло бы претить ей. Чтобы развеять здешнюю скуку, она будет рада провести время с молодым мужчиной, говорящим по-французски и помочь ему выпутаться из затруднительного положения, в которое он попал, поправить его манеры и ввести в веселый мир светской изысканности. Улыбаясь, она почувствовала даже некоторое нетерпение в ожидании его приезда.

Она уже дочитывала заключительную часть письма, в котором лорд Марни сообщал, что рассчитывает не позже, чем через три дня прибыть в Бат и лично засвидетельствовать ей свое нижайшее почтение, когда вошла Стефания и объявила, что в гостиной дожидается маркиз ди Корлеоне, — или мадам предпочитает, чтобы ее не беспокоили?

— Полиссонне! [8] — радостно воскликнула Амелия. — Ты прекрасно знаешь, что я рада видеть моего старого друга маркиза! — Она говорила специально громко, чтобы было слышно в соседней комнате. — Это единственный мужчина во всем Бате, которого я люблю. Проси его немедленно!

— Любите? — эхом раздалось с порога. — Я не ослышался, мадам? Наконец-то...

— Я повторяю, месье, люблю. Но это слово имеет много оттенков.

— Оно имеет только один оттенок, экселенца, когда я думаю о вас.

У высокого, весьма элегантного посетителя были черные глаза, орлиный нос и высокие скулы, ибо Тромба, поменяв имя и титул, не смог избавиться от своей корсарской внешности. Низко наклонившись над ручкой графини, он поцеловал ее и, прежде чем сделать шаг назад, одарил пламенным взором.

Это было неизбежно, что, прибыв в Англию два месяца назад, Тромба так или иначе окажется в Бате. Ему недоставало тщательно разработанного плана проникновения в высшие круги английского общества, который обеспечивал ему успех в других планах. Его попытка сближения с лордом Марни с помощью Ричарда потерпела полный пропал, в связи со ссылкой последнего на галеры и скорой смертью (насколько он слышал) в тюрьме. Возможно, в другое время он отложил бы разработку английской золотоносной жилы до более благоприятных времен, если бы серия скандалов в Мюнхене не заставило его покинуть континент, где становилось слишком жарко. Но, прибыв в Англию, он не мог бы найти лучшего места, чем Бат. Этот курорт просто кишел жуликами, главным промыслом которых были карты.

То, что в Бате он встретил графиню де Ланды, было удачей для них обоих.

В обществе друг друга они имели возможность немного расслабиться. Он говорил на безукоризненном французском языке и занимался любовью с латинским жаром. Ей нравилось скрещивать с ним копья, удерживаясь на расстоянии и не нарушая его хорошего настроения.

— Как сегодня себя чувствует месье ди Корлеоне? — поддразнила она. — Я правильно назвала вас, не так ли, дорогой маркиз? Вы ведь так богаты именами!

— Только не для вас, мадам, — улыбнулся он. — Позвольте мне всегда оставаться вашим Марчелло.

Его взор горел такой страстью, что она отвернулась и села на стул, расправляя свои юбки.

— В таком случае, присаживайтесь, мой Марчелло. Чем вы были заняты прошлой ночью?

— А!, — сказал он рассеянно, с трудом отрывая взгляд от ее фигуры. — Играл в мушку с этими баранами. Прибыльное занятие, но ужасно скучное. — Он посмотрел на дождик, накрапывавший за окном. — Черт бы побрал весь этот Бат с его дрянной погодой! Я в жизни столько не зевал. Зевота — хроническая болезнь Англии. Вы согласны?

— Абсолютно. Но в таком случае, зачем вы приехали в Англию?

Он вздохнул.

— Расплачиваться за свои грехи, я полагаю. А вы, экселенца?

Она ответила загадочно:

— Платить за будущие грехи, монсеньор. — Затем добавила без всякой кажущейся связи: — Кстати, в Бат приезжает лорд Марни. Он составит нам неплохую компанию. Вы знакомы с ним?

В глазах Тромбы вспыхнул интерес, но он отрицательно покачал головой.

— К сожалению, нет.

— Он приедет с сыном, — продолжала Амелия. — Обычным сыном, но, очевидно, любимчиком. Это удивляет меня. Он хранил это в большой тайне — или, может быть, вы слышали?

Тромба с огромным трудом сохранил прежнее выражение лица. Господи! Хорош был бы он, появись с Ричардом перед Марни, когда у него в любимчиках ходит другой сын! Это было бы полное фиаско! В конечном счете, крушение его планов оказалось слепым везением.

— Нет, мадам!

— Однако дела обстоят именно так. Дальний кузен, видите ли. Воспитывался за границей. Известен под именем Ричард Хэммонд.

— Ричард? — воскликнул Тромба.

— Да. Вы встречались с ним?

Но у такого человека, как Тромба, осторожность была второй натурой. Он слышал только смутные сплетни о смерти Ричарда в тюрьме, и все. Не стоило пока делать далеко идущие выводы, но имя Ричард все же озадачило его.

— Сколько лет Ричарду Хэммонду?

— Около двадцати, по-моему.

— Хм-м. Он давно в Англии?

— Только с июня.

— Песте![9] И воспитывался за границей?

— Похоже на то. — Амелия тоже решила поосторожничать и ничего не сказала о письме. — Это вас заинтересовало?

Но это слово едва ли отражало восторг и ликование, охватившие Тромбу. Он ничего не слышал о посольстве Марни в Венецию. Это было невероятным, что Ричард Хэммонд и покойный Ричард Моранди могут оказаться одним и тем же лицом. С другой стороны, христианское имя и другие обстоятельства совпадали. Он уже хотел облегчить душу и напомнить графине о том молодом актере на вилле Баньоли, но, поразмыслив, не сделал этого. Вскоре они оба узнают правду. Не стоит распускать пустые сплетни, если это окажется совсем другой Ричард.

— Мне кажется, — произнес он задумчиво, — что я где-то встречал Ричарда Хэммонда. А, может быть, и нет. Мне было бы любопытно посмотреть на него.

Амелия, вспомнив о своей роли Цирцеи, заметила:

— Я сама сгораю от любопытства.

[1] Моя любимая (фр.).

[2] Это слово (фр.).

[3] Боже мой! (фр.)

[4] Дорогая (фр.).

[5] Моя очаровательница (фр.).

[6] Вот зараза! (фр.)

[7] Но что за черт, что за черт! (фр.)

[8] Шалунья (фр.).

[9] Стервец (ит.).

Глава 31

31

В то самое утро, когда мадам де Ланды и Тромба-Корлеоне говорили о Ричарде в Бате, он вышел из дома Марни, расположенном на площади Сент-Джеймс в Лондоне, одетым для прогулки. Он собирался подыскать какой-нибудь подарок для леди Марни. Ему нравилась это простая некрасивая женщина с сильным германским акцентом. Лишенная знаков внимания со стороны мужа, кроме вежливости, она радовалась Ричарду, как отголоску далекой любви, несколько скрашивавшей ее скучный возраст. То, что эта любовь была не ее, не имело никакого значения.

Применительно к Лондону и тому времени года, день выдался отменный. Тусклое солнце просвечивало сквозь туманную пелену облаков, и воздух был не таким влажным.

— Экипаж, сэр! Экипаж! — наперебой кричали кучера кэбов на угловой стоянке. В соответствии с правилами, ему надлежало взять экипаж. Он был слишком хорошо одет для пешей прогулки в восточную часть города. Но он терпеть не мог скрипящие кожаные сидения, всегда пахнущие конюшней.

— Нет, спасибо, — произнес он, решительным шагом направляясь дальше. — Спасибо... Сангуэннаццо!

Подойдя к Пэлл-Мэлл с южной стороны площади, он повернул налево. Здесь располагался новый аристократический район города, построенный, в основном, после Великого пожара 1666 года. Это был городок высокопоставленных вельмож и крупной земельной знати, группирующееся вокруг Двора. По сравнению со старинными итальянскими городами он выглядел более современно и имел какой-то полусельский вид: здесь было много садов, а открытые поля вплотную прилегали к ним. Но, свернув на Кокспёр-стрит, Ричард обнаружил, что движение здесь было интенсивнее, и с западной стороны все явственнее доносился шум большого города. Когда он вышел на Стрэнд к югу от Ковент-Гарден-маркет, ему пришлось уже прокладывать себе путь в плотной толпе людей.

Хотя он уже не раз приезжал в Лондон из Кента, Ричард никак не мог привыкнуть к городской толкотне и суете. Ему казалось, что главное целью здешнего населения является создание шума. Продавцы фруктов, точильщики ножей, старьевщики, кучера кэбов — каждый орал на свой манер, сливаясь в многоголосый хор, к которому примешивался грохот телег, скрип железных ободов о тротуар и цокот копыт.

Перейдя на другую сторону улицы, Ричард заметил, что его башмаки покрыты грязью. Поэтому он обратился к ближайшему чистильщику обуви, которых было великое множество на любой из улиц. Городской житель прибегал к их услугам раз по десять на дню. Пока мальчик занимался его туфлями, Ричард взглянул на другую сторону Стрэнда в направлении северной части города. Там, помимо огромного рынка, располагался район театров и опер. Ричарду изредка попадались на глаза афиши Ковент-Гардена или Друри-Лейн. В последнем могла выступать и Мариза, если бы приняла приглашение Марио Каретти.

Как обычно к его мыслям о Маризе примешивался стыд и чувство вины. Оглядываясь назад, он понимал, что должен был сделать все, чтобы связаться с ней. Он должен был сообщить ей о своем исчезновении с галер и почему он был вынужден сопровождать лорда Марни в Лондон. А не сделал он этого из обыкновенной трусости, какие бы веские причины он ни пытался выдвинуть в свое оправдание. Но написать Маризе письмо теперь было уже не просто, и он каждый раз откладывал это на следующий раз, находя очередной предлог. Главная трудность заключалась в том, что какие бы слова он ей ни написал, она поймет, что выбор он сделал. Он с легкостью написал уже об этом матери в Бордо, но Мариза — это другое дело.

Где она теперь? Может, в Парме или же во Флоренции?

— Готово, сэр. Благодарю вас, сэр, — прервал ход его мыслей чистильщик обуви. И Ричард продолжил свой путь к галантерейному магазину, который ему рекомендовали перед выходом из дома.

На пороге его встретил сам хозяин, одетый в белые чулки, в туфли с серебряными пряжками и огромный парик. Узнав, кто такой Ричард, он настоял на том, чтобы обслужить его лично. Мастер Брукс уже много лет пользовался покровительством леди Марни и хорошо знал ее вкус. Поскольку подарок предназначался именно ей, у него было именно то, что было нужно Ричарду. Под конец Ричард выбрал золотую табакерку, недавно привезенную из Дрездена, на крышке которой был выполнен фарфоровый портрет-миниатюра короля Пруссии.

— Мне посчастливилось узнать, — ворковал Брукс, — что ее милость питает самые нежные чувства к нашему союзнику, галантному Фредерику. О, ее милость очень чувствительная женщина! Посмотрите на портрет. Какие линии! Ничего лучшего вам не найти, сэр. И дешево! Всего десять гиней... Благодарю вас!..

Прикинув в уме обратный путь, Ричард все же решил воспользоваться кэбом и попросил хозяина найти ему кучера с коляской. В сопровождении любезного галантерейщика Ричард отправился на стоянку кэбов неподалеку.

— Дом Марни! — громко крикнул адрес галантерейщик. — К вашим услугам в любое время, мистер Хэммонд!

— Ричард?! — раздался сдавленный голос неподалеку. — Ричард?!

Ричард, который уже забирался в экипаж, обернулся и увидел двух женщин, стоявших неподалеку. В необычной одежде он не сразу узнал их, но затем его как громом поразило. Это были Мариза Венир и Анзолетта.

Мариза смотрела на него во все глаза.

— Ричард?! Каро мио! Это же невозможно! Ты же мертв!

А женщина рядом с нею вторила ее словам одним единственным восклицанием:

— Милорд!..

Он механически двинулся навстречу им, но первое удивление и восторг уже сменились в его душе смятением и почти паническим испугом.

— Маризетта!

К счастью, в разговор встрял один из кучеров.

— Эй, сэр! Так вам нужна коляска или нет?

Он сунул ему в руку монетку и повернулся к женщинам.

— Я не понимаю, — запинаясь, произнесла Мариза. — Нам сказали, что ты — мертв. Сам капитан Анзоло Руццини написал нам, что ты умер в Поцци. Я никак на могу поверить, что это ты... И здесь... — В ее голосе послышались первые суровые нотки. — Гранд синьор, мистер Эммонд! И ни одного словечка про тебя и от тебя! Теперь...

Вокруг них струился людской поток. Продолжать разговор на узкой пешеходной дорожке было невозможно. К счастью, двери «Фонтана» — знаменитого кабачка на Стрэнде — были всего в десятке шагов от того места, где они сейчас находились.

— Я все объясню, мадонна. Какое счастье видеть вас и синьору Амию!.. Ке джойя!..[1] Давайте, зайдем сюда... Подальше от толпы...

Взяв Маризу под руку, он провел их под аркой, ведущей во внутренний дворик кабачка. Но украдкой бросив взор на своих спутниц, Ричард заметил плотно сжатые губы Маризы и задумчивое выражение на лице Анзолетты, не сулившие ему в предстоящем разговоре ничего хорошего.

Войдя в кабачок, он потребовал отдельную комнату и графин вина. Наконец, они уселись за небольшой столик.

— Но ты, кара, — начал он, цепляясь за малейшую возможность оттянуть время, — как ты оказалась в Лондоне?

— О, — отозвалась она, погруженная в свои мысли, — это вполне естественно. Я написала синьору Каретти, и он любезно согласился договориться с мистером Гарриком. Этой зимой я буду танцевать в Друри-Лейн.

— А его светлость, ваш отец, тоже с вами?

Она кивнула.

— Надеюсь, он здоров?

— Благодарю, вполне.

Тут бесцеремонно вклинилась в разговор Анзолетта:

— Он совсем нездоров и ты это прекрасно знаешь. У него слабость вот здесь. — Она указала себе на грудь. — Он тоскует по своему палаццо, по Венеции. Да и кто не затоскует в этом отвратительном городе?

— Вы хорошо устроились?

— Да, — ответила Мариза.

— Как доехали? Через Голландию? Я так и предполагал, потому что все-таки война...

— Да, — ответила Мариза.

Внезапно его поразила мысль, что ее прежнее удивление и радость по поводу его появления исчезли. Пока он бормотал вежливые фразы, откладывая объяснение, она его не торопила. Его также поразило, что она выглядела старше. Нет, она по-прежнему выглядела привлекательной, но на ее лице появились преждевременные морщины от скитаний и перенесенного горя.

— Я бы написал тебе, — начал Ричард, — если бы знал, как это сделать. Когда мы вернулись из Далмации, вы уже покинули Венецию. И я не знал, куда вы уехали.

— Доктор Гольдони знал, — пробормотала она.

— Возможно, но я не мог связаться с ним. Видишь ли, официально я мертв. И было бы неосторожно...

Его прервала Анзолетта.

— Расскажи нам, что случилось, все, без утайки. Последний раз мы видели тебя в тюрьме, закованного в кандалы, перед отправкой на галеры. После этого — ничего, кроме письма Руццини. Мы тогда находились в Болонье. Какое горе в довершение всего. Но мы утешались мыслью, что смерть даже лучше, чем галеры. Что ж, мы могли поберечь наши слезы, фио мио. Итак?..

Когда Ричард закончил свой рассказ: он почувствовал, что не смог бы рассказать его лучше. Мариза и Анзолетта слушали его внимательно, полностью отключившись от всего остального. Несомненно, Мариза должна понять, в какой трудной ситуации он находился и почему не мог поступить иначе. Со слегка полегчавшим сердцем он допил вино и поставил стакан на стол.

— Вы видите, синьоры, что я буквально спасся чудом. Когда я вспоминаю галеры, я возношу благодарственную молитву Господу Богу и милорду Марни, которые вытащили меня из этого ада. И теперь еще одно чудо — мы вместе, кара миа.

У него не было намерения притворяться. И все же ему понадобилось небольшое усилие, чтобы придать теплоту своему голосу. Что скажет лорд Марни? Как это повлияет на его собственные планы? Возможно, это было не совсем романтично сравнивать эти вещи с любовью в такой момент, но он не мог не думать о них. И, вероятно, это настроение, несмотря на все его усилия, промелькнуло в его словах.

— Кариссима миа![2]

— Не надо! — внезапно произнесла Мариза. Ее чистые карие глаза, казалось, заглянули ему в душу.

— Чего не надо, мадонна?

— Притворяться!

Нет, очевидно, она так ничего и не поняла из его рассказа, хотя говорил он с таким чувством! В ее глазах читалась боль и обида.

— Как... притворяться?

— Именно притворяться! — ее голос слегка дрожал. — Той ночью в казино мы дали друг другу слово верности. Мы должны были всегда быть искренними перед собой — или, по крайней мере, так мне казалось...

— Ма серто[3], — поспешил вставить он, — конечно...

— Твое пребывание на галерах ничего не изменило для меня, Ричард. Даже если бы мы никогда не встретились, я бы ждала и надеялась. Разве капитан Руццини не передавал тебе мои слова?

— Да, он говорил, я не в силах выразить свою благодарность...

— Я сказала это не затем, чтобы заслушать твою благодарность, я просто хотела показать тебе, что было у меня на душе. Теперь предположим... предположим, что это меня освободили из тюрьмы, с кем еще, как не с тобой, я попыталась бы связаться в первую очередь?

— Я же говорил тебе, почему я не мог этого сделать...

— Я не вижу, в чем тут причина. Ты здесь уже несколько месяцев. Ты мог бы написать... — Тут ее поведение резко изменилось. — Но, может быть, ты писал мне, Ричард? О, прости меня. Ты ведь писал мне, да?

Его так и подмывало солгать, но он сдержался.

— Нет, видишь ли...

— Почему?

— Масса причин. — Чувствуя свою неправоту, Ричард начинал впадать в гнев. — Но тебе их не понять.

— В самом деле? — Она тоже накалялась. — В таком случае, позволь мне показать, что я тоже кое-что понимаю. Масса причин? Была только одна настоящая причина. Она заключается в том, что ты сам хочешь того, что предлагает тебе лорд Марни. Ты всегда этого хотел, с первого дня нашей встречи. Стать большим человеком, играть главную роль. И теперь это все твое. И ничто уже не должно стоять на твоем пути. Вот в чем причина, Милорд.

— Ты просто невыносима! — Он отодвинул свой стул от стола.

— Конечно, правда всегда тяжела, но она продолжает оставаться правдой. Ты что думаешь, у меня нет глаз? Ты думаешь, я не вижу, как ты сейчас напуган и смущен, находясь в обществе Маризы Венир, вынырнувшей из твоего прошлого? Она не годится для твоей новой роли. Лорд Марни никогда не примет ее.

Ее слова попадали точно в цель, и это злило Ричарда все больше. Правда, как она выразилась, продолжала оставаться правдой, но она не должна исключать сочувствия, на которое, как он считал, он имеет право.

— Прекрасно, синьора, — его голос сделался ледяным. — Если вы считаете меня повесой и лицемером — это ваше дело. Вы намекали, что я намереваюсь разорвать нашу помолвку...

— Намекала? — перебила она его. — Я терпеть не могу намеков! Конечно, ты намереваешься это сделать, Ричард. Или, скорее, сделать вид, что забыл о ней. Разве это не очевидно? Или ты будешь это отрицать?

— Говоря иным языком, вы считаете меня негодяем?

Анзолетта протянула руку и дотронулась до руки Маризы.

— Э, виа, кара ти! Вы не имели в виду и половины того, что тут нагородили!

В последний момент Маризе удалось укротить свой гнев.

— Нет, Ричард, я никогда не думала о тебе так, не думаю и сейчас. Только будь искренен. Признайся, что ты передумал. Этим ты не уронишь своей чести.

— Я не передумал, — продолжал настаивать он на своем.

Она встала из-за стола и, не глядя, взяла плащ со спинки стула и принялась одеваться.

— В таком случае, я передумала. Мне не нужны ваши жертвы. Я избавляю вас от всех обязательств по отношению ко мне. Лорду Марни не о чем будет беспокоиться!

Они стояли лицом к лицу, оба разгоряченные и непримиримые.

— Кто говорил о жертвах и обязательствах? Я — не говорил! Ты навыдумываешь сама бог весть что, а потом в этом обвиняешь меня. Если вы считаете, что я изменился, что ж, пусть будет так! Я запомню вас совсем другой, синьора. И в будущем, я смею надеяться...

— В будущем? — прервала она его. — Каком еще будущем? Вы свободны, синьор, значит, свободна и я. Пойдем, Анзолетта!

Пожилая женщина переводила взгляд с одного на другого.

— Дети! — умоляющим тоном произнесла она. — Фиа миа!..

Но Мариза коротко оборвала ее:

— Тасе. [4] Довольно слов! Оставим мистера Эммонда наедине с его будущим...

Как во сне Ричард наблюдал, как она гордо вздернула подбородок, и прямые складки ее плаща зашевелились, когда она направилась к выходу...

[1] Какая радость! (фр.)

[2] Моя дражайшая! (ит.)

[3] Конечно (ит.).

[4] Молчи (фр.).

Глава 32

32

Хотя лорд Марни презирал дешевое показное хвастовство, он тем не менее считал соблюдение внешних приличий, соответствующих его рангу, одним из элементов политики. Мир, по его собственному выражению, принимает вас таким, каким вы хотите ему казаться, и поэтому, отправляясь в путешествие, он позаботился, чтобы его выезд был обставлен со всей помпой и роскошью, которая так впечатляет свет. Он путешествовал как и положено именитому джентльмену. Шестерка лошадей с верховым на каждой паре тянула его большую и позолоченную карету. На дверцах сиял герб его рода, на запятках кареты высились два лакея и несколько слуг с оружием ехали неподалеку в качестве вооруженной охраны. Последнее сочетало в себе роскошь и безопасность. В отелях он снимал лучшие комнаты и мог не опасаться разбойников с большой дороги.

Прохладным утром, на рассвете, багаж его упаковали и сложили в карету, и кортеж был готов к путешествию. Кони нетерпеливо били копытами о мостовую, упряжь позвякивала, а грумы суетились вокруг коней. Затем ступеньки кареты были опущены, и Марни в сопровождении Ричарда забрался внутрь. Ступеньки снова подняли, лакеи вскочили на запятки, и путешествие началось.

От Гайд-Парк-Корнер, расположенного в то время в самой западной точке Лондона, до Бата было сто пять миль. Это расстояние карета обычно покрывала за два дня. Однако Марни прекрасно помнил случаи, когда это занимало на день больше, и кареты, увязая в грязи, в лучшем случае двигались со скоростью три мили в час. Теперь, после починки дорог, скорость возросла почти вдвое. На отдельных участках пути можно было даже развивать головокружительную скорость в восемь или даже десять миль в час.

Но на первом отрезке пути между Гайд-парком и Кенсингтоном такого темпа достичь не удалось. После бодрого начала карета потащилась, преодолевая лужу за лужей, через потоки грязи, которые раньше служили одним из самых надежных средств обороны Лондона. Сопровождающие карету всадники тоже были настороже, нескольку этот район кишел разбойниками, едва уступая печально знаменитому Хаунслоу-Хит. Лошади выбивались из сил, карета, не имевшая рессор, подпрыгивала и кренилась на ухабах.

— Я едва ли могу винить тебя, Дик, за твой такой мрачный вид, — заметил Марни, бросив взгляд по сторонам. — Но, честное слово, это ненадолго. В Хаммерсмите дорога станет лучше. Надеюсь, ты предварительно позавтракал перед выездом? Твой слуга должен был проследить за этим. На пустой желудок много не напутешествуешь.

Ричард заверил своего отца, что Бриггс все сделал, как надо, и предпринял попытку напустить на себя более веселый вид. Он не хотел, чтобы отец начал допытываться о причине этого мрачного настроения, которое не покидало его со времени вчерашней ссоры с Маризой. Гнев или, вернее, оправдание, которое он искал себе в этом гневе, охватывали его при мысли о вчерашней встрече, которую он, конечно, держал в тайне от отца. Половину всей прошлой ночи он провел в спорах с самим собой, выискивая новые аргументы в свою защиту.

Но граф в это утро пребывал в хорошем настроении и не замечал угрюмости сына. Вчера вечером в доме Уайтов он крупно выиграл в карты у молодого виргинца из рода Фэрфаксов и сегодня был богаче, по его собственном словам, на две тысячи акров земли и сотню негров на какой-то реке под названием Джеймс — где бы там она ни находилась.

Ричард не удержался от возгласа удивления, услыхав о таких крупных ставках.

— Да, довольно крупно, — согласился Марни. — Но у Уайта и не такое бывало. Много раз мне приходилась видать, как из рук в руки переходили целые поместья и состояния. Но молодой глупец был горяч, он сам вынудил меня повысить ставки. Я отвечал ему двадцатью тысячами фунтов, хотя сомневаюсь, чтобы его собственность стоила такой суммы. Теперь у меня прибавилось одной заботой больше: нужно или искать управляющего новым имением, или продавать его. — Внезапно он улыбнулся. — А что, если я взвалю эти хлопоты на тебя? Если ты будешь так же продолжать радовать меня своими успехами, клянусь Богом, я так и поступлю! Поместье будет давать тебе какие-то доходы, ну, мы еще обсудим этот вопрос!

Ричард пробормотал положенные в этом случае слова признательности и поинтересовался, как этот проигрыш отразился на самом молодом Фэрфаксе.

Темные глаза графа, в которых на мгновение мелькнуло что-то нежное, снова взглянули на Ричарда твердо и безжалостно.

— Жизнь покажет. Если человек рискует за столом — или в жизни, как в данном случае, — бóльшим, чем он может позволить себе проиграть, то он должен примириться с последствиями. Пусть он проявит мужское самообладание или вышибет себе мозги. В последнем случае одним дураком станет меньше. Все мы в этом мире должны либо выплыть, либо утонуть. Я не привык сожалеть о неудачниках.

Последним усилием лошади вынесли карету на твердую дорогу, которая начиналась за Хаммерсмитом, и плавно покатили дальше мимо «Красной коровы» с многочисленными стойлами, стоящую на окраине деревни. Лорд Марни, не упускавший ни малейшей возможности пополнить знания Ричарда относительно Англии, начал рассказывать ему о тех местах, которые они проезжали, о тамошних людях и обычаях. Говорил он интересно, и Ричард внимательно слушал.

Например, деревня Тёрнхэм-Грин, расположенная сразу же за Хаммерсмитом, была тем самым местом, где больше ста лет назад сошлись войска Кромвеля с королевскими ратниками и где остался лежать прадед Марни, которого тогда сочли за мертвого. А здесь, в гостинице «Старая вьючная лошадь», в 1696 году Черный Барон вместе с сэром Джорджем Барклаем и другими якобитами готовили неудавшийся заговор против Уильяма III.

Им оказывал поддержку изгнанный король Джеймс Стюарт, находившийся в то время во Франции. Но большинство участников заговора были схвачены, шестеро повешены. Твой дед, который тогда был еще молод и не женат, чудом сумел спастись, добравшись на доброй лошади по побережья. Он несколько лет провел в изгнании, пока не был помилован королевой Анной, взошедшей на престол в 1702 году. Странно, — добавил граф, — что такая расточительная династия, как Стюарты, могла вызывать такую преданность среди ее подданных. Если даже говорить только о нашей семье, Хэммонды отдавали им свои жизни, жен и состояния в этом мире и свои бессмертные души в мире небесном. Поскольку я ни минуты не сомневаюсь, что они последовали за ними прямо в ад. К счастью, я родился слишком поздно для того, чтобы впасть в тот же обман. — Он сделал паузу. — И все же я их могу частично понять, вспоминая своего отца, который был Стюартом с головы до пят, за исключением имени. А ты поразительно похож на него.

Для Ричарда это была самая интересная тема.

— Могу я спросить, милорд, что за человек был мой дед?

— Почему же нет? — улыбнулся Марни. — Но, клянусь честью, я не знаю, как ответить на этот вопрос. Он обладал всеми природными качествами, которые так нравятся молодежи: высоким духом, чувством юмора, решительностью и добросердечием. Он умер вскоре как я родился, и у меня сохранились о нем самые теплые воспоминания. Возможно, это частично объясняет и мое влечение к тебе. Однако подобное сантименты никогда не должны влиять на объективность оценки. Вглядываясь в прошлое, нельзя не признать, что, подобно всем Стюартам, это был бесчестный, подлый и кровожадный мошенник. Несмотря на все его очарование, я надеюсь, что ваше сходство с ним только внешнее.

Итак, бесчестный и подлый. Сейчас, трезво оценивая свой характер в свете разрыва с Маризой, Ричард начинал находить достаточно много сходных черт с характером своего деда, чтобы разделять эти надежды графа.

— Вы верите в наследственность, милорд?

Марни взял понюшку табаку.

— И да, и нет. Я с таким же успехом верю в колоду карт. Только здесь эта колода безгранична. Подумай, сколько у нас было предков. Например, я унаследовал темный цвет кожи Стюартов, а в остальном же больше похож на свою мать, которая была уравновешенной и практичной женщиной. Видишь ли, природа тасует колоду и в результате может выпасть любое сочетание. — Он прервал эту тему, чтобы небрежно показать в окно. — Ну, вот, мы и в Хаунслоу-Хит.

Как бы в подтверждение его слов порыв ветра пахнул запахом мертвечины. Недалеко от дороги виднелась виселица с черными останками человека в цепях. Чуть дальше, но фоне холма вырисовывалась другая, на которой ветер раскачивал легкий, как перышко, мешок костей, который раньше был мужчиной. По мере того, как карета катилась дальше, по обеим сторонам дороги все чаще попадались все новые и новые виселицы, темнеющие среди полей.

Здесь, несмотря на виселицы и эшафоты, многие разбойники продолжали заниматься своим ремеслом. Здесь проезжал Молл Срежь-Кошелек, а великий Дюваль со своей шайкой награбил много добычи. Позже в этих местах процветал Дик Турпин. Доктор Шелтон, оставив свой скальпель, орудовал здесь пистолетом. Здесь промышляли «Джентльмен Гарри», Симмс, Джон Эверетт, Том Лимпас и десяток других разбойников, которых ему перечислил лорд Марни, пока карета катилась по этой угрюмой местности. По секрету он даже признался Ричарду, что и его отец, Черный Барон, будучи молодым, пару раз промышлял в этих местах, чтобы оплатить многочисленные долги.

В Кронфорде они остановились на второй завтрак. Ночь застала их почти на полпути между Лондоном и Батом в Спинхемленде неподалеку от Ньюбери. Здесь они и заночевали в гостинице «Пеликан». Это была гостиница с лучшим обслуживанием и соответствующими ценами, которую актер Куин прославил в известной песенке:

Трактир в Спинхемленде под горой,

Там, где река течет,

По праву назван «Пеликан»

За свой огромный счет.

Здесь уже, несмотря на то, что худшая половина пути лежала еще впереди, чувствовалось приближение Бата. Красивые экипажи, едущие в него или возвращающиеся со знаменитого курорта заполняли весь двор гостиницы. Это была хорошая компания, как и сам дом.

В холле Марни сердечно поздоровался с молодым стройным человеком в мундире бригадира и тут же пригласил его на ужин. Ричард не расслышал его имени, но, судя по тому, что Марни отозвался об их новом знакомом как «герое Луисбурга», заключил, что молодой офицер недавно прибыл из Америки. У него были тонкие, даже нежные черты лица и рыжеватые волосы, не посыпанные пудрой. Он принял приглашение графа, обменялся поклонами с Ричардом и продолжил свой путь по залу.

— Главный фаворит Питта, — сказал Марни, — но, на мой взгляд, слишком молод для своего поста. Сомневаюсь, чтобы ему было далеко за тридцать.

— Я не запомнил его имени, милорд.

— О! Джеймс Вульф. Он отличился прошлым летом в Канаде, где служил вторым помощником генерала Амхерста.

Ужин представлял повышенный интерес для Ричарда со многих точек зрения. Он позволял заглянуть в иной мир, отличный от мира лорда Марни. В светских кругах Сент-Джейса не сознавали до конца, что грядет что-то великое: Англия становилась империей, простирая свое влияние на дальние океаны и континенты, в Индию и Америку. Вульф, впечатлительный, как и все кельты, овеянный боевой романтикой войны, в какой-то мере был предвестником надвигающихся изменений.

И Марни с обаятельной улыбкой подбадривал его рассказы, постоянно наполняя бокал молодого офицера и выпытывая новые и новые подробности. Но мере того, как вечер переходил в ночь, Вульф становился все оживленнее. Во время разговора он как-то заметил:

— Мне кажется, Хэммонд, что молодой мужчина вашего сложения и способностями, с настоящей красной кровью в жилах, не может долго оставаться в Англии и волочиться за юбками, когда за морями решается ход истории. Почему бы вам не купить пост в армии? Если вас устроит звание корнета или лейтенанта под моим началом, то я устрою это без труда. И, клянусь Богом, я окуну вас в самую гущу сражений!

— Благодарю вас, генерал, — вмешался Марни, голос которого тут же приобрел ледяной оттенок, — но мистер Хэммонд и не собирается оставаться в Англии, ему предложен пост за границей. Или вы убеждены, что историю творят только в диких дебрях Америки? Если так, то позвольте с вами не согласиться. Назовите мне место на земле, где бы люди не творили историю?

Вульф покраснел.

— Справедливый упрек, милорд. Я прошу у вас и мистера Хэммонда прощения. Я увлекся... я так привержен своему ремеслу солдата...

— Это делает вам еще большую честь, — прервал его Марни, поднимая бокал. — Такая приверженность своему делу — редкая вещь в Англии. А наша страна обязана вам еще и взятием Луисбурга. Позвольте мне снова выразить вам свое восхищение и выпить за ваше драгоценное здоровье.

Но, когда мех с вином опустел и молодой генерал, извинившись, покинул их компанию, Марни зевнул.

— Какая горячая голова! Я хочу, чтобы ты повидал всяких людей, Ричард — даже таких энтузиастов, как Вульф — с тем, чтобы изучить их сильнее стороны и слабости. Ибо люди будут орудием твоей карьеры. Надеюсь, ты сам избежишь излишней горячности в делах — это пагубная привычка.

Вне всякого сомнения, Марни был прав, но что-то в душе Ричарда заставило его тяжело вздохнуть.

Поздним вечером следующего дня после утомительного путешествия через Мальборо, Уилтсшир, Даунс и Сомерсет, кортеж приблизился к невысокой гряде холмов, амфитеатром окаймляющий Бат. Внизу в холодных последних лучах золотистого заката лежал сам город. На дороге уже встречалось много джентльменов, выезжающих своих лошадей, и леди, выставляющих напоказ свои экипажи. И, наконец, карета Марни въехала в веселый городок и направилась в графскую резиденцию на Перрипонт-стрит. Из аббатства им навстречу неслись приветственные звуки колоколов.

Графиня де Ланды, вернувшись с дневной прогулки, послала своего лакея узнать, почему колокола звонят дольше, чем обычно. И, получив от него известие, что в город прибыл лорд Марни, она уделила особое внимание своему вечернему туалету.

Глава 33

33

Ничто не могло выглядеть естественнее, когда, прогуливаясь на следующий день с Ричардом по фешенебельной Норд-Парад и останавливаясь, чтобы приветствовать знакомых, Марни «случайно» встретил мадам де Ланды, гулявшую с леди Мэри Коук и мистером Джорджем Селвином. Было маловероятным, чтобы кто-нибудь заподозрил, что предыдущим вечером Марни посетил графиню и договорился о встрече.

— Позвольте мне представить, — подчеркнуто небрежно произнес лорд Марни после обычных любезностей, — моего молодого друга, мистера Хэммонда, который недавно...

Но он тут же умолк, заметив изумление, написанное на лицах графини и Ричарда.

— Гранд Дио![1] — воскликнула она, переходя на итальянский. — Неужели это не во сне? Неужели это возможно? Здравомыслящий джентльмен? Вилла Баньоли?

— Воссиория! — в изумлении уставился на нее Ричард. — Графиня!

Марни прочистил горло.

— Похоже, вы знакомы?

Он с трудом сдержал тревожные нотки в голосе, и его тревога была вполне понятной. Представляя своего сына свету, он сразу же натолкнулся на единственного человека, знавшего темное прошлое того.

— Я и понятия не имел, ваша милость.

Мадам де Ланды была поражена не меньше самого Марни, хотя ее удивление было более приятным. Его сын, на котором она должна была испытать свои чары, оказался молодым человеком, симпатичным актером, с которым она флиртовала на Бренте. Невероятно!

— Знакомы? — эхом отозвалась она, переходя обратно на английский. — Что вы, милорд, мы близкие друзья. Я имела удовольствие играть с синьором... с мистером Хэммондом в одной пьесе в прошлом году на вилле Видимана и влюбилась в него без памяти. Он играл главную роль — графа Роберто, не так ли, мистер Хэммонд? А я была донна Флорида. Но расскажите мне, — поспешила поинтересоваться она, — как все произошло? Я тогда ничего не знала... — У нее чуть было не вырвалось неосторожное слово, но опыт и чувство такта помогли ей исправить положение: — что буду иметь счастье встретить вас в Англии, — закончила она.

Опомнившись к этому моменту и осознав, какая опасность таится для него в каждом неосторожно сказанном слове, Ричард смиренно проговорил:

— Я тогда еще окончательно не планировал свою поездку в Англию, мадам. И, кроме того, насколько я помню, вы тоже ничего не упоминали об Англии...

Амелия мгновенно поняла, о чем тут идет речь, и с ходу перестроилась.

— Ну, что ж, сэр, в любом случае, добро пожаловать в Бат. Леди Мэри, мы должны принять мистера Хэммонда под наше крыло и должны показать ему город. Он чрезвычайно образованный и воспитанный молодой человек. Насколько я помню, он превосходно говорит по-французски. Вашу руку, сэр, — обратилась она к Ричарду пригласительным тоном. — Нуз авон тон а ну дир...[2]

И они присоединились к группе Амелии, прогуливавшейся по Парад. Острый выговор на ее родном языке резко выделялся на фоне англоязычных голосов.

— Вы, действительно, превосходно владеете французским, милорд, — заметил мистер Селвин, сопровождавший Марни и леди Коук. — Я просто поражен.

— Его мать была француженкой, сэр. И он долгое время жил за границей.

Все еще не оправившись от неожиданности, Марни вместе с тем почувствовал некоторое облегчение. Поскольку он никогда не расспрашивал Ричарда о его венецианском прошлом, которое лучше всего было бы поскорее забыть, Марни только краем уха слышал о вилле Баньоли и событиях, имевших там место. Но, судя по замечаниям графини, Ричард сумел и там чем-то отличиться. Марни также догадался, что это произошло до ссылки Ричарда на галеры, и поэтому мадам де Ланды, проведшая весь прошлый год во Франции, вполне возможно, была не в курсе этого печального события. Если так, то и у мальчика вполне хватит ума не болтать об этом. Следовательно, это досадное стечение обстоятельств не таило в себе ничего страшного, что нельзя было бы уладить объяснениями с Амелией. Марни имел много оснований рассчитывать на ее молчание. К тому же сама Амелия, казалось, была весьма расположена к его сыну.

К счастью, граф не мог слышать, что она в этот момент говорила Ричарду, нежно прижимаясь к его руке. Запах ее духов напомнил ему о той ночи на Бренте.

— Но, мон ами[3], попробуйте догадаться, кого еще вы можете встретить в Бате, кто так же будет рад вашему приезду, как и я? Мы собрались в Бате втроем, приехав из разных мест. Ну, думайте!

— Не имею ни малейшего представления, мадам, — ответил Ричард, встревожившись в очередной раз. — Кого вы имеете в виду?

— Ну, конечно же, самого дона Клаудио — вашего близкого друга, кавалера Тромбу. Теперь он маркиз ди Корлеоне.

— Тромба! — эхом откликнулся Ричард.

— Да. Вы, кажется, не рады этому? Почему?

— Нет, я рад, — запинаясь, произнес Ричард, думая о Марни.

— Нет, вы говорите неправду. Но почему? Он уже тогда знал, что вы — мистер Хэммонд?

— Кое-что ему было известно.

Амелия припомнила свой недавний разговор с Тромбой и в ее голове мелькнула мысль, что тот нарочно не стал упоминать о молодом человеке, с которым они оба познакомились на вилле Баньоли. Это было так естественно, вспомнить о нем! К тому же почему лорд Марни подчеркивал, что Ричард воспитывался на его деньги вдали от всех во Франции? Воспитывался? Какая чепуха! Теперь она вспомнила, что Ричард играл в оркестре графа Видимана и работал временным актером, находясь под покровительством доктора Гольдони. Внезапно ей на память пришло, что прошлой весной лорд Марни был с посольством в Венеции. Вот он ответ! Граф, наконец-то, решил окончательно признать своего сына и не желал, чтобы факты из его прошлой жизни выплыли наружу. Сообразительная Амелия быстро сложила вместе разрозненные кусочки событий. Но чего она все же не могла понять, так это молчания Тромбы.

— Итак, мон шер, — продолжала она, — вы вскоре встретитесь с кавалером или, вернее, с маркизом. — И, доверительно положив ему на руку свою тонкую кисть в надушенной перчатке, тихонько добавила: — Неправда ли, одна из прелестей старых знакомств заключается в том, что все знают друг о друге слишком много, чтобы использовать знания в своих целях. Если вы поприветствуете его, как маркиза Корлеоне, с его стороны будет чрезвычайно неразумно забыть, что вы — мистер Хэммонд.

Ричард уловил смысл ее слов и рассмеялся.

— Вы просто обворожительны, мадам. И вы абсолютно правы. Но разве в разговоре с вами Тромба не чувствует себя слабой стороной?

— О! — она улыбнулась. — Если бы я рассказывала направо и налево о том, что мне известно о моих друзьях, то я сомневаюсь, чтобы у меня их осталось много. Гораздо интереснее наблюдать за работой Тромбы, чем настраивать людей против него. Он догадывается об этом и поэтому может рассчитывать на мое молчание. — Она метнула на него насмешливый взгляд. — Так же, как и вы, мистер Хэммонд!

Он мгновенно отреагировал:

— Я бы хотел рассчитывать на большее, графиня!

После разрыва с Маризой он находился в том состоянии, когда легко мог воспылать любовью к любой женщине.

— На большее, мон ами? — переспросила она.

— Да... на вашу поддержку и покровительство.

Она решила говорить начистоту.

— Почему бы и нет, ном де Дё?[4] Разве вы позабыли свои донну Флориду, граф Роберто? Разве она не подарила вам свое сердце?

— Только в пьесе Гольдони, к сожалению.

— Мы всегда можем продолжить ее импровизацией, мистер Хэммонд. — Она одарила его очаровательной улыбкой. — Неужели мы настолько скучны, что не сможем обойтись без доктора Гольдони?

Кровь закипела в его жилах, но на виду у всей улицы Ричард постарался придать своему голосу шутливый тон.

— Если вы говорите серьезно, мадам, то я с нетерпением жду следующего акта.

— А разве он уже не начался? — Она оборвала себя на полуслове. — Ну, конечно же, это начало. Только помяни черта! Что я говорила вам! Вот он ваш противник, Клаудио! Но, ради всего святого, посмотрите, с кем он прогуливается?

Элегантная фигура Тромбы резко выделялось на фоне великосветских парочек, прогуливавшихся по Парад. Как некогда он сиял следи первых красавцев на Бренте, так он сиял и сейчас среди светской публики Бата. Люди расступались перед ним и пожилой женщиной, сидящей в кресле на колесиках, которое катил один из лакеев в ливрее. Его внимание было полностью приковано к этой женщине, и поначалу Тромба не заметил приближения мадам де Ланды и Ричарда. Но последний, к своему великому удивлению, узнал в женщине в коляске свою мачеху, леди Марни. Она также была целиком поглощена разговором с Тромбой и они прошли бы мимо, не заметив нашу группу, если бы мадам де Ланды со свойственным ей изяществом не загородила им дорогу.

— Доброе утро, мадам. Добрый день, месье маркиз. Вы решили больше не здороваться со своими старыми друзьями? — Она придала своему голосу подчеркнуто обиженное выражение. — Надеюсь, вы знаете мистера Хэммонда?

Черные глаза Тромбы широко раскрылись. И в следующий момент, к изумлению леди Марни и остальных гуляющих, он схватил Ричарда за плечи, прижал к груди, расцеловал в обе щеки и воскликнул по-итальянски:

— Мой дорогой мальчик! Какое счастье! Я надеюсь, ты помнишь своего ди Корлеоне! О, какая радостная встреча!

В нескольких шагах позади них лорд Марни с трудом пытался сохранить на лице вежливое безразличие. После того, как они счастливо миновали такой опасный риф, как графиня де Ланды, он никак не ожидал, что еще одна тень из прошлого Ричарда появится на горизонте, принеся с собой новые осложнения. Две неудачи подряд за одно утро — это было невыносимо! Он пробормотал:

— Что за черт!

— Как тесен мир! — воскликнул Джордж Селвин. — Мистер Хэммонд, вероятно, был чрезвычайно популярным человеком на континенте. Все иностранцы сходят от него с ума!

— Не припоминаю, чтобы я был знаком с этим джентльменом, — произнес Марни, окидывая Тромбу оценивающим взглядом.

— По-моему, это знакомый графини де Ланды, — вставила свое слово леди Коук. — По крайней мере, я видела их вместе на ассамблеях.

— Ди Корлеоне — гений карточной игры, — добавил Селвин. — Предыдущей ночью я спустил ему пятьдесят гиней.

Марни вопросительно посмотрел на Селвина, но тот в ответ отрицательно покачал головой.

— Нет, я не думаю, чтобы он обманывал. Но, судя по всему, леди Марни должна была обязательно информировать вас о его появлении.

— Да, несомненно, — кивнул головой граф и кинул пробный шар. — Во мне пробуждается Отелло, сэр. Этот мужчина слишком красив. Неужели моя леди грешила в мое отсутствие?

Поскольку всем было хорошо известно вежливое безразличие, с которым Марни обращался со своей женой, с самой свадьбы служившей ему только в качестве денежной дойной коровы, это замечание вызвало улыбки, как он и рассчитывал. С этими словами они присоединились к группе, окружавшей коляску с леди Марни. И началась церемония представления.

— Моя любовь, — произнесла леди Марни со своим обычным резким немецким акцентом, — я должна тебе представить маркиза ди Корлеоне. Мы разговорились с ним сегодня в бювете, когда я пила свою четвертую чашку. И ты знаешь, он отсоветовал мне пить воду и рассказывал о лекарствах, которыми лечат сплин в Египте. А также о других мазях и эликсирах, названия которых я слышала впервые. Это очень знающий и талантливый молодой человек, милорд. Он почти убедил меня, что я смогу поправить свое здоровье.

Леди Марни не страдала ничем, кроме скуки и воображаемых болезней, но было бы жестоко говорить об этом при ней.

Граф кивнул, легко переходя на французский.

— Ваш слуга, господин маркиз. Вы, случайно, не врач?

— Нет, милорд, я не смею претендовать на звание эскулапа. Однажды мне случилось по поручению короля обеих Сицилий отправиться послом к султану, а обратный мой путь лежал через Египет, где в Каире я провел некоторое время. Вы знаете, что восточные способы лечения мало признаются в Европе. Я, будучи от природы любознательным, научился кое-чему из этого ремесла у одного ученого хакима, и с тех пор успешно пользуюсь добытыми тогда знаниями.

— Очень интересно, — сказал Марни.

— К тому же, милорд, — вмешалась в разговор леди Марни, разве не удивительно, что он знаком с Ричардом?

Тромба поспешил заметить:

— Ничего удивительного, миледи. Госпожа де Ланды может подтвердить, что прошлым летом на Бренте мистер Хэммонд познакомился со многими светскими людьми, которым он весьма пришелся по душе. Но мы, как мне кажется, сошлись с ним ближе других. Должен сказать, что я взял на себя роль старшего брата и знакомил мистера Хэммонда с обычаями и достопримечательностями Венеции. Нам даже как-то случалось жить в одних апартаментах, поскольку вилла графа Видимана была переполнена гостями, не так ли, Ричард?

Пока что все происходящее проливало бальзам на душу лорда Марни. Планируя представление сына в Бате, ему хотелось создать впечатление одаренного молодого человека с богатым опытом жизни на континенте, имеющего определенный вес и связи в высокопоставленных кругах, похвалы Корлеоне, поддерживаемые мадам де Ланды в присутствии такого сплетника, как Джордж Селвин, были бесценной находкой для Марни в осуществлении его замысла и превосходили его самые лучшие ожидания. К вечеру весть о том, что Ричард пользуется широкой известностью за рубежом, облетит весь Бат. Но, сознавая вместе с тем, что все эти разговоры (что бы ни случилось на Бренте) — фальшивка, лорд Марни никак не мог избавиться от какого-то внутреннего беспокойства. То, что графиня поддерживала игру, он мог понять. Но с какой целью в нее вмешался Корлеоне? Это ему предстояло выяснить. Кто он такой? Лорд Марни, опытный знаток людей, легко мог распознать любителя приключений, как бы тот ни был одет и какими манерами он ни обладал, хотя вульгарная поговорка «как на иголках» была мало применима к его теперешнему состоянию, все же Марни весьма хотел бы переговорить с Ричардом с глазу на глаз. Он терпеть не мог игры вслепую.

Марни также поразило, что Ричард подыгрывал маркизу без малейшей тени смущения. В каталоге Марни искусство самообладания значилось в разряде самых высоких достоинств.

— Я не в силах выразить признательность вашей милости, — говорил Ричард на чистейшем французском языке. — Должен сказать, что тот, кто не испытал на себе щедрости маркиза ди Корлеоне, не в силах оценить всей глубины его великодушия. Я обязан ему, милорд, — добавил он, обращаясь к лорду Марни, — не только своим пребыванием на Бренте, но и целым рядом услуг, которые маркиз оказывал мне в Венеции. На последнем карнавале он даже одолжил мне на время свое казино.

Это был неплохой куид про куо[5] в обмен на услугу со стороны Тромбы. Но не только это. Заметив выразительный взгляд Ричарда, лорд Марни начал постепенно прозревать. Ему хорошо было известно о том эпизоде в казино, как бы смутно ни было его представление о пьесе у графа Видимана. Схватка, за которую Ричард был отправлен на галеры, имела место в казино, одолженное Ричарду кем-то — не Корлеоне! Господи, все ясно! Шарлатан по имени Тромба, исчезнувший из Венеции той ночью! Конечно, многое еще предстояло выяснить, но Марни почувствовал, что он стоит на верном пути.

Итак, это был Тромба! И с ним нужно обращаться осторожно. Как и мадам де Ланды, Марни тут же смекнул, что Корлеоне вынужден что-то скрывать. Но разоблачение этого закоренелого мошенника не будет иметь для него каких-то фатальных последствий, как для молодого Ричарда. Ведь он рассчитывал сделать карьеру на службе за границей, отсюда вытекает необходимость опасаться шантажа со стороны Тромбы в той или иной форме. Размер требуемой суммы будет зависеть от того, известно ли Тромбе о ссылке Ричарда на галеры. Хотя этот шанс невелик.

Марни тепло поблагодарил маркиза за его доброе отношение к Хэммонду, ничем не проявляя своих истинных чувств.

— Мы должны познакомиться поближе, монсеньор. Надеюсь, вы не откажете мне в чести посетить наш дом на Перрипонт-стрит. Я буду рад приветствовать в вашем лице не только доброго покровителя моего сына, но и столь знаменитого путешественника. Я убежден, что и леди Марни, — он улыбнулся жене, — пожелает узнать побольше об оккультных методах лечения, которое вы имели честь ей порекомендовать.

— Уверяю вас, милорд, — поклонился Тромба, испытывая облегчение человека, наконец-то оказавшегося на коне, — что почту за высшую часть оказаться одним из ваших покорных слуг.

Обмен любезностями продолжался. Группа гуляющих достигла конца Парад, где остановилась, чтобы обсудить планы на день. К своему удовольствию граф заметил, что Ричард был положительно увлечен графиней де Ланды. По крайней мере, хоть здесь-то все шло по плану.

Амелия вместе Джорджем Селвином была приглашена на вечер к леди Хантингтон, которая собирала компанию для заслушивания знаменитого пастора Джона Уэсли. Ей было нелегко отказать, слишком большой вес она занимала в свете. Гораздо разумнее было бы посетить проповедь, чем вызвать отказом ее гнев.

— Но почему бы вам не пойти с нами, — просящим голосом произнесла Амелия, бросив красноречивый взгляд на Ричарда. — Вместе ведь безопаснее! Вы же не хотите, чтобы мистер Селвин или я ушли в монастырь? Я подвержена влиянию религии больше, чем вы думаете. Давным-давно я едва не стала монахиней. Говорят, что проповеди мистера Уэсли не занимают много времени. И потом, подумайте, какое удовольствие вы доставите леди Хантингтон. — И в конце добавила, как бы невзначай: — После этого, я надеюсь, что вы проводите меня домой, мистер Хэммонд.

Ричард поклонился в знак признательности, а леди Коук отказалась. Она недолюбливала леди Хантингтон и не желала потакать ее слабостям. Тромба тоже извинился, ссылаясь на незнание английского языка и намеченную на вечер партию в карты, на которой он непременно должен быть. Зато леди Марни пылала энтузиазмом: она обожала мистера Уэсли и мистера Уайтфилда. Их речи восстанавливали в ней душевное спокойствие. У них такой приятный тембр голоса и прекрасные руки! Она любила посещать их проповеди больше, чем оперу.

— Разве вы не составите нам компанию? — умоляюще обратилось она к мужу. — Вы бы доставили этим большую радость мистеру Уэсли и леди Хантингтон.

К удивлению Ричарда его отец охотно согласился.

— Почему бы и нет? Все стоит испытать один раз. Этот человек, несомненно, сумасшедший, но он полезный сумасшедший. Он призывает низшие классы к смирению, работе и повиновению. Я не люблю тех хулителей религии, которые сами выступают в роли самодовольных хлыщей. Мне кажется, что в настоящее время Франция может обойтись несколькими Уэсли и еще меньшим количеством Руссо. — Он улыбнулся Амелии, но от ее внимания не ускользнуло, что его улыбка вышла несколько вымученной. — Можете рассчитывать на меня, мадам, а я буду рассчитывать на вас.

Но сразу по прибытию домой Марни потребовал от Ричарда полного отчета о Тромбе и событиях, имевших место на Бренте, в то время как тот, со своей стороны, рассказал все без утайки, за исключением того, что касалось Маризы — тема, ставшая для него с недавних пор больным местом.

— Так ты говоришь, — медленно, размышляя вслух, сказал граф Марни, — что этот кавалер или как он там называл себя, знал о твоем родстве со мной?

— Да, ему об этом рассказал доктор Гольдони.

— И он понуждал тебя отправиться с ним в Англию с тем, чтобы воспользоваться этим обстоятельством?

— Да.

— Я был бы рад твоему появлению. Почему ты не поехал?

— Я уже говорила о причинах, милорд. С одной стороны, моя мать была против нашей встречи...

— Да, да, — пробормотал граф, — в этом можно быть уверенным. Итак... — Последовала пауза. — Как ты думаешь, Тромбе известно, что ты был приговорен к ссылке на галеры? В этом вся загвоздка. Ибо слова правят людьми, а «галерный раб» не вполне подходящий термин для этой компании.

Ричард кивнул.

— Вполне возможно, что он об этом знает от своих агентов в Венеции. Вероятно, до сегодняшнего дня считал меня мертвым.

— Раз дело обстоит так... — Марни задумался, и через некоторое время принял решение. — Нам придется пока уступить этому негодяю, дать ему рекомендации и позволить слегка пощипать здешних гусей. Что ж, пусть так и будет! Я думаю, что вскоре он сам сломает себе шею. Возможно даже, что мне удастся приблизить этот день, Между тем, я надеюсь, что ты, Ричард, постараешься деликатно избегать его компании, ибо, в конце концов, его репутация окажется запятнанной. Если тебе не удастся отделаться от него, что ж, делай вид, что ты сердечно расположен к нему. Любые полумеры здесь не годятся.

— Я думаю, что вашей милости было б лучше совсем избавиться от меня, — не выдержал Ричард. — Зачем вам рисковать оказаться в центре скандала из-за моего прошлого? Будет проще...

Лицо Марни озарилось неясным светом:

— Фу! — вставил он. — Ты забыл наш фамильный девиз: «Ut volo!» — «Как я хочу!». Да я ради тебя пойду на большее, чем простой скандал... — и еле слышно добавил: — ...сынок!

[1] Великий Боже (ит.).

[2] У нас найдется, о чем поговорить (фр.).

[3] Друг мой (фр.).

[4] Черт возьми (фр.).

[5] Услуга за услугу (лат.).

Глава 34

34

По сравнению с величественными сооружениями Бата, расположенными севернее бювета, Эйвон-стрит выглядела относительно бедно и поэтому вполне подходила для сборищ небольшой секты методистов. По большей части она состояла из мелких торговцев, ремесленников, крестьян и служащих. Для горстки английской знати, иногда собиравшейся здесь, благодаря стараниям миссис Хантингтон, посещение этого места, где собирался подобный люд, привносило элемент новизны в размеренную жизнь Бата. Многие приходили сюда просто из любопытства, чтобы ближе познакомиться с уэслианским движением. Нельзя было отрицать, что методизм со своим религиозным накалом покорял Англию. Чтобы не прослыть необразованным человеком, нужно было иметь о нем хоть какое-то представление.

Сегодня леди Хантингтон не переставала радоваться обилию знакомых, которых ей удалось отловить и затащить на этот вечер. Одно только присутствие такого богохульника, как Селвин, и французской кокотки мадам де Ланды само по себе можно было считать триумфом. Но когда в дверях показались граф и графиня Марни в сопровождении красивого молодого человека, чья внешность служила неоспоримым доказательством его принадлежности к этому семейству, бледные рыбьи глаза леди Хантингтон вспыхнули, и она поспешила усадить дорогих гостей в первый ряд.

Ричарду удалось сесть рядом с Амелией, которая посмотрела на него взглядом святой мученицы и прошептала:

— Мон Дьё! Хорошеньким ужином угостила меня леди Хантингтон! Религия на первое, религия на второе и религия на десерт! Бедная маленькая Амелия, которая так привыкла веселиться! Теперь же я всего лишь святая. А великолепный месье Селвин?! Он растерял все радужные перья из своего хвоста! И я тоже. Как я тебе нравлюсь в этом наряде, а?

Отправляясь на проповедь, она оделась в приличествующий этому событию черный плащ и белый капор. Изящные черты ее лица, лишенные грима и помады, казались еще соблазнительнее.

— Лицемерка! — прошептал он.

— Почему? Ах, ты об этом! — Она вновь одарила его невинной улыбкой. — Нет, мой дорогой Ричард, никогда в жизни! Если бы я умела лицемерить, я принесла бы с собой траурный веер и надгробную плиту. Вот это было бы лицемерием. А так это просто противоядие.

— Против чего?

— Против фанатизма. Тише! Приближается мучитель.

Невысокий человек в черной сутане с белоснежным воротничком пробирался между рядами к небольшому возвышению, расположенному возле одной из стен комнаты. Длинные, слегка тронутые сединой волосы доходили ему почти до плеч, завиваясь по краям, прическа и живые умные глаза священника напомнили Ричарду поэта Милтона, чей портрет ему когда-то приходилось видеть. Усевшись рядом с кафедрой, на которой возлежала библия, он начал, в ожидании первого гимна, гипнотизировать аудиторию обольстительными взглядами сирены. Без сомнения, заметив группу благородных дворян в числе своих прихожан, он, однако, не проявил к ним особого интереса и устремил свой взгляд на задние ряды, где теснился простой люд.

— А он симпатичный! — прошептала Амелия. — Он напоминает мне моего дорогого пастора из Сен-Жермен-де-Пре, отца Трибо.

— Как вы собираетесь объяснять отцу Трибо свое сегодняшнее присутствие здесь? — также шепотом спросил Ричард. — Посещение проповеди протестантов! Вы ведь добрая католичка, не так ли?

— Я — католичка, — утвердительно кивнула она. — А вы?

— Точно не знаю. Я уже давно не был на исповеди. Возможно, теперь я уже переродился в протестанта. В любом случае, вы повинны в смертном грехе.

— Не надо, — остановила она его. — Вы ведь не леди Хантингтон. Лучше посмотрите на месье Уэсли. Вы заметили, какие у него глаза?

Ричард и в самом деле начинал все сильное ощущать гипнотическое воздействие глаз святого отца. Взгляд его был пронзительным, проникающим в самые глубины сознания и, вместе с тем, чистым и невинным, как у младенца. Трудно было заставить себя смотреть ему прямо в глаза.

Регент хора сверился со своим камертоном, дал тональность, и несколько молодых парней и девушек затянули гимн, положенный на мелодию известной шотландской баллады. Она была простой и трогательной, но голоса здорово-таки фальшивили. Повернув голову влево, Ричард заметил, как его отец, сидевший по другую руку от леди Марни, скрывая улыбку, спрятал лицо в носовой платок, делая вид, что сморкается.

Пение замолкло. После краткого выступления Уэсли открыл Библию. И в этот момент Ричард почувствовал какую-то перемену в настроении зала. Тема проповеди была взята из Деяний Святых апостолов, Уэсли прочел несколько строк. Ричарду, привыкшему к латинскому варианту, показалось, что он слышит их впервые.

— Не полагайся на имущества твои и не говори: «станет на жизнь мою». Не следуй влечениям души твоей и крепости твоей, чтобы ходить в похотях сердца твоего... Свет тела — это небесное око, поэтому, если в твоих очах добро, то и тело полно света, когда в очах зло — тело погружено во тьму, как черна эта темнота!

— Око — это человеческие стремления, — продолжал Уэсли. — Глаза для тела — это то же, что и стремления для души... Глаз души един, когда он смотрит только на один предмет. Когда мы не помышляем ни о чем ином, как о Господе нашем, Иисусе Христе, коего он ниспослал... И если оба глаза твои едины, они смотрят только в сторону Бога, и тело твое полно света... все на свете: чаяния, порывы, желания, стремления, слова и дела будут полны света, полны правдой небесной...

Ричарду и раньше доводилось слышать проповеди на эту тему в церквях Венеции и в школе иезуитов, но достоинством проповеди Уэсли было то, что он заставлял ее звучать по-новому, придавая какой-то дополнительный сокровенный смысл. Он говорил с убедительностью, которой так не хватало изысканным красноречивым аббатам, проповедующим с позолоченных кафедр. Почему? Из-за его целеустремленности. Узнав подробности карьеры этого проповедника за ужином у лорда Марни, Ричард сейчас мог представить себе, что за голосом Уэсли, за теми мыслями, которые он проповедовал, лежали тысячи миль скитаний по Англии, трудности, опасности, мужество, нищета, усилия последних двадцати лет. Все, что он говорил, подкреплялось этим обстоятельством. Его сила зиждилась не только на горе и убеждении в правоте своей доктрины, но и на следовании своим принципам в жизни. Это была сила Саула из Тарса, или Франческо из Ассизи, или Игнатия Лойолы.

Слушая оратора, Ричард постепенно пришел к двум заключениям. Во-первых, что Уэсли говорил от лица совсем иного мира, находящегося на страшном удалении от представителей высшего общества, занимавших первые ряды, от общества, не знающего границ своим желаниям и прихотям, развлечениям и удовольствиям; обществом, являющимся антитезой всему, ради чего живет большинство людей. И, во-вторых, что самое ужасное, что Уэсли говорил, обращаясь именно к нему, Ричарду Хэммонду лично. Зачем иначе в его проповеди говорилось о том, что до сих пор составляло содержание жизни Ричарда: постоянное колебание между тем и этим, между да и нет, между различными жизненными целями? Зачем, иначе, в ней готовилось о его теперешнем карабкании вверх по лестнице лорда Марни, поступаясь всем на свете, даже самым дорогим? Или, возможно, ему это только казалось, поскольку все остальные прихожане, несомненно, испытывали подобные же чувства.

— ...если оба глаза не будут смотреть в сторону Господа нашего, то тело твое будет полно тьмы. Покрывало окутает твое двойственное сердце...

...Да, если твои очи не будут едины, как и твои помыслы, если ты будешь жить бренными страстями земными, то не снизойдет на тебя благодать и ты проживешь свой век в пороке и неправедности...

...«если ты будешь жить бренными страстями земными»! Амелия закрыла свой веер и стиснула его с такой силой, что косточки ее пальцев побелели. Ибо проповедник говорил о ней. Бедная, старая, простоватая леди Марни всхлипывала и утирала глаза, потому что священник говорил о ее жизни. То там, то здесь все чаще раздавалось сдержанное «аминь» и приглушенный шепот, по мере того, как все большее количество слушателей начинало сознавать, что святой отец обращается непосредственно к ним.

Это не коснулось только леди Хантингтон. Если у кого и было единое оно, так это у нее. Поэтому она находилась выше угрызений совести и проповедь не производила на нее такого сильного впечатления, за исключением приятного сознания, может быть, своего небольшого вклада в успех сегодняшнего собрания. Зато Джордж Селвин был окончательно сломлен. Скука довела его до такого состояния, что он выглядел, как выпотрошенная рыба, и сидел, уставившись отсутствующим взглядом в одну точку где-то над головой оратора. Что касается лорда Марни, то тот внимательно слушал проповедь, однако его единственным заключением было то, что Уэсли — экстравагантный помешанный, которого ни в коем случае не стоит принимать всерьез.

«...услышат это все, кто живет в этом мире и любит тот мир, в котором живет. Вы можете вознестись очень высоко, но все вы равны в глазах Господа!..»

Марни кивнул.

«Неплохо, неплохо!»

«...как долго души ваши будут запачканы грязью? Когда вы, наконец, осознаете, что единственное благо ждет вас на небесах?..»

«Когда реки потекут вспять, честный Джон», — подумал про себя Марни.

«...кто донесет весть до этого поколения вероломных гадюк, что они движутся навстречу своему концу... но если на свете остался хоть один христианин, кричи во весь голос... открой этим благородным греховодником их отчаянное положение. Возможно, один из тысячи откроет свое сердце и услышит...»

Граф не мог не отдать должное ораторскому искусству Уэсли. Нужно будет указать на это Ричарду. А впрочем, он и сам может приберечь некоторые приемы для своей речи в палате лордов. Вот этот изящный порывистый жест призыва. Превосходно!

Проповедь приближалась к кульминации. Никто из присутствующих не сомневался в искренней и страстной вере этого человека, и аудитория отвечала ему таким же взрывом эмоциональности.

«...Они погибнут! Они утонут в грязи... А время течет, годы мелькают, уходят прочь неслышными шагами... Каждый из вас чувствует в себе приближение конца... Какой прок в этом от вашего богатства? Разве ваша смерть от этого станет легче?.. Разве сокровища отдалят смертельный приступ или оттянут ужасный час? Они вернут вам душу? Смогут ли они вернуть ушедшие года?.. Нет!..»

Речь произвела огромное впечатление. В зале слышались стоны и всхлипывания. Лорд Марни, который устал сидеть на жесткой скамье, вытянул ноги в другую сторону. Бросив при этом мимолетный взгляд на Ричарда, он почувствовал смутное беспокойство. Юноша сидел, стиснув кулаки, весь поглощенный речью проповедника.

— О, боже! Какая жалость! Мальчик слишком подвержен горячности, а это серьезный недостаток, который нужно искоренять. Марни должен был бы догадаться об этом еще из опыта разговора с Вульфом в «Пеликане». Нужно поговорить об этом со своей союзницей, графиней де Ланды. Светская женщина...

Но, заметив позади Ричарда профиль Амелии, он не поверил собственным глазам. По ее щеке текли слезы! Немыслимо! Затем его удивление сменилось горечью. Неужели она тоже становится податливой на чувства? Она, из всех прочих! Маленькая негодница! Которая дорожит принципами не больше бабочки, порхающей с цветка на цветок! Которая торговала собой направо и налево, начиная с момента выхода из монастыря! Которая и теперь без малейшего угрызения совести продавала свою страну Питту!

Пожав плечами, Марни снова посмотрел на кафедру. Последующие мысли несколько успокоили его. Женщины любят расчувствоваться; они с радостью хнычут и на спектаклях, и в опере! Но разве от этого они становятся другими? Черта с два! Разве его старая жена, сидящая рядом с ним, станет меньше потакать своим слабостям из-за своего рыдания по неведомым небесным благам? Он сможет в это поверить, только когда убедится в том своими глазами. А Амелия де Ланды? Фу! Уэсли сказал: «один из тысячи» — и он был прав. Такого рода вещи похожи на временное опьянение, которое проходит на следующий день...

Проповедь закончилась. Лорд Марни поспешил первым выразить свое восхищение священнику:

— Сэр, самое сердечное обращение, которое мне когда-либо доводилось слышать и которое надолго останется в сердцах тех прихожан, кому посчастливилось слышать вас сегодня вечером. Ваша речь как молоко, сэр, и что мне особенно нравится в вас, так это то, что вы не пытаетесь его разбавить. Это надлежащее средство для низших классов, среди которых, насколько я понимаю, ваши труды начинают давать определенные всходы. Честное слово, это заслуживает всяческого поощрения. Поставьте этих негодяев на колени. Научите их уважать свой долг перед Богом и людьми. Неоценимая помощь для всего королевства в целом, сэр. Не угодно ли табачку?

Уэсли отказался, чистым взглядом всматриваясь в бесстрастное лицо графа.

— Я был бы гораздо больше рад, если бы те всходы, о которых вы говорите, взошли среди представителей светской знати, милорд.

— Поверьте мне, сэр, так оно и будет, — расплылся в улыбке Марни. — Не падайте духом. Пока дела у вас идут прекрасно. Где вы увидите более достойные плоды вашего искусства? — он кивнул в сторону благородных дам. — Качество всегда ставилось выше количества, мистер Уэсли. — Он подмигнул Амелии, но та отвернулась. — Мадам, — добавил он, обращаясь к леди Хантингтон, — я прошу вас оказать мне честь и занести в список подписчиков на строительство новой церкви, которым вы, как я слышал, занимаетесь. Несомненно, вы также можете рассчитывать и на мистера Селвина и причем на приличную сумму — не так ли, мистер Селвин? И еще на прощание: Леди... мистер Уэсли, ваш покорный слуга. — Он подал руку жене: — Моя любовь...

И он повел ее между рядов скамей, по обе стороны которых толпился простой народ в ожидании, пока пройдут господа. Великое Возрождение Англии будет продолжаться! Несмотря на все сумасшествие происходящего, он поддерживал идею и был готов помочь десятью, а то и пятнадцатью гинеями. Надо будет написать об этом письмо своему давнишнему приятелю Вольтеру!

— Ах, какой хороший человек! — воскликнула пожилая женщина. — Если бы все дворяне были такими христианами, как он! Да благословит вас Бог, милорд!

— Благодарю вас, мадам.

Они вышли из помещения на улицу, где их ожидал экипаж. Но Марни задержался, чтобы перекинуться парой слов с Ричардом. Юноша продолжал выглядеть слишком мрачным.

— Что с тобой, мой мальчик? — улыбнулся Марни после того, как мадам де Ланды села в свою карету. — Что тебя гложет? Разве ты собрался на похороны? И разве ты не собираешься проводить красивую женщину в ее апартаменты?

— Я сразу же вернусь домой, милорд. Позвольте мне пожелать вам спокойной ночи.

— Ничего подобного! — оборвал его граф. — Ты воспользуешься случаем и, как всякий разумный человек, останешься там. Сразу же вернусь домой! Еще чего, черта с два!

Глава 35

35

Личной служанке графини де Ланды, Стефании, в этот вечер было приказано накрыть на стол вино и пирожные и поддерживать в камине огонь вплоть до возвращения хозяйки в обществе молодого мужчины. Все это для Стефании было не ново, но что поразило девушку, так это серьезный и сосредоточенный вид графини и молодого человека, который приехал с ней. Ни смеха, ни шуток, ни обычного задора, которыми отличалась всегда ее госпожа. Даже месье Коко, попугай, проснувшийся по их приходу и грязно выругавшийся спросонок, не вызвал улыбку на ее лице.

— Убери его в другую комнату, Стефания, — приказала она. — Затем оставь нас и закрой за собой дверь.

Сгорая от любопытства, девушка некоторое время подслушивала под дверями, но смогла различить только какой-то отдаленный шум голосов.

— Как любезно с вашей стороны, что вы проводили меня, — говорила Амелия. — Мне просто необходим кто-то, с кем бы я могла поговорить. Я не в силах сегодня ночью оставаться одна... Как непуганный ребенок. Глупо, конечно. Мне редко бывает по-настоящему страшно. — Она остановилась перед камином, задумчиво вглядываясь в пылающие угли. — А вам бывает страшно? Мне казалось, что там, в той комнате, вы чувствовали себя примерно так же, как и я. Бон Дё! Если бы я могла забыть выражение его глаз! На какие мысли навела вас его проповедь?

— Наверное, на те же самые, что и вас, мадам, раз вы испытывали страх.

Она повернулась к нему лицом.

— В самом деле? Вы не смеётесь надо мною? Надеюсь, что нет. Мне хочется, чтобы кто-нибудь меня понимал.

— Господи! — пробормотал он сам себе. — Кто я такой, чтобы смеяться над другими?

Он был слишком занят своими мыслями, чтобы заметить, как изменились их отношения, начиная с утренней встречи. Приличия и условности были забыты и отброшены в сторону.

— Тогда вы понимаете, что я чувствовала, встречая его взгляд, который пронизывал меня, как будто стекло. И этот разговор о Страшном Суде!

— Я понимаю вас. — Он сел в задумчивости, обхватил колено своими большими руками, натруженными веслами на галерах. — Правда всегда страшна.

— Правда о чем? — прошептала она.

Ричард покачал головой.

— О том, что записано о Библии, о том, о чем говорил Уэсли... я думал, как же далеки зло и добро, рай и ад.

— И я думала о том же, — она сделала шаг навстречу ему. — Именно как далеки и даже бесконечно далеки... и поэтому... — Она замолчала. — Где же выход?

— Мне кажется, что он дал понять это достаточно ясно, — заметил Ричард.

Она ничего не ответила ему на это, но после длительного молчания уселась рядом с ним. Ее глаза, оттеняемые светом свечи, казались еще больше. Она сидела, нервно теребя шелковую обивку подлокотника. А когда она снова заговорило, то его мысли были уже так далеко, что поначалу он с трудом даже понимал, о чем идет речь.

— Корблё![1] — воскликнула она с горечью в голосе. — Чего бы он мог еще желать? Разве моя вина, что я родилась в семье, где отсутствовала любовь и ласка? Разве моя вина, что меня заперли в монастыре для благородных дур, у которых на уме были одни только кавалеры? Разве у меня спросили согласия, когда пятнадцатилетней девочкой выдали за этого старого шута, графа де Ланды? Ответьте мне, мистер Уэсли! Если бы вас окружали только придворные Версальского двора и дворяне, что тогда было бы с вашим единым оком? Что бы сталось с божественным правосудием и великим затмением? — Ее голос постепенно стих. — Но нет... Я не хотела никого обидеть. Я просто глупый мотылек, бросающий упреки солнцу. Только почему солнце должно упрекать меня? Я, наверное, нехорошо говорю, да, Ричард?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Он говорил о том, что человек может измениться... начать все заново.

— Конечно, — не выдержала она. — Только я ему не верю. Я знаю, что не в силах сделать этого. Сегодня вечером, да — как человек; который, проснувшись, обнаружил, что похоронен заживо, я бьюсь о крышку гроба. Но завтра я все это забуду. Я забуду месье Уэсли... Мне хотелось бы быть похожим на мистера Марни. Его не преследуют кошмары. Как бы он смеялся, слушая нашу беседу! — Затем тон ее изменился. — Ты совсем другой. Сколько же тебе лет?

— Скоро будет двадцать один.

Внезапно он осознал, какие у нее красивые руки. До этого момента он о ней не думал в физическом смысле.

— Всего-то! — воскликнула она. — Ты же еще совсем мальчик. А ты казался мне старше. Ты можешь найти в себе силы измениться и начать жить заново.

— Разве вам так уж много лет, мадам?

— Практически я уже вступила в средний возраст. Мне двадцать четыре и девять лет замужества. Женщины быстро стареют. Если бы моя девочка осталось жива, — она коротко вздохнула, — я бы уже скоро стала бабушкой. Но она умерла...

Он почувствовал острый приступ жалости к горю этой женщины и сострадание, на которое так щедра юность и которое так часто сбивает ее с истинного пути. Но вдруг она резко переменила тон и огорошила его прямым вопросом:

— Скажи, Ричард, почему ты не возвращаешься к той девушке, от которой ты тогда был без ума? Что с того, что она не подходит для планов Марни? Разве ты сам настолько горишь желанием осуществить их? По крайней мере, это могло бы стать первым шагом...

— Откуда вам это известно? — спросил он, удивленный упоминанием имени Маризы. — Какая еще девушка?

Амелия решилась было рассказать ему о письме Марни, но, поразмыслив несколько секунд, не стала этого делать.

— Ну, та, на вилле, — сказала она, напуская на себя равнодушный вид. — Она еще так хорошо танцевала. Я слышала, она даже как будто собиралась выступать на профессиональной сцене. Ты питал к ней такую привязанность! Как ее звали?

— Мариза Венир.

— Именно так. Но вы, может, больше не виделись?

— Нет, виделись и довольно часто. Мы были помолвлены. Однако теперь с этим покончено.

— Почему?

— Мы разошлись, как мне кажется.

Значит, опасения лорда Марни были напрасны, и Амелия почувствовала некое удовлетворение.

— Мадемуазель все еще в Венеции?

— Нет, в Лондоне. Недавно я ее там встретил. Я ей больше не нужен. — После паузы он добавил: — А она мне...

Амелия догадалась, что граф ничего не знал об этой встрече, иначе он сообщил бы об этом ей. Вполне возможно, что это была просто ссора двух влюбленных, и все же, по какому-то внутреннему побуждению, она предпочла поверить объяснению Ричарда.

— Что ты имеешь в виду под первым шагом? — настойчиво спросил он.

— Я имею в виду шаг навстречу новой жизни. Мы ведь говорили об этом.

Некоторое время они сидели молча. Угрызения совести, пробужденные искренними словами Уэсли, начали потихоньку стихать и отдаляться. Воспоминание о проповеди таяло, как облако.

— Чтобы поступать так, как велит Уэсли, — продолжал говорить Ричард, отчасти обращаясь к самому себе, — нужно иметь больше героизма, чем обладаю я. Сегодня я могу понять его. Я признаю, что любая другая жизнь, по сравнению с его жизнью и жизнью таких же великих людей как он, ничтожна и мелка. Но я уже ищу пути для отступления, значит, я не рожден быть святым. В этом все дело.

Голос Амелии невольно вздрогнул:

— Да, мы понимаем друг друга! Как это странно! Знаешь, я никогда ни с кем так не разговаривала — даже сама с собой. Ма фуа, когда я вспоминаю всех остальных! Это бесконечное притворство! Но ты... — она снова умолкла, как будто спохватившись, что зашла слишком далеко. — Ты говорил о нерешительности. Но почему, Ричард?

— Из-за тебя, — ответил он. Потом в молчании поднялся с места и протянул руки к огню. — Ты... ты так прекрасна.

Она покачала головой.

— Ты совсем не знаешь меня. Вскоре ты все поймешь, но, возможно, будет уже слишком поздно... Я хочу говорить с тобой открыто.

Он подошел к ней.

— Я первым буду откровенен. Знаешь, кто я? Знаешь, где меня нашел лорд Марни, когда прибыл в Венецию? На галерах. Какого ты мнения о галерном рабе?

— На галерах? — повторила оно, изумленно глядя на него.

— Да, возможно, я еще мальчишка, как ты говоришь, но никто не в силах остаться молодым в подобном аду!

К его удивлению, признание, которое стоило ему таких героических усилий, учитывая позор и бесчестье, связанные со словом «галерный раб», вызвало в ней только чувство удивления, но оно совсем не была шокирована.

— Но, Ричард, что ты такое натворил?

— Я совершил попытку убийства. Ты же знаешь этого человека — Марина Сагредо? К сожалению, он остался в живых. Ну, как это сочетается со святостью?

— Сядь сюда. — Она взяла его за руку и усадила на мягкий табурет возле своих ног. — Расскажи, как все это произошло.

Он начал рассказ, все больше воодушевляясь задумчивым взглядом Амелии, ее выразительными глазами, в которые светился неподдельный интерес и участие.

— Каналья! — воскликнула она, имея в виду Сагредо. Потом, при описании галер, ее глаза наполнились слезами. А когда он дошел до сцены в Арсенале, она порывисто сжала его руку. Но ее вопросы постоянно касались Маризы — косвенно, исподволь, но она вновь и вновь возвращалось к этой теме. Почему Ричард не писал? Что они говорили друг другу в Лондоне? Она считала, что вина целиком лежит на Маризе. Несомненно, холодная девица, ставящая выше всего свою гордость и тщеславие. Он, в отличие от нее, находил в Амелии только теплоту, сердечность и понимание.

— Теперь ты знаешь все, — закончил он свое повествование. — Хотя одному Богу известно, зачем я тебе это рассказываю. Вероятно, за это следует благодарить мистера Уэсли. И потом я устал играть роль мистера Хэммонда. Это напоминает мне те дни, когда я играл Арлекина и никак не мог дождаться момента, когда мне можно будет снять с себя размалеванную маску. Я думаю, графиня де Ланды должна презирать такого человека.

Она снова дотронулась до его руки.

— Забудь графиню. Зови меня просто Амелией.

— Но, мадам...

— Амелия! — продолжала настаивать она.

Это имя эхом отозвалось в его голове, и он медленно повторил его.

— Значит, ты меня прощаешь?

— За что?

— За то, кто я есть.

— Оставь, — прервала она его с грубоватой теплотой. — Ты же знаешь, что все это чепуха. Мы должны быть искренни друг с другом. И ты говоришь о прощении! Послушай, Ричард, — она наклонилась поближе, — если ты был на галерах, то я была в «Оленьем парке», королевском замке для развлечений в Версале. Я не знаю, какая из этих форм рабства хуже, если не учитывать, что услуги любовницы Людовика Пятнадцатого хорошо оплачиваются. Ты говоришь о масках. А как тебе нравится маска, которую я ношу на встречах с этими английскими респектабельными индюками? Леди Хантингтон! О, боже, когда я могу рассказывать ей об ужасах, а она даже не понимает, с чем идет речь! Но давай утешимся мыслью, что большинство людей носит маски — даже леди Хантингтон.

— По крайней мере, с тобой я маски не ношу, — сказал он.

— Я тоже. Послушай, — продолжала она с воодушевлением, — может, мы сможем всегда оставаться такими друг с другом — только ты и я, независимо от того, какие мы на людях? Возможно, нам удастся сохранить это взаимопонимание? Это будет так чудесно и не похоже на то, что я видела и чувствовала раньше. Если ты попробуешь, то я тоже постараюсь, а?!

— Попробую? — откликнулся он, весь во власти ее очаровательных глаз, нежного голоса, чувствуя, как в нем закипает желание. — Это будет нетрудно.

— Но и нелегко, — продолжила она. — По крайней мере, для меня. Возможно, мне иногда будет стыдно без маски. Я же очень испорченная женщина, Ричард, — можешь даже называть меня проклятой, если хочешь, — а проклятые души редко меняются. Именно это я имела в виду раньше. Но клянусь тебе не лгать о своем прошлом, если это в моих силах. Поклянись мне в том же. Договорились? Только прежде, чем ответить, хорошенько поразмысли!

Он взял ее руки в свои.

— А что вы будете думать обо мне, графиня?

— Ну, ну, — вставила она. — Амелия...

— Что бы вы подумали обо мне, если бы я сидел тут и раздумывал?

— Я бы решила, что ты поступаешь умно.

— Ты уже скрытничаешь!

— Да, — признала она. — Но ты не ответил.

— Разве это так необходимо? — он поднял ее руки к своим губам. — Да!.. Тысячу раз, да!..

— Все для моих рук? — пробормотала она. — Но ведь все остальное тело изнывает от ревности! Но, подожди! Нет, подожди! Мы должны обмыть ваш союз!

Он весь горел от страсти, когда она поднялась, отряхивая полы юбки.

— Э бьен вуаля![2] Я уже перестала хвастать, ведь я обещала тебе это. Помнишь, когда мы пили вместе последний раз? Я бы хотела, чтобы в бокале пенилось шампанское вместо кларета!

— Он станет шампанским, — промолвил Ричард, направляясь к накрытому Стефанией столику, — как только коснется твоих губ!

— А! Значит, ты уже разгадал мою тайну! Да, я колдунья, очень злая и коварная, я пыталась предостеречь тебя, но теперь уже слишком поздно. Берегись моих чар!

Он налил вино в бокалы.

— В самом деле? А почему это я должен их бояться?

— На этот вопрос тебе может ответить месье Уэсли, — проговорила она низким жарким шепотом. — Но что дальше?

Отвернувшись от стола, он посмотрел на нее.

— Ну, — улыбнулся он , — забудем месье Уэсли.

— Вовсе нет, — покачала она головой. — Мы обязаны ему нашим сближением, мы обязаны ему за Ричарда и Амелию. Бедный месье Уэсли! Я тоже присоединюсь к числу подписчиков, подобно лорду Марни! Стоп! Как может сработать моя магия, если мы не используем зеркало? И вино! Давайте его сюда. — Она сделала глоток. — Так, теперь попробуй ты. И не вздумай говорить, что я была не права!

Он выпил и поднял бокал к свету.

— Не права? Разве ты можешь быть не права? Клянусь честью, это шампанское достойно богов! По сравнению с ним вино, которое мы пили на вилле Баньоли, теперь кажется горьким и кислым!

— Да! — кивнула она, поддерживая игру. — На этот раз я использовала самое сильное из своих заклинаний. Оно не только превратило кларет в шампанское, но и Ричарда Хэммонда в ценителя вин. Может, вы даже скажете мне, откуда это вино?

Он снова сделал глоток, словно бы дегустируя.

— Только не из Франции.

— Нет? Откуда же, в таком случае?

— Знаешь, мне кажется, это вино из твоих личных винных погребов на острове Китира.

— Ричард! Ты почти галантный кавалер... Ну, Ричард...

Он прижал ее к себе, и их губы слились в долгом поцелуе. Страсть охватила ее тоже, все ее тело уже горело желанием.

Затем она слегка откинулась в его объятиях и подняла голову.

— Действительно, — прошептала она, — Китира. Той ночью мы пили за возвращение на тот остров, о, мон ами, мы, ведьмы, умеем предсказывать судьбу. Но я тебе открою маленький секрет... Я полюбила впервые в жизни...

Ночной сторож простучал первый час ночи. Стефания дремала у дверей в ожидании, когда мадам закончит свои развлечения и позволит ей отправиться спать. Услышав голоса, она стряхнула сон, подняла светильник и заглянула в комнату. Комната была пуста, но плащ и шляпа джентльмена по-прежнему лежали на стуле, где он их и оставил. Значит, в конечном счете, она недооценила пылкости мадам и месье. Как бы там ни было, вечер заканчивался, как обычно. Позевывая, она загасила еще остававшиеся свечи, закрыла дверь в спальню, но задержалась перед клеткой с попугаем, которого забыла закрыть на ночь покрывалом. Попугай грыз зерно.

— Шлюха! — прохрипел он.

— Тихо! — одернула его Стефания. — И этом мире нельзя говорить то, что думаешь, мон петит фрер[3]. Спи!

* * *

В этот же самый час лорд Марни, засидевшийся допоздна за карточным столом, взглянул на часы и окликнул слугу, спросив, не пришел ли еще мистер Хэммонд.

— Нет, милорд. Насколько мне известно.

К удивлению слуги, Марни, казалось, остался доволен его ответом.

— Хорошо! Молодость, а, Томас? — произнес он и с улыбкою стал подниматься по лестнице.

Да, он мог поздравить себя с удачей. Он не ошибся в Амелии де Ланды, которая вполне заработала свою тысячу фунтов. Пока Ричард был в безопасности. К тому же в ее компании он наберется опыта и выбросит из головы глупую романтику.

«Как дорого обходится непредусмотрительность», — подумал Марни, надев уже ночной колпак.

[1] Черт побери! (фр.)

[2] Ну вот! (фр.)

[3] Мой дружок (фр.).

Глава 36

36

Нужно отдать должное маркизу ди Корлеоне-Тромбе, который проявлял в отношении лорда Марни и Ричарда столько деликатности, уважения и такта, сколько до этого не проявлял еще ни один шантажист по отношению к своей жертве. Дав понять, с самим участливым выражением лица, что ему известно о той чудовищной несправедливости, которая постигла его молодого друга в Венеции, что он, как никто другой, понимает, какие последствия это может иметь для карьеры Ричарда, Тромба тактично воздерживался от последующих угроз. Светские люди понимают друг друга с полуслова. Было бы совершенно неуместным намекать на глупые предубеждения против людей, побывавших в заключении, господствующие в высшем свете, или же указывать на то, что его величество никогда не позволит назначить своим иностранном представителем бывшего галерного раба, а напротив, будет сильно разгневан подобной кандидатурой, представленной со стороны Марни.

Вместе с тем, Тромба ничего и не требовал в обмен на свое молчание, само собой разумелось, что граф будет рад оказать поддержку человеку столь знатного происхождения и к тому же давнему покровителю мистера Хэммонда. Такой знатный человек, как маркиз, вполне заслуживал быть принятым в доме Марни и в высших кругах английского дворянства, куда последний должен был бы его рекомендовать. Такое покровительство делало честь даже самому графу.

Что касается самого шантажа, то для Марни он проходил совершенно спокойно и безболезненно. Тромба не собирался грабить его. Даже если он и пощиплет пару-тройку друзей графа или даже вырвет несколько перьев из роскошного плюмажа леди Марни, все равно лорд отделается сравнительно дешево. Когда Тромба соберет свою добычу и исчезнет из Англии — а исчезнуть ему все равно придется, — Марни может выставить свою жену, как одну из жертв этого коварного злодея и признать, что это был один из тех немногих случаев, когда его водили за нос. Что репутация сильно от этого не пострадает.

К тому же Тромба по своей природе не был злобен, за исключением приступов ревности или мести. К Ричарду он относился с особой симпатией, на какую только способны люди подобного сорта, — нечто вроде любви учителя к своему ученику, способному к тому же. Хотя, конечно, если бы ему стало известно все об отношениях между Ричардом и графиней де Ланды, он, вероятно, изменил бы свое мнение.

Однако пока что он плыл на плоту самых дружеских отношений со всеми по стремительному потоку Удачи, с парусами, наполненными попутным ветром, благодаря покровительству лорда Марни, и на горизонте не было видно ни единой тучки. Теперь он мог дать возможность развернуться всем своим дарованиям. «Мундус вулт десипи, — цитировал он латинское изречение, — миру нравится быть обманутым, и он будет обманутым». А в своем искусстве мошенничества он мог бы сравниться разве только с такими признанными мастерами, как Сен-Жермен и Калиостро.

Он почти сразу же приобрел широкую известность и стал местной знаменитостью Бата, особенно среди дам. Тромба сверкал остроумием в салоне лорда Марни, удостоился аудиенции у мистера Питта и вместе с несравненной леди Ковентри открывал балы Ассамблеи. Его присутствие на любом празднике гарантировало успех вечеринки.

«...Может, дорогая, — (это к вновь прибывшей), — вы не знаете, но вам непременно нужно встретиться с маркизом ди Корлеоне. Это самый известный человек в Бате, близкий друг семьи Марни. Такой учтивый, обаятельный. Очень жаль, что он говорит только по-французски. Должна тебе сказать, что каждая прогулка с ним — это испытание твоей добродетели. Конечно же, ничего личного — он очень сдержан, — но какая чувственность, моя дорогая! Говорят, он много путешествовал по Востоку и разбирается в магии, хотя сам маркиз в этом не признается, отделываясь шуточками. Однако мне доподлинно известно, что его лекарство буквально возродило леди Марни. Ходят слухи, что он один из руководителей Ордена розенкрейцеров или какой-то другой тайной организации...»

Как этого и следовало ожидать, мужская половина города, остававшаяся в тени сверкающих достоинств Тромбы, относилась к нему с гораздо меньшим восторгом. Невзирая на то, что они презирали иностранцев только из принципа, тут они делали вид, что осуждают благосклонность некоторых местных дам к этому странствующему итальянцу, только потому, что он странствующий маркиз или кто-то там еще. С одной стороны, его таланты были слишком разносторонни, и это тоже вызывало подозрение. Им было плевать на его изысканные манеры и грациозную походку. Если могучее английское дворянство и не сверкало остроумием и галантностью, оно все же крепко стояло на собственным ногах.

Но вскоре появилась другая, более веская причина для открытой неприязни. Нельзя было не признать, что Корлеоне обладал дьявольски странными талантами. Все началось с показа нескольких трюков и фокусов, над которыми сам Корлеоне смеялся так же, как и остальные. Однако, показывая, он никогда не объяснял сути, а это, вместе с его скупыми упоминаниями о Востоке, создавало впечатление, что для него это, действительно, пустяки, но что, если бы он пожелал, он мог бы продемонстрировать свое знакомство с оккультизмом, вызвать магические силы, которыми не обладает простой человек. Потом эти драгоценные эликсиры, которыми он излечил леди Марни, вызвав подлинный ажиотаж среди остальной женской части Бата. Старые добрые знакомые леди, доктора Оливер и Пирс пренебрежительно фыркали, однако, не могли не признать ее чудодейственного выздоровления. Ее высочество покинуло кресло-каталку и больше не жаловалось на боли в спине, головокружение и теснение в груди. На ночном балу в Лоувер-Румз она даже станцевала с Корлеоне менуэт к черной зависти других пожилых леди. Но почему тогда маркиз не опубликовывает свои замечательные открытия на благо всех страждущих? Ответ был предельно прост: цена лекарств!

— Причем здесь цена, мон шер ди Корлеоне? — спрашивала леди Кавендиш на своем ужасном французском. — Цена не имеет для меня никакого значения. Что такое деньги по сравнении со здоровой головой? У вас есть хорошее средство от мигрени?

— Несомненно, мадам.

— В таком случае, мон шер, я попрошу вас прислать мне завтра небольшой пузырек этого лекарства. И больше не упоминайте при мне об этой глупости — даже если это будет стоить пятьдесят гиней.

— К сожалению, мадам, я буду вынужден вам отказать.

— Но почему, во имя Бога?

— Я повторяю, мадам, цена. Если бы у меня было что-то еще, кроме маленького флакона, который я держу для собственных нужд, вы оказали бы мне великую часть, приняв лекарство в подарок. Но, чтобы приготовить то лекарство из необходимых ингредиентов в достаточном количестве, понадобится двадцать раз по пятьдесят гиней, а это вне моих возможностей. Я ни торгаш, мадам, и не торгую завещанными мне тайнами. Я позволю себе напомнить, мадам, о тех близких отношениях, которые у меня сложились с семьей Хэммондов, пользующихся моим эликсиром.

— Какие ингредиенты? — жадно спросила старуха.

— Это часть доверенной мне тайны, мадам, и я предпочитаю избегать этой темы. Могу только намекнуть, что сама Клеопатра, знаток древнеегипетской медицины, очевидно, владела этим секретом и частично открыла его характер, когда растворяла жемчуг для услаждения Антония. Вы, наверное, знаете, что все драгоценные камни обладают общими, и специфическими свойствами.

— Вы хотите сказать...

— Нет, мадам, прошу меня простить.

Но леди Кавендиш страдала от мигреней и не оставляла маркиза в покое.

Ходили слухи, что к маркизу обращались и другие леди. Никто в Бате не слыхал в то время о Франце Месмере, которому тогда было всего двадцать семь лет. Но месмеризм возник задолго до его рождения, как и нервные болезни, на которых так хорошо нагрели руки шарлатаны всех мастей.

Но если бы дело ограничивалось только этим, английские джентльмены были бы встревожены гораздо меньше. Но их беспокоило совсем другое. Например, предсказания маркиза, в которых он проявлял потрясающий дар ясновидца и глубокое знание семейных секретов и закулисных афер. Он не открывал ни одного из них, но его намеки были настолько близки к действительности, что многие закоренелые грешники совсем потеряли сон. Если ди Корлеоне окажется негодяем, то Бат станет для него поистине золотой жилой. И те, за кем водились грешки, прекрасно это понимали. А что вы скажете относительно слухов о том, как маркиз вызывал духов и души умерших в тайных сборищах его избранных поклонников? Что еще хуже, атмосфера таинственности и секретности, окружавшая маркиза, доводила любопытство некоторых высокородных девиц и вдовушек до исступления, порождая ворох различных сплетен и небылиц. Некоторые считали, например, что в доме маркиза, снятом им на Очард-стрит, устраиваются дикие оргии на манер ведьминого шабаша или бала у сатаны! Прочие, во главе с лордом Болтоном, которому удалось выбить признание из своей жены, говорили о создание маркизом розенкрейцерской женской ложи под названием «Жрицы Изиды», занимающейся оккультными науками под его руководством.

В любом случае, подозрения всё усиливались.

Казалось бы, при таком неравном соотношении сил — все английское дворянство, с одной стороны, и странствующий итальянец — с другой, — недовольные лорды могли бы разделаться с Корлеоне быстро и чисто по-мужски. Однако это все оказалось не так-то просто. Помимо поддержки, которую маркизу оказывали лорд Марни и не хлипкий на вид Ричард Хэммонд, вид самого Корлеоне во многом пресекал попытки грубого вмешательства. У него была спокойная, иногда даже апатичная манера держаться, но она чем-то напоминала ленивое величие сытого тигра. Бессмысленно говорить о кнуте человеку, который будет держать его в руках. Или о пистолете, из которого однажды маркиз ради шутки попробивал все метки на карте с расстояния в двадцать шагов. Или о шпагах с лучшим фехтовальщиком местного зала фехтования. Можно было бы нанять убийц; и однажды, когда маркиз поздно возвращался домой, на него напала шайка бандитов. Однако они получили такой отпор, что двое раненых, оставшиеся лежать на месте схватки, вряд ли сгодились бы даже для виселицы.

Итак, маркиз продолжал процветать, пользуясь благосклонностью женщин и вызывая растущую ненависть мужчин.

— Подготовка почвы, мой мальчик, — объяснил он как-то Ричарду в конфиденциальной беседе, — обыкновенная подготовка почвы. Сначала вспахать, затем засеять, ну а потом уж собирать урожай. Аналогия, может быть, не совсем удачная, поскольку мои дела уже сейчас идут неплохо. Но они будут вскоре еще лучше. Репутация — это все, а моя известность растет с каждым днем. За Батом последует Лондон!

Вспомнив слухи и недовольнее разговоры, звучащие в кофейнях, Ричард настороженно спросил:

— И как долго вы намерены использовать свою новую репутацию? Ведь она легко может лопнуть...

— Посмотрим, — согласно кивнул Тромба. — У меня их было много: крупных и мелких. Но здесь, в Бате, если повезет, я создам самую большую популярность, чем где бы то ни было раньше. — Он развел руки в стороны, показывая размеры своей популярности. — Еще более блестящую и грандиозную. Дело в том, мой дорогой Ричард, что я меняю свое обличье прежде, чем моя репутация окажется подмоченной. — И неожиданно он добавил: — Ну, что за люди! Вместо того чтобы считать меня тем, кто я есть — благодетелем, благословением местного общества, — они точат на меня зубы и злословят.

Следует учитывать, что, к несчастью для Ричарда, слова Тромбы не шокировали его, а казались всего лишь забавной игрой. Несмотря на свой природный ум, Ричард все еще никак не мог избавиться от того приятного впечатления, которое Тромба произвел на него в Венеции.

— Благодетель! — проворчал он. — Благословение общества!

— А кто же еще?! — воскликнул Тромба. — Разве я не исцеляю болезни? Не возрождаю молодость? Не утешаю скорбящих? И тысячами различных способов не разгоняю скуку? Разве это не благодеяние? Я считаю, что да. И что же я получаю взамен? Только зависть, злобу и, наконец, даже насилие. Святой Кристофер! Это уж слишком!

Они в то время находились в бильярдной дома на Орчард-стрит, и маркиз, как бы в подтверждение своих слов, выбрал кий и сделал очень сложный дуплет в левый угол.

— Да, — заметил его гость, — очень жаль, что людям не нравится, когда их надувают!

— Скажем точнее... — Тромба примерился для следующего удара, — ...они не любят платить за то, что получают. Следует ли мне ожидать награды? Так вот, я не только ожидаю, но и имею твердое намерение ее получить.

И он продолжил игру на бильярде.

Из близкого общения с Тромбой в Венеции, Ричард имел общее представление о методах работы своего друга. Ему было известно, что видения умерших, голоса духов и тому подобное в темных комнатах являлось искусной комбинацией скрытых зеркал, волшебных светильников, чревовещания вкупе с атмосферой суеверного страха, которую Тромба умел так хорошо нагнетать. Ему также был известен секрет маркизовского дара предвидения — смесь физиономистики с информацией, почерпнутой из различных источников. Но его шаги на медицинском поприще — за исключением эликсира, который, как Ричард знал, представлял собой просто очень ароматный ликер, — оставались для него загадкой. И сам Тромба, обычно откровенный в разговорах с Ричардом, предпочитал избегать этой темы.

— Мой дорогой Ричард, — говорил он в таких случаях, — в моей работе есть трюки, которые можно делать, не зная их сути. Есть вещи, которые по плечу любому человеку, но есть и такие, которые больше никому, кроме одного, не подвластны. Давным-давно, ухаживая за одной девушкой, я обнаружил, что когда я внимательно сосредотачиваю на ней свой взгляд, это производит на нее эффект, подобной взгляду змеи на птичку. Она, казалось, спит наяву. Я обнаружил, что в такие минуты могу внушить ей мысли, которые потом надолго остаются у нее в голове. С тех пор я не раз пользовался этим методом для различных целей. Большинство наших болезней — игра воображения. Внушите женщине в состоянии такого транса, что она полностью здорова, и она будет чувствовать себя по-настоящему здоровой. Все очень просто. Однако, если бы эта чертова штука работала во всех случаях! Не так давно я попробовал провести сеанс гипноза с нашей очаровательной графиней де Ланды, но она только осведомилась, не припадок ли у меня. Господи Боже!

Ричард ничего не понял из объяснений Тромбы и сделал вывод, что он по какой-то причине не желает раскрывать некоторые из своих секретов.

Но существовала одна тайна, которой наш авантюрист не мог дать сколько-нибудь разумного объяснения и которая, казалось, изумляла даже его самого. Это случалось однажды вечером в гостиной мадам де Ланды. После того, как Тромба вместе с Ричардом проводили ее домой с бала в Ассамблее. Амелия — сам скептицизм относительно магических сил Тромбы, частенько поддразнивала его на этот счет. Тот вечер тоже не был исключением. В ответ на ее насмешки Тромба достал из кармана набольшую кожаную коробочку и с поклоном протянул ей.

— Прекрасно, маленькая насмешница, скажите, что вы думаете вот об этом?

Коробочка была не более шести квадратных дюймов и на ее поверхности сверкали золотым тиснением таинственные каббалистические знаки, в остальном она ничем не отличалась от коробочек для хранения драгоценностей.

— Подарок? Мне? — она улыбнулась. — О, дорогой Марчелло!

— Если он вам понравится, мадам.

— Бьюсь об заклад, что это несколько ваших фальшивых бриллиантов, которые прекраснее настоящих.

— Нет, мадам, там не бриллианты.

— А что?

Она открыла коробочку, и ее лицо вытянулось от разочарования. В ней находился только блестящий металлический кружок.

— Простое зеркало? — сказала оно разочарованно, поднося его к лицу. — И к тому же не совсем удачно сделанное. Я не могу разглядеть в нем даже саму себя!

— Поверните его ближе к свету, мадам, и на некоторое время сосредоточьте на нем свой взгляд. Возможно, вы что-то увидите, а, возможно, и нет. Честно говоря, я сам там ничего не видел, а вот другие — видели. Я не знаю до конца его предназначения. Не знаю, что вы в нем можете увидеть. Хотите попробовать?

— Разумеется. Мне нравятся ваши маленькие мерзкие хитрости, Марчелло!

— Даю вам слово, мадам, что если это просто трюк, то он настолько же ваш, как и мой.

— Мистификатор, — сказала она, смеясь, и затем поднесла зеркальце к свече, сделав так, как ей велел Тромба.

— Ничего не видно, — пожала она плечами, — за исключением того, что оно режет мне глаза.

— Пожалуйста, еще мгновение...

— Ничего... Нет, постойте... Да... Сапристи![1]

Если она играла, то играла хорошо. Ее лицо сосредоточилось. Внезапно ее глаза расширились, и в них промелькнул открытый ужас. Она издала тихий крик. Зеркало упало на пол.

— Ричард!.. — В полуобморочном состоянии она добралась при его помощи до софы. — Мой флакон... — прошептала она.

Тромба отыскал бутылочку с резким запахом в ее сумочке и поднес к лицу графини. Постепенно ее щеки вновь приобрели румянец, она открыла глаза и провела рукой по лбу.

— Как глупо все вышло! — Но тут выражение ужаса опять сковало ее черты. Она указала на валяющееся на полу зеркало. — Уберите это прочь! И больше никогда не показывайте мне его на глаза! Марчелло, вы сам дьявол! Но скажите, что это был просто трюк. Как вы это сделали?..

— Мадам, клянусь вам! — Тромба опустился рядом с софой на одно колено. — Поверьте, я ничего не выдумывал. Я, скорее, отрежу себе руку, чем позволю себе огорчить вас. Это просто металлический диск, хорошо отполированный. Что бы вы на нем ни увидели — это просто ваше воображение, которое приняло реальные формы, как это бывает во сне.

— Пожалуйста, я прошу вас! — умоляла она. — Скажите, что это был только трюк, я прошу вас. Откуда у меня могут быть такие мысли?

— Что напугало вас, мадам? Не держите этого в себе. Давайте вместе посмеемся над вашими кошмарными видениями!

Она сказала слабым голосом:

— Там была толпа ужасных людей... и голова старой женщины, которую они несли на пике... лицо было моим...

В конце концов они все рассмеялись. Это же был абсурд! Тромба так и не признался, что он был как-то замешан в этом трюке.

[1] Черт возьми! (фр.)

Глава 37

37

Когда осенний сезон в Бате начал подходить к концу, удача изменила маркизу ди Корлеоне. То, что такие повороты судьбы неизбежны в его профессии, мало утешало маркиза, предвкушавшего в Англии богатую поживу.

Явившись на Очард-стрит по срочному вызову, Ричард застал Тромбу расхаживающим в широком ночном палате из угла в угол. В его послании говорилось, что маркиз занемог и ему требуется помощь близкого друга. Однако Тромба совсем не выглядел больным, он выглядел просто раздраженным.

— Великий Бог! Что случилось? — воскликнул Ричард, отбрасывая в сторону плащ и шляпу. — Я ожидал найти тебя в постели...

— Постель — это ерунда! — раздраженно отозвался маркиз. — Хотя прошу тебя очень любезно, распространить слух, что я болен, что вполне соответствует действительности. Проклятый Каретти!

— Кто?! — В этот момент данное имя пока ничего не говорило Ричарду.

— Марио Каретти! Представитель Сардинии в Лондоне. Ты должен хорошо его помнить еще по Венеции. Он покровитель твоей бывшей подружки.

Лицо Ричарда сразу приняло жесткое выражение. Хотя он никогда не встречался с Каретти, ему этот человек не нравился, так же, как и слово «покровитель».

— Ну, и что он?

— Так вот, он здесь, в Бате. И что, возможно, тебе будет небезынтересно — он привез с собой твою балерину и ее отца. Я видел их мельком на Столл-стрит, хотя они, к счастью, меня не заметили.

Еще месяц назад эта новость заставила бы сердце Ричарда бешено заколотиться. Но сейчас, состоя в связи с графиней де Ланды, он почувствовал только досаду. В конце концов, ему не следовало опасаться семьи Венир, которая знала о его прошлом. Несмотря на свой разрыв с Маризой, они никогда не выдадут его. Но Бат — город небольшой. Они могут встретиться на улице и будут вынуждены обмениваться формальными любезностями, что будет нелегко для обеих сторон.

Он объяснил маркизу, что незнаком с Каретти и добавил:

— Не могу понять, почему он тебя беспокоит? Он что, знает тебя?

— Он не знает.

— Тогда в чем дело?

— А дело вот в чем. Он может казаться безобидным. Но он занимает должность иностранного представителя, что означает, что он поддерживает переписку со своими коллегами по всему миру. У меня были некоторые осложнения с представителем Сардинии в Мюнхене. Дело касалось его жены, но сейчас не это важно. Этот старый ревнивый осел не имеет ни малейшего представления о галантном обхождении. Я бы послал ему вызов, но обстоятельства вынудили меня покинуть город. И он тоже приложил к этому руку, старая калоша! Он знал о моих планах относительно Англии. Это одна из причин, по которой я стал Корлеоне перед отплытием из Голландии. Вполне возможно, что он и не сообщил об этом Каретти, но я боюсь, что все же это не так.

— Даже в этом случае, — продолжал возражать Ричард, — почему он должен опознать о маркизе ди Корлеоне кавалера Тромбу? В Англии много итальянцев. Ты как-то говорил мне, что такой маркизат действительно существует и что твои документы в полном порядке?

— Конечно, они в порядке, — вставил Тромба. — Никому и в голову не придет заподозрить что-то по моим бумагам. Что бы ты ни делал, ты должен делать это хорошо. Особенно это касается подделок. И все же... — Тромба уныло покачал головой и слегка ущипнул себя за ладонь. — Каретти умеет различать фальшивые бумаги. Если его коллега дал ему мое описание, он может заподозрить правду. Но если еще твоя балерина укажет ему на меня на улице как на Тромбу — все, игра окончена. Поэтому некоторое время я буду вынужден прикидываться больным и не появляться на улице. По моим сведениям, он планирует уехать на следующей неделе.

— Откуда тебе это известно?

Маркиз пожал плечами.

— Великий Бог! Неужели мне надо напоминать тебе, что я нанимаю сообразительных слуг и хорошо им плачу? Как выяснилось, старик Венир заболел и врачи рекомендовали ему Бат. Его дочь и старый бабник сопровождают его. Без сомнения, Каретти платит за все, но ему скоро придется вернуться в Лондон. Его любовница балерина не начнет дебютировать в Друри-Лейн раньше декабря. Пускай остается здесь. Без Каретти она мне не опасна. Наши дороги не пересекутся.

— Любовница? — вспыхнул Ричард. — Какое ты имеешь право называть ее так?

— Разве это не очевидно?

У Ричарда все кипело внутри, но ему удалось сдержаться. Ему нечего пока было ответить на замечание Тромбы. По всей видимости, тот был прав. И все же он не мог себя заставить поверить в такое о Маризе.

— Я отказываюсь верить в это — и все, — отрезал он.

— Как тебе будет угодно,

Возвращаясь к прерванному разговору, Ричард спросил:

— Марчелло, но когда ты отправишься в Лондон, ты обнаружишь там Каретти.

— Да, но Лондон — большой город. Я смогу избегать его. Он вращается в артистических и музыкальных кругах, которые для меня не представляют интереса. В любом случае, рискнуть стоит. В Бате же у меня нет ни малейшего шанса избежать его, если только я не затаюсь. В этом ты как раз и можешь мне помочь. Держи ухо востро, прислушивайся к сплетням. Если ему что-либо известно обо мне, он обязательно проговорится. А если это произойдет, слухи распространятся по городу со скоростью пожара. Тогда я буду знать, что мне следует предпринять.

— И что это будет? — спросил Ричард, отвлекаясь от мысли, что лорд Марни будет совсем не против, если Каретти поможет ему так дешево избавиться от Тромбы.

— У меня два выбора. — Тромба поднял вверх указательный и средний пальцы, загнув затем один из них. — Я могу исчезнуть. Но я не собираюсь бежать при малейшей опасности. Позже — несомненно. Но меня здесь ждет слишком хорошая добыча, чтобы так просто оставлять все из-за Каретти. Или, — он загнул второй палец, — я могу заставить его замолчать.

— Каким образом?

— В этом случае у него будет двоякий выбор, — продолжал Тромба. — Либо он прислушается к голосу здравого смысла и публично откажется от тех заявлений, чернящих мою репутацию, которые он успеет сделать, — я думаю, для этого будет достаточно письма за его подписью в «Бат джорнэл» — или он будет вынужден держать язык за зубами по более веской причине.

— Ты имеешь в виду...

— Я имею в виду, дорогой мальчик, — произнес Тромба почти нежным голосом, — что, хоть я человек мирный и терпеливый, терплю дураков только по необходимости. Некоторые из них могли бы рассказать, насколько рискованно вмешиваться в мои дела, но увы — они мертвы! Возмездие — это очень дорогое удовольствие, которое я могу себе позволить невзирая на затраты. — Но его лицу скользнуло мимолетная мрачная улыбка. — Но ты не смотри так мрачно! Я надеюсь, что до этого не дойдет, Ричард.

Глава 38

38

Для лорда Марни уединенность Орандж-сквер или гроув, зажатых со всех сторон домами и строениями, предоставляли прекрасную возможность для благословенного отдыха по утрам. Он не страдал, благодарение богу, никакими заболеваниями, которые заставляли бы его по утрам париться в ванных или набивать желудок отвратительного вкуса водой в бювете. В возрасте пятидесяти пяти лет его больше уже не привлекали оживленные улицы типа Норд и Саут-Парад. Зато в Орандж-гроув, отделенной с одной стороны стеной аббатства, он мог совершать прогулки вокруг обелиска или пройтись вдоль линии фешенебельных домов в сторону гостиницы «Кросс Кис Инн», зайти в книжный магазин мистера Фредерика и, наконец, зайти в кофейню мистера Моргана, чтобы послушать там новости, просмотреть свежие газеты.

В кофейнях, особенно в Бате, формальности не соблюдались: не нужно было, чтобы кто-нибудь тебя представлял, все социальные слои общества там общались на равных. Лорду Марни нравилась атмосфера кофеен, встречи и беседы в них. Подобным образом, он мог ближе ознакомиться с различными слоями населения: актерами, рабочими и крестьянами, кроме дворян, разумеется.

Как-то утром, когда он просматривал «Джорнэл» и «Эдвайзер», его внимание привлек пожилой джентльмен за соседним столиком. Хорошо разбираясь в людях, Марни сразу же пришел к ряду заключений. Судя по чертам лица и покрою одежды, незнакомец — иностранец. Время от времени его потрясал мучительный сухой кашель, из которого можно было заключить, что он болен. Поношенная одежда выдавала финансовое состояние своего владельца. Возможно, французский эмигрант, подумал граф, человек знатного происхождения, философ, судя по задумчивому выражению его лица и глаз. А Марни нравился такой тип людей.

Джентльмен, казалось, не замечал любопытства графа, будучи погружен в чтение последней французской газеты, полученной из Голландии. Но под конец он отложил листок и, заметив устремленный на него взгляд, улыбнулся.

— Прекрасный день, — произнес граф, в душе сомневаясь в том, что незнакомец понимает по-английски. — И все же довольно холодновато для этого времени года в Сомерсете.

Джентльмен поклонился и снова улыбнулся:

— Илас, месье, же суи навре...[1] Я не говорить по-английски, сэр.

— Же дисе[2], месье... — Марни перешел на французский и повторил свои слова, видя, как радостно при этом заблестели глаза его собеседника при звуках знакомого языка. Затем последовал обмен любезностями. Как и предполагал Марни, незнакомец оказался человеком знатного происхождения с прекрасными манерами. Но в одном Марни ошибся — незнакомец не был французом, а легкий акцент полностью выдавал его происхождение. «Итальянец», — с оттенком разочарования подумал Марни, поскольку больше предпочитал иметь дело с французами. Но через несколько минут разговора он уже проникся такой симпатией к собеседнику, что вопрос о его происхождении перестал волновать графа.

Разговор начался с обсуждения газетной заметки о текущей войне между Пруссией и Австрией, в затем перекинулся на всю политическую жизнь Европы. Будучи сам хорошо знаком с вопросами европейской политики, Марни был поражен осведомленностью незнакомца, логикой суждений и прекрасным знанием истории. Однако больше всего его поразили не глубокие знания нового знакомого в области истории, а ее философское толкование этим человеком.

— Насколько я понял, месье, — начал он, не в силах сдержать более свое любопытство относительно личности своего собеседника, — что вы, так же, как и я, долгое время занимались политикой или, возможно, дипломатией?

— Нет, — улыбнулся итальянец. — Уверяю, что за исключением, может быть, одного года, который я провел на иностранной службе еще в молодости, моя жизнь, в основном, была заполнена книгами и протекала в добровольном затворничестве. Вы из природной вежливости наделяете меня достоинствами, которыми я не обладаю. — Собираясь уходить, он подал знак слуге кофейни, а затем добавил, обращаясь к Марни: — Наш с вами разговор доставил мне огромное удовольствие, особенно, если учесть, что из-за моего незнания английского языка, я сильно ограничен по части общения в этом городе. Возможно, что как-нибудь в следующий раз...

Но Марни решил не отпускать его таким образом.

— В самом деле, — произнес он с теплотой в голосе. — В надежде на продолжение нашего знакомства я беру на себя смелость представиться. Меня зовут Марни.

Он был слегка озадачен выражением удивления, промелькнувшем на лице итальянца. Но уже в следующий момент незнакомец овладел собой.

— Кому не известно имя Марни, — сказал он с почтительным поклоном. — Но мне доводилось слышать о вас из более приватных источников, нежели общественное мнение. Насколько мне известно, вы приходитесь отцом одному молодому человеку, которого я почитаю одним из своих ближайших друзей. Не могу описать вам, с какой радостью я воспринял весть, которую мне принесла моя дочь, что ему удалось с вашей помощью бежать из Венеции. Возможно, Ричард рассказывал вам о нас. Меня зовут Антонио Венир.

Несколько последующих секунд Марни владели различные противоречивые чувства. Но, несмотря на овладевшее им смятение, он продолжал сохранять непроницаемое выражение лица. Поклонившись в ответ, он учтиво произнес:

— Мой сын, действительно, тепло отзывался о вашей светлости и мадемуазель Венир. Я почитаю за большую честь знакомство с таким достойным джентльменом. Но я не знал, что вы в Англии.

— Мы приехали три недели назад. Благодаря стараниям мистера Каретти этой зимой моя дочь будет танцевать на сцене Друри-Лейн. Странно, что Ричард, если он находится с вами, ничего не сказал об их встрече в Лондоне.

«Непослушный осел», — подумал Марни о Ричарде, в то же время покачивая головой с ласковой улыбкой.

— Впрочем, это вполне объяснимо, — добавил Венир. — Они поссорились и сгоряча наговорили друг другу всяких глупостей, как это часто бывает по молодости лет. Моя дочь, милорд, имеет очень смутное представление о реальной жизни, а ваш сын, наоборот, успел приобрести слишком большой жизненный опыт.

Убедившись, что в кофейне их никто не подслушивает, Марни придвинул свой стул поближе к Вениру. Весть о том, что Ричард поссорился со своей балериной, несколько успокоила его. Молодость имеет право на свои личные тайны, и он выбросил слово «непослушный» из головы. Его уверенность подкреплялось тем обстоятельством, что Ричард в настоящее время находился во власти очаровательной мадам де Ланды. Но с этой семьей Венир нужно действовать очень осторожно. Им слишком многое известно из прошлого Ричарда.

— Реальная жизнь? — переспросил Марни.

— Да. Я подразумеваю под этим словом стремление к материальным выгодам и благам. Мы же с дочерью ценим реалии иного порядка. Но как легко понять, что молодой человек, чудом избежав смерти заживо на галерах, с радостью хватается за ту перспективу, которую ему предлагает ваша милость! Я уже говорил Маризе, что нельзя требовать донкихотства от наших друзей, но это не означает, что они от этого перестают быть друзьями...

— Совершенно верно, дорогой сэр! — с энтузиазмом воскликнул Марни. — Я не знаю, известны ли светлости мои намерения относительно Ричарда. Если я скажу вам, что пост резидента при одном из германских дворов был обещан ему герцогом Ньюкастлом при формальном соглашении его величества, то вы поймете, какое будущее я ему готовлю. Он будет занимать более высокие посты, станет членом парламента...

— Несомненно, — с улыбкой прервал его Венир, голосом, в котором звучали нотки нетерпения. — Я убежден, месье граф, что ваша поддержка и его собственные достоинства позволят Ричарду шагнуть далеко вперед. И я должен признать, что в таких обстоятельствах брак с бедной девушкой, занимающейся профессией танцовщицы, будет крахом для его карьеры. — Он заколебался. — Поверьте мне, милорд, я не лишен здравого смысла и, как это ни глупо, чувства гордости.

— В самом деле, как заметила ваша светлость, существуют соображения и другого порядка, — поспешил поддержать его Марни. И, пользуясь возможностью окончательно разделаться с этим вопросом, добавил: — К тому же, насколько я понимаю, он сейчас увлечен одной светской домой здесь, в Бате.

— А!? — заметил Венир с очевидным безразличием.

— С другой стороны, — продолжал Марни, — мне известно, что Ричард питает большую привязанность к своим друзьям, среди которых он выше всех ставит вашу светлость и, если мадемуазель простит меня, вашу дочь.

— Надеюсь, что это так, — искренне отозвался его собеседник. — Я бы очень хотел увидеть его снова. Передайте, что я всегда буду рад принять его у себя. Скажите также, что моя дочь не злопамятна и не таит на него обиды за то, что уже давно принадлежит прошлому.

Граф весьма похвально отозвался о такой точке зрения. Затем он справился, что привело Венира в Бат, и выразил соболезнования по поводу его болезни, с тайным удовлетворением отметив про себя, что расходы по путешествию взял на себя Каретти, а ни один человек не станет тратить деньги — даже в качестве аванса за будущие гонорары Маризы, — не ожидая чего-то взамен. Возможно, балерина, несмотря на всю наивность своего отца, была вполне довольна своим теперешним положением, чтобы сердиться на прежнего возлюбленного. Тщательно записав адрес Венира, который проживал на Трим-стрит, Марни заверил его, что в ближайшее время Ричард непременно нанесет ему визит, а также, что он сам всегда к услугам его светлости.

Под конец он все же допустил один промах, который сильно испортил его настроение, как дипломата.

— Едва ли стоит напоминать вам, ваша светлость, что всякое упоминание о пребывании моего сына в заключении на галерах было бы крайне нежелательным. Я сделал все, чтобы скрыть этот факт. Пока он еще не приобрел достаточного положения в этом мире, упоминание о галерах может погубить его.

В голосе Венира прозвучали холодные нотки:

— Предупреждать меня не было необходимости, милорд де Марни. Люди чести никогда не рассказывают секретов, которые могут повлиять на судьбу их друзей. Не следует думать, что я или моя дочь окажемся болтунами — или даже предателями — при каких-либо обстоятельствах.

Граф поспешил принести свои извинения за сказанные им слова, объясняя это тем, что, нисколько не сомневаясь в честности семьи Венира, он чересчур беспокоится за судьбу Ричарда. Обменявшись любезностями, джентльмены расстались.

— Должен сказать, — заметил Марни несколькими часами позже, после того, как пересказал содержание беседы изумленному Ричарду, — что мне понравился месье Венир. Поэтому я тебе разрешаю наведать его. Более того, я прошу тебя сделать это. Этого требуют и политические соображения, и хорошие манеры.

— Политические соображения? — переспросил Ричард.

— Да. Помни, что от этих людей в определенной степени зависит твое будущее. Я понимаю так, что ваша романтическая любовь с мадемуазель закончилась. — Он сделал паузу. — Или я ошибаюсь?

Ричард покачал головой.

— Однако мне будет трудно...

— Ничего страшного, я уверен, что теперь ты ей так же безразличен, как и она тебе. Останься ей другом, чтобы быть уверенным в ее молчании. Ты должен отдать простой долг вежливости.

— Я могу рассчитывать на Маризу в любом случае, — сказал Ричард.

Лорд улыбнулся.

— Ты так считаешь? Ну, что ж, тем более нет причин, чтобы не подружиться с ней. Я могу отбросить вопросы дипломатии, если тебя угодно, но я настаиваю на соблюдении приличий. И позволь мне добавить, что время — это суть вежливость. Чем скорее ты нанесешь визит, там будет лучше. Нет, я не принимаю никаких возражений.

Несомненно, визит нужно было нанести так или иначе, хотя для Ричарда это было слишком тяжким испытанием. Хотя он и допускал возможность, что ему придется навестить Вениров в Бате, ему никогда не приходило в голову, что именно Марни будет настаивать на этом визите.

[1] Увы, месье, к сожалению (фр.).

[2] Я говорю (фр.).

Глава 39

39

— Анзолетта, кара, как я смогу это вынести? Синьор Отец не должен от меня этого требовать!

Одетая в ночную рубашку, Мариза прижалась головою к женщине, которая неторопливо расчесывала ее волосы.

— И все же он прав, кара, — мягко возразило она. — Во имя старой дружбы. И он прав в том, что в ваших отношениях с Милордом не должно оставаться недомолвок. К чему это? Если ты любишь его, какая тебе будет польза, если ты будешь делать вид, что он тебе ненавистен?

— Но это действительно так!

— Да? — продолжала Анзолетта. — И ты говоришь это искренне?

— Да, я говорю это искренне.

Продолжать спор было бесполезно.

— В таком случае, ты должна быть гордой и не показывать ему, что он причинил тебе боль.

Гребень еще несколько раз пробежал по ее голове.

— Нет, я уйду из дома, когда он придет. Он может поговорить с синьором Отцом.

— Это, конечно, дело твое. — Но через некоторое время Анзолетта добавила: — Ты должна встретиться с ним ради твоего отца, алма миа[1]. Его светлость будут так рады. Разве это недостаточно веская причина?

— Ты думаешь, он так плох? Ты думаешь... — Голос Маризы упал.

— Ну-ну, — приободрила ее Анзолетта. — Он и в самом деле нездоров. Но доктора полны надежд на выздоровление. Все в руках Божьих. От того, что ты будешь себя изводить, никому лучше не станет.

— Проклятый климат! — воскликнула Мариза. — Холод и сырость! Не удивительно, что он заболел. Ах, если бы мы могли остаться в Италии. Как бы я этого хотела! Я бы осталась в труппе театра в Болонье. У отца, по крайней мере, было бы с кем поговорить. Он мог бы получать вести из Венеции. А здесь он совсем одинок. И я тоже, — добавила она с чувством.

— Мон шер! Подожди до открытия театрального сезона в Лондоне. Смотри. Остался всего один месяц, и ты снова будешь танцевать. — Эти слова были словно бальзам для души Маризы. Анзолетта почувствовала, что девушка расслабилась. — Ты покажешь этим чопорным англичанам, что такое настоящий танец. Вспомни, как лестно отзывался о тебе мистер Гаррик на репетиции и как он благодарил синьора Каретти. Ты произведешь здесь триумф, кара ти!

— Надеюсь, что ты права, — согласилась Мариза. На смену гребню пришла массажная щетка, и оно полузакрыла глаза. — По крайней мере, я смогу отдать наши долги синьору Каретти. Я знаю, что думают люди. Но мне приходится мириться со слухами из-за синьора Отца — доктора и все прочее. И я должна терпеть.

— Что именно? — спросила Анзолетта посла небольшой паузы.

— То, что думает сам синьор Каретти. Я пыталось поговорить с ним откровенно, старалась отговорить его от поездки с нами в Бат. Он очень внимателен ко мне. Но я-то знаю, чего он ожидает в конце — от балерины. Вся беда в том... — Она замолчала до тех пор, пока Анзолетта снова не подтолкнуло ее. — Вся беда в том, что я не решаюсь быть с ним до конца откровенной. Я не могу нанести ему обиду из-за папы, мы были вынуждены взять у него ссуду — моего театрального аванса было бы недостаточно. Поэтому мне приходится смотреть сквозь пальцы... притворяться... и мне очень стыдно.

— Пуфетта! — отозвалась Анзолетта, отличавшаяся трезвым взглядом на вещи. — Я скажу тебе, в чем твоя беда: ты все принимаешь близко к сердцу. Я тебе так скажу: сохрани чистую совесть, но отрасти более толстую кожу. Нельзя ехать, не поднимая пыли. Возьмем теперь синьора Каретти. Ты вернешь ему весь долг до последнего сольди. Ты будешь с ним вежлива, как и положено воспитанной девушке. Если этот старый холостяк решил вообразить, что он влюблен, и принимает при том томный вид — что ж, это его трудности. Что же касается тебя, разговоров о тебе, то ты знала, на что идешь, когда решила посвятить себя сцене.

— Да, — произнесла Мариза нерешительно. — Возможно, я имею в виду не все общество. Этого и следовало ожидать. Я имела в виду... на самом деле... — Она сделала жест отчаяния. — Меня беспокоит то, что обо мне подумает Ричард.

Пожилая женщина спрятала улыбку.

— Почему это должно беспокоить тебя, если он тебе ненавистен?

— Он мне не... как ты можешь говорить такое!.. ты же знаешь, что это не так! Ты знаешь, насколько...

Наклонившись, Анзолетта прижалась губами к волосам Маризы.

— Знаю. Да знаю же! Но тогда ты тем более должна увидаться с ним. Иначе можешь дорого заплатить за свою гордость...

Итак, на следующее утро слуга Ричарда отправился в дом Вениров с запиской, в которой содержалась просьба оказать честь его хозяину быть принятым его светлостью во второй половине дня или в любое другое время, удобное для их светлости. В ответ он получил учтивое согласие, а Мариза остаток дня провела в полутрансе. Обычно безразличная к зеркалу, сегодня она не отходила от него вплоть по пяти часов пополудни, поправляя то платье, то прическу. Но, стоя перед зеркалом, она не была поглощена собой; ее голову занимали другие мысли, касающиеся только ее и Ричарда. В памяти всплывала то одна картина Венеции, то другая, пока она окончательно не забыла про зеркало и отвернулась от него прочь.

Перед самым приходом Ричарда она вышла в маленькую гостиную, где находился ее отец.

— Как хорошо, Мариза, — произнес Антонио Венир, с улыбкой откладывая книгу, которую читал, — что ты пришла. Я не знаю, но думаю, что тебе нелегко. Однако терпимость — одно из главных человеческих достоинств. Она делает честь тебе и, возможно, поможет ему. В то время как упрямство не принесет ничего хорошего вам обоим. А он нуждается в помощи.

— Почему ты это говоришь? — спросила Мариза. — Милорд Марни обеспечил его всем необходимым.

— Кроме цели в жизни, фиа миа. А у кого нет цели, тот, считай, пропащий человек. Когда-то в Венеции он дружил с Гольдони, у него была цель — творчество. Но теперь ее нет. Возможно, в один прекрасный день он найдет достойную замену, но до тех пор...

— Но, синьор Отец, разве ты не упоминал о заграничной карьере, парламенте? Разве это не достойная цель?

— Для англичанина, вроде Марни, несомненно. Но у Ричарда, по сути, нет родины. Он живет интересами Марни, потому что не имеет собственных. Но я сомневаюсь, что он принимал их близко к сердцу. Мне кажется, что он очень одинок, Мариза. Поэтому ему нужны друзья.

— После того, как он повернулся к ним спиной?

— Особенно поэтому. Чего стоит дружба или любовь, если она не умеет прощать?

Она вздохнула.

— Каро, этой философии учатся годами.

Их разговор прервал стук в дверь. Мариза почувствовала, как в ней все сжалось — чувство, которое она испытала, первый раз шагнув на сцену. Она расправила платье и присела. Венир, улыбнувшись, поднялся с места и направился к двери. Они услышали торопливые шаги Анзолетты, спешащей ко входу. Но голос приветствующий ее не принадлежал Ричарду, хотя и был знакомым. Отец и дочь едва успели перекинуться недоуменными взглядами, как в комнату вошел Марио Каретти.

Мариза первой догадалась, какие последствия может иметь это досадное стечение обстоятельств. Она должна была предусмотреть такую возможность. Но, вся поглощенная мыслями о предстоящем визите Ричарда, она просто забыла, что синьор Каретти может заглянуть к ним в этот час. Сейчас исправить положение было уже невозможно. В присутствии Каретти, они не смогут поговорить с Ричардом начистоту. Но, что еще хуже, само присутствие этого человека укрепит подозрения Ричарда относительно ее отношений с Каретти. Надежды, которые она возлагала на этот вечер, развеялись, как дым.

Каретти, очевидно, рассчитывал на длительный визит и вел себя, как дома, в эдакой хозяйской манере, которая бесила Маризу больше всего. Он был очень корректен и старомоден, и роль ухажера давалась ему нелегко. В обычной компании людей своего круга и возраста он производил прекрасное впечатление благовоспитанного джентльмена с хорошим вкусом и трезвым умом, но когда он начинал играть роль влюбленного по отношению к девушке на двадцать лет моложе его, вид у него становился самодовольный, напыщенный и глупый. Сегодня он поздоровался с Антонио Вениром небрежнее, чем обычно. Затем он сразу переключился на Маризу, а ее отец, чувствуя себя лишним, удалился в другой конец комнаты.

— Ну как сегодня поживает наша беллиссима[2] балерина? — Каретти согнулся над ее ручкой пополам и прижал ее к губам дольше, чем того требовали приличия — Мы сегодня вновь упражнялись? Мы поддерживаем наши стройные ножки в форме для дебюта? Надеюсь, что да. Это будет вечер моей славы, так же, как и вашей, мадонна.

Она сделала над собой усилие, заставив себя улыбнуться, и указала ему на стул подальше от того места, где сидела сама.

— Заметив ее стеснение, он игриво поднял мизинчик.

— Ну-ну, похоже, что мы не в духе. Мы мрачны, как туча. Может, мы нездоровы?

— Небольшая мигрень, — ответила она, испытывая отвращение к этой его детской манере разговора, в то время как он казался чрезвычайно довольным собой.

«Да, — подумала она про себя, — его тон сильно изменился со времени Венеции». Сейчас он здорово напоминал ей ту покровительственную манеру, с которой обращались джентльмены к девушкам из театра. Особенно ее коробило то, что он открыто не обращал внимания на ее отца. Что подумает Ричард при виде такого его поведения? Но, может быть — тут ей в голову пришла безумная мысль, — произойдет нечто, что помешает его визиту, и он не придет?

— Я убежден, — говорил тем временем Каретти, — что нет такой мигрени, которую нельзя было бы вылечить чашечкой кофе. Надеюсь, нам подадут его сегодня по старой итальянской традиции. Это такое облегчение после английского чая. Безвкусное пойло, да к тому обязательное в каждом доме. — Он остановился. — Кто-то стучит в дверь? Вы ждете кого-то в гости?

Атмосфера в комнате накалялось.

— Молодой англичанин, которого мы знали в Венеции, — вставил Венир. — Мистер Хэммонд.

— В самом деле? — Каретти почувствовал приступ легкого раздражения. Он предвкушал занимательную беседу с Маризой наедине, да и ревность не заставила себя долго ждать. Он заметил, что Мариза уже забыла про него и во все глаза смотрела на входную дверь. — Из знатной семьи? — добавил он. — Лорд Марни...

— Да, — ответил Венир. Он поднялся и приветливо улыбнулся. — Да, тот самый.

Из передней послышался трогательный голос, обращавшийся к Анзолетте:

— Синьора Амия, кара! Позвольте поцеловать вас. Вот так, вот так!

«Близкий друг, — подумал Каретти. — И прекрасно владеет итальянским». Ему показалось, что он слышит шепот. Очевидно, Анзолетта предупреждала Хэммонда о другом посетителе, находящемся в комнате. Дверь открылась, и на пороге появился высокий, элегантно одетый молодой человек.

Каретти мгновенно почувствовал в нем соперника. Его ревнивый ум быстро подмечал все детали: сердечные объятия со стороны Венира и его искренняя радость по поводу прихода нового гостя, обращение по имени и яркий румянец, вспыхнувший на щечках Маризы. Это был не просто знакомый, а близкий друг семьи, состоящий с ними в более тесных сношениях, чем сам Каретти. Сардинец почувствовал себя тут чужаком. Он также заметил, что его присутствие стесняет хозяев, но из ревнивого упрямства не пожелал уступить поля боя. Он первым пришел сюда, и, устроившись поплотнее в кресле, принял еще более покровительственную позу, чем раньше.

Почему ни Мариза, ни ее отец никогда раньше не упоминали об этом парне? Англичанин, говорящий на венецианском диалекте, как будто это был его родной язык? Англичанин, которого легко можно было принять за испанца? Но, освежив в памяти образ Марни, Каретти не мог не заметить поразительного сходства того с этим молодым человеком. Как и большинство других, Каретти не знал, что Марни усыновил незаконнорожденного ребенка. Мистер Хэммонд был светским джентльменом, начиная от серебряных застежек на туфлях и кончая модно завитым париком.

— А как Бапи? — спрашивал новый гость Маризу. — Когда мы встречались в Лондоне, он совсем выпал у меня из памяти. Старый дружище! Он, наверное, вырос?

«Ага, итак, они встречались в Лондоне!»

— Он стал просто огромным, — отвечала она. — У меня просто разрывалось сердце, когда мы были вынуждены оставить его в Болонье. Он живет там у моих друзей. Когда я вернусь, я непременно заберу его к себе.

— А кто это, Бапи, моя дорогая? — вмешался Каретти, не желая оставаться в стороне от беседы. Я с ним знаком?

— Моя собака, синьор. Щенок, которого мистер Хэммонд спас из нашего канала и подарил мне. Вы тогда были такой мокрый, Ричард! — В ее голосе проскользнула теплая нотка.

— А вы, Мариза?! Помните, как нас ругала Анзолетта?

— Да и... — она одернула себя. — Да.

Каретти снова вмешался в разговор.

— Из ваших слов, синьор, я понял, что вы долгое время жили в Венеции?

Ричард ответил холодно:

— Несколько лет.

— Вы говорите на прекрасном итальянском, просто прекрасном.

— Благодарю вас.

Каретти обратился к Маризе покровительственным тоном:

— Я удивлен, моя лапочка. — Раньше он никогда не называл ее так, и теперь это слово ее поразило. — Я действительно удивлен, что ты никогда не говорила, что у тебя в Англии есть такой близкий друг. Я имею честь знать его знаменитого родственника, лорда Марни. Почему ты не представила нас друг другу в Лондоне? Я всегда рад знакомству с твоими друзьями. — Он вновь игриво погрозил мизинцем. — Ах, негодница!

Фамильярный тон, которым были произнесены эти слова, сделал ее щеки прямо пунцовыми.

— Я не знала, синьор, что должна еще и отчитываться перед вами за своих знакомых.

Каретти продолжал с глупым видом грозить ей мизинцем.

— А мы сегодня настроены бойко, дорогая.

Мариза с трудом сдержала себя, никакие слова уже не могли изменить то впечатление, которое создалось у Ричарда. Она прочла приговор себе в равнодушном взгляде Ричарда, который тем временем обратился к ее отцу.

К счастью, в это мгновение в комнате появилась Анзолетта с подносом, на котором она принесла кофе. И разговор сам собой оборвался. Но Каретти упрямо продолжал гнуть свою линию.

— Кстати, о Венеции, — сказал он. — Не доводилось ли вам встречать там некоего самозванца, который величал себя кавалером Тромбой?

Он посмотрел на Венира, тот кивнул головой.

— Да, я встречал его. — Он хотел было что-то спросить, но передумал. — А почему это вас интересует, синьор Каретти?

— Встречали, — повторил сардинец. — Ого! Это великолепно, просто великолепно! А вы, мистер Хэммонд, тоже знали его?

Не на шутку встревожившись, Ричард осторожно ответил:

— Да, я знал кавалера Тромбу.

— Бениссимо! Высокий красивый мерзавец, изображающий из себя светского человека: резкие черты и темный цвет лица?

Ричард пожал плечами.

— Кавалер Тромба, несомненно, был человеком светским. Но почему вы его называете мерзавцем? Вы знакомы с ним?

— Слава богу, нет! Но я наслышан о нем от своего коллеги, синьора Джованни Луцио из Мюнхена. Почему я назвал его мерзавцем? Разве он не бежал из Венеции, потому что ему угрожал немедленный арест?

— Много достойных людей покинули Венецию по той же причине, — ответил Ричард. Он обменялся взглядами с Вениром. — И они не были ни мерзавцами, ни негодяями. Несколько мне помнится, против кавалера Тромбы было выдвинуто обвинение в масонстве. И это, вы думаете, является преступлением?

— Если это запрещено законом, — провозгласил Каретти, — то как иначе это может рассматривать?

Венир улыбнулся.

— В таком случае, написание поэмы о Венеции, которая не пришлась по вкусу правительству, в равной степени можно считать преступлением?

Каретти вспыхнул от смущения.

— Ваша светлость изволит шутить. Вы знаете, что я не имел в виду ничего подобного. Тромба совсем другое дело. Помимо масонства он еще и обманщик, фальшивомонетчик, шарлатан...

Надеясь, что тема исчерпает сама себя, Ричард промолчал. Но Венир снова спросил:

— Вы так и не сказали, почему вас так интересует этот человек.

— Потому, что у меня есть основания предполагать, что он сейчас находится в Бате.

— В Бате? — откликнулся Венир.

— Да. Синьор Луцио написал мне, что этот человек имел намерение отправиться в Англию. А сегодня в кофейне я услышал разговоры о маркизе ди Корлеоне, который подходит по описанию внешности и манере поведения. Если это один и тот же человек, я разоблачу ого. Возможно, вы, мистер Хэммонд...

Ричард поднялся с моста. Его искусство актера вновь сослужило ему важную службу. Но его лице было написано полнейшее равнодушие, хотя внутри все кипело. В его распоряжении оставалась всего одна секунда. Если он задержится дольше, последует неизбежный вопрос и ловушка захлопнется. Отрицать, что он знал ди Корлеоне или, что Тромба и ди Корлеоне — одно лицо, было бессмысленно, поскольку ложь скоро обнаружится и только усугубит его и без того сложное положение. С другой стороны, сказать правду означало совершить предательство своего друга.

— Прошу извинить меня, синьоры, — сказал он беспечным тоном. — Надеюсь, ваша светлость также простит мой уход... У меня еще пара поручений от лорда Марни... С вашего позволения, я смею надеяться на скорое...

— Хм-м! — произнес Каретти, когда дверь за Ричардом закрылась. — Ваш юный друг довольно бесцеремонен.

Но чувство ревности тут же вытеснило мысли о Тромбе из его головы, и он с удивлением уставился на Маризу, которая последовала за Ричардом в переднюю.

— Я хочу сказать тебе одно слово, Ричард, настоящее слово.

— Да, мадонна.

Они стояли близко лицом друг к другу около входной двери. Теперь, когда нужно было говорить откровенно, как найти подходящие слова? Мешают гордость и стыд. Мариза же не могла сказать: «Я не любовница синьора Каретти. Я люблю только тебя, и всегда буду, любить только тебя». Вот это были те, настояние, слова! Их она хотело бы произнести, но они слишком отвыкли друг от друга, да и времени было маловато.

— Я хотела...

— Да, Мариза?

Она подала ему руку.

— Ричард, мы можем остаться друзьями? Можем мы простить друг друга?

Он приложил ее руку к губам.

— Я единственный, кто молит о прощении.

Он действительно был искренен, но искренность еще не значит любовь, дружба — да. Но прощение не повернуло стрелок вспять, не устранило того, что произошло после времени их отъезда из Венеции. Оно не могло утолить его любовного жара к Амелии или изгладить впечатление, произведенное на него синьором Каретти.

Она сказала:

— Тогда все, что было, забыто и прощено?

Если бы в этот момент он мог заключить ее в свои объятия, то не было бы нужды во всех этих словах и объяснениях. Может, и возникло бы чудо, повернувшее время вспять. Но когда он только произнес:

— Ты слишком добра ко мне, кара!

И оно, улыбнувшись, отступила на шаг.

— Тогда все ясно: мы — друзья!

— Бог свидетель, я твой, — ответил он. — Всегда. Все, что в моих силах... все, о чем ты хочешь попросить меня...

— Благодарю, — произнесла она, распахивая дверь. — Я очень счастлива... я запомню...

Он ушел, зачарованный выражением ее глаз.

[1] Душа моя (фр.).

[2] Красавица (ит.).

Глава 40

40

В это вечер лорд Марни был зван к какому-то вельможе на ужин, и Ричард не смог с ним посоветоваться от относительно сложившейся ситуации «Каретти против Тромбы». Однако время было дорого, и он решил немедленно известить кавалера о своем недавнем разговоре в доме Вениров. Наш авантюрист должен быть предупрежден, что кошка, образно говоря, уже вылезла из мешка.

Он застал маркиза садящимся за стол в обитой серыми драпировками гостиной и получил приглашение присоединиться к нему. Но, вместо того, чтобы выслушать новости, которые Ричард почерпнул из разговора с Каретти, похвалить его за изворотливость, с которой юноша избежал расспросов сардинца, Тромба отложил все дела на после ужина.

— Это один из моих принципов, — заметил он, делая знак двум лакеям, стоящим у стола, — никогда не мешать еду с делом. Так что пусть синьор из Турина подождет, мой дорогой мальчик. Мы займемся им в свое время. Мне думается, что вот это филе камбалы заслуживает твоего внимания.

В этот вечер у Тромбы было чрезвычайно веселое настроение. Хотя он намеревался ужинать в одиночку, на нем был лучший костюм, вполне подходящий для Ассамблеи, и вид у него был довольно внушительный. Свечи отбрасывали колеблющийся свет на его темное лицо и беспокойные глаза. Отблески лучей света играли на фальшивых бриллиантах его камзола, сверкали на гранях голубого берилла на его левой руке. Одна смешная история сменяла другую, и все они в большей части касались женского пола. За рейнвейном последовало бургундское. Маркиз с аппетитом ел и не забывал угощать Ричарда.

— Еще немного каплуна, веккио мио[1]... Попробуй вот этой оленины... Твое здоровье, каро!..

— У тебя сегодня хорошее настроение, — заметил Ричард, отхлебнув вина.

— Да, — кивнул Тромба, — и этим я обязан исключительно тебе. Судя по тому, что ты сказал, моему затворничеству подходит конец. Я терпеть не могу бездействия, а я сижу здесь уже три дня. Будет неплохо немного поразмяться. Но это мы обсудим позже.

Только покончив с десертом и оставшись вдвоем, Тромба слегка отодвинулся от стола и заметил:

— Расскажи мне о Каретти теперь. Что он за человек? Я его видел только мельком, помнишь, один раз в Венеции и один раз здесь неделю назад.

Ричард без прикрас нарисовал портрет напыщенного самодовольного дипломата.

— Ревнуешь? — улыбнулся Тромба.

— Нет, но мне он не понравился. Напоминает мне глупого самодовольного школьного учителя с круглыми глазками.

— Это плохо.

— Почему?

— Потому, что школьный учитель должен быть строгим. Он слишком плохо знает жизнь и не верит в компромиссы. — Тромба продолжал потягивать вино и, наконец, произнес: — Единственное, что нам с тобой остается, Ричард — это взять быка за рога. Мы должны сегодня же нанести визит синьору Каретти.

— Нанести визит?

— Да. Сегодня ты удачно избежал расспросов обо мне, но завтра тебе сделать этого не удастся. А я не собираюсь отсиживаться здесь в то время, как он расспрашивает обо мне и распространяет всякие сплетни. Он собирается разоблачить меня, а? — Тромба издал короткий смешок. — Мы должны дать ему шанс утихомириться. Если мы пойдем к нему сегодня же вечером, возможно, еще не будет поздно

— Но что...

— Послушай, Ричард. И пекусь о тебе в интересах лорда Марни так же, как и о своих собственных. Вы оба были добры ко мне, и я не собираюсь платить вам черной неблагодарностью. Главный козырь, на который Каретти делает ставку — это то, что Тромба и маркиз ди Корлеоне — одно и то же лицо. Превосходно! Я признáюсь в этом ему до того, как он предъявит мне это обвинение и, несомненно, до того, как он сведет меня с Вениром или балериной для подтверждения этого. Это обезопасит тебя и твоего отца, ибо раз маркиз ди Корлеоне предпочитал жить в Венеции под другим именем, это его личное дело. Несомненно, это вызовет недоумение, но ничего преступного в этом нет. Ты следишь за моей мыслью?

— Кажется.

— Бениссимо. Далее, главным обвинением, выдвинутым против Тромбы в Венеции, было то, что он относится к масонам, что также не является преступлением, по крайней мере, в Англии. В таком случае, что останется в руках у Каретти? Только письмо его паршивого коллеги из Мюнхена. Но Мюнхен далеко, особенно, если учесть военное положение страны, понадобится немало времени, чтобы подтвердить обвинения против человека моего ранга, к тому же пользующего покровительством лорда Марни. Возможно, школьный учитель в Каретти поймет это?

Ричард кивнул.

— Это так, но что если его поддержит венецианский посол в Лондоне?

— Не страшно, — махнул рукой Тромба. — Он сам склонен к франкмасонству. К тому же он в долгу перед моим старым другом и покровителем сенатором Гримани из Венеции, который дал мне рекомендательное письмо к нему. И, наконец, последнее. Будучи в Лондоне, я предпринял некоторые меры предосторожности, выиграв у него в карты пятьсот фунтов. Если он отнесется ко мне недоброжелательно, то его-то расписка всегда у меня!

— Понимаю.

Но Ричард понимал гораздо больше. Он видел, как страх перед разоблачением засасывает его и милорда Марни в сети этого блестящего проходимца. Он видел, к каким последствиям ведет даже самая невинная ложь, что даже его отцу, человеку столь высокого ранга, нелегко справиться с ними. И все же ложь того или иного сорта служила своеобразной валютой в этом блестящем мире. Он почувствовал приступ панического страха, как муха, попавшая в паутину, пытается вырваться на волю, но нить слишком крепка.

— Зачем тебе нужно, чтобы я шел с тобой к Каретти?

Тромба с безразличием пожал плечами.

— Это, в общем-то, на твое усмотрение. Мне казалось, что ты захочешь пойти. Без сомнения, я нанесу ему визит и буду вынужден сослаться на разговор с тобой. Будет более прямо и по-мужски, если ты просто сведешь нас вместе, а все остальное я уже беру на себя.

Ричард не мог не признать, что это лучший вариант. Питая открытую неприязнь к Каретти, он не хотел, чтобы тот счел его болтуном или трусом. Это и решило дело.

— И согласен, — сказал он.

Тромба посмотрел на часы.

— Сейчас половина девятого. У нас есть еще время для партии в бильярд. Каретти живет неподалеку от дома Венир на Трим-стрит. Мой слуга сообщил мне, что он ложится рано, но я думаю, что в девять часов будет в самый раз.

Что-то в его манере насторожило Ричарда.

— Надеюсь, ты не собираешься применять никакого насилия? В противном случае, я просто умываю руки.

Встав из-за стола, Тромба потянулся как огромная кошка.

— Сегодня вечером ни в коем разе, Ричард. Можешь не волноваться, он получит свой шанс.

Домохозяйка Каретти провела их в гостиную. Небольшая двухкомнатная квартирка было обставлена просто. А вскоре послушались шаги на улице, и звук открываемой двери возвестил о возвращении хозяина. Ричард представился домохозяйке, и теперь она, по всей вероятности, сообщила Каретти о их визите, поскольку тот был совсем не удивлен, войдя в комнату, хотя и приветствовал Ричарда довольно холодно.

— А, мистер Хэммонд. К вашим услугам, сэр.

Похоже, что он не уловил имени своего второго гостя, потому сейчас вопросительно взглянул на Тромбу. Но он слишком хорошо знал кавалера по описаниям, чтобы сразу не понять, с кем он имеет дело. Голова у Каретти пошла кругом, а выражение лица слегка изменилось.

— Мне кажется, мы не знакомы с этим джентльменом.

— Маркиз ди Корлеоне — мистер Каретти, — представил их друг другу Ричард по-итальянски. — За ужином я сообщил маркизу о нашем разговоре и он пожелал встретиться с вами.

По сравнению о рослыми посетителями, Каретти казался совсем крошечным. Несомненно, он почувствовал надвигающуюся угрозу. Но он не отступил.

— О нашем разговоре? — переспросил он. — Но у меня создалось впечатление, что вы делали все, чтобы избежать его. Кажется, теперь я начинаю догадываться, почему.

— Да, — ответил Ричард. — Вы собирались задать мне вопрос, на который вам лучше всего ответит сам маркиз.

Каретти поджал губы.

— Надеюсь, что его ответ удовлетворит меня. Я очень надеюсь...

Его прорвал смех Тромбы.

— В самом деле? Почему, мой маленький магистр? — он снова рассмеялся. — Допустим, я пришел сюда не для того, чтобы давать ответы — удовлетворительные или нет, — а затем, чтобы намекнуть вам кое о чем, как тогда?

— Мне не нравится ваш тон. И я не вижу ничего...

— Перестаньте выгибать брови, — вставил Тромба. — Это меня раздражает. И запомните одно: ваши симпатии меня нисколько не волнуют, так что можете оставить их при себе.

— Вот как? — Каретти повернулся к двери, но Тромба крепко схватил его за руку. Маленький сардинец не смог сдержать гримасу боли.

— Марчелло! — предостерегающе воскликнул Ричард.

— В чем дело? Я просто пытаюсь переубедить синьора Каретти. Похоже, он крепко заблуждается относительно цели нашего визита. Вместо того чтобы оценить ту доброту...

— Отпустите мою руку, — задыхаясь, выкрикнул Каретти.

— ...которую мы оказываем ему, он корчит из себя очень важную персону, — продолжал Тромба. — И он берет на себя роль судьи. Он считает, что я здесь для того, чтобы давать удовлетворительное объяснения, возможно, даже покаяться. Гранд Дио! Как он ошибается!

Каретти обладал определенной храбростью, но она в этот момент ему не помогала. Он не привык к применению против него физической силы, когда разговоры уже бесполезны. Под тяжелым взглядом Тромбы он весь съежился и поник.

— Какую же цель вы преследуете в таком случае?

— Вот так-то лучше, — кивнул его собеседник. — Мы что, так и будем стоять, как лакеи? Я предлагаю всем присесть.

— Как вам будет угодно, — сказал Каретти.

Все трое опустилась на стулья. Тромба скрестил ноги, достал табакерку и взял оттуда шепотку табака.

— Начнем с того, — сказал он, — что сегодня вечером вы упомянули обо мне в выражениях, которые затрагивают честь любого дворянина. Вы, кажется, говорили о том, что собираетесь разоблачать меня. Это так?

Каретти судорожно сглотнул, прежде чем ответить, но не уклонился от ответа на вопрос.

— Да, если вы тот же человек, что бесчестный мошенник, известный в Венеции и Мюнхене под именем Марчелло Тромба. В противном случае, нет. В противном случае я готов принести вам свои извинения.

— Ну, разумеется, я — Марчелло Тромба и я же маркиз ди Корлеоне, я пользуюсь обоими именами, но откуда вам известно, что я — бесчестный мошенник?

— У меня есть сведения о вас от человека безукоризненной честности, моего старого друга, резидента его величества короля Сардинии в Мюнхене, Джованни Луцио.

— И вы верите на слово его обвинениям против человека моего ранга, пользующегося покровительством самого милорда Марни, принятого в высших кругах английского дворянства?

К этому времени Каретти уже полностью оправился от временного шока. Как может какой-то дешевый мерзавец так разговаривать с ним, членом дипломатического корпуса, представителем дома Савоев в Лондоне? И он снова поднял брови.

— Мне известно, что один из ваших талантов заключается в способности проникать в высшие круги, с тем чтобы заниматься там надувательством. Поэтому я не удивлен, что вы сумели преуспеть здесь. Что касается лорда Марни, — он холодно взглянул на Ричарда, — я предполагаю, что в этом замешан мистер Хэммонд. Надеюсь, что он только обманутая жертва. Мне было бы горько думать, что он ваш сообщник.

— Видишь, Ричард? — улыбнулся Тромба. — Теперь ты тоже превращаешься в бесчестного мошенника.

Ричард подумал о паутине. Шаг за шагом, все глубже и глубже. Он чувствовал себя все неуютнее. Разумеется, он не был обманутой жертвой Тромбы. Но значит ли это, что он стал его сообщником? Обвинение было высказано довольно прямо.

— Не извращайте мои слова, — продолжал Каретти. — Мистер Хэммонд меня не волнует.

— Ей-богу, — сказал Тромба, крутя в пальцах табакерку, — как ты был прав, Ричард, описывая его, как школьного учителя! Но, к его несчастью, он-то имеет дело не со школярами. Итак, вы намерены разоблачить меня, сеньор профессор? Наказать меня розгами, а?

Голос Каретти слегка дрожал.

— Я намерен опубликовать письмо моего коллеги.

— Почему? — Тромба, казалось, сгорал от любопытства.

— Потому что я человек чести и мой долг предупредить невинных людей, среди которых много моих личных друзой, об опасности, которую таят в себе ваши уловки. После этого они могут поступать так, как им заблагорассудится, но моя совесть будет чиста. Позвольте мне также заметить, что ваша репутация уже начинает дурно пахнуть, судя по тому, что я сегодня слышал в кофейне. Мне кажется, что ваше пребывание в Англии, мессир Марчелло, подходит к концу.

К удивлению Ричарда, Тромба согласно кивнул.

— Да, возможно, вы и правы. — Затем он беспечно добавил: — А как насчет вашего пребывания в Англии, синьор Резидент?

— Я вас не понимаю.

— Я думаю, что вы и в самом деле не понимаете. Странно, но для человека вашего возраста и положения вы поразительно скучны. Просто поразительно. — Его голос был бархатным, но в нем отчетливо слышалась скрытая угроза. — Мы, наконец, вплотную подошли к цели моего визита. Я хочу, чтобы вы это поняли.

Он открывал и закрывал крышку табакерки. Теперь он захлопнул ее совсем и положил в карман камзола. В тишине комнаты щелчок был слышен отчетливо.

— Сомневаюсь, — продолжал Тромба, — чтобы ваш уважаемый коллега из Мюнхена в своем письме обрисовал до конца всю правду обо мне. Мне представляется, — он передразнил тон Каретти, — что человек чести должен был счесть своим долгом предупредить невинных людей и, в частности, вас лично, о той опасности, которая возникает, когда становятся мне поперек пороги.

Каретти промолчал.

— Не думаю, что он поступил с вами по-джентль­мен­ски, синьор Каретти, хотя, несомненно, что вы питаете к нему сильную привязанностъ, что даже готовы незамедлительно взять на себя бремя его мести. Но вы не должны заблуждаться. И не уеду отсюда из-за вашего «долга» и «чистой совести». И я говорю вам: если вы каким-то образом окажетесь у меня на дороге, можете считать себя покойником.

Спокойный тон, которым были сказаны эти слова, придал им двойной эффект. В тишине было слышно только тиканье часов да шаги одинокого прохожего за окном. Ричард уставился на камин.

Наконец, Каретти удалось выдавить из себя несколько слов:

— Вы угрожаете мне!

— Я рад, — ответил Тромба, — что до вас стал доходить смысл моих слов.

— Вы, кажется, забыли, что в Англии существуют законы!

— Нет, и я даже помню о существовании закона против клеветы. Вы так тупы, синьор Каретти, что вынуждаете меня думать за вас. Если вы опубликуете письмо Луцио, то тем самым предадите гласности ничем не подтвержденную клевету неизвестного лица на человека, который занимает в Бате определенное положение. Вы бросите тень не только на меня, но и на лорда Марни и мистера Хэммонда. Вы подумали об этом? Однако это пусть вас не волнует. У меня нет намерения связываться с судьями и адвокатами. Я тоже человек чести, и таковым меня считают в Бате. Существуют определенные законы чести, пусть даже неписанные, которые требуют немедленного удовлетворения на поле боя.

Каретти гордо поднял голову:

— Неужели вы считаете, что я буду драться с таким бандитом, как вы?

— Об этом я не подумал, — улыбнулся Тромба. — Возможно, вы предпочтете, чтобы вас высекли, со всеми последствиями, которые это будет иметь для вашего здоровья и социального положения. Вам решать.

— Высечь?! — У Каретти затряслась руки и чтобы унять дрожь, он схватился за подлокотники кресла. — Я вас так свяжу по рукам и ногам, что вы и пикнуть не посмеете.

— Сколько угодно, — ответил Тромба, — но вы только не воображайте, что это вас спасет. — Он повернулся к Ричарду. — Так вот, кстати, о розгах! Представь себе высеченного школьного учителя! Если он выживет, ему придется некоторое время пожить здесь, — и в Турине!

С трудом сдерживая негодование, Каретти произнес:

— Ты, мерзавец! Хотел бы я знать, что ты выгадаешь, напав на меня. Когда письмо будет опубликовано, твои крылышки будут подрезаны, что бы ни произошло!

— Верно, — согласился Тромба. — Я этого не отрицаю. А потому месть — это величайшее наслаждение, синьор Резидент. В этом и будет заключаться моя выгода.

Он внезапно выпрямился во весь рост, возвышаясь над маленьким человечком в кресле.

— Поразмыслите над этим. У вас есть трезвый ум и, возможно, вы придете к заключению, что забыть меня и не вмешиваться в то, что вас в действительности не касается, — не такая уж дорогая плата за жизнь. Если же вы болван, чего я очень опасаюсь, то вы позволите «долгу» и «совести» вырыть для себя могилу. Только, пожалуйста, не обманывайтесь мыслью, что все это только пустые угрозы!

Возможно, что в отсутствие Ричарда Каретти повел бы себя как-то иначе. Но отступить перед лицом потенциального соперника, который может рассказать об этой сцене Маризе, — это было слишком даже для джентльмена. Уязвленное самолюбие толкнуло его на широкий жест, который в тот момент казался вполне оправданным. Он поднялся на ноги и обратился к Тромбе:

— Мне не о чем думать. Я отказываюсь заключать соглашение с таким негодяем, как вы. Письмо будет опубликовано обязательно, а я, со своей стороны, приложу все старания, чтобы выставить вас в истинном свете. Ваши угрозы ничего не изменят, смею вас уверить. А теперь прошу вас и вашего друга немедленно покинуть мой дом.

Нельзя сказать, что это неожиданное сопротивление застало Тромбу врасплох. У него не было причин полагать, что дело решится так скоро. Но элемент неожиданности был, и он на мгновение застыл в изумлении.

— Значит вы так! — воскликнул он. — Хорошо же!

Что-то в этом голосе и движении тела встревожило Ричарда, и он сделал шаг в сторону кавалера. Но напряжение тут же спало.

— Очень хорошо, — добавил Тромба. — Оставайся дураком до конца. Пойдем, Ричард. Мы его честно предупредили.

Каретти следовало бы этим удовольствоваться, но он, наслаждаясь произведенным его словами эффектом, поспешил нанести еще один укол.

— И я намерен проверить одну из ваших угроз, — продолжал он. — Вы говорили об удовлетворении так, как будто и в самом деле заслуживаете джентльменского обращения. Что ж, поразмыслив, я решил укоротить ваш петушиный гребень и дать вам удовлетворение, если вы того пожелаете. — И он добавил то, чего никак не следовало добавлять: — В чем лично я сомневаюсь.

На этот раз в глазах Тромбы было написано неподдельное удивление. Затем он расхохотался.

— Ей-богу, Ричард! — воскликнул он, снова обретя дыхание. — Сколько живу, не перестаю удивляться непредсказуемости человеческой природы. — Затем он обратился к Каретти. — Слова, достойные мужчины, мой маленький школьный учитель! Поздравляю вас. Так значит, письмо будет опубликовано?

— Разумеется, в любом случае.

— В таком случае, не будем тянуть с этим. Я требую удовлетворения сейчас же. Ричард, ты будешь моим секундантом. Я думаю, синьор Каретти будет настолько добр, чтобы представить тебя одному из своих друзей, с которым вы обговорите условия поединка.

На этот раз настала очередь Каретти удивляться. Он не ожидал, что расплата за такой широкий жест последует так скоро. В действительности, когда вся эта бравада выветрилась у него из головы, он впервые осознал, чем все это ему грозит. Но под вызывающим взглядом Тромбы, он мог только ответить согласием.

Он прочистил горло.

— Да... Капитан Хью Майлз. Он проживает в гостинице «Медведь».

— Прекрасно. Пусть будет капитан Майлз. Право выбора оружия остается за вами. Это ваше личное дело, но я советую вам пистолеты. На шпагах вы не продержитесь против меня и минуты. Моя рука на два дюйма длиннее вашей.

Каретти тупо смотрел перед собой.

— Вы, конечно, понимаете, — продолжал Тромба, сверля его острым взглядом, — что дуэль должна сохраняться в строжайшей тайне, это вопрос чести. Если нам помешают, это будет означать только одно. Надеюсь, вы это понимаете?

Каретти промолчал.

— А? — настойчиво повторил Тромба. — Или вы уже рассчитываете на вмешательство извне?

— Нет, — ответил тот. — Разумеется, нет.

— Тогда до послезавтра, сеньор резидент. А теперь мы, с вашего позволения, удаляемся.

Тромба перекинул плащ через руку и надел шляпу. Но когда они с Ричардом уже подходили к двери, он обернулся, ослепительно сверкнув белозубой улыбкой.

— Держите руку крепче, школьный учитель. Потому что если вы промажете, то я не промахнусь.

[1] Дружище (ит.).

Глава 41

41

В холодной предрассветной мгле утра третьего дня Ричард шагал к дому Тромбы, неся под плащом саквояж с дуэльными пистолетами. Перед воротами его ждала повозка, кучер и две лошади. Прежде, чем он успел постучать в ворота, из дома вышел Тромба, закутанный в длинный дорожный плащ. В темной высокой шляпе его лицо казалось еще более жестким и суровым.

— Вы уедете сразу... после этого? — спросил Ричард, понижая голос.

— Либо сразу, либо не уеду вовсе.

В обязанности секунданта входило поддерживать дуэлянта.

— Я не сомневаюсь в исходе.

— Я тоже, — ответил Тромба. — Но излишняя самоуверенность — плохая примета. Как бы то ни было, я уже отправил свои вещи еще вчера. Они будут ждать меня на корабле.

— Из Бристоля, я полагаю?

Тромба покачал головой.

— Бристоль — слишком очевидно. Может разразиться скандал. Я не говорю тебе, откуда я отплываю, чтобы ты искренне мог ответить, что не знаешь. Сначала я отправлюсь в Ирландию, а оттуда уж как-нибудь доберусь до Парижа. Там я договорился о новом представлении с помощью мадам де Ланды. На этот раз это будет трюк с лотереей. Мы будем партнерами.

Зная Амелию, Ричард не удивился. Светские женщины частенько занимаются деловыми аферами.

Тромба обернулся, чтобы посмотреть на дом, в котором он начинал свою здешнюю карьеру.

— Да, — пробормотал он, — это был неплохой сезон, я не в праве жаловаться. Но, боже, сколько бы я сумел сотворить, если бы не этот болван из Турина! — В этот момент он напоминал сатану, точащего зубы. Но затем он улыбнулся. — Знаешь, я бы не променял ни минуты из того наслаждения, которое я предвкушаю в течение следующего часа, даже за десять тысяч фунтов стерлингов. Оружие у тебя? Прекрасно. Пора трогаться.

Они залезли в повозку. Слуга взобрался на одну из оседланных лошадей, ведя другую в поводу. По прямой до места дуэли было недалеко. Сразу же за Милк-стрит начиналось открытое поле, известное под названием «Королевского луга». Но прямой дороги туда не было, поэтому езда заняла у них некоторое время.

— Ты, кажется, подавлен, — неожиданно заметил Ричарду его компаньон. — Из тебя чертовски никудышный секундант. Ты должен подбадривать меня шутками и снимать у меня напряжение. Волноваться-то должен я. Вместо этого мне приходится утешать тебя. — Он положил руку в перчатке на колено Ричарду. — Не тревожься, я счастлив, как невеста под венцом. Частенько мне приходилось драться с хладнокровием — это не так весело. Но сегодня — м-м-м! — Он сделал глубокий вдох. — Единственное, о чем я сожалею, что мы деремся не на шпагах. И мог бы поиграться с ним подольше!

— Ты сам предложил пистолеты, — заметил Ричард, чтобы заполнить паузу.

— Да. Вопрос чести. Дать этому болвану любое преимущество.

«Небольшое преимущество», — подумал Ричард, вспоминая ставки, которые Тромба выигрывал у молодых аристократов по стрельбе из пистолетов, не говоря уже о его зорких глазах, ледяных нервах и железной уверенности в себе. Он подумал, что Каретти едет на встречу совсем с другим настроением.

— Возможно, он предпочтет извиниться, Марчелло?

— Слишком поздно, — ответил Тромба. — Я думаю, его заявление уже в печати. Сегодня его будет читать весь Бат. Но, — добавил он, — не думаю, чтобы он прочел его сам. Слушай, у меня идея, я тут прикинул, в какое место ему попасть. Слушай, я ставлю десять фунтов, что прострелю ему один из его круглых рыбьих глаз. Принимаешь пари?

— Нет, во имя Бога! — ответил Ричард.

— Не принимай этого так близко к сердцу, мальчик, — рука в перчатке дотронулась до его колена. — Я должен был об этом подумать. Господи! Я вспоминаю свое состояние перед первой дуэлью. Нервничал, как и все новички. Пустой желудок и все такое. Ничего, к этому привыкаешь. — Он сменил тему. — Кстати, передай мои поздравления графине. Объясни, почему я не смог с нею попрощаться. Можешь добавить, что в Париже я ожидаю ан энтри[1] во всех смыслах слова.

Повозка свернула с Милк-стрит на пыльную проселочную дорогу, пересекавшую Королевский луг.

— Останови здесь, — крикнул Тромба в окно кучеру через несколько минут. Они вышли из повозки. — Остаток пути пройдемся пешком. Ричард, вели кучеру, чтобы он дожидался тебя здесь, он может не понять мой английский, скажи ему, что я отправился кататься верхом.

Ричард передал его указания кучеру, который ухмыльнулся и подмигнул.

Светало, они прошли остаток пути и вскоре достигли небольшой лужайки на берегу реки.

— А их еще нет, — выругался Тромба. — Если этот мерзавец провел меня, я отыщу его под землей, пусть меня даже за это повесят!

Но минуту спустя они заметили группу людей, приближающуюся с другой стороны. Впереди шли Каретти и капитан Майлз. За ними следовал человек с саквояжем, очевидно, врач, и еще один офицер в мундире того же полка, что и Майлз, который должен был играть роль арбитра.

Последовали приветствия и представления. Бросив взгляд на Каретти, Ричард заметил его бледное лицо и бегающие глаза. Наверное, он не смыкал глаз всю ночь. Он двигался подпрыгивающей походкой, сложив руки за спиной. Это был тот типичный случай, когда воля противостоит страху. Если бы он сейчас сдался, спраздновал труса, он бы все равно не смог бы пережить свой позор; все его обвинения против Тромбы были бы аннулированы его собственной трусостью. Он посмотрел на Тромбу, встретил его холодную улыбку и отвернулся.

Капитан Майлз представил собравшимся майора Уайтлока, который должен был соблюдать правила дуэли, и тот спросил у них, собираются ли джентльмены продолжать ссору, и, получив утвердительный ответ, зачитал короткое соглашение о правилах проведения дуэли, которую оба участника тут же и подписали. Затем он внимательно осмотрел пистолеты, похвалил их легкий спуск и начал заряжать, пользуясь шомполом, который захватил с собой из дома.

Подойдя к Ричарду, Майлз произнес вполголоса:

— В жизни не видел такую тряпку, как этот Каретти. Я думал, он упадет без памяти прежде, чем мы доедем. Пришлось накачать его бренди. Я молю бога, чтобы он продержался до начала дуэли. Посмотри на Корлеоне — холоден, как сталь! Возможно, он и мошенник, но он — настоящий мужчина!

Тромба по-французски обменивался с Уайтлоком мнениями относительно пистолетов. Каретти стоял, глядя на реку, полностью отключившись.

— Итак, джентльмены, — произнес майор, держа пистолеты за длинные стволы. — Прошу!

Каретти негнущейся рукой выбрал один из них, губы его побелели.

— Расслабьтесь, сэр, — прошептал ему его секундант. — Держите себя свободно.

Тромба скинул плащ на руки Ричарду и после этого взял пистолет.

— Вы будете стоять друг к другу спиной, — напомнил им Уайтлок. — После того, как я начну считать, вы сделаете по десять шагов каждый, повернетесь, взведете курки и можете стрелять как вам вздумается.

Дрожа от напряжения, Ричард почувствовал, что в душе он болеет за Каретти, несмотря на всю свою неприязнь к этому человеку. В его облике и поведении было нечто человеческое, в противовес ненавистной невозмутимости Тромбы.

Оставалась, конечно, еще одна надежда. Они оба могли промахнуться, или только ранить друг друга. В этом случае долг чести будет уплачен, а Тромба проиграет...

— Один, два, три, четыре... — считал Уайтлок.

Каретти двигался, как заводной автомат. Тромба шел так, как будто пересекал столовую комнату.

— Десять!

Они оба повернулись. Щелчок взводимых курков в тишине показался оглушительным. Вытянутые руки начали поднимать оружие.

Но затем случайно или нарочно, от смятения или нервозности Каретти выстрелил, не дожидаясь команды.

Тромба пошатнулся и сделал шаг назад от удара пули, угодившей ему в плечо, но удержался на ногах. На его рубашке расплылось красное пятно, и он с гримасой боли схватился за раненое плечо. В тот же момент Уайтлок закричал на Каретти:

— Черт вас побери, сэр! Этому нет оправдания!

Сардинец опустил разряженный пистолет, глядя на Тромбу ненавидящим взглядом.

Капитан Майлз даже застонал от отвращения, а Ричард кинулся вперед. Но он успел сделать всего три шага, как Тромба подал ему знак оставаться на месте.

— Рана легкая, фио мио... Мы еще не закончили... — И, переложив пистолет в другую руку, добавил: — Я могу с таким же успехом стрелять и левой. Майор Уайтлок, — произнес он с трудом, коверкая английские слова, — вы не подали команды.

— Огонь! — рявкнул офицер. И добавил вполголоса: — Надеюсь, вы продырявите мерзавца.

Тромба медленно поднял руку.

Остатки храбрости покинули Каретти. Пистолет вывалился из его руки. Мгновение он оставался неподвижным, затем выбросил вперед руки, как бы заслоняясь от невидимой пули.

— Нет! — закричал он и наполовину повернулся.

Грянул выстрел. Каретти пошатнулся и рухнул ничком наземь, несколько раз дернулся в конвульсиях и затих. Пока врач и Майлз склонились над его распростертой фигурой, Уайтлок приблизился к Тромбе.

— Месье Корлеоне, примите мои поздравления с отличным выстрелом. Вы — настоящий мужчина и джентльмен, сэр. Черт меня подери, если я видел, чтобы кто-нибудь держался с таким же достоинством, как вы. Надеюсь, вы не так серьезно ранены?

Тромба покачал головой.

— Благодарю вас, ничего страшного. Простите, что говорю по-французски. — Он сделал движение правой рукой, хотя ему пришлось стиснуть зубы от боли. — Ерунда! Кость не задета, мне кажется. — Когда подошел Майлз, кавалер бросил взгляд на тело, лежащее на траве. — Что с ним?

— Дважды мертв, — отозвался капитан. — Точно в голову. Красивый выстрел! Ей-богу, есть что вспомнить! Левая рука, движущаяся цель и все такое. Примите мои поздравления, сэр. — Он пнул ногой почву. — Какой жалкий конец! Господи! Быть убитым сзади! Фу!

Тромба улыбался.

— Жаль, что ты не принял моего пари, Ричард. Сейчас у тебя в кармане было бы лишних десять фунтов. Но тогда я не предполагал, что его придется бить влёт. Ты не попросишь у врача намного бренди? Я истекаю кровью.

Когда бренди принесли, он сделал паузу перед тем, как выпить, и поднял чашку вверх.

— За синьора Резидента! Наши счета теперь оплачены полностью! — Он бросил взгляд на Ричарда. — «Долг» и «совесть» удовлетворены. Не будьте так жестоки к покойному, джентльмены, когда будете рассказывать о случившемся. Человек, дискредитировавший себя полностью? Несомненно. Но я думаю, он был таким во всем. Поразмыслите на досуге. И вы придете к мнению, что он держался лучше, чем когда-либо. Выбейте это на его надгробной плите.

Позже Майлз и Уайтлок решили, что это было чрезвычайно благородно со стороны Корлеоне. Негодяй он или нет, но сегодня вечером в «Медведе» за кружкой пива они поведают остальным джентльменам о его блестящем поведении на дуэли.

Подвергнувшись принудительному осмотру хирургом, с рукой, свисающей как плеть, Тромба вежливо отклонил все протесты против того, чтобы он скакал верхом в таком состоянии. В неизвестном порту его ожидал корабль, и седло казалось ему предпочтительное, чем камера тюрьмы. Нет, он прекрасно справится с лошадью и одной рукой. Затем он подарил саквояж с пистолетами Уайтлоку, а Ричард помог ему взобраться в седло.

Закутанный в свой длинный плащ, Тромба некоторое время посидел в задумчивости, как черный ястреб перед полетом.

— Ариведерчи, каро веккьо![2] Надеюсь, мы еще свидимся. Прими мою благодарность и передай поклон лорду Марни. Балерине скажи, что я желаю ей удачи с новым покровителем, — прощальный кивок всем остальным.

— Адьё, месье!

Он пришпорил лошадь, и та галопом рванулась с место. За ним последовал слуга. Ричард некоторое время спустя успел заметить верх его шляпы, мелькнувшей над кустами, но вскоре и топот копыт смолк в отдалении.

— Чертов игрок! — сказал Майлз.

Трясясь на обратном пути в пустой коляске, Ричард мысленно возвращался, в основном, к Каретти, который изо всех сил старался держаться храбро, но так и не сумел выстоять до конца. Это не имело смысла... А что имеет смысл в этом проклятом сумасшедшем мире? Да, насмешливая эпитафия Тромбы — «он держался лучше, чем когда-либо» — имела свой смысл.

[1] Допуск; первое блюдо (после закуски) (фр.).

[2] Пока, старина (ит.).

Глава 42

42

Лорду Марни понадобились все его весьма обширные связи и престиж, чтобы замять скандал, вызванный обвинениями, которые Каретти успел опубликовать в печати, и бегством самого Тромбы из Бата. Если бы Марни и его сомнительного происхождения сынок не поддерживали мнимого маркиза, ему не удалось бы так легко обвести всех вокруг пальца.

На публике Марни старался избегать нападок критиков. Если они были ниже его по социальному положению, он попросту игнорировал их. Если же это были люди его ранга, он отделывался грустными шуточками, признавая, что они с Ричардом пострадали от Корлеоне больше всех. Но дома он провел немало часов в мрачных раздумьях.

— Что касается меня, — говорил он Ричарду, — то здесь я совершенно спокоен. Пусть собаки брешут. Их ярость длится не дольше, чем их любовь. На следующую ассамблею в Лондоне они прибегут ко мне, виляя хвостиками. Меня беспокоит твое будущее и чертовски беспокоит. Тут нам грозит мат. И я не вижу ни одного приличного хода. — Затем он мрачно добавил: — Если бы ты не был секундантом этого негодяя! Это решило исход дела.

Ричард в очередной раз объяснял ему мотивы своего поступка, и лорд в очередной раз согласился с ними.

— Да, я верю, что у тебя не было выбора. Он держал тебя на крючке. Но какое чертовское невезение! Вот последняя новость. Твоя карьера закончена не только в Бате, но и в Лондоне.

Он достал из кармана письмо и вручил его Ричарду. Анонимный автор письма предупреждал, что копия этого текста вскоре будет опубликована на страницах «Лондон паблик адвайзер». Письмо содержало небольшое эссе, озаглавленное «Возвращение Черного Барона», в котором острым, злым языком проводилась аналогия между неким мистером Х., примерным сыном одного из широко известных лордов, и его дедушкой-разбойником. Отмечая поразительное сходство мистера Х. с вышеупомянутым негодяем как по внешности, так и по манере поведения, автор послания давал краткий обзор его похождений в Бате в компании с итальянским мошенником, так называемым маркизом ди Корлеоне. Заканчивался он описанием смертельной дуэли и трагической гибели синьора Каретти, уважаемого члена дипломатического корпуса.

Далее автор статьи продолжал:

«Нам стало известно, что нечестивому мистеру Х. предложен блестящий пост при одном из дворов в Германии, где у него будет широкое поле для дискредитации Англии и применения своих низких талантов. И такой человек выбран для того, чтобы представлять нашу страну за границей! И все же мы смеем надеяться, что даже если герцог Н., известный своей всеядностью и способностью переварить все на свете, рискнет все же проглотить мошенника, его величество вступится за честь своей страны прежде, чем...»

Ричард вернул письмо отцу. Он уже достаточно настрадался в Бате, чтобы придавать ему какое-нибудь значение.

— Я и не знал, что я такой испорченный.

Марни пожал плечами:

— Мне кажется, я знаю, кто это написал. Несомненно, он использует твое имя, чтобы угодить в меня. Но на этом заканчиваются наши планы относительно иностранной службы, только и всего. Мои близкие друзья при дворе не посмеют обратиться к королю с подобным ходатайством. Ньюкасл даже не посмеет произнести твое имя.

Он выглядел таким сломленным, что Ричард не выдержал и положил ему руку на плечо:

— Умоляю вас, милорд, не убивайтесь так сильно. Мне безразлично, чем я стану заниматься.

— Но это не безразлично мне, — возразил Марни. — Я все время мечтал, что ты продолжишь мою карьеру, преуспеешь больше меня на дипломатическом поприще. Это несколько скрасило бы мою старость. Можешь называть это новой ставкой в игре, от которой я стал уже уставать. Но, чума их всех возьми! — Он выпрямился и привычно улыбнулся. — Я редко терпел поражения: выкручусь и на этот раз. Тебе скоро исполнится уже двадцать один год. Я позабочусь, чтобы тебя провели в члены парламента! Этому не в силах помешать ни король, ни министр, поскольку Бороу из Ашфорда у меня в кармане. Ты еще отличишься. Только между тем... — Он погрузился в раздумье, затем поднял голову: — Из этого может что-нибудь получиться... Помнишь поместье в Виргинии, которое я выиграл у молодого Фэрфакса? Так или иначе им требуется распорядиться. Допустим, ты им займешься на правах моего фактора. Шестимесячная отлучка из Англии тебе совсем не повредит. К тому времени, как ты вернешься, здесь уже все поуляжется. А ты приобретешь опыт и сможешь со знанием дела обсуждать те вопросы, которые касаются колоний, приобретающие сейчас все большее значение. Что ты на это скажешь?

Ричард выглядел неуверенным.

— Позвольте мне подумать, сэр.

— Подумай, — согласился граф. — Самая отвратительная штука в жизни — это не иметь никакого плана.

Однако поздно вечером, прогуливаясь перед сном по своей комнате, Ричард обнаружил, что идея поездки в Виргинию его мало привлекает. Что ему известно о выращивании табака или покупке негров? Да и какое ему дело до всего этого? Единственное, что волновало его в данный момент, так это желание перестать быть обузой для лорда Марни и начать самостоятельную жизнь. Но как и где? Этого он не знал. Он уже провалил с треском одну роль, уготованную ему отцом, да и потом его начинало уже порядком тошнить от светского общества. Вместо того чтобы ехать в Виргинию, не лучше ли вернуться на континент и попробовать заняться старой профессией. Впрочем, это тоже было невозможно.

Он обнаружил, что постоянно думает о Маризе. В день после дуэли он написал ей письмо, в котором постарался правдиво обрисовать свою роль в этом поединке, с тем чтобы она не считала его хуже, чем он есть на самом деле. Письмо вышло длинным и нескладным, зато было написано от всего сердца. Его лакей Бриггс отнес его в дом Вениров. Но ответа не последовало... Потом в его мыслях всплыла мадам де Ланды.

К его счастью, графиню, презиравшую светские условности, ни в малейшей степени не волновало ни общественное мнение, ни низость Тромбы, ни смерть Каретти. Ей доставляло удовольствие повсюду появляться с Ричардом: в своей карете, в залах для приемов, на Парад.

— Но, мадам, — втолковывала ей леди Мэри Коук, — разве вас совсем не беспокоит ваша репутация? Разве вам не известно, какие ходят разговоры и что мистер Хэммонд пользуется дурной репутацией «самой паршивой овцы в стаде»?

— О, мадам, — отвечала Амелия, — в интересах собственного спокойствия я давным-давно наплевала на репутацию. Что касается разговоров, то чем же еще всегда занимаются здесь люди, даже во сне? К тому же, мадам, чем паршивее овца, тем больше она мне правится. Она гораздо забавнее, чем просто овцы.

— Надеюсь, включая и маркиза ди Корлеоне?

— А его в особенности. Мне кажется, вы были того же мнения о нем?

— До того, как он показал себя негодяем, мадам!

— А-а, — сказала графиня, — ваша простота меня заинтриговывает. Если вы говорите это искренне, то я вам от всей души сочувствую. Но поскольку я предпочитаю верить обратному, не хотите ли присоединиться ко мне и принять понюшку табачку?

А позже она со смехом поведала Ричарду об этом разговоре и нарекла его Черной Овцой, или Нуаро[1].

— Пойдем, Нуарё, ты еще раз расскажешь мне о дуэли. Мне довелось видеть одну — украдкой, разумеется, — между месье де Люсиньяном и месье де Вривруре в мою честь. Тогда дрались на шпагах. Очень впечатляюще. Итак, месье Каретти выстрелил первым. Что было потом?

Ричард сильно подозревал, что ее любопытство в большей степени объяснялось стремлением подбодрить его.

— Ну же, не выгляди таким мрачным, — взмолилась она, наконец, после того, как он еще раз рассказал ей о дуэли. — Ты же говорил, что ему было уже за сорок. Значит, он уже прожил достаточно долго для мужчины — женщин это тоже касается. Я частенько указываю на это месье де Ланды. Он соглашается со мной только относительно женщин. Подумай только о всех его дуэлях и о моей несчастливой звезде! Ты подумай обо всех молодых людях, которые он уже убил! — Ее голова поникла. — У меня слипается глаза, Ричард. Отнеси меня в кровать, и я засну...

Однако скоро он потеряет и Амелию. Ее пребывание в Англии подходило к концу. По секрету она призналась ему, что и так уже задержалась на свой страх и риск. И Ричард чувствовал себя ужасно одиноким.

Она, со своей стороны, отказывалась даже говорить о расставании.

— Когда придет время прощаться, нам и так будет тяжело. Поэтому стоит ли начинать портить себе настроение заранее? Что касается меня, то я отказываюсь грустить. Я говорю себе: «Осталась еще целая неделя!», потом я буду говорить себе: «Осталось столько-то часов... минут». А потом... а потом... — Ее голос предательски сорвался и сник. — Ричард, я очень тебя люблю...

— Если бы не эта проклятая война! — взорвался Ричард.

— Мизерикорд![2] — запротестовала она. — Не пинай эту круглую коробку, перевязанную лентой. Там моя лучшая шляпа. Да, война. А что затем?.. Я не хочу говорить об этом, Нуаро. Силь те пле![3] Главное, помни, что ты проводишь меня в Бристоле. Это даст нам еще один день сверх недели... и еще одну ночь...

Вскоре после этого разговора, вернувшись однажды на Пьерпонт-стрит, Ричард обнаружил там письмо от Маризы. Он не стал торопиться вскрывать его. То, что ответ пришел с таким запозданием, не сулило ему ничего хорошего. И когда он, наконец, взломал печать на конверте, официальное приветствие «Синьор» и начало письма подтвердили его самые худшие опасения.

Он начал читать:

«В конце концов, я решила, что лучшим выходом будет написать вам, чтобы между нами все было ясно. Я не принимаю ваших объяснений по поводу того, что вы участвовали в убийстве синьора Каретти — единственно правильное название совершенного вами поступка. В ночь перед тем, когда произошла эта так называемая дуэль синьор, Каретти написал мне письмо, в котором подробно изложил все детали его разговора с вами и вашим другом Тромбой. Он не рассчитывал остаться в живых и хотел, чтобы я знала правду. Письмо было доставлено в утро его смерти. То, что такой бандит, как Марчелло Тромба, способен шантажировать, запугивать и под конец убить человека, меня не удивляет. Но я не предполагала, что вы окажетесь негодяем или пособником негодяя.

И еще одно. Что бы вы там себе ни вообразили, мои отношения с сеньором Каретти носили чисто дружеский характер, не более. Я не изменила своим принципам и не собираюсь делать этого в будущем. Надеюсь, что вы еще не столь циничны, чтобы сомневаться в моих словах.

Мариза Венир».

Как ни странно, но, прочитав письмо, Ричард не ощутил в себе того гнева, которым сопровождалась их встреча в Лондоне. Только безразличное признание ее правоты. Он хорошо представлял, в каком свете он выставил себя перед Маризой, тоже и перед Каретти, и в тот момент сам видел себя точно таким же.

Затем в возбуждении он схватил плащ и шляпу. Он не может оставить все, как есть. Он должен увидеть ее, пока этот порыв не прошел и гордость не заглушила в нем желания оправдаться.

Пока он шагал в северную часть города, начало уже смеркаться. Вот, наконец, и Трим-стрит. Ричард начал всматриваться в окна домов. А вот и номер пять. Неожиданно он вспомнил, что в этом доме проживает генерал Вульф. В памяти всплыл высокий молодой офицер с копной рыжих волос. Ричард замедлил шаг. Ведь, кажется, это Вульф предлагал ему купить пост в армии. Святый Боже! Вот оно, решение, которое он так искал! Армия... Карьера, которой он сможет добиться собственными руками, которая вынудит его покинуть Англию и избавить отца, лорда Марни, от его постыдного бремени. Мгновение он стоял, лихорадочно размышляя. Это казалось ему ответом на все вопросы. Затем, уже с явным облегчением, он зашагал к дому Вениров.

Дверь ему открыла Анзолетта, но при виде Ричарда она нахмурилась.

— Милорд! Я сожалею...

— Я знаю, синьора Амия, но я должен их видеть.

Он нежно отодвинул женщину в сторону и открыл дверь в маленькую гостиную. Женщина последовала за ним.

При звуках его голоса отец и дочь поднялись со стульев и повернулись лицом к двери.

— Зачем вы пришли? — спросила Мариза, тяжело дыша.

— Я не мог не прийти, после того, как прочитал ваше письмо. Вы не должны думать обо мне хуже, чем я сам. Я хотел, чтобы вы об этом знали, мадонна. — Он повернулся к Вениру: — Ваша светлость...

— Ричард... — начала она и замолкла.

— Я должен поблагодарить вас за ваш приход, — вмешался Венир. — Он очень важен для нас. Теперь мы снова сможем встречаться, как в добрые старые времена. Это очень великодушно с вашей стороны. Но сейчас нам тяжело говорить об этом. Позже, да... Завтра мы возвращаемся в Лондон. Надеюсь, вы нас навестите там?

— Если буду в Лондоне, ваша светлость. Видите ли, возможно, я вступлю в армию. В этом случае...

— В армию? — воскликнула Мариза. — Но ваш пост за границей? Я думала...

— Нет, с этим покончено.

Она шагнула к нему:

— Что вы хотите сказать?

— Да, собственно, что тут говорить? Высшее общество придерживается обо мне того же мнения, что и вы, мадонна, и думаю, что они и вы правы. Так что у меня нет ни малейшего шанса получить это назначение. Я рад этому. — Он прервался. — Помните пьесу, которую я когда-то писал в Венеции? Я хочу теперь попробовать себя в роли капитана Арлекина.

— Неужели ты всегда будешь чувствовать себя актером, Ричард? — сказала она с тоской в голосе. — Неужели все на свете для тебя только игра?

— Может быть, — пожал он плечами. — Но, по крайней мере, сейчас я не играю.

— Я знаю, — она протянула ему руку. — Если нам суждено будет встретиться снова, — ее глаза наполнились слезами, — мы сможем остаться друзьями.

Несколькими минутами позже он уже стучался в дверь Вульфа и, выяснив, что генерал дома, попросил передать ему просьбу принять его.

В тот же вечер он сообщил об этом лорду Марни.

— Мог бы посоветоваться со мной, — заметил тот, но вид у него был задумчивым.

— Несомненно, милорд. Но даже в этом случае, я хотел бы принять решение самостоятельно.

— Нельзя сказать, чтобы я тебя осуждал, — пробормотал граф, — раз мои планы относительно тебя рухнули. А как Вульф воспринял твой визит? Ему известны слухи, распространяемые в городе.

— Нам удалось достичь взаимопонимания. Что касается моего участия в дуэли, то он не придал ему никакого значения, сказал, что на моем месте поступил бы точно так же. И кроме того, милорд, — Ричард не смог сдержать улыбки, — ему нужны офицеры. Патенты на офицерские звания продаются свободно. Похоже, что служба в Канаде не пользуется большой популярностью, отец.

— Вполне вероятно, — сухо ответил граф. — Но где ты возьмешь деньги? Ты же претендуешь на чин лейтенанта, не так ли? Патенты стоят недешево.

— Вы щедро одаривали меня карманными деньгами, сэр. Я сохранил их достаточно.

— Чепуха! — воскликнул лорд Марни. — Раз мой сын решил вступить в армию, он не должен ни в чем нуждаться. Но лейтенантском жаловании ты умрешь с голоду. — Некоторое время он молчал, затем кивнул головой. — Да будет так. В целом, я думаю, ты мог бы поступить и хуже. И в то же время я не убежден, что ты мог бы поступить лучше. Закончи эту компанию достойно, и твоя честь будет восстановлено. А затем, — в нем вновь взыграли старые амбиции, — затем парламент! Посмотрим, как король посмеет отказаться дать тебе этот пост. Когда ты отправляешься в свою часть?

— Через десять дней, милорд, из Портсмута. Это место сбора. Но я не знаю, когда мы отплываем.

— Ну что ж, — сказал Марни, вновь обретая чувство юмора, — чем больше я думаю о твоем решении, тем больше оно мне нравится. Завтра я сам навещу Вульфа, и мы обсудим с ним вопрос о комиссионных. Не трать ничего на обмундирование. Я удваиваю твое содержание.

[1] Чернявый (фр.).

[2] Пощади! (фр.)

[3] Пожалуйста! (фр.)

Глава 43

43

В бристольской гостинице «Буш» Ричард в новеньком офицерском мундире с восхищением разглядывал свое отражение в зеркале, которое перед ним держал Бриггс. Он надел его впервые, не считая примерок у портного, который лихорадочно работал над ним несколько последних дней. Ричард находил свою форму восхитительной; алого цвета мундир с лычками его полка, белый жилет, пурпурная лента через правое плечо, желтовато-коричневые бриджи и черные сапоги с коричневыми отворотами, высокая шляпа с золотой каймой. От этого его высокая и без того фигура казалась еще выше.

— Мундир вам очень к лицу, сэр, — одобрительно бормотал Бриггс, поворачивая зеркало. — У вас такой воинственный вид, сэр!

Ричард улыбнулся.

— Надеюсь. Но я ведь даже не умею ходить в ногу и не знаю разницы между «Готовьсь!» и «На караул!». В жизни не держал в руках мушкета. Опытный пехотный офицер, Бриггс, знает это все.

— Осмелюсь сказать, сэр. Вас всему этому быстро научат в Портсмуте. Мало кто из дворян знаком с военным искусством. Я уверен, что ваша милость не уступит никому из них. Вы возьмете сегодня шпагу?

— Да. Гранд теню[1], как говорят французы. Со всеми регалиями.

Его прекрасная шпага с позолоченной рукояткой была подарена ему на прощание лордом Марни. Пояс плотно обтягивал фигуру Ричарда, и Бриггс не без труда всунул туда шпагу. Затем Ричард в очередной раз взглянул в зеркало. Превосходно!

— Бриггс, сегодня вечером ты можешь быть свободен, я ужинаю с мадам де Ланды. Позже ты мне не понадобишься.

Хорошо осведомленный и отлично вышколенный слуга поклонился.

— Слушаюсь, сэр.

— И приготовь все необходимее к отъезду. Корабль мадам отплывает с первым приливом. Когда я вернусь, мы сразу же отправимся в Портсмут.

Бросив последний взгляд на зеркало, Ричард вышел в узенький коридорчик гостиницы и направился в комнаты Амелии.

Это был великий момент. Желая удивить ее, ни он, ни по его просьбе Марни ничего не говорили ей о его новом назначении. По дороге из Бата он был одет в свой обычный гражданский костюм. Ричард представлял себе ее удивление, когда она увидит его в военной форме.

Он постучал в дверь и в ответ на приглашение войти, открыл ее. Амелия сидела перед трюмо спиной к двери в одном неглиже, а Стефания и Бабетта посыпали пудрой ей волосы. В комнате витал приятный запах дорогих духов.

Амелия ждала его прихода, поэтому произнесла, не поворачивая головы:

— А, это ты, мон шер. Подожди минутку, я сейчас закончу.

Но одна из служанок, завидев красный мундир, пронзительно вскрикнула. Попугай месье Коко поддержал ее своим хриплым голосом. Амелия тоже бросила взгляд в зеркало и заметила отражение незнакомого офицера. Сжав в руке отвороты ночной рубашки, она вскочила из-за столика и, повернувшись лицом к незнакомцу, обрушила на него бурю негодования.

— Что за наглость, сэр? Что означает ваше вторжение? Немедленно убирайтесь отсюда! О, господи... — У нее перехватило дыхание, а глаза сделались круглыми от удивления. — Ричард! — наконец, пролепетала она. — Ном де сьель![2] К чему этот маскарад? Ты чуть было не напугал меня по смерти!

— Но ты не кажешься испуганной! — рассмеялся Ричард. — У меня волосы дыбом встали. Ну, и приемчик!

— Но этот мундир, Ричард! Почему ты так одет?

— Лейтенант Хэммонд к вашим услугам, графиня.

— Ты шутишь?

— Отнюдь. Разве мы не говорили о том, что пока длится война, наши встречи будут невозможны? Вот я и решил закончить ее — истребить армии, захватить все цитадели — с единственной целью вновь стать вашим покорным слугой. Ну, как, похож я на фельдмаршала? — Он повернулся к горничным. — Что вы скажете мне, Стефания? Бабетта?

— Месье великолепен...

Глаза Амелии все еще были круглыми от удивления.

— Я не понимаю. Ты такой мошенник...

— Ничего подобного. Послушай...

— Нет, — остановила она его. — Подожди, я сейчас оденусь. Не могу же я в таком виде принимать офицера короля. — Она сделала легкий реверанс. — Месье, будьте так добры пройти в соседнюю комнату. Я буду через несколько мгновений...

— Знаю я, каковы эти мгновения применительно к Амелии, — запротестовал Ричард. — Обычно ты не гнала меня таким образом.

— Это так. Но я не допускаю незнакомых мужчин в свой будуар. А я незнакома с лейтенантом Хэммондом.

— Не будь жестокой. У нас осталось не так много времени, чтобы тратить его попусту.

Ее взор был непоколебим.

— Ничего, я потороплюсь.

Графиня сдержала свое слово. Не прошло и полчаса, как она вошла в комнату, одетая в жакет из темного вельвета, под которым виднелся серебристый корсет и плиссированная юбка. Волосы были перехвачены тонкой ленточкой из кружев, на шее матово переливалось нитка жемчуга.

— Ты прекрасна, как всегда! — заметил Ричард с поклоном.

— Я не хочу отставать от вас, месье лейтенант. Алый цвет хорошо сочетается с черным, не правда ли? А теперь объясните, что все это значит.

Он поведал ей об обстоятельствах, которые побудили его приобрести офицерский патент, и под конец рассказа она поверила ему.

— Я люблю тебя еще больше, чем прежде! — воскликнула Амелия. — Какая женщина устоит перед солдатом? И почему только мужчины в форме так привлекательны? Старая история Венеру и Марса — единственного бога, которого она любила. Но, мон петит[3], береги себя. Я хочу, чтобы мой мужчина был со всеми руками и ногами. Как донна Флорида в нашей пьесе. Помнишь?

— Еще как помню. Она была так бессердечна.

— Но, может быть, тебя оставят в Англии? — продолжала графиня. — Я надеюсь на это. А ты как считаешь?

— Нет, нас отправляют в Луисбург, а потом в Квебек.

— О, небо! — пробормотала она. — Это так далеко, на самом краю земли... Бедняжка! Увижу ли я тебя снова? — Она улыбнулась, положив руку ему на плечо. — Квебек? Это прекрасно! Там живет один из моих родственников, кузен по материнской линии. Как же его зовут? У меня плохая память на родственников... А, маркиз де Монкальм. Он часто бывал у нас в доме, в Париже. Я дам тебе письмо к нему.

— Возможно, мне не стоит находиться на дружеской ноге с французским генералом? — мягко возразил Ричард.

— Ты прав, — понурилась Амелия. — Как это глупо — вся эта война. Но никогда ничего нельзя сказать заранее. Возможно, вам доведется свидеться. В этом случае передай ему мои наилучшие пожелания и скажи, что я люблю тебя.

— Все готово, мадам, — произнес слуга, и Ричард с Амелией присели за небольшой столик рядом с камином.

Они достигли того момента, когда все, что они делали и чувствовали, было в последний раз: последний совместный ужин, последняя ночь. Тень расставания нависала над ними, омрачая даже напускную радость и жизнерадостность Амелии. Все чаще в разговоре возникали длинные паузы, все чаще незаконченные фразы повисали в воздухе. Стоя на пороге завтрашнего дня, они не могли не думать о нем.

— Сколько ты пробудешь в Ирландии? — спросил Ричард.

Поскольку из-за военных действий сообщение между Англией и Францией было прервано, Амелии приходилось возвращаться домой кружным путем. Графиня решила избрать маршрут не через Голландию, а через Ирландию, где у нее было небольшое имение в Корке и проживала многочисленная родня.

— Я не собираюсь там задерживаться, — ответила Амелия. — Несколько дней погощу у родственников под Кинсейлом. Они нашли контрабандиста, который согласился доставить меня на французское побережье — скорее всего, в Брест.

— Марчелло Тромба сейчас в Ирландии. Ты не рассчитываешь встретить его там?

Она покачала головой.

— Нет, но он приедет в Париж. Он тебе говорил о наших планах относительно лотереи?

— Да, и я, естественно, ревную.

— Но почему? Это будет, несомненно, выгодное предприятие. Он поразительно ловкий человек. А почему ты ревнуешь?

— Тебе следовало бы догадаться.

Некоторое время Амелия глядела рассеянно, занятая своими мыслями, потом улыбнулось.

— А-а, ты об этом! Ну, а почему бы и нет? Тебя ведь не будет. А он очень привлекательный мужчина. Надеюсь, ты не рассчитывал, что я всю жизнь буду вести монашеский образ жизни, даже пока ты покоряешь Канаду? У меня должны быть свои развлечения — Тромба или кто другой...

— Амелия!

Она пожала плечами.

— Все мужчины таковы. Собственники до мозга костей. Разве я клялась тебе когда-нибудь в верности, Ричард? Я и преданность — мы ходим в разные двери. Правда, я обещала любить тебя. Но любовь — это совсем другое. Ну, не выгляди же таким мрачным. Ну, пожалуйста! Только не сегодня. Ты хочешь, чтобы я нарушила наше соглашение и начала тебе врать? Если ты будешь продолжать хмуриться, я так и поступлю.

Ричард не смог сдержать улыбку.

— Нет, наше соглашение свято и нерушимо. Я люблю свою колдунью такой, какая она есть.

— Это единственное, что тебе остается, потому что я не в силах переделать себя. — Она откинулась назад. — Иногда мне мучительно хочется стать другой. Помнишь тот вечер, когда мы вместе слушали месье Уэсли? Прошел всего месяц, а кажется, что это было так давно. Но какой месяц, мон ами! — Ее низкий голос заполнял комнату. — Разве я променяла бы его на небесные блага? Нет. Пусть у меня останутся воспоминания об этом раз, когда я состарюсь и буду проводить вечера у камина. Единственный недостаток этого рая... — Амелия внезапно расплакалась. Ричард поднялся с места и подошел к ней. Она уткнулось заплаканным лицом в его мундир. — Его единственный недостаток в том, что это все принадлежит прошлому.

— Нет, — возразил он, — он ждет нас в будущем — сразу после окончания войны. А ты не можешь использовать свое колдовство, чтобы подтолкнуть время?

— Я сделаю все, что смогу. — Она выпрямилась и произнесла с усилием: — К тому же еще не все принадлежит прошлому. У нас еще есть несколько часов. — Она бросила взгляд на столик и скорчила очаровательную гримаску. — Я уже сыта по горло этим отвратительным ужином. А ты? Пудинг! Боже, как я его ненавижу! Ужасное кушанье. А как он портит фигуру! Я уже начала...

Она перескакивала с одной темы на другую.

Когда стол был убран и слуга удалился, Ричард раздвинул занавеси на окне и они, обнявшись, стояли перед окном, глядя в темноту ночи. Низко висящая луна серебрила изломанные крыши ночного города, а за дальними домами посреди бухты высился лес корабельных мачт. В воздухе разливался запах моря. Но вот церковный колокол пробил девять часов.

— Кстати, — обратился он к ней, — я хочу попросить тебя об одном одолжении. Если бы мы не понимали друг друга так хорошо, я бы никогда не осмелился. Речь пойдет о Маризе Венир.

Амелия вся напряглось.

— Вот как? Терпеть не могу эту балерину. Так что ты от меня хочешь?

— У тебя есть связи в «Опере» в Париже?

— Несомненно. Я хорошо знаю директоров Ребеля и Франкёра.

— Как ты думаешь, ты можешь достать ей там место, когда кончится сезон в Лондоне?

— Вероятно, на небольшую роль, нет, а каков дьявол! Почему ты об этом просишь? Она тебя интересует? Боже, если бы я знала...

Его руке еще теснее обвилась вокруг ее плеч.

— Амелия, только не говори, что ты сама ревнуешь...

— Это привилегия всех женщин, Ричард. Но ладно, продолжай. Повернем нож в нашей ране. Зачем ты хочешь добиться для нее этого места?

— Из-за Каретти. Без его поддержки Маризе в Лондоне придется очень трудно. Она не любит Англию и всегда мечтала о Париже. Ее мать танцевала в «Опере». Приглашение от директоров будет значить для нее все — пусть даже на маленькую роль. Видишь ли, — Ричард замялся, — я поступил не совсем хорошо по отношению к ней, и мне хотелось бы чувствовать, что я что-то сделал, чтобы это исправить.

Амелия улыбнулась.

— Ты хочешь, чтобы она знала, что это приглашение организовано графиней де Ланды по твоей просьбе? Я думаю, что нет.

— Великий Боже! — воскликнул он. — Если только она узнает! Она горда, как черт!

— Хорошо, в таком случае сохраним все это в тайне.

— И ты окажешь ей эту услугу?

— Да, я думаю, это можно будет организовать. — Она немножко отодвинулась в сторону и посмотрела на Ричарда полунежно, полунасмешливо, затем тихо рассмеялась. — Знаешь, за что я так люблю тебя, Ричард? Ты совсем еще мальчишка! Даже, несмотря на свой внешний вид и красный мундир. Ты совсем еще не испорчен, хотя долго вращался в компании графини де Ланды и лорда Марни. Обещай мне одну вещь. Оставайся таким же добрым и искренним, не поддавайся лжи и фальши. Ты первый и последний, думаю, искренний человек, которого я встретила. Все остальные — лицемеры, и я им плачý той же монетой. Но с тобой... Обещаешь?

— Я никогда не изменю своего отношения к тебе, Амелия.

Но на нее уже вновь напало капризное настроение.

— Слова! Одни слова! Я хочу большего. Не думай, что ты так дешево отделаешься. Нет, вы только подумайте! Перед самым расставанием просить любимую женщину оказать покровительство своей сопернице, с такой холодной уверенностью, что у той хватит глупости выполнить эту просьбу! Ну, ладно же! Я взамен потребую двойную плату. К утру у меня не должно остаться и тени сомнения, что ты любишь меня больше всего на свете!..

В тумане ее маленькая фигурка, стоящая на палубе небольшого пакетбота, казалось такой далекой, хотя их и разделяло всего несколько ярдов. Время от времени она окликала его, спрашивая о каких-то ничего не значащих вещах, как это часто бывает при расставании, и он отвечал он в том же духе. Ее последний поцелуй в крохотной каютке под палубой все еще горел на его губах. Тогда это было прощание; сейчас же — его отдаленное эхо...

Они не слышали команды отдать швартовы, скрипа веревок и снастей. Только неожиданно расстояние между ними стало увеличиваться. Туман густел. Он все еще слышал ее голос, но уже не мог разобрать слов. Только свое имя! Он ей прокричал что-то в ответ. И затем только один туман... и больше ничего.

Некоторое время он еще стоял на причале, вглядываясь в этот туман, затем повернулся и зашагал обратно к гостинице.

[1] При полном параде (фр.).

[2] Господи! (фр.)

[3] Мой малыш (фр.).

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. КВЕБЕК. Глава 44

Часть третья

Квебек

44

«Высокоуважаемому графу де Марни от генерал-майора Вульфа.

Штаб-квартира у Монморанси

на реке Св. Лаврентия

Август, 31, 1759 г.

Дорогой граф!

Пользуясь оказией правительственной курьерской почты для мистера Питта, касательно хода боевых действий в нашей нынешней кампании, выполняю вашу просьбу и свое обещание, данное вам в прошлом феврале перед отплытием из Портсмута, и дать краткий отчет о прохождении службы мистером Хэммондом. Бурное развитие событий, а также неудовлетворительное состояние моего здоровья в последнее время помешали мне в своевременном исполнении данного вам обещания. Ваша светлость несомненно узнает от мистера Питта или лорда Холдернесса, или от самого Хэммонда, какой трудной была нынешняя кампания и как мало надежд остается на ее благополучный исход. Однако, насколько мне позволяет время и мои возможности, будут приняты все самые решительные меры, дабы не уронить чести его величества и отстоять интересы нации. Теперь по существу:

С большим удовлетворением я могу позволить себе отметить, что мистер Хэммонд зарекомендовал себя настоящим мужчиной и отличным офицером. Хотя у него пока еще не открылась возможность отличиться в боевых действиях, он, несомненно, не хуже, а даже лучше многих других в выполнении своих обязанностей и в плане личного поведения. Благодаря упорству и прилежанию ему удалось за короткий срок научиться поразительно многому из военного искусства. Он пользуется искренним уважением как среди офицеров, так и среди солдат своего подразделения. Сам подполковник Хейл, в данный момент командующий Сорок седьмым полком, лично расположен к мистеру Хэммонду и не раз назначал его на должность своего адъютанта.

Популярность мистера Хэммонда особенно велика благодаря его музыкальному мастерству, а также различным цирковым трюкам, которые доставляют всем массу удовольствия. Например, сегодня ему была дарована увольнительная, с тем чтобы он посетил лазарет Святого Франциска и разыграл представление перед теми беднягами, которые были ранены в последней стычке при Монморанси. Со своей стороны, могу сказать, что на недавнем ужине у меня дней десять назад, на котором присутствовало несколько французских дам, временно находящихся у нас в плену, мистер Хэммонд с помощью своего виртуозного владения скрипкой и совершенного знания французского языка создал атмосферу непринужденности и веселья, которых в противном случае могло недостать. Владение французским языком, на котором он, честно, говорит лучше, чем на английском, оказывает нам воистину неоценимую помощь здесь, в Канаде, при допросах пленных и перебежчиков. Эти его таланты натолкнули меня на мысль использовать мистера Хэммонда для одной деликатной миссии, которая, случае успеха может принести большую помощь королевским вооруженным силам. Но поскольку план еще не составлен и его выполнение в любом случае требует согласия самого мистера Хэммонда, я не стану загружать письмо мелкими подробностями, оставляя за собой удовольствие сообщить о его результатах в следующем послании.

Я понимаю, что пока еще не дал ответа на тот вопрос, который волнует вашу светлость больше всего и в решении которого вы оказали мне честь испросить мое мнение. Останется ли мистер Хэммонд на службе в королевских войсках по окончании нынешней кампании? Собирается ли он посвятить свою жизнь военному ремеслу? Это, насколько я помню, предмет ваших главных забот и тревог.

Мне кажется, что пока рано давать окончательное суждение, и в любом случае я не претендую на роль оракула. А последующие события могут легко изменить мое мнение о мистере Хэммонде. Но, поскольку вы просили меня быть откровенным, я должен сказать вам прямо, что, несмотря на все вышеизложенное, я не верю, чтобы мистера Хэммонда прельстила карьера военного. Я не могу дать сколько-нибудь разумного подтверждения этим своим словам. Это некое внутреннее чувство, интуиция, основанная, однако, на солидном опыте службы молодых офицеров в королевских частях. Мне кажется, что мистер Хэммонд выделяется на фоне других офицеров, как одаренный актер выделяется на фоне прочих персонажей, но накал и предмет самой пьесы не затрагивают его лично. Интересы Англии, за которое мы бьемся, военная наука, стремление продвинуться по службе — ничто из этого, на мой взгляд, не привлекает его. Он создал убедительный образ офицера — убедительный для других, но не для него самого. Я думаю, что наедине с собой он не считает себя солдатом.

Позвольте мне вместе с тем заявить, что мистер Хэммонд, очевидно, не подозревает о своей внутренней раздвоенности и что его старшие офицеры, особенно подполковник Хейл, вполне могут не разделить мою точку зрения. Позвольте мне добавить, что я лично питаю самые теплые чувства к мистеру Хэммонду. Однако я приношу свои размышления на суд вашей светлости, которая, несомненно, поймет, что они были продиктованы единственно стремлением быть правдивым и тем уважением, с которым я имею честь подписаться,

Ваш покорный слуга

Дж. Вульф».

Глава 45

45

«И вот, дшентльмены и друзья... — чтобы доставить дополнительное удовольствие публике, Ричард говорил с самим ужасным акцентом, коверкая даже простые слова, — будучи ошень холоден, я прохлотил, как вы фсе фидели, шесть яиц со скорлупой. Сейчас они лешат в моем шелудке. — Он потер себя по животу. — Но, шерт меня побери, месье, я начинаю сошалеть об этом... у меня нашинаются боли... — Тут пошли такие продолжительные натуральные и комичные судороги, что зрители, охая, катаются от смеха. — Почему я такой несшастный турак? Как мне облекшить свои стратания? Латно... Но как лутше? Сверху или снизу? Оба пути не позволительны в такой прилишной компании...»

— Я вижу, господин лейтенант, — вмешался один из гренадеров с лицом почти полностью завязанном окровавленными тряпками. — Я вижу, вы прячете яйцо в левой руке. Вам не провести меня, сэр.

Ричард ждал этого и так искусно разыграл возмущение, что все притихли: «Как, Том, некотяй! Я оскорплен твоим недоферием, сэр! Дшентльмены, я обращаюсь к вам. Этот шеловек думает, што я играю в игрушки... Этот шеловек смеется нат моим несшастьем. Хлядите! Вуаля![1] — Он показал зрителям пустые ладони. — Простите, дшентльмены, но я все же фынужден облекчиться...

С ужасным кашлем, весь наливаясь кровью, Ричард стал делать вид, что достает изо рта одно яйцо за другим. Это все было проделано так натурально, что публика зашлась в хохоте. Послышались крики одобрения. Зловоние, укусы мух — все это было забыто. Хирург, нагнувшийся в углу над одним из раненых, покачал головой, закрыл ему лицо одеялом и тоже посмотрел в сторону Ричарда.

— Ага! — радостно рассмеялся Ричард. — Фот так-то лутше! Дшентльмены, как пы фы не были колотни, я прошу фас, никогда не глотайте яйца целиком. Смотрите, насколько они лутше наруше, чем внутри.

И он начал жонглировать шестью яйцами, образовав ими бешено вращающийся круг. Но неожиданно круг стал сужаться, а яйца исчезали одно за другим...

— Хто там фзял мои яйца! — завопил он. — После тохо, как я таким трудом приобрел их у мадам Брюно при Монморанси! Я потозрефаю, что это мошенник Том! — Он вынул яйцо из кармана гренадера и еще одно из уха, под восторженный рев и хохот публики. — И у этого некотяя, Джека! — Еще пара яиц появилась на свет из пустого рукава солдата. — И сершанта Уилкинса! Фу! Я утифлен, што шелофек фашего сфания... — Еще два были обнаружены у изумленного Уилкинса.

Неожиданно раздался женский голос:

— Он всегда был негодяем, сэр. А потому и подался в армию, ну, подождите, вот только вернется домой...

— Но кто вы, мадам? — пробормотал Ричард, пока все оглядывались в поисках источника голоса.

— Он знает, кто я такая, лживый обманщик! Белл Бакли из Салема, которую он соблазнил на вечеринке и оставил с двойняшками, сэр. Подождите, он мне еще попадется! — Голос угрожающе завыл.

— Это гнусная ложь! — вскипел Уилкинс. — Я никогда не бывал в Салеме. Я не знаю эту шлюху!

Голос тут же изменил интонацию.

— Может быть, я и ошибаюсь, сэр. И так часто попадала в подобное положение... Но это несомненно один из тех, кто украл у вас яйца, сэр!

Легкое замешательство. Чревовещание заставило Ричарда попотеть, и он вытер лицо рукой.

— Ставлю соверен, — выкрикнул молодой виргинец по имени Картер, который служил прапорщиком в подразделении Уилкинса, — что эти яйца ненастоящие, легкие и вы не показываете нам, что у них внутри! Никто не может жонглировать сырыми яйцами с такой легкостью!

— Я не возьму у вас денег, сэр, — отвечал Ричард. — Но если вы не правы, то я попрошу вас их съесть. Договорились?

— По рукам, сэр! — Прапорщик, раненный в ногу, сделал несколько неуверенных шагов и пожал руку фокусника.

— Так, дайте мне места, дшентльмены. Хлядите внимательно. — Ричард взял каску гренадера и положил ее на стул. — Я презираю дешевые трюки, трузья. Смотрите, я разпифаю яйца. — Последнее, по крайней мере, было сущей правдой. Одно за другим он разбил все шесть яиц, выливая их содержимое в каску.

— Хорошо, что это не моя каска, — раздался чей-то голос. — Могу себе представить, какое там месиво.

Ричард повернулся к Картеру.

— Смотрите, мистер Скептик!

— Вы выиграли, — признал прапорщик. — Но, черт возьми, я настаиваю, чтобы их приготовили!

— Сэр, — сказал Ричард с поклонам, — позвольте это сделать мне. Я приготовлю вам прекрасный омлет. — Он быстро помешал в каске палочкой, приговаривая странные слова: — Готовится, готовится. Уже почти готово... Экко!Вуаля! Внимание! — Он сунул руку в каску. — Что это?

С комическим ужасом, написанным на его лице, он стал вынимать оттуда несколько предметов, связанных веревочкой: женскую подвязку, корабельный флажок, дохлую мышь, полдюжины гвоздей, дымящуюся трубку... и так далее... и тому подобное...

— Ого, дшентльмены, фот это омлет!.. Я, наверно, перепутал заклинания... Бедный мистер Картер, он же опещал все это съесть!.. Но подождите... что это? — Его руки сделали неуловимое движение, и из каски появилось пузатая бутылка. — По крайней мере, будет чем запить. Мне кажется, это первоклассный грог, пожалуй я выпью с фами рюмочку, мистер Картер, и примите мои постравления...

Это была кульминация и прекрасный финал выступления. Глаза всех зрителей были прикованы к бутылке, и никто не обратил внимания, как Ричард заменил каску.

Глубокий поклон.

— Дшентльмены, благотарю вас! Вы были так терпеливы...

Напоследок еще раз раздался голос Белл Бакли:

— Похлопайте ему, друзья, и пускай скорее катится!

Среди бурных восторгов Ричард начал осторожно прокладывать себе путь между раненными солдатами, лежащими на полу церкви. Некоторые лежали спокойно, другие мотались и стонали, третьи беспокойно двигались во сне. В воздухе висел удушливый смрад экскрементов, крови, пота, гангрены. Запах войны. Отбросы войны, Цена неудачной атаки. Эта картина живо напомнила ему галеры, только здесь все было гораздо страшней.

Чувствуя легкое головокружение, Ричард жадно вдыхал свежий деревенский воздух.

— Чертовски хорошо с вашей стороны, мистер Хэммонд, — произнес один из врачей, последовавший за ним из церкви, — что вы даете этим бедным парням возможность отвлечься от их боли. Если бы вы знали, с каким нетерпением они ждут вашего прихода!

— Сколько их здесь?

Ричард облегченно вздохнул, вновь обретя возможность говорить нормальным языком. За месяцы, прошедшие после их отплытия из Портсмута, его произношение значительно улучшилось.

Врач грязной рукой зажал конец трубки и потянулся за табакеркой.

— Они продолжают прибывать. Кого ранили в перестрелке, кого задело осколком снаряда с французской батареи. Но основная масса с берегов Монморанси. У нас тут набито более сотни раненых, и вы видели, в каких условиях они лежат. И еще около двух с половиной сотен в других лазаретах. Это было сплошным безумием наступать под огнем французской артиллерии. На мой взгляд, в тот день Вульф потерял всю свою славу полководца, которую приобрел под Луисбургом. Я слышал сам, как бригадир Таунсенд лично говорил...

Он продолжал говорить на наболевшую тему провалившейся атаки, предпринятой 31 июля на французские редуты, защищавшие Монморанси со стороны Бопора. Это было правдой, что луисбургские гренадеры, высадившиеся с моря на маленьких лодках, сложили свои головы под огнем французской армии, так и не дождавшись батальонов подкрепления. Они погибли геройски, хотя и понапрасну, оставив на поле боя четыреста пятьдесят человек убитыми и ранеными, правда и то, что этот неожиданный отлив задержал подход основных десантных ботов, сократив время для атаки. Но даже с этими допущениями операция выглядела плохо продуманной, и не менее скверно проведенной.

— А! — махнул рукой врач, выражая общее настроение подавленности и уныния, — я бьюсь об заклад, что мы продержимся здесь еще недельку, а затем начнем отползать назад, поджав хвост. Говорят, адмирал Саундерс вне себя от ярости. Лето заканчивается, а Амхерст все еще не едет. Что может сделать кучка гренадеров с противником, превосходящим ее численно втрое, да еще к тому же отсиживающимся за высокими укреплениями? При всем моем уважении к нашим генералам, я вам должен сказать, сэр, что все они школьники по сравнению с Монкальмом. Таково мое мнение. — Он яростно запыхтел трубкой. — Единственное, чего бы я хотел, это иметь здесь побольше опия для своих бедных пациентов.

Все еще не оправившись от посещения лазарета, Ричард слушал вполуха. Эти разговоры он слышал уже в сотый раз после поражения при Монморанси. Усиливалось падение морального духа армии, которая начала кампанию с большими надеждами, разбившимися о неприступные стены Квебека. Боевой дух солдат и матросов был по-прежнему высок: они все еще были готовы совершить невозможное. Только с каждым днем среди них крепло убеждение, что они стоят лицом к лицу с невозможным. Их было слишком мало, скалы на берегах были слишком высоки и неприступны, а противник слишком силен, да и зима уже близилась.

— Вы и сами выглядите нездоровым, — добавил врач. — Вам следовало бы хлебнуть собственного грога.

— Благодарю вас, не хочу, — ответил Ричард. — Но я намного погуляю, подышу свежим воздухом. Ребята, которые привезли меня сюда, пошли запасаться яблоками. Вы тут богаче фруктами, чем мы. У меня целый час свободного времени. Ваш слуга, сэр.

Он направился к берегу острова, находившегося неподалеку от церкви. Вымыв «волшебную» гренадерскую каску, он спрятал ее в сумку до следующего раза и, скинув куртку, уселся на поваленное дерево и стал смотреть на реку.

Отсюда не было видно ни малейших признаков войны: ни кораблей, ни редутов, ни дымящихся развалин нижней части города, разрушенных огнем британской артиллерии — только золотистый августовский туман, поднимающийся над водой, да мягкие очертания гор Святого Лаврентия вдалеке. Это был один из тех редких моментов уединения, высвобождения из-под бремени военных обязанностей, когда человек может перевести дыхание и задуматься над смыслом своего существования.

Что, черт возьми, с ним происходит? Как лейтенант Хэммонд, он сделал большой прогресс. Он мог бы в этом поклясться. Всего день назад подполковник Хейл лично обещал ему первую же вакантную должность капитана в Сорок седьмом. Почему же тогда он гонит прочь мысли о дальнейшей службе в армии? Почему ему все равно, кому достанется Канада: Англии или Франции? Почему сама война представляется ему отвратительным, идиотским предприятием? Человеческие страдания в лазаретах, уничтожение природы, лишения гражданского населения, бессмысленные разрушения? Может, потому что Англия было его родиной только чисто условно? У него ведь не было родины! Однако это объяснение мало утешало его. Может быть, можно оставаться профессиональным военным, не страдая излишним патриотизмом? Вся беда в том, что у него нет цели в жизни: искусства, как у Гольдони, философии, как у Венира, религии, как у Уэсли, удовольствия, как у Тромбы, или боевого задора Вульфа? Но почему? Он не мог ответить себе на этот вопрос.

Блуждая взглядом по реке, Ричард вновь к вновь возвращался к картинам почти забытого прошлого...

С удивлением и интересом он отметил про себя, что в последнее время все чаще вспоминает Маризу Венир, а не горячо обожаемую Амелию. Он мог представить себе Маризу, гуляющую в окрестностях лагеря или по диким просторам Америки, в то же время образ графини никак не вязался с местными условиями. Мариза, с самостоятельностью, свежестью и мужеством, несомненно, принадлежала Новому Свету, тогда как Амелия полностью олицетворяла Старый. Из последнего письма лорда Марни, который писал ему с каждым кораблем, привозящим почту, Ричард узнал, что «мадемуазель Венир, насколько я понимаю, приглашена в Париж для выступления в «Опере», где я и желаю ей всяческих успехов, главным образом, из уважения к достойнейшему человеку, каковым является ее отец...» Значит, Амелия сдержала свое слово, и Ричард с интересом подумал, как чувствует себя сейчас Мариза, в Мекке своих мечтаний?..

Со стороны деревьев послышался странный, скрежещущий звук. Ричард, обернувшись, увидел молодого прапорщика из Виргинии, Картера, приближавшегося на своих костылях.

— Не помешаю? — осведомился он. — В церкви слишком душно. Слава богу, сегодня кончается срок моего пребывания здесь. Я могу с таким же успехом ковылять в лагере. Ну, как там, вовремя я заговорил, как вы и просили?

— В самую точку, — ответил Ричард, помогая ему сесть рядом с собой. — Помощник — это большое подспорье для фокусника. А как грог?

— Превосходен, — ответил Картер, — несколько я мог судить по тому, что осталось в бутылке, после того, как она вернулась ко мне. Но позвольте поздравить вас с великолепным представлением. Эх, если бы я знал хоть парочку таких фокусов! Вы не могли бы научить меня некоторым из них, особенно с картами?

— Все трюки просты, когда знаешь, как они делаются, — ответил Ричард, — но требуется много времени для овладения техникой их исполнения, пока движения ваших рук не станут неуловимыми для глаз публики, в этом весь секрет. Загляните ко мне как-нибудь, когда наши части будут стоять поближе и у вас будет свободное время. Тогда я вам покажу, что я имел в виду.

— А где вы сами им научились? Если это, конечно, не секрет?

— В Италии. Я вырос в этой стране.

— Это чувствуется по вашему произношению. Но Хэммонд — английская фамилия.

— Мой отец — англичанин. — Ричард решил переменить тему разговора. — Вы родом из Виргинии. Вам известна река под названием Джеймс?

Картер едва сдержал улыбку и потянулся за трубкой.

— Известна. У нас была плантация на этой реке, там я и родился.

— Неужели? Может быть, вы даже слышала о мистере Фэрфаксе, Юстасе Фэрфаксе?

Его собеседник кивнул.

— Да, у него прекрасное поместье под названием Мэритон в округе Принца Георга. Но он, по большей части, живет в Англии. Не припомню, чтобы я хоть раз встречался с ним. Наша плантация расположена значительно ниже по реке, в округе Норфолк.

Ричард справедливо решил, что пока не стоит говорить о том, что его поместье уже перешло в собственность лорда Марни, а ограничился замечанием, что слышал о Фэрфаксе в Англии.

— Да, — отозвался Картер, — я думаю, в душе он себя считает англичанином. В нашей семье все по-другому. Чем больше я встречаю англичан — не обижайтесь, — тем больше радуюсь, что я — виргинец. Я вам расскажу...

То, что он говорил, было в новинку для Ричарда. В колониях ширилась и росла борьба за независимость. Они больше не считали себя частью Англии, не признавали покровительства Великобритании ни в социальном, ни в политическом плане, и считали себя только американцами. Интересное движение!

Картер ударился в ностальгию по родному дому, по мягкому климату далекого Юга, его плодородным землям, охоте и лошадям, красивым девушкам, радушному гостеприимству, балам в Уильямсбурге. На Западе простирались необъятные и неисследованные земли, и Картеру хотелось побывать и там.

— Я бы очень хотел показать вам Виргинию, мистер Хэммонд, после того как кончится война, познакомить с моей семьей, с друзьями. Они, безусловно, будут рады вашему приезду. Подумайте над моим предложением, а? Не судите об Америке, пока не побываете в Виргинии.

Солнце стояло уже низко. Солдаты из его подразделения, вероятно, ждут его в ялике и с хорошим запасом яблок. Он попрощался с Картером, пообещав подумать над его приглашением. Это была вежливая отговорка, которая его ни к чему не обязывала.

Когда лодка выплыла на середину реки, его глазам вновь представилась панорама сражения: британские подразделения, охраняющие лагерь Вульфа с восточней стороны Монморанси, французские дивизии, разбросанные между рекой и стенами города, сторожевые башни Квебека, с которых можно было обозревать всю местность. То там, то здесь на ветру колыхался британский флаг, а дальше, едва различимые вдали, мелькали белые лилии французских знамен. Приглушенная дробь барабана, отдаленный крик, извещающий о смене караула. Из-за Иль-де-Орлеан, острова Орлеан, показалась мачты британских кораблей. Время от времени доносилась канонада английских батарей, обстреливающих нижний город.

Снова война, снова осада...

Лодка плыло вниз по течению, чтобы не попасть под огонь плавучих французских батарей над Монморанси, и причалила на самом западе британской обороны. Но не успел Ричард войти в расположение Сорок седьмого, стоявшего у самой реки, как на него налетел штабной посыльный.

— Мистер Хэммонд, я уже полчаса разыскиваю вас. Вы должны были уже вернуться. Генерал ожидает вас в своем штабе немедленно. Повторяю, немедленно, сэр.

Вызов простого лейтенанта к главнокомандующему был событием чрезвычайным, и Ричард без промедления поспешил выполнить приказание, по дороге ломая себе голову, чем мог быть вызван этот вызов. Шагая рядом с посыльным, он миновал ряд палаток; солнце отбрасывало на полотна две длинные тени.

[1] Вот так! (фр.)

Глава 46

46

Штаб Вульфа помещался в самой западной точке лагеря в небольшом домике из белого камня, неподалеку от Водопадов, а следовательно, почти в пределах досягаемости французских батарей, от которых его отделяло только узенькая стремнина Монморанси. Небольшой скромный домик с одной единственной трубой, основным помещением и чердаком, его местоположение чем-то напомнило Ричарду самого Вульфа, который всегда находился в самом опасном месте, будь то в атаке или в обороне. Перед домиком прохаживались два гренадера. А в остальном домик ничем не походил на штаб-квартиру армии.

Перекинувшись двумя словами с часовыми, посыльный ввел Ричарда в полутемное помещение, пахнущее фермой. Комнаты по правую и левую руку занимали офицеры штаба, и Ричард, следуя за постовым, направился к небольшой лестнице, ведущей наверх. Пригибая голову, чтобы не стукнуться о низкую притолоку, Ричард оказался в небольшом помещении, окнами выходящем на юг. В углу висел корабельный гамак, очевидно, служивший Вульфу постелью. В дальнем конце комнаты он с трудом различил самого генерала, сидящего за грубо сколоченным столом вместе с другим офицером.

— Да? — проговорил Вульф, поднимая голову. — В чем дело?

— Лейтенант Хэммонд прибыл по вашему приказанию, сэр. Мне передали...

— Совершенно верно. — В голосе генерала, несмотря на железные нотки, чувствовалась усталость. — Проходите, сэр. Я хочу обсудить с вами одну проблему.

Ричард не видел главнокомандующего всего несколько дней, и сейчас был поражен произошедшей в нем перемене. Всегда подтянутый, Вульф выглядел еще тоньше. Форма мешком сидела из его исхудавшем теле, нос заострился, под глазами явственно обозначилась темные круги от недосыпания. Помимо недавно перенесенной лихорадки, генерал страдал хроническими болями, вызванными почечнокаменной болезнью. В уголках его рта залегли жесткие складки. Он больше походил на умирающего, чем на командующего армией королевы. Возможно, контраст подчеркивался еще и присутствием коренастого широкоплечего офицера, сидевшего рядом с ним за столом. Это был полковник Гай Карлстон, главный генерал штаба и близкий друг Вульфа, сторонник жесткой дисциплины, вместе с тем пользующийся большой популярностью в армии, благодаря своей доброте и наличию здравого смысла. Насмотря на то, что ему было тридцать пять лет — на три года старше Вульфа — он выглядел здоровяком на фоне болезненного вида главнокомандующего.

Ричард поклонился обоим офицерам, сознавая в душе, что надеялся застать генерала в лучшем состоянии.

— Ну, вот, все в сборе, — произнес Вульф. — Между прочим, Хэммонд, сегодня я написал о вас лорду Марни. Перед отъездом я обещал держать его в курсе относительно ваших успехов. Я был рад дать самую положительную оценку вашей службе.

— Он будет этому несказанно рад, как и я, сэр. — Ричард вновь отвесил низкий поклон.

— Но я позвал вас сюда не за тем, чтобы сообщить об этом, — продолжал Вульф. — Есть дело поважнее. Можете присесть, сэр. Двигайте поближе стул.

Теряясь в догадках, о чем может пойти речь, Ричард придвинул стул, но генерал еще несколько минут продолжал сидеть, молча разглядывая его, как бы решая, стоит ли говорить ему всю правду до конца. Скрытность была одной из черт характера Вульфа, которая особенно ярко проявилась в нынешней кампании: даже бригадиры зачастую оставались в неведении, выполняя те или иные приказы генерала. В небольшой армии слухи распространяются быстро, бывали и случаи утечки информации через попавших в плен и дезертиров, а то, чего солдату неизвестно, он не сможет никогда выдать Монкальму.

— Дело чрезвычайной секретности, — наконец произнес он. — Независимо от того, примете вы мое предложение или нет, я прошу вас сохранить в тайне содержание нашего разговора до тех пор, пока мы находимся в Канаде.

Ричард искренно заверил его в своем полном молчании.

— Мой выбор пал на вас по двум причинам, — продолжал Вульф. — Во-первых, потому что вы в совершенство владеете французским, и, во-вторых, потому что вы человек образованный и находчивый. Никто из молодых офицеров больше не подходит для этого дела, а я не могу позволить себе использовать для этой цели старший состав. Если вы отклоните наше предложение, мы поставим крест на всей операции в целом. С другой стороны, если вы примете его и вам улыбнется удача, это может иметь огромное значение для наших последующих действий.

— Сэр, — ответил Ричард, — вам стоит только приказать.

— Нет. В этом случае я хотел бы воздержаться от приказаний. Этот вопрос выходит за рамки ваших обязанностей, и я хочу, чтобы вы подошли к его решению самостоятельно и добровольно, с открытым сердцем. Я не буду на вас в претензии, если вы откажетесь. Вкратце, план состоит в следующем: я предлагаю вам сдаться в плен французам.

— Сдаться в плен? — воскликнул Ричард, не веря своим ушам.

— Да. Это значит, что поскольку вы офицер, вас будет допрашивать сам маркиз де Монкальм. А это, в свою очередь, означает, что у вас будет возможность снабдить его кое-какими сведениями.

— Ложными, надеюсь?

— Нет, я не могу требовать от джентльмена, чтобы он лгал даже врагу. Эти сведения должны будут толкнуть его на ложный путь, но что касается их достоверности — тут вы можете не сомневаться. Вы можете говорить: «Я слышал из надежных источников» или «ходят слухи», или «я склонен верить», что будет совершеннейшей правдой, поскольку я сейчас собираюсь частично посвятить вас в некоторые из своих планов, которые, возможно, будут осуществлены. Если я воздержусь от их осуществления — это мое дело, но никак не ваше или Монкальма.

В этом месте Вульф замялся, подыскивал слова.

— По совету бригадиров Таунсенда, Монктона и Мюррея, — продолжил он, — было решено завтра свернуть лагерь и отойти к южному берегу и острову Орлеан. Если маркиз де Монкальм решится атаковать нас во время отступления, он должен будет соблюдать крайнюю осторожность, чтобы не угодить в ловушку. Но, вместе с тем, наше отступление совсем не означает, что мы окончательно отказались от осады города. Если Монкальм, вопреки здравому смыслу, ослабит свои позиции между реками Сен-Шарль и Монморанси, это вполне может дать нам шанс для контрнаступления, и наши корабли не преминут этим воспользоваться. Должен признаться, что бригадиры требуют атаковать город в двенадцати милях южнее в районе Кап-Руж. Я неохотно согласился на этот план и так намерен доложить об этом в Англию. В верхнем течении реки у нас стоят на якоре семнадцать кораблей с большим запасом плоскодонок. Стоит только нашим войскам отойти западнее вдоль южного берега и они окажутся под прикрытием флота.

— Но, сэр, — перебил его Ричард. — Разве Кап-Руж не охраняется войсками месье де Бугенвиля? Так я, по крайней мере, слышал.

Вульф кивнул.

— Да, но какая точка северного берега не охраняется противником? Маркиз де Монкальм старый и опытный солдат, чтобы оставить без прикрытия хоть клочок суши. Нам, господа, приводится выбирать между меньшим и бóльшим злом. Кампания, как вам известно, не принесла нам успеха. Наши потери приближаются к тысяче, ширятся заболевания. Приближается зима, а мы пока еще к ней не готовы. Среди солдат и офицеров начинается брожение. Через месяц мы должны будем покинуть реку Святого Лаврентия. Но экспедиция такого масштаба обязывает нас перед отступлением попытаться совершить, по крайней мере, еще один штурм во имя чести королевской армии. Это мой долг, и я беру на себя ответственность за все последствия, как, впрочем, и за все остальное.

Действительно, это ответственность! Ричард мог себе представить, какую бурю негодования вызовет в Англии провал столь дорогостоящей кампании. Ответственность ляжет и на Питта. Это он выдвигал молодого генерала в обход многих старших офицеров, прикрываясь при этом интересами нации, непобедимой славой британской армии и мощью семидесяти кораблей королевского флота. Такие провалы приводят к смене правительств. Что касается самого Вульфа, то перед лицом всеобщего разочарования, критики со стороны собственных офицеров, поражение при Монморанси предрешит его бесславную отставку. Можно только надеяться, что случайная смерть спасет его от неминуемого позора, и, даже умирая, он будет знать, что проиграл.

— Все это, — продолжал Вульф, — вы можете сообщить Монкальму или другим французским офицерам, при этом, разумеется, ссылаясь не на меня, а на слухи или иные источники информации, и помните, что это будет абсолютнейшей правдой. Более того, вы не преминете сообщить и о состоянии моего здоровья, которое и в самом деле оставляет желать лучшего, и надежд на быстрое выздоровление у меня мало.

Ричард с удивлением воззрился на генерала. Зачем ему сообщать о слабостях Монкальму? Более того, зачем ему понадобилось раскрывать план своих атак на Кап-Руж? И то, и другое казалось бессмысленным и было похоже за самоубийство. И все же что-то в манере Вульфа напоминало игрока в шахматы, который делал ход, непонятный для окружавших.

— Я... я понимаю, сэр. Вы хотите, чтобы эти сведения достигли Монкальма.

— Да, — слабая улыбка заиграла на губах Вульфа, — и они могут оказаться для него весьма полезны! — Он обменялся взглядом с Карлстоном и добавил: — Итак, мистер Хэммонд, согласны ли вы взять на себя эту миссию?

— Разумеется, сэр, если вы считаете, что я подхожу для ее исполнения.

В душе Ричард был окрылен своим новым назначением. Он уже устал от бесконечной осады, лагерной рутины, караулок, проверок, болтовни с офицерами. Вырваться из всего этого, да еще с заданием, выполнение которого много значило для всей армии и полностью зависело от его собственной сообразительности, было как дар свыше.

— Я не могу назвать более подходящей кандидатуры, чем ваша, Хэммонд, — ответил Вульф. — Я слышал, что у вас есть способности актера и даже жонглера. Как раз эти качества пригодятся вам в выполнении возложенной на вас миссии. Достоверность сведений, которые вы принесете маркизу, будут во многом зависеть от манеры их подачи и вашего поведения. Эту старую лису так легко не проведешь. Зато ваше пленение не должно вызвать ни малейших подозрений. Ваши ответы на его вопросы должны быть просты и искренни. Отвечайте, не задумываясь. Если у него зародится хоть малейшее подозрение — игра окончена. Короче говоря, вы должны убедить его в правдивости своих слов, заставить полностью поверить вам. Как это сделать — этот вопрос я оставляю на ваше усмотрение.

— Должен ли я дать ему честное слово, сэр?

— Нет. Постарайтесь избежать связывать себя какими бы то ни было обязательствами. Как офицера, вас, возможно, ждет менее суровое наказание. Вас могут заключить в общую тюрьму с остальными пленными, которая расположена за стенами города позади интендантского дворца. Тогда у вас появится хоть крошечный шанс. Если наша атака захлебнется и мы покинем город, тогда можете давать любые клятвы.

Итак, побег исключался. Если атака не удастся, ему придется пережить квебекскую зиму в заточении.

Вульф продолжал:

— Я сообщу подполковнику Хейлу, что вы отбыли со специальной миссией и даже намекну на ее характер. Можете посоветоваться с ним, каким способом вам лучше оказаться в плену, чтобы это выглядело как можно естественнее. Не теряйте времени: завтра вечером вы уже должны быть в руках французов. Мне нравится ваше настроение, Хэммонд. Что бы ни случилось, я не забуду об этой услуге. Удачи вам, сэр, и пусть Господь хранит вас!

Ричард поднялся и поблагодарил генерала за оказанное доверие. Затем, отвесив поклон, он направился к лестнице, ведущей вниз. За время разговора он изменил свое первоначальное впечатление о Вульфе. Умирающий — может быть, но ни в коем случае не побежденный. Его последняя попытка взятия Квебека выпустит наружу силы, которые, как говорится, горы двигают. И он не собирался оставаться в стороне, если вообще существовала возможность побега из французской тюрьмы.

Деньги, как он успел заметить, — лучшее средство открыть любую дверь, а у него был небольшой запас золотых гиней. Но как их укрыть на теле? Индейцы или канадцы, к которым он попадет в плен, обычно обыскивают своих пленников и присваивают себе их имущество. Более того, он не был вполне уверен, что ему удастся сохранить даже свой скальп.

Затем он вспомнил, как Тромба показывал ему пару дорожных сапог, предназначенных для перевозки золота и бриллиантов. Если не знать, как повернуть каблук, который позволял отсоединить полоски кожи, невозможно было догадаться, что под ними что-то лежит. Однако изготовление таких сапог требовало большого мастерства, в первую очередь, от самого сапожника.

В Сорок седьмом как раз имелся такой специалист, и Ричард, не теряя времени даром, поспешил с ним увидеться. В результате разговора сапожнику пришлось потрудиться большую часть ночи.

Глава 47

47

Хотя Вульфу, собиравшемуся сниматься с лагеря у Монморанси, приходилось выбирать из нескольких зол, каждое из которых вполне могло обернуться поражением, нельзя сказать, чтобы его великий противник, Луи де Монкальм, испытывал бóльшую уверенность, глядя в будущее. Да, у него было преимущество в позиции, численности, на его стороне была даже погода, но на этом все его преимущества и заканчивались. Ему не приходилось усмирять враждебное население, штурмовать неприступные скалы или опасаться приближения зимы, но от этого его проблемы не становились легче. Они заключались в ограниченности самой системы Франции, слабости, тупости и продажности военных чиновников. Его главным врагом были обветшалые старомодные традиции и представления, висевшие на его ногах мертвым грузом, которые он присягнул защищать и кое-как тянул свою лямку. И эти традиции, исходившие от бесхарактерного, хотя и красивого Людовика XV из далекого Версаля, были единственным порядком, который он знал и любил. Поэтому, как и большинство защитников мертвых идеалов, он делал все, что мог, а в остальном уповал только на Господа Бога.

Это служило для него постоянным источником раздражения. Он даже не обладал высшим командованием в армии. Один из наиболее выдающихся полководцев Новой Франции, отличившийся в боях в Италии, победитель при Освего и Тикондероге, в силу своей миссии занимал только второй по старшинству пост, после генерал-губернатора маркиза де Водрёя, человека сугубо штатского, некомпетентного и к тому же весьма ревнивого к славе. По крайней мере, технически, Монкальм командовал только тремя тысячами солдат регулярной армии Старой Франции, в то время как более трех четвертей всей армии — морская пехота, канадская милиция, находились под началом Водрёя. По сферам влияния он стоял только на третьем месте, уступая даже всесильному негодяю Франсуа Биго, королевскому интенданту, в руках которого находилось золотая казна Канады, за счет которой он никогда не забывал пополнить свои карманы. Никакой помощи из Франции, отрезанной британским флотом и погрязшей в европейских войнах. Стычки между французами и канадцами, козни губернатора, финансовые махинации Биго — со всех сторон Монкальм был окружен проблемами не только психологического плана.

У него было численное превосходство, но что оно значило по сравнению с дисциплинированной британской армией, мощным флотом, грамотными офицерами, стоящими во главе частей, поддержкой со стороны британского правительство и всей богатейшей нации! Французскую же армию объединяло только одно: ненависть к захватчикам, и Монкальм старался поддержать это чувство в своих солдатах любыми средствами. У него было кучка способных лейтенантов — де Леви, де Бугенвиль, де Бурламак и другие. Кроме всего этого, он сам обладал значительным опытом и славой полководца, прямодушием, неиссякаемой храбростью и преданностью королю. Возможно, этих качеств, вкупе с выгодной позицией, окажется достаточно, чтобы противостоять британскому нашествию какое-то время. Возможно. Если так — к черту всю славу — пусть кто-нибудь другой берет на себя смелость противостоять следующему вторжению. Потому что эти величественные корабли вернутся... Они обязательно вернутся. Ну и пусть! Для Монкальма будет достаточным отстоять Квебек хотя бы сейчас.

Усталость начинала сказываться. До этого Монкальм не ощущал еще на плечах тягость своих сорока семи лет. Крепкий мужчина, среднего сложения, характерного для южного француза, с огнем и задором в крови. Его до сих пор не пугала никакая работа. Но он, в конце концов, уже достиг среднего возраста...

Опустившись в кресло, он протянул руки к огню и попытался развлечься мыслями о доме. Он очень любил свою семью. Когда пришло известие, что одна из его дочерей умерла, он был вне себя от горя, хотя и не знал, какая именно умерла. «Должно быть, это бедная Миретт, — думал он, — которая так походила на меня и которую я так любил. Остальные дети, благодарение Господу, жили неплохо: его сын, шевалье де Монкальм уже полковник, другая дочь удачно выдана замуж...»

Но тут стук в дверь вернул его обратно в Канаду.

— Антре![1]

— Мон женераль[2], — доложил один из адъютантов, — сегодня в окрестностях Анж-Гардьен отрядом канадцев и индейцев захвачен английский офицер, лейтенант. Вы будете его допрашивать?

— Как он был взят в плен?

— Очевидно, он проводил рекогносцировку со своим отрядом; в этом англичане сильно уступают канадцам. Когда они были уже почти окружены, один из наших краснокожих дьяволов издал боевой клич. Тогда его отряд рассыпался и бросился наутек. Офицер, в котором храбрости, вероятно, больше, чем ума, прикрывал их бегство. Он отбивался от нескольких индейцев, пока к нему не подоспел канадец Пьер Лоран и не спас его от оскальпирования. Я так понимаю, что он едва уцелел.

— Его имя?

— Ричард Хэммонд. Или Эммонд. Что-то вроде этого.

— Полк?

— Сорок седьмой. Лассельский.

— Хм-хм. Значит, он из регулярной части. Они обычно используют рейнджеров для рекогносцировок. А где он сейчас?

— Мы его держим здесь, монсеньор.

— Ну, тогда найдите переводчика и приведите мистера Эммонда. Быть может, он нам что-нибудь и поведает, хотя я в этом сильно сомневаюсь. Англичане обычно держат язык за зубами.

— Переводчик не нужен, мон женераль. Он просто превосходно говорит по-французски. Может даже сойти за такового. Производит очень приятное впечатление.

Монкальм удивленно приподнял черные густые брови.

— Вот как? Прекрасно говорит по-франузски? Я хочу его видеть. Надеюсь, ему завязали глаза, когда провожали через наши позиции?

— Да, мон женераль.

— Можешь оставить нас одних, Марсель, но не отходи от двери далеко.

Маркиз повернулся вместе с креслом к двери и стал ожидать. Офицер регулярных войск. Н-да. Говорит по-французски так, что может даже сойти за француза. Оставляет приятное впечатление. Хм-хм. Монкальм не вчера же родился и ему известно все военные хитрости.

— Пленный поставлен, мон женераль.

— Введите.

Цепкие глаза Монкальма не упустили ни одной мелочи из наружности вошедшего: его рост, сложение, хорошо скроенный и сшитый мундир, сильные руки, темный цвет лица. Безусловно, он не англичанин, но и не вполне похож на француза. Скорее, итальянец или испанец. Забавно!

— Подойдите, месье лейтенант, — наконец, произнес Монкальм. — Позвольте спросить вас, вы родились в Англии или только служите в ее войсках? Вы не совсем похожи... скажем, на англосакса.

— Возможно, — ответил Ричард, — и все же. Кстати, с кем я имею честь?

— Я — Монкальм.

— В таком случае, — начал Ричард, отвесив изящный поклон, — позвольте передать вам, монсеньор, лучшие пожелания от моего отца, милорда де Марни, который перед отплытием рассказывал мне, что еще будучи послом в Париже, имел удовольствие встречать там вашу светлость.

— Марни! — воскликнул его собеседник. — Вы его сын?

— Да, но зачатый под другим одеялом, монсеньор. Правда, лорд был очень ко мне добр и признал своим сыном.

Генерал вспомнил, что Марни носил фамилию Хэммонд, да и сходство было довольно сильным, ему также припомнились слухи о том, что Марни был связан родственными узами с домом Стюартов. Французский дворянин ценил королевскую кровь, как бы она не была приобретена.

— Но мой взгляд, месье, — церемонно ответил он, — одеяло не играет существенной роли, по сравнению с теми достоинствами, какими вы, несомненно, обладаете. Честно говоря, я уважаю милорда де Марни — хотя о врагах так говорить не принято. Да и кто со мной не согласится? Мы встречались с ним... постойте, постоите... да, в салоне одной моей дальней родственницы, мадам де Ланды.

Такого поворота событий Ричард никак не мог предвидеть, но он тут же попытался извлечь из этого максимум выгоды.

— Ваше сиятельство напомнили мне еще об одной приятной миссии, которую мне было поручено исполнить, мадам де Ланды недавно посетила Англию, где я имел честь пользоваться ее благосклонностью. С присущим ей очарованием она обязала меня передать вам наилучшие пожелания, если нам доведется свидеться.

В этом место подозрения Монкальма усилились. Что могло привести Амелию в Англию после объявления войны? Откуда у обыкновенного пленника такое количество рекомендаций к нему? Это было похоже на тайный сговор.

— В самом деле? — сказал он сухо. — Прелестная женщина. Когда-то она была просто красавицей. К сожалению, брюнетки старятся раньше блондинок. Однако у нее красивые темные глаза и забавные манеры. Двадцать лет назад она была одной из первых красоток Франции.

Не чувствуя западни, Ричард широко раскрыл глаза.

— Монсеньер, очевидно, вы имели в виду совсем другую леди. Двадцать лет назад мадам де Ланды еще лежала в люльке. Ее едва ли можно назвать брюнеткой...

Как и всякому честному человеку, Монкальму стало стыдно, но его подозрения пока не были окончательно рассеяны.

— Как христианское имя той дамы, о которой вы говорили, сэр?

— Амелия, жена графа Эркюля де Ланды, которого я имел честь встречать в Италии два года назад. Она сказала мне, что ее мать приходится вам родственницей. Ее отец, по-моему, был из ирландских дворян.

Сомнений быть не могло: пленник говорил правду. Монкальму доводилось слышать даже о поездке де Ланды в Италию. Он заставил себя рассмеяться:

— Ну, конечно, Амелия.

И добавил, поднимаясь со стула:

— Приношу вам свои извинения, месье, надеюсь, вы простите этот маленький розыгрыш с моей стороны. Нескольку я вижу вас впервые, я должен был проверить истинность вашего знакомства с моей родней. Мир полон низких людей. Прошу вас садиться.

Ричард поблагодарил.

— Расскажите, как вы попали в плен, — начал разговор маркиз. — Надеюсь, вы не сильно пострадали?

— Нет, месье. Как видите, я даже сохранил свой костюм и свой скальп. Ваши краснокожие дикари не отличаются особой вежливостью, но... — он взглянул на покрасневшие костяшки пальцев, — нам удалось поладить.

— Это весьма прискорбно, месье, — согласился генерал, который сам тоже не питал особой любви к своим индейским союзникам. — Одному Богу известно, сколько мне пришлось с ними пережить. Но как это случилось, что в разведку послали солдат регулярного Сорок седьмого полка? Можно было ожидать рейнджеров или полевых пехотинцев.

Ричард почувствовал, что тут-то начинается его настоящая проверка, в которой ему понадобится все его актерское мастерство. Возможно, Монкальм и поверил его словам относительно лорда Марни и мадам де Ланды, но это не значит, что Ричарду удалось усыпить бдительность француза. В невинном взгляде его черных глаз сквозила настороженность. Если играть роль простачка, то нужно усилить его подозрения, но вместе с тем, нельзя проявлять и излишней проницательности. Ему предстояло на ходу создавать некий средний образ: молодой лейтенант, сын преуспевающего дворянина, довольно испорченный, слегка чванлив, которому до смерти надоела армия, где он проводил время в ожидании своего представления в парламент — короче говоря, обыкновенный хлюст, какими кишела и армия Монкальма.

Поэтому, касаясь разведки, он заявил, что только Господь Бог может отвечать за действия полковника Хейла, которому, по-видимому, доставляет удовольствие изнурять своих людей бессмысленными занятиями. Что можно вынести, шатаясь по лесам, кроме мокрой одежды и грязной обуви? И без разведки всем было ясно, что в лесу засели канадцы. Особенно глупо это было, на его взгляд, делать это сегодня, когда добрая половина солдат завтра получит достаточно работенки, разбивая новый лагерь. Но таковы уж порядки в армии. Однако он, Ричард, был рад, что его людям удалось ускользнуть. Видите ли...

Новый лагерь! Если это правда, то это очень важное известие. Этим тогда объясняется то оживление в лагере противника, которое Монкальм наблюдал сегодня весь день в подзорную трубу. Но он ничем не выдал своего интереса, и не стал сразу же возвращать Ричарда к этому моменту. Как хороший хозяин, он принялся расспрашивать Ричарда о его дальнейших планах в Англии, привычках и склонностях. Лишь однажды он прервался, чтобы послать за бутылкой вина, которая, как он надеялся, придется по вкусу месье Хэммонду. С ее помощью лейтенант стал еще разговорчивее. Если англичане обычно предпочитали отмалчиваться, то из него просто бил фонтан красноречия, в котором иногда проскальзывали интересные факты.

«Да, вполне возможно, — думал Монкальм, — что бригадиры Вульфа начинают проявлять нетерпение. Раз англичане сворачивают свой лагерь у Монморанси, то они либо снимают осаду, либо готовят последний штурм. Предполагаемое место атаки, как можно было догадаться по пьяной болтовне этого молодого дурачка, находилось между Кап-Ружем и Пуант-о-Трамблем. Но это указывало и скопление британских кораблей в верхней части реки. Если это так — превосходно! Де Бугенвиль стоит наготове. У него достаточно сил, чтобы сдержать их натиск. Но даже если ценой огромных потерь англичанам удастся высадиться на берег, до стен Квебека все равно останется еще немало миль, которые им не суждено будет преодолеть. С другой стороны, Монкальм не исключал возможность того, что это был всего лишь ложный маневр, направленный на то, чтобы убедить его ослабить свои позиции в нижней части города. Но зачем ему оголять свой фланг? Разве только в случае, если Бугенвиль потерпит поражение. Нет, пусть англичане атакуют в верхнем течении на Кап-Руж или в нижнем у Бопора — их одинаково достойно встретят и там, и там.

Все это удалось ему собрать по крохам из болтовни и невообразимой каши глупостей опьяневшего Ричарда. Однако, в целом, он узнал в десять раз больше, чем от любого другого военнопленного.

— Я очень сожалею, что состояние здоровья генерала Вульфа столь тяжело, как вы описываете, мистер Хэммонд. Он — превосходный солдат. Я выиграю у него, если мне это удастся, но я не хотел бы, чтобы в этом мне помогала болезнь. Вы, несомненно, восхищаетесь им?

— Еще как, монсеньор, — ответил Ричард, — Как им можно не восхищаться? Просто сердце разрывается видеть его в таком состоянии. Все считают, что ему долго не протянуть.

— Вот даже как? — откликнулся Монкальм. — В таком случае, помяните мое слово, этот человек так просто не уйдет. Он прибережет что-нибудь напоследок, я не склонен обманывать сам себя.

— Вполне возможно, — пробормотал Ричард и затем, заметно оживившись, поинтересовался: — Кстати, как здоровье тех квебекских леди, которых я имел счастье видеть: мадам Дюшесне и мадам Маньян? Передайте им мой поклон, монсеньор?

«Повеса!» — подумал Монкальм, но вслух произнес с улыбкой: — Так это вы тот галантный кавалер, который развлекал их за ужином у генерала Вульфа? Вы им играли на скрипке, как мне помнится?

— Да. — Ричард, казалось, был смущен. — Конечно, светскому человеку не пристало играть на скрипке. Было довольно глупо. Но я научился нескольким пассажам в Венеции. Мне кажется, дамам понравились несколько арий из Скарлатти и Галуппи, которые я им играл. А вы любите музыку, монсеньор?

— Время от времени. — Монкальм подавил зевоту. Этот Хэммонд уже наскучил ему. То, что этот скудоумный лейтенант играет на скрипке, в какой-то мере давало ему окончательное суждение о нем. Кроме того, генерал уже вытянул из него все, что тот знал.

И все же — эта мысль пришла ему в голову внезапно — может быть, он совсем не так уж и прост, каким хочет казаться? Если он не дурак, то с его знанием французского и умением вводить в заблуждение собеседника, из него вышел бы прекрасный лазутчик. В этом случае он с легкостью даст честное слово, что не убежит, и, нарушив его, он не будет испытывать ни малейших угрызений совести.

— К сожалению, месье, — начал он, — теперь нам предстоит обсудить условия вашего пребывания в нашем лагере. Из своего расположения к вам, я постараюсь сделать всевозможное, чтобы плен был вам не в тягость. Если вы дадите честное слово не покидать пределов лагеря и до конца войны не совершать враждебных действий в отношении Франции, вам будет предоставлена относительная свобода передвижения в рамках Квебека. Под словом «враждебные действия» я также понимаю любую попытку связаться с нашим противником. А вам, несомненно, известны законы в отношении данного слова и все последствия их нарушения. — После некоторого раздумья Монкальм дополнительно добавил: — Я буду следить за вами пристальнее, чем вы предполагаете, мой музыкальный друг.

Но неожиданно для него Ричард отрицательно покачал головой.

— Благодарю вас за вашу заботу, монсеньор, но я не могу воспользоваться вашей добротой, по крайней мере, до тех пор пока наша армия находится в Канаде. Вы поймете меня, надеюсь.

— Честно говоря, не очень, — сказал генерал, почувствовав некоторое облегчение. — Дать слово не означает совершить предательство. Когда я был взят в плен австрияками в Пьяченце, я дал им слово без тени колебаний и сомнений.

— Это так, монсеньор маркиз, но остальные офицеры британской армии, находящиеся у вас в плену, либо лишены таких привилегий, либо отказались от нее. Я знаю их персонально: капитан Гроу, Мэйерс, Холборн, мистер Стадфорд, например, — отличные солдаты — все, без исключения. Как я буду выглядеть, разгуливая на свободе по вашей милости, в то время как мои товарищи будут томиться в тюрьме? Нет-нет, монсеньор, это наносит ущерб моей чести, прошу вас простить меня.

— Как вам будет угодно, — ответил Монкальм, сомнения которого теперь окончательно рассеялись. — Конечно, вы вынуждаете меня быть жестоким. Поскольку других свободных мест у нас нет, вы будете заключены в общую тюрьму. Однако я, со своей стороны, сделаю все, что в моих силах, чтобы вас устроили поудобнее. А теперь позвольте попрощаться с вами...

Он позвал своего адъютанта, который дежурил с другой стороны двери, и приказал:

— Из соображений чести, месье Хэммонд отказывается дать слово. Поэтому, Марсель, вы лично проводите его в тюрьму. Я попрошу вас проследить, чтобы мистеру Хэммонду было отведено самое лучшее помещение и чтобы с ним обращались, как подобает обращаться с человеком его происхождения и ранга. Пожалуйста, проследите за этим лично. Месье Хэммонд — сын милорда Марни, который некогда был послом в Париже. Прощайте, месье, или, вернее, до свидания, поскольку я буду иметь удовольствие продолжить наш разговор несколько позже.

Покидая комнату в сопровождении адъютанта, Ричард с облегчением перевел дух. Начало его миссии прошло удачно.

Оставшись наедине с собой, Монкальм еще раз перебрал в памяти только что полученную информацию. Насколько она ценна, он скоро узнает. Если противник, действительно, свернет свой лагерь у Монморанси, значит, можно верить и остальной болтовне Хэммонда. Тогда маркиз известит Бугенвиля, и тот приготовится к отражению удара на Кап-Руж и под Бопором. Кажется, это начало конца войны. Уж он-то сумеет удержать Квебек! И бог с ней, со славой!

[1] Войдите (фр.).

[2] Мой генерал (фр.).

Глава 48

48

По сравнению с казематом, в котором Ричард сидел в Поцци в Венеции, камера в Квебекской тюрьме выглядела просто номером отеля. Она имела форму длинного и узкого прямоугольника: четырнадцать на восемь футов. Но единственное окно, расположенное высоко над полом, выходило во внутренний двор; и к тому же, в отличие от других британских офицеров, которые жили по девять человек в камере и спали по трое в одной постели, Ричард занимал одиночку. В его камере было относительно чисто: за волшебную монетку слуги или тюремщик производили уборку, снабжали его книгами, свечами, дополнительном рационом. Если бы не решетки на окне да постоянный тюремный сумрак, камера вполне могла бы сойти за обычное место для постоя.

Всевозможные события нарушали монотонность бегущих дней. По лагерю быстро поползли слухи: в плену находится сын известного английского деятеля. Что он недурен собой, обладает превосходными манерами и в совершенстве владеет французским. Ричарда вызывали на допрос к губернатору Водрёю, которой ни в чем не хотел отставать от своего соперника. Месье Биго, привлеченный слухами о богатстве милорда Марни, как крыса запахом сыра, не замедлил нанести Ричарду визит в камеру для обмена любезностями. Квебекские леди, которых Ричард развлекал за ужином у генерала Вульфа, также поспешили отплатить за оказанную любезность ответным визитом, одарив его некоторыми деликатесами. И все без исключения удивлялись его знатному происхождению, отсутствием замкнутости, присущей англичанам, легкой непринужденной манере вести беседу. Они с удовольствием восприняли весть о смятении в рядах английской армии, которая после последней попытки штурма, намеревалась теперь снять осаду города. Тюремный доктор Ламберт, большой любитель сплетен, каждый день наведывался в камеру Ричарда под предлогом осмотра царапин и синяков, которые тот получил в схватке с индейцами. Даже тюремщик, решив, что пленник является важной шишкой, частенько навещал его в течение дня, чтобы поболтать.

Эти визиты служили для Ричарда не только развлечением, но и источником свежих новостей. Он узнал о нехватка еды в городе, плачевном состоянии более половины зданий, разрушенных британской артиллерией, о недовольстве в рядах канадской милиции, требовавшей отпустить ее по домам в связи с приближением времени жатвы. Ричард также почувствовал натянутость отношений между Монкальмом и Водрёем, продажность и коррупцию, царящую в армии, которая позволяла Биго иметь всегда прекрасный стол и всевозможные развлечения, несмотря на длительную осаду. Что же касается сведений военного и стратегического характера, то ему удалось разузнать расположение войск Монкальма под городом и на Кап-Руж.

Кое-что из этого могло представлять интерес для Вульфа, если бы у Ричарда была возможность передать ему эти сведения. Но как Ричард ни напрягал свой ум, он не мог придумать подходящий способ для побега. Доктор и тюремный надзиратель исключались: хотя и по-дружески расположенные к нему, они были людьми чести и долга. Если попытка подкупить их сорвется, это сразу же возбудит тревогу и подозрение среди французов, и тогда побег станет совсем невозможным. Тюрьма же была построена на совесть и хорошо охранялась. Рассказы о знаменитых способах побегов, которые он слышал раньше, здесь были бесполезны. У всех этих героев, таких, например, как Джакомо Казанова, бежавшего из Пьомби в Венеции три года назад, было достаточно времени, чтобы обдумать план бегства. В распоряжении Ричарда было всего десять дней, которые быстро таяли. К концу недели он ни на шаг не приблизился к решению проблемы.

Между тем по лагерю поползли слухи о перемещении британских войск и именно в том направлении, которое ему указывал Вульф. Англичане снялись с лагеря у Монморанси и отвели войска к острову Орлеан. Поговаривали, что большая часть солдат все еще находится под стенами крепости, хотя наблюдатели видели британские подразделения, совершавшие марш вверх по течению к южному берегу. А это означало, что направление главного удара следовало ожидать либо на Кап-Руж, либо на Пуант-о-Трамбль. Заметно активизировался и британский флот. Бугенвиль постоянно держал свои войска в боевой готовности, ожидая атаки со дня на день.

Так и не придумав ничего путного, Ричард смирился с мыслью, что ему не придется принять участия в событиях. Англичане нанесут удар и, вполне вероятно, что будут отброшены. В этом случае армия будет возращена в Англию, а он останется здесь, в Квебеке. Эта мрачная перспектива не давала ему покоя, заставляя вышагивать взад-вперед по камере, придумывая новые и новые планы побега и тут же их отвергая. Но что было хуже всего — он никак не мог взять в толк, в чем же состоял смысл его самопожертвования. Если бы он чувствовал, что его разговор с Монкальмом принес его армии хоть какую-то пользу, его заключение не казалось бы ему таким тягостным. Но зачем нужно было посылать его в плен, чтобы заранее поставить маркиза в известность о своих планах? Ведь Вульф намекал на то, что сведения, переданное им, помогут дезинформировать противника. На это Ричард возлагал свои последние надежды. Но каковы другие планы Вульфа? Возможности для атаки на северном берегу были весьма ограничены.

Его смятенные мысли прервал звук шагов за дверью, скрежет ключа в замке на восьмой день заключения. Ричард едва успел схватить книгу и принять непринужденную позу, как дверь распахнулась, и на пороге появился месье Франсуа Биго в сопровождении тюремного надзирателя. Это был уже второй визит всемогущего интенданта, и Ричард всем своим видом дал понять, насколько он польщен этой оказанной ему честью.

Биго был небольшим сморщенным человечком лет пятидесяти, на его уродливой физиономии постоянно проглядывало лисье выражение, но он обладал острым умом, энергией и солидным опытом. В этом он чем-то напоминал кавалера Тромбу.

— Я решил навестить вас, месье Хэммонд, — сказал Биго, — чтобы лучше удостовериться, как вас тут содержат, не нуждаетесь ли вы в чем-либо.

— Спасибо доброму Джулиусу, — Ричард кивнул в сторону тюремного надзирателя, — и, я убежден, в большей степени благодаря вашей любезности, месье интендант, меня содержат не просто хорошо, а даже роскошно.

— По крайней мере, я вижу, у вас есть книги, — заметил интендант, беря в руки томик, который отложил в сторону Ричард. — А я очень мало читаю. О! Но вот это мне знакомо! Ларошфуко, не так ли? Это глубокий писатель. Он видит жизнь такой, какая она есть на самом деле — единственный правильный взгляд на вещи. — Он перевернул страницу. — Хм-хм, например, возьмите хотя бы это: «На свете мало целомудренных женщин, которым бы не надоела их торговля». Хо-хо! Вернее написанного не скажешь. — Он отложил книгу. — Ну, что ж, я рад, месье Хэммонд, что у вас нет жалоб.

— Ни одной, месье, кроме того, что я ограничен в передвижениях.

— Ну, это ваша собственная ошибка, — заметил Биго. — Если бы вы дали честное слово, то сейчас бы уже разгуливали по Квебеку. — Он хитро улыбнулся. — Мне кажется, я знаю некоторых леди, которые очень сожалеют об этом.

Ричард вздохнул.

— Вы смеетесь надо мной. Но, мне кажется, я же объяснил причины...

Интендант рассмеялся.

— Ба! Остатки сентиментальности! Вы же, должно быть, богатый человек. Такая роскошь немногим по карману. — Он бросил взгляд на тюремщика. — Мы можете пока идти, мэтр Джулиус. Я позову вас, когда это будет нужно.

— Как будет угодно монсеньору, — пробормотал тюремщик и с поклоном удалился.

Ричард жестом указал месье Биго на единственный в камере стул, а сам присел на кровать. Чем вызван этот повторный визит? То, что он не был вызван заботой о здоровье Ричарда, а носил, скорее, характер делового свидания, было очевидно. На память вновь пришел кавалер Тромба, и смутная догадка мелькнула в голове пленника.

— Я не верю, — сказал он, — что на свете существует что-то, чего бы не мог позволить себе месье интендант — даже сентиментальность. Позавчера мне довелось мельком увидеть ваш дворец, — он кивнул в направлении здания, стоящего напротив тюрьмы, — когда меня вели на допрос к месье де Водрёю. Он действительно великолепен! И я слышал чудесные истории о вашем загородном доме, Эрмитаже. Король Франции, должно быть, очень щедрый монарх.

По лицу интенданта было видно, что он польщен похвалой. Понюхав щепотку табаку, он со скромным видом пожал плечами.

— Он, действительно, щедр. И потом некоторые мои личные помещения капитала дали неплохой оборот, поэтому дела у меняидут недурно. Но я все же жалкий червь по сравнению с вашим великим отцом, месье Хэммонд. Его богатства, должно быть, неисчислимы!

Ричарду пришла в голову мысль, что месье Биго и в первый свой визит упоминал о богатстве лорда Марни. Вероятно, это занимало большую часть его мыслей. Если так, то было бы полезно узнать, почему это его интересует.

— Да, он очень состоятельный человек, насколько мне известно, — ответил Ричард.

— Не скромничайте, — улыбнулся Биго. —Финансы — моя профессия. Я слышал, как о нем отзывались, как об одном из богатейших пэров во всей Англии, а это что-нибудь да значит.

— Несомненно.

— А вам случайно не известно, какой суммой исчисляется его годовой доход?

Ричард заколебался при ответе на этот вопрос. Можно было бы честно признаться в своем неведении, можно было бы занизить доходы Марни, но если он хотел узнать, что на уме у этой хитрой лисицы, то, скорое всего, их следовало бы преувеличить.

Помножив приблизительную сумму на десять, Ричард небрежно бросил:

— По моим представлениям, где-то в районе одного миллиона, а может быть, и побольше.

Поскольку французский и английский ливр имели разную стоимость, впечатленный этой цифрой Биго все же счел нужным уточнить:

— Французских, разумеется?

— Да нет, почему? Конечно, английских фунтов стерлингов.

Интендант судорожно глотнул воздух, и его крысиные глазки забегали.

— Миллион фунтов стерлингов! Двадцать пять миллионов франков! Но это же невероятно! Это... Вы, наверное, ошиблись.

— Не думаю.

Ричард уже вжился в новую роль.

— Видите ли, помимо владения весьма доходными поместьями в Кенте, лорд обладает угольными шахтами вокруг Ньюкасла, получает солидную ренту со своей собственности в Лондоне и имеет очень крупные капиталовложения в Ост-Индской компании. Ему также принадлежат необъятные земли в Виргинии, которые он, между прочим, предлагал мне. Нет, я думаю, что его доход намного превышает названную мной цифру, хотя, конечно, до конца я не убежден.

— Двадцать пять миллионов франков в год! — повторил Биго голосом, полным обожания. — Двадцать пять миллионов... Господи! Подумать только! Подумать только!..

Внезапно смутная идея начала вырисовываться в голове у Ричарда. Он был просто тупица. Он посмотрел на пути к побегу глазами Тромбы. Разве кавалер стал бы тратить время на пустые прожекты, когда у него есть язык и голова, способные ему помочь? Не стал бы. Такая же беспринципная акула, как Биго, он не стал бы медлить, а сыграл на его жадности.

— Да, — сказал Ричард, — мой уважаемый отец обладает своей обоснованной точкой зрения. Между нами говоря, я тоже ее придерживаюсь. У него верный взгляд на вещи, и с этим вы с ним чем-то похожи. Он не жаден, но знает цену деньгам и той власти, которую они дают человеку. Он частенько учил меня этому. «Мой дорогой мальчик, говаривал он мне, если деньги служат тебе поводырем, перед тобой открыты все дороги!»

— Глубокая мысль, — уважительно поддакнул Биго.

— Несомненно, — продолжал Ричард, преодолев в душе небольшую вспышку стыда, вызванную тем, что ему впервые приходилось лгать. — Первое латинское изречение, которому он меня научил, было: Куаренда пекуния примум ост, виртус пост нуммос.

— А что это означает?

— Сначала добудь деньги: добродетель пойдет позже. Вы согласны с этим, месье Биго?

— Всем сердцам, хотя, говоря конфиденциально, мон шер месье, я предпочел бы не афишировать этого. И лорд Марни, я думаю, тоже. Какой великий человек! Двадцать пять миллионов! Ах, если бы я имел честь быть с ним знакомым!

Ричард наклонился вперед:

— Я только что хотел сказать то же самое. Мне бы очень хотелось, чтобы он имел честь быть представленным вам. Это принесло бы неисчислимые выгоды вам обоим. Мой отец всегда рад новым знакомствам. Допустим, вы бы указали ему на возможность совершения некоторых выгодных операций здесь, в Канаде — например, что-нибудь связанное с торговлей мехами. Тайное партнерство, а, месье Биго? Ваш опыт, его деньги... Господи, да вы двое...

Глаза интенданта горели. Перед ним открывались широкие перспективы для дальнейших махинаций.

— Я понимаю, — пробормотал он, — да... Только, — покачивание головой, — эта проклятая война!

Ричард кивнул.

— Но она скоро закончится. Вы же знаете, что Англия, в конце концов, все равно захватит Канаду, можете в том не сомневаться, если не в этот раз, то в следующий. Подумайте о ее морском владычестве. Вспомните Ново-английские колонии. Вы же отрезаны. Колониальные владения Британии растут. Когда Канада падет, вам будет полезно иметь друзей в Англии.

— Что вы предлагаете, месье Хэммонд?

— Ничего. Просто мне кажется, что человек вашего ума и трезвого мышления захочет оградить себя от возможных неприятностей.

— Каким образом?

— Все очень просто, когда готовящаяся атака англичан, по всей вероятности, будет отбита, и флот покинет Канаду, вам нужно будет отправить с ним послание лорду Марни. Сделайте ему деловое предложение, например, выгодное помещение капитала. Ма фуа, он дважды подумает, прежде чем отклонить его. Во имя бога, что вы теряете? Если Канада останется французской, вы по-прежнему будете интендантом, но получите новый денежный канал. Если Канада падет, у вас будет тайный партнер и влиятельный друг при дворе английского короля, который сумеет убедить правительство, что Франсуа Биго, с его обширным и богатым опытом, может быть весьма полезен Британии. Все очень просто.

Интендант скривил рот в улыбке.

— А вы храбрый человек, месье. Другими словами, вы мне предлагаете предательство?

— Зовите это как вам угодно, — улыбнулся Ричард. — Мне казалось, что разговор у нас идет конфиденциальный и что мы оба исповедуем одну веру — деньги!

— А как, по-вашему, это можно осуществить? — с наигранной веселостью спросил Биго. — Или вы думаете, адмирал Саундерс согласится передать мое письмо вашему несравненному отцу, даже если у меня достанет глупости поставить на нем свою подпись?

— Здесь есть трудность, месье Биго, — признал Ричард. — Конечно, если бы у меня была возможность отплыть вместе с британской эскадрой, я был бы рад предложить вам свои услуги. В нынешнем мире и в моем положении я просто не вижу иного пути. А жаль. Идея была интересной.

С лица Биго слетела напускная веселость.

— Почему вы будете рады предложить свои услуги? — бросил он пробный шар. — Какие я буду иметь гарантии?..

— Никаких, месье, ровным счетом никаких, за исключением моей собственной выгоды. Конечно, не стоит объяснять, что если я добуду для лорда Марни партнера с выгодным делом, я от этого не проиграю. Он ко мне очень привязан. Я могу рассчитывать на приличное вознаграждение с его стороны. Кто знает, возможно даже, он мне и поручит это дело. А мы с вами, месье интендант, знаем, — Ричард подмигнул одним глазом, — что даже держать у себя чужие деньги всегда прибыльно. Однако нет смысла обсуждать все это. Вот он я — в вашей комфортабельной тюрьме.

Биго прищелкнул языком.

— Я вижу, вы разумный человек, месье Хэммонд. Сейчас такие люди — редкость.

— Благодарю вас, месье Биго. Могу я сказать ответный комплимент?

Наступила пауза, в течение которой Биго предложил Ричарду свою табакерку с нюхательным табаком и освежился сам.

— Я согласен, что это мысль представляет определенный интерес, — наконец произнес он. — Если милорд де Марни решит предоставить в мое распоряжение определенную сумму денег для покупки и продажи товаров, я могу гарантировать ему сто процентов прибыли. Так уж случилось, что я контролирую рынок в Канаде. Сделки будут осуществляться через надежного посредника в Амстердаме, который будет представлять мои интересы и с которым вы сможете вскоре обсудить все детали предстоящих операций. С другой стороны, если Канада отойдет к англичанам, все будет зависеть от обстоятельств. По своей природе я интернационалист, месье Хэммонд. Я привязался к здешним людям и, бог свидетель, никто лучше меня не знает, какие богатства таит в себе эта колония. Вам стоит только намекнуть об этом вашему отцу.

— Я, действительно, мог бы это сделать. — Хотя внешне Ричард продолжал сохранять безмятежный вид, каждый его мускул был напряжен. Акула обнюхивала приманку. — Но я торчу здесь, как привязанный. К сожалению, Лондон в трех тысячам милях отсюда. Кстати, разве, помимо прочих возложенных на вас обязанностей, вы не являетесь и министром юстиции Канады?

Биго не стал притвориться, что не понимает, о чем идет речь.

— Да, но только по гражданским делам. Вы же — военнопленный, а потому находитесь вне моей юрисдикции. При всем моем уважении к вам, я считаю, что не будет большой беды, если пехотный лейтенант вернется в свою часть. Но это, повторяю, вне моей компетенции. Я не могу вмешиваться в это дело и тем самым сделать себя уязвимым для нападок своих противников и завистников. Месье Монкальм не очень-то жалует меня.

Ричард небрежно кивнул. Не следовало проявлять слишком большую заинтересованность, хотя ему было известно, что Биго, имея генерал-губернатора в кармане, мог свободно вмешиваться во что угодно.

— В таком случае, мы вернулись к тому же, с чего и начали, месье интендант. Как часто меня учил отец, основываясь на своем богатейшем жизненном опыте, «маленький пустяк способен разрушить самый грандиозный план». Между прочим, говоря о месье де Монкальме, нельзя не признать, что он — выдающийся солдат!

— Я не разделяю ваших восторгов. Он должен был атаковать англичан, когда они сворачивали лагерь у Монморанси. Упустить такую возможность!

— Но, возможно, — пробормотал Ричард, вспоминая одну из своих «оговорок» в беседе с Монкальмом, — генерал Вульф предвидел такую возможность, и маркиз, таким образом, избежал ловушки?

Но стратегия Биго не интересовала. Он вернулся к прежней теме и бросил на Ричарда изучающий взгляд.

— Все зависит от того, насколько велико ваше желание вернуться в свой полк.

— И самом деле, месье?

— Да. У вас есть деньги. Мне это известно потому, что тюремщик недавно вернул мне небольшой долг, расплатившись золотой английской монетой.

— Да, у меня есть несколько монет, — кивнул Ричард, — которые я храню в потайном кармане. Ваши краснокожие головорезы проглядели их, когда схватили меня.

— Несколько монет много значат в Канаде, — ответил Биго. — Значит, у вас есть деньги, несомненно, у вас хватит и храбрости. Возможно, у вас появится возможность побега. Стоит ли мне продолжать?

— Вы имеете в виду мэтра Джулиуса? Или доктора Ламберта?

— Разумеется, нет. — Биго откашлялся и, очевидно, решил поменять тему. — Меня беспокоит, что вы постоянно находитесь взаперти. Молодому человеку необходимо двигаться. Я посмотрю, что можно будет сделать. Вероятно, мне удастся организовать для вас вечернюю прогулку под охраной часового в окрестностях тюрьмы. Охранника я пришлю.

Все внутри Ричарда ликовало: акула заглотила наживку!

— Чем я могу отблагодарить вас, месье интендант?

— Де рьян, де рьян[1]. Позвольте мне еще раз напомнить вам о моем уважении к вашему отцу. Двадцать пять миллионов франков!.. Господи, помилуй!

Биго поднялся, и они обменялись любезностями. Но около двери он обернулся:

— Запомните имена моих посредников в Амстердаме — Томас и Андриан Хоупы. Минимальная прибыль сто процентов. Повторяю, минимальная! И если атака англичан все же будет иметь успех, не забудьте, месье Хэммонд, что Франсуа Биго может оказаться для вас полезен и в дальнейшем.

— Обещаю вам, месье интендант.

Дверь закрылась. Ричард чувствовал, что Тромба мог бы по праву гордиться своим учеником, но все же во рту у него остался какой-то неприятный осадок.

[1] Не за что, не за что (фр.).

Глава 49

49

Остаток дня Ричард провел в смутном и томительном ожидания побега. Он подарил тюремщику еще один золотой и уговорил Ламберта распить с ним бутылку вина во время его очередного визита в камеру. Он осторожно постарался выпытать у него расположение сил западнее города, справедливо полагая, что именно это направление будет интересовать Вульфа больше всего.

Но он узнал мало нового. Для пущей перестраховки там располагался пост из ста человек и батарея из четырех орудий, которые охраняли бухточку, именуемую Фулонской, в полутора милях вверх по течению. За ним находилось еще несколько постов и парочка орудий в Силлери. У Ричарда не было сведений о других армейских подразделениях, расположенных на этом участке обороны. Да в них и не было необходимости — крыльев у англичан не было, а в том, чтобы атаковать неприступные скалы, не могло быть и речи.

Это подчеркнул и честный доктор, когда обсуждал некоторых мерзавцев из клики Биго.

— Возьмите хотя бы Вергера, — сказал он. — Это та еще крыса!

— Кто это, Вергер? — спросил Ричард.

— Один трус, который командовал соединениями под Босежуром в Акадии в 55-м году и сдал его англичанам. Его судил королевский суд, и он должен был быть повешен. Но он находится под крылышком у Биго и губернатора. Они помогли ему выкарабкаться и восстановили во всех званиях. Единственное, чего они не смогли, это убедить месье Монкальма поставить его во главе какого-нибудь крупного соединения. Маркиз засунул его туда, где он, по крайней мере, не сможет навредить.

— Куда же?

Доктор весело фыркнул.

— Он назначил его командовать отрядом в Фулонской бухте. С таким же успехом его можно было назначать охранять мельницы в округе[1]. Он — посмешище всего Квебека. Но можете не сомневаться, что эта крыса извлечет свою выгоду из любой ситуации. В его распоряжении должно находиться сто человек, но, насколько мне известно, он распускает половину по домам для работы на своих фермах, разумеется, с тем условием, что они обработают и его земли. Вот вам и Бигоизм, — закончил доктор, посмеиваясь над собственной шуткой.

«Да, — подумал Ричард, — Квебек не нуждается в охране со стороны Кап-Ружа».

Разговор с доктором состоялся вечером восьмого сентября. Весь следующий день Ричард провел в нетерпеливом ожидании первых признаков ожидающейся возможности побега, на которую ему намекнул Биго. Он снова перебрал в памяти все подробности своего разговора с интендантом. Конечно, Биго постарается все организовать так, чтобы самому остаться вне подозрений. Он пришлет стражника, который должен будет сопровождать Ричарда во время прогулки, и этого стражника можно будет подкупить. После этого Ричарду, вероятно, придется рассчитывать только на самого себя. Он прикинул, что ожидаемая прогулка должна состояться к концу дня, ближе к вечеру. Биго упоминал вечерний променад. Освободившись от охраны, Ричард мог следовать только в одном направлении. Он должен будет обойти город слева и идти на запад, пока не очутится поблизости от американских британских армейских сил, и, в частности, пока не очутится поблизости от кораблей, курсирующих в районе Кап-Руж. Короткий путь через устье реки Сен-Шарль на южный берег был блокирован французскими войсками, расположенными под городом.

По мере приближения вечера, Ричард волновался все больше и вскоре уже сидел, как на иголках. Чтобы иметь все золото под рукой и облегчить себе ходьбу, он пересыпал монеты из сапог в карманы. Но наступила уже ночь, надзиратель принес ему ужин. И этот день можно было вычеркнуть на календарях.

Может, Биго нужно время, чтобы подобрать подходящего человека для охраны Ричарда? Может, он занят какими-то другими неотложными делами? А может, он передумал? Или решил не торопиться? Но для Ричарда, лежавшего на кровати и перебиравшего в уме возможные варианты, время играло огромную роль. Завтра истекают те десять дней, о которых упоминал Вульф. Значит, если завтрашняя атака англичан будет отбита, Биго может предоставить ему возможность уйти только перед самым отплытием британского флота на родину. Оставалось только одна надежда. Вот уже два дня как шел проливной дождь, и из-за погодных условий операцию могли отложить.

Утром десятого дня ливень продолжался. Текли часы мучительного ожидания. Снова наступил вечер, а Биго так и не появлялся. Десять дней, отпущенные ему Вульфом, истекли.

Мэтр Джулиус принес ужин и задержался поболтать. К пущему отчаянию Ричарда он сообщил об активизации действий английской армии в районе Кап-Руж, где британские корабли продолжали курсировать вверх и вниз по реке, не позволяя бедному Бугенвилю ни на секунду сомкнуть глаз. Но признаки активности были замечены и под Бопором.

— Пускай они себе красуются на реке, сколько им вздумается, — хихикнул мэтр Джулиус. — Месье де Монкальм знает все их уловки. Ему известно, что их главные силы сосредоточены здесь, и он не позволит себя провести. Его больше беспокоит нехватка продовольствия. Но я слышал, что завтра ночью ожидаются баржи с зерном из лагеря Бугенвиля, конечно, если до той поры не начнется атака.

Ричарду это было совсем не интересно, но по инерции он спросил:

— А я думал, они пошлют зерно по суше — ведь по реке курсируют английские корабли.

Джулиус пояснил, что сухопутный способ перевозки потребует много фургонов и лошадей, в то время как перевозка на плоскодонных баржах почти безопасна, если они будут держаться у берега и плыть в темноте при малом приливе.

— Мы не потеряли еще ни одной лодки. — Тюремщик тут прервал себя, чтобы заметить: — Месье сегодня ничего не ест. У месье подавленный вид. Несомненно, это недостаток свежего воздуха, о котором вчера упоминал месье Биго. Он собирался прислать стражника, который сопровождал бы вас, но ближе к вечеру, потому что днем это вызвало бы многочисленные кривотолки.

Надеясь, что его лицо не выдаст охвативших его чувств, Ричард небрежно заметил:

— Да, месье интендант был очень вежлив, я надеюсь, что он не забыл.

— Ну, что вы, конечно же, нет. Но месье, естественно, не захочется гулять в такую погоду, как сегодня, я думаю, что завтра...

Так вот в чем причина — дурацкая погода! Желание подышать свежим воздухом естественнее в хорошую погоду и выглядит натуральнее, чем более подозрительная прогулка под кромешным ливнем. Проклятье! Что касается готовящейся атаки на Кап-Руж, то завтра может быть уже поздно.

Но он заставил свой голос звучать спокойно:

— Ах, мэтр Джулиус, в моем теперешнем состоянии прогулка и глоток свежего воздуха вполне заслуживают того, чтобы вымокнуть до последней нитки. Если это можно устроить завтра, я больше, чем готов.

Тюремщик выразил надежду, что так оно и случится, и удалился.

Этой ночью Ричард спал урывками, то и дело просыпаясь от угрюмого шума дождя за окном.

И одиннадцатый день, вторник, ничем не отличался от всех предыдущих. Все утро шел дождь. В полдень наступило было небольшое прояснение, но вскоре небо опять заволокло тяжелыми тучами, предвестниками нового ливня. В пять часов начало смеркаться, а дождь все продолжал лить. Наконец, он услыхал долгожданные шаги за дверью.

Мэтр Джулиус был рад сообщить узнику, что стражник, присланный месье интендантом, ожидает его во дворе тюрьмы. Поскольку дождь мог не закончиться до возвращения месье лейтенанта, тюремщик предложил ему собственную шляпу и плащ. Однако дождь не был единственной причиной. Месье Биго заботливо предположил, что лейтенант будет свободнее чувствовать себя за стенами тюрьмы, если его красный мундир не будет бросаться в глаза.

Ричард ожидал встретить одного стражника, но, подойдя к воротам тюрьмы, обнаружил двоих, сидящих во дворе и покуривающих трубки. Это были типичные представители канадской милиции: широкоплечие деревенские парни, одетые чуть лучше солдат регулярной армии. Они оба были вооружены мушкетами и ножами.

— Вам известен приказ месье интенданта, — сказал им тюремщик. — Вы должны сопровождать месье заключенного туда, куда он пожелает, но не должны входить в город и покидать окрестностей тюрьмы. Вы должны вернуться вместе с месье через полчаса.

Мужчины что-то проворчали в знак согласия и вскинули мушкеты на плечо. Ричард оказался между ними, и вся троица бодро промаршировала мимо часового у ворот к выходу из тюрьмы. За воротами они свернули на улицу Сен-Николяс (Святого Николая) и направились вниз к бухте.

Сумерки уже почти сгустились, погода продолжала опять портиться, поэтому улицы были почти пустынны. Позади них высился сам город, который в темноте казался еще угрюмее.

Между тем, Ричард впервые осознал всю трудность своего положения. Строить планы, сидя в тюремной камере, было легко, но теперь, когда ему представлялся счастливый случай, он не знал, как ему поступить. Предупредил ли Биго стражников о той роли, которую им предстоит сыграть? По их виду понять это было сложно; они тащились по бокам, мрачные и угрюмые. Языковой барьер также был помехой. Они говорили на каком-то диалекте, который Ричард едва понимал, хотя они довольно быстро улавливали его французский. Но больше всего его поджимало время. В его распоряжении были всего полчаса, чтобы успеть подкупить стражников (если они на это пойдут) и скрыться. Слоняясь по улице в обществе двух незнакомых людей, Ричард никак не мог придумать предлога для начала разговора.

Он расспросил их, откуда они родом, и выяснил, что живут они где-то в районе Анж-Гардьена. Поинтересовался урожаем и из односложных замечаний своих спутников понял, что урожай неплохой, но собирать его некому. Не надоела ли им война? Не хотят ли они вернуться домой? Один на них что-то пробурчал и сплюнул.

Ричард не мог придумать ничего, кроме прямого предложения взятки — пан или пропал — когда дождь вдруг с новой силой хлынул потоками. Продрогшие конвоиры решили, что пора возвращаться.

— Месье, — в отчаянии предложил Ричард, — у меня есть другая мысль. Разве поблизости здесь нет винного погребка? Нам всем не мешает пропустить по стаканчику, не так ли? Может быть, за это время небо прояснится и мы сможем вернуться обратно? А сейчас мы промокнем до костей.

Впервые за всю прогулку мужчины оживились. Да, за углом есть кабачок «Вив Этьен», тысяча благодарностей, месье.

Это был небольшой и грязный домишко у самого берега реки. К счастью, в этот час в нем почти не было посетителей, и Ричард выбрал самый дальний столик, где их никто не смог бы подслушать. По примеру своих конвоиров он тоже заказал яблочный бренди, который девушка-служанка разлила в маленькие рюмки.

— Оставь бутылку, — велел он ей.

— Сначала деньги, месье. С вас два франка.

Еще в тюрьме Ричарду удалось разменять один из золотых, и сейчас он протянул ей экю.

— Сдачу оставь себе, мон ами.

Служанка удалилась весьма довольная, а Ричард быстро подметил, какое впечатление произвел на стражников этот его широкий жест.

— Ваше здоровье, месье...

Они опорожнили свои бокалы, и Ричард налил им по новой. Напиток был белого цвета и приятно обжигал горло.

— Неплохо, а? Начисто отшибает мысли о дожде.

— О, да. Месье говорит правильно.

Конвоиры начали оттаивать. Один из них набил трубку, прикурил от свечи и откинулся на спинку стула, другой подбавил «масла» в улыбку.

— Месье богат, два франка за бутылку и франк девчонке. Святая Девственница! Это больше, чем я зарабатываю за месяц. Неудивительно, что месье Биго так добр к месье... У него прекрасный нюх на деньги. Мы с Пьером ломали себе головы, почему обыкновенному узнику оказываются такие привилегии? Теперь мы начинаем понимать. Мы надеемся, что у месье найдется и несколько су и для нас?

Это был как раз тот момент и повод, которых так ждал Ричард. Времени оставалось в обрез: полчаса были уже на исходе, хотя казалось, что стражники при виде бутылки забыли о времени. За окном продолжал лить дождь. Мэтр Джулиус решит, наверное, что они где-нибудь укрылись от него и не станет рано поднимать тревогу.

— Давайте выпьем, — предложил Ричард. — Если вы разумные ребята, то эта ночь может оказаться для вас самой удачной в жизни. — О стол звякнула монета. — Знаете, что это такое?

Руки обоих мужчин потянулись к золоту, но Ричард в последний момент овладел монетой. Затем он протянул ее одному из мужчин.

— Франковая монета? — спросил тот и потер ее пальцами. — Нет, это пол-су, — добавил он угрюмо. — Дерьмо!

— Посмотри ее на свет.

Говоривший приблизил монету к свече и от удивления раскрыл рот. На мгновение у него даже перехватило дыхание. Затем он прохрипел:

— Золото? Это золото!

— Дай мне, Франсуа, — проговорил конвоир с трубкой и, получив монету, долго вертел кружок желтого металла перед свечой. — Золото, — подтвердил он, пожирая монету глазами. — Я видел однажды такую монету у месье кюре. Двадцать франков золотом! Сколько это будет су?

— По меньшей мере, четыреста, — выдохнул Франсуа, быстро подсчитав в уме.

Ричард взял монету из пальцев Пьера.

— Нет, друзья мои, английская гинея стоит около тридцати рынков, по меньшей мере — двадцать шесть. А это шестьсот су.

Одну за другой он выложил на стол еще три гинеи.

— Здесь две тысячи четыреста су. Неплохая сумма, а?

— Целое состояние! — затаив дыхание, произнес Франсуа.

Конвоиры забыли даже о бутылке. Они сидели, завороженные богатством, сверкавшим у них перед глазами.

Ричард добавил еще четыре гинеи. Они, конечно, были уже необязательны, но он считал ниже своего достоинства бежать столь дешевым способом — за восемь гиней. Его конвоиры почти перестали дышать.

— Итак, господа, перед вами четыре тысячи восемьсот су. У вас есть выбор. Вы можете сегодня же ночью вернуться к себе по фермы, к своим женам и детям, богатыми людьми. В этом случае я позволю себе отклоняться, оставив вас допивать бутылку вдвоем. Или же, после того как вы отведете меня обратно в тюрьму, вы можете возвращаться в свой барак с пустыми карманами. В этом случае я буду считать вас тупоголовыми баранами. Думаю, и месье Биго тоже разделит мою точку зрения. Но право выбора остается за вами.

Канадцы не колебались ни секунды. Две заскорузлые ладони сгребли золото со стола, причем каждый из солдат, прежде чем положить золото в карман, внимательно осмотрел монеты и даже попробовал на зуб.

— Месье известно, что вдоль берега реки Сен-Шарль стоит полк Гуэна, — пробормотал Пьер. — Может быть, месье желает, чтобы мы его проводили?

Ричард покачал головой. В открытом поле его охранники внушали ему гораздо больше опасений, чем встреча с солдатами.

— В этом нет необходимости. — Он поднял свой бокал. — Еще раз за ваше здоровье, господа, и всего хорошего!

— Ваше здоровье, монсеньор, и счастливого пути.

Через мгновение, никем не замеченный, Ричард растворился в кромешной пелене дождя.

[1] Foulon (фр.) — мельница для валяния шерсти.

Глава 50

50

Строго говоря, Квебек не был городом в полном смысле этого слова. Это было крупное поселение тысяч на двенадцать, расположенное на пологом плато, упирающемся одной стороной в русло реки Святого Лаврентия. Поэтому Ричард мог легко обогнуть его, держа постоянно курс на северо-запад. Этот путь должен был привести его к высокому плоскогорью на западе от Квебека. Отсюда брали начало несколько дорог, из которых он должен был выбрать самую короткую, ведущую к реке. А там ему уже нечего было бояться. Если ничто не приключится с ним по дороге, то после восьмимильной прогулки он окажется в непосредственной близости от стоянки британских кораблей. В противном случае, он всегда может переплыть через реку Святого Лаврентия на южный берег, а там попытаться найти какой-нибудь английский отряд.

С топографической точки зрения его маршрут был вполне осуществим. Но он должен был быть готовым к тому, что за ним могут организовать погоню и, что еще хуже, ему придется пробираться в кромешной темноте по абсолютно незнакомой местности. В довершение всего, он мог напороться на канадский, французский или индейский патруль. Ричард не знал местного диалекта, да и вообще, незнакомый человек, слоняющийся по полю ночью, не мог не вызвать подозрений. Сейчас дождь, скорее, помогал ему, чем мешал. Он затруднял погоню и разгонял по домам всех гуляк, скрывал шум его шагов.

Пройдя с четверть мили, пока огни города не исчезли с глаз, Ричард остановился, чтобы избавиться от яркого мундира. Раздевшись, он остался в рубашке и бриджах. Затем он рассовал по карманам оставшееся золото и, накинув плащ мэтра Джулиуса, зашагал дальше.

Вскоре по правую руку чуть впереди замерцали бивуачные огни полка Гуэна, расположившегося вдоль реки Сен-Шарль. Чтобы не напороться на ночной дозор, Ричард забрал резко влево, пока, наконец, к своей радости, не обнаружил под ногами тропинку. С момента бегства его из кабачка прошло уже полтора часа. Сапоги его вязли в грязи, плащ, намокнув, свинцом висел на плечах. Десятидневное заточение стало сказываться: Ричард быстро устал и стал задыхаться.

Надо было во что бы то ни стало найти дорогу к реке. Но в темноте это было трудно сделать. Он старался идти прямо и вскоре вышел на какую-то дорогу. Возможно, она вела к реке, а, возможно, и совсем вдругую сторону. К счастью, он шел, не сворачивая, и через полмили вышел на другую дорогу. Здесь, руководствуясь, скорее, ощущениями, чем здравым смыслом, он заключил, что река находится впереди него.

Первый этап побега прошел удачно. Ему оставалось только идти вперед, стараясь не наткнуться на какую-нибудь деревню или на ночной патруль. По его подсчетам было около восьми часов вечера. Дождь не прекращался, но, если ему повезет, то к полночи он достигнет кораблей адмирала Холмса.

— Стой! — раздался резкий голос из темноты, почти рядом с ним. В глаза ему ударил яркий свет фонаря, с обеих сторон послышался топот бегущих ног и чьи-то крепкие руки схватили его за плечи.

— Се бьян льуи, ле фрипен![1] — крикнул громкий мужской голос.

Резким движением Ричард выбил ногой фонарь из рук солдата и вырвался из цепких объятий патрульных. Ударив кулаком в чье-то лицо, он прыгнул в сторону и бросился бежать, не разбирал дороги, вдогонку ему неслись крики и ругань.

Оказалось, что перед ним кукурузное поле. Мокрые стебли цеплялись за ноги, мягкая земля проседала под ногами. Сбросив плащ, который стеснял его движения, Ричард пригнулся и побежал дальше, с трудом выдергивая ноги из земляной жижи.

Однако его преследователи оказались в том же положении. Не видя в темноте его следов, они могли руководствоваться только слухом. Кукурузное поле кончилось, и Ричарду удалось вырваться вперед ярдов на пятнадцать. Он теперь бежал по мокрому лугу, не имея ни малейшего представления, в каком направлении находится река. Крики позади все усиливались: преследователи также миновали кукурузное поле. Наверное, его белая рубашка служила хорошей мишенью, потому что сзади грянул пистолетный выстрел и рядом просвистела пуля. Ричард прибавил ходу, чувствуя, что где-то впереди должна быть река. Он бежал, вытянув руки перед собой, и только за счет этого едва избежал столкновения с деревом. Обогнув его, Ричард замер, почувствовав, как одна из его ног погружается в пустоту, а другая упирается в край скалы. Это был утес. Шум погони быстро приближался. Бежать вдоль берега между скал в полной темноте было невозможно. С отчаянием утопающего, Ричард перегнулся через край и, нащупав ногами уступ, распластался на скале. Преследователи пробежали несколько десятков шагов над ним вдоль обрыва и остановились.

— Кто там? — крикнул кто-то. Очевидно, они наткнулись на часового. — Стой или буду стрелять!

Преследователи назвали себя. Несомненно, они спрашивали часового, не видел ли он кого-нибудь подозрительного. Чуть подальше послышались новые голоса. Ричард мысленно возблагодарил свою счастливую звезду, что остановился так вовремя. Очевидно, это был пост капитана Вергера в Фулонской бухте. Еще мгновение, и он угодил бы им прямо в руки.

Но его радость была преждевременной. Над головой послышался шум возвращающихся шагов.

— Говорю тебе, я его видел, — говорил кто-то, задыхаясь от бега, — белое пятно. Он пропал где-то здесь. Бьюсь об заклад, что он притаился где-то поблизости.

— Вон несут фонарь, — раздался ответный голос. — Сейчас посмотрим.

Со стороны лагеря Вергера замаячил огонек, и в его свете Ричард начал различать кроны деревьев над головой. Нельзя было терять ни минуты. Стоит им только посветить над краем обрыва, и они его увидят. У него оставался выбор: либо сдаваться, либо попытаться спуститься вниз, к реке, по обрыву.

С замирающим от страха сердцем Ричард ухватился одной рукой за близлежащий куст и, нагнувшись, нащупал другой рукой камень под ногами. Затем он осторожно спустился на пару ярдов вниз. Какой-то камень зашатался под его тяжестью; Ричард начал сползать в реку, но вовремя успел ухватиться за другой куст. Однако он при этом наделал изрядно шуму, и над обрывом послышались приближающиеся крики преследователей.

— Ле вуаля...[2] вот он... беглец... он здесь!

Над краем скалы показался яркий свет фонаря, и Ричард был обнаружен.

— Вон он!

Сухо треснул выстрел, потом другой, чей-то голос прокричал:

— Где тропинка к реке?

— Вон она, — последовал ответ, — только берегись засеки.

Грохнул третий выстрел.

Значит, вдоль обрыва к реке ведет тропинка; Ричард должен первым достичь воды, пока его не отрезали. Он ослабил хватку и начал скользить вниз, отчаянно цепляясь за неровности почвы, чтобы замедлить скорость своего падения. Внезапно его ноги скользнули по краю и, потеряв опору, он полетел вниз. Ричарду почудилось, что настал его конец, но, пролетев всего фута три, он грузно шлепнулся в реку.

Он упал на мелководье и некоторое время лежал неподвижно, чувствуя жгучую боль во всем теле. Солдаты Вергера, очевидно, уже нашли тропу к реке в сотне ярдов вверх по течению и вскоре будут здесь.

Собрав последние силы, Ричард сорвал с себя остатки рубашки и скинул сапоги. Оставшись в одних бриджах, в карманах которых лежало золото, Ричард побрел по колено в воде вдоль берега, придерживаясь одной рукой за выступающие над водой скалы.

Неожиданно с правой стороны до него донеслись крики и шум бегущих людей. Ричард успел заметить мерцающий огонек фонаря. Кто-то снова пальнул наугад в темноту. Встав на четвереньки, Ричард прополз несколько ярдов вперед, погрузился в воду по шею и поплыл. От холодной воды у него сразу же перехватило дух. Последний раз он плавал в теплой воде лагуны в Венеции и совершенно не был приучен к холодной воде канадских рек. Однако холодная вода, вместе с тем, слегка отрезвила его, прояснила голову и придала новых сил. На берегу послышалась грубая ругань — солдаты нашли его одежду.

Однако, обретя свободу и очутившись в реке, Ричард не избавился от опасности. Через несколько минут он понял, что его главные испытания еще впереди. В этих местах английских кораблей не замечали. Ему придется переплыть на тот берег, и он весьма смутно представлял себе это расстояние — может быть, миля, а, может быть, и две. Кроме того, течение начинает сносить его в сторону. Прибьет его к южному берегу или еще куда — одному Богу известно. В кромешной темноте не было видно ни зги, и он плыл наугад мелкими саженками.

Прошло четверть часа или половина: он потерял ощущение времени. Первое радостное ощущение от удачного побега улеглось. Теперь он чувствовал только холод, одиночество, граничащее с паникой. Если бы только знать, насколько он уже удалился от берега и какое расстояние ему еще придется проплыть! Усталость сегодняшнего путешествия начала сказываться, его движения замедлились. Однако, когда Ричард слегка расслабился, чтобы лечь на спину, как холод вмиг пробрал его до костей. А вдруг у него сведет мышцы? Что если он навсегда погрузится в эту чернильную враждебную пучину? На мгновение он начал лихорадочно работать руками, затем, немного успокоившись, решил выкинуть подобные мысли из головы, иначе ему не дотянуть до берега. Что он делает в этой черной реке, текущей на краю света? Тяжелый фантастический сон! Люди — только соломинки в водовороте невидимых сумасшедших сил, давящих без цели и конца...

Очнулся он от сильного кашля. Горло горело, сильный свет слепил глаза.

— Что я вам говорил? — произнес чей-то голос по-английски. — Ром мертвого на ноги поднимет. Дай ему еще глоток, дружок!

Кто-то прижал горлышко фляжки к губам Ричарда и влил ром в рот. Ричард вновь закашлялся и постепенно начал приходить в чувство. Он лежал на темном предмете, напоминающем плащ, а вокруг него толпились люди в алых мундирах.

— Где я?

В ответ послышались восклицания:

— Святый Боже, да это англичанин!.. Я думал, этот месье из французиков! Где ты находишься, дружок? Называется это место Этчемин-ривер. Тебе здорово повезло, что мы вчера разбили здесь лагерь. К утру ты наверняка бы замерз. Но кто ты? Что с тобой произошло? Упал с корабля или что-нибудь в этом роде?

— Нет. Я переплывал реку. — Теперь он уже различал по погонах солдат лычки подразделения «Ройял Американ». Заставив себя сесть, Ричард сказал: — Я лейтенант Хэммонд из Сорок седьмого полка. Кто командир этого отряда?

Солдаты вытянулись в струнку.

— Мистер Уокер, сэр.

— Доложите ему, что я возвращаюсь со специального задания, которое выполнял по поручению генерала Вульфа.

[1] Это он, негодяй! (фр.)

[2] Вот он (фр.).

Глава 51

51

Но палубах корабля королевских ВМС «Сазерленд» царили дисциплина и порядок, как и положено на боевом корабле. Его грозная громада двигалась на юг от среднего русла Кап-Руж. Все, начиная от застывших на посту часовых и кончая профессиональными движениями офицеров и матросов, дышало готовностью к боевым действиям.

Но Ричард, ожидавший свидания с генералом Вульфом, чувствовал в царившей на корабле обстановке нечто еще, понятное только военному человеку. Сам воздух, казалось, был пропитан ожиданием скорого боя. Шум шагов был громче и быстрее обычного, команды звучали резче, повсюду сновали курьеры с донесениями, шлюпки стояли в готовности к спуску на воду, а сигнальщики непрерывно поддерживали связь с другими судами, идущими параллельным курсом. Под прикрытием кораблей, которые отвлекали на себя внимание французских наблюдателей на северном берегу, Ричард видел скопление барж, каждая из которых могла вместить по пятьдесят человек. Неподалеку от них, на южном берегу время от времени маршировали отряды в алых мундирах вроде тех, которые ночью подобрали Ричарда. Двигался не только флот, но и армия. Особенно интенсивные передвижения войск наблюдались в верхнем течении реки в направлении Сен-Николяс, где, как понял Ричард, концентрировались главные силы. Несомненно, главные события всей нынешней военной кампании должны были развернуться сегодня, 12 сентября. Спасибо скверной погоде, которая задержала начало наступления, а то Ричард не поспел бы вовремя.

Ричард чувствовал себя неловко в наспех сшитом новом мундире, который его гостеприимные хозяева приготовили для него прошлой ночью, и старался держаться подальше от скопления людей. По сравнению с подтянутой, дисциплинированной командой корабля, он больше походил на разбойника с большой дороги. Рукава мундира были ему коротки дюйма на три, куртка и жилет топорщились на груди, воротник давно не гладили, на мундире не хватало несколько пуговиц. В довершение всего сам он выглядел изможденным и измученным донельзя таким долгим побегом. В ожидании аудиенции у генерала Вульфа, он чувствовал на себе насмешливые взгляды других офицеров, пока один из адъютантов, капитан Смит, не заметил вслух:

— Сэр, это, конечно, ваше личное дело, но я не советовал бы вам являться к генералу в таком виде.

Ричард вспыхнул от обиды.

— Сэр, я думаю, что генерал Вульф ожидает от меня немедленного рапорта независимо от моего внешнего вида. Если я ошибаюсь, он сам мне об этом скажет.

— Как вам будет угодно, — произнес Смит холодным тоном. Затем он открыл дверь в просторную каюту, расположенную на полубаке, и объявил: — Лейтенант Хэммонд из Сорок седьмого полка, сэр!

Но прием, оказанный пришельцу, весьма озадачил капитана Смита. Очевидно, в утренней суматохе, он не понял до конца всей важности визита Ричарда. Вульф, сидевший перед иллюминатором каюты, вскочил на ноги.

— Хэммонд! Ей-богу, сэр, уже я не чаял встретить вас по эту сторону реки и даже Леты! — Он повернулся к адъютанту. — Вы не сообщили, что мистер Хэммонд ожидает меня, а по беспечности упомянули только, что ждет какой-то офицер из Сорок седьмого. В следующий раз постарайтесь быть точнее в своих докладах. А теперь потрудитесь проследить, чтобы нам никто не мешал. У нас с этим офицером очень важный разговор. — Когда дверь за адъютантом закрылась, он вновь повернулся к Ричарду: — Боже всемогущий! У тебя такой вид, будто из тебя выжимали воду. Боюсь вам не пройти инспекции симпатичных дамочек из Бата, а?

Ричард извинился за свой вид и рассказал, как было дело.

— Прошу вас не тратить время на пустяки, — нетерпеливо прервал его Вульф. — Даже если бы вы заявились ко мне в одних подштанниках, я был бы рад вам не меньше. Присаживайтесь. Расскажите мне все до мельчайших подробностей. Детали в данном случае более важны, чем обещания.

К радости Ричарда, Вульф выглядел гораздо лучше, чем во время их последней встрече. Он был все так же чрезмерно худ, но в его движениях было больше живости и огня. И все же, на второй взгляд, это было больше похоже на необыкновенное напряжение, чем на восстановление сил, торжество духа, а не тела, как легендарная вспышка пламени, прежде чем свеча угаснет. Вне всякого сомнения, его оживление было вызвано предстоящим сражением.

— Вы видели Монкальма?

— Да, сэр, и смею надеяться, он получил всю информацию, которую вы намеревались ему передать. Мне также показалось, что он меня принял за последнего дурака.

— Браво! — воскликнул Вульф. — Когда он не стал атаковать нас при отходе от Монморанси, я решил, что это вы предупредили его. Мне также донесли, что он укрепил силы де Бугенвиля под Кап-Ружем. Еще раз браво! И третий раз браво за то, что вы сумели бежать. На это я даже не смел рассчитывать. Но теперь скажите, удалось ли вам узнать, что творится в лагере противника?

Ричард хорошо обдумал этот вопрос и сейчас кратко поведал Вульфу о состояния Квебека и его защитников, о нехватке продовольствия,о массовом дезертирстве. Он назвал полки и их местоположение. Лучшие части были переданы Бугенвилю наряду с боеприпасами и артиллерией. Ричард думал, что это заинтересует генерала в первую очередь в свете готовящейся в этом направлении атаки, но Вульф только кивнул головой.

— А что вы можете сказать относительно линии обороны между Квебеком и Кап-Ружем? Вам что-нибудь удалось узнать по этому поводу?

Ричард улыбнулся.

— Я знаю, что там нет никаких войск, разве только несколько крохотных отрядов. Полк Гуэна должен был разбить лагерь на полях Авраама, но он все еще находится на берегу реки Сен-Шарль.

— Откуда вы это знаете? — В голосе Вульфа слышалось открытое волнение.

— Вчера ночью я возвращался этой дорогой.

Вульф слегка расслабился.

— Однако, — продолжал он, — еще остается некий пост в Фулонской бухте. Мне видны их палатки через подзорную трубу.

Ричард мысленно поздравил себя, что и по этому вопросу у него имеется исчерпывающий материал.

— Да, приблизительно сто человек под командованием капитана Вергера. Но сомневаюсь, чтобы в данный момент его отряд насчитывал больше половины. Он неважный офицер с еще более неважной репутацией. Насколько мне известно, он отпустил своих людей по домам для работы на фермах с тем условием, что они поработают и на его поле. Он получил этот пост только потому, что здесь он не может причинить вред своей армии. Скалы сами по себе надежная охрана.

— Ага! — произнес Вульф. — А помимо этого?

— Ближайшая батарея у местечка под названием Самос, несколько орудий под Силлери, посты Реминьи и Дугласа вдоль скалистых берегов. Помимо них — Бугенвиль.

— Черт побери! — воскликнул Вульф. — Вы превзошли мои самые смелые ожидания, Хэммонд. Но расскажите, как вам удалось бежать?

Ричард красочно описал ему свою договоренность с Биго.

Вульф рассмеялся.

— Мне кажется, в вас пропадает дарование актера. — Затем, запнувшись при виде горького разочарования, отразившегося на лице Ричарда, быстро добавил: — Шучу, конечно. Вы проявили себя как доблестный солдат. Что случилось дальше?

Но, когда Ричард дошел до того места, где он пересекал плато западнее города, Вульф прорвал его:

— Что там за местность?

— По большей части открытое пространство, сэр. Изредка попадаются кукурузные поля или заросли кустарника. Но невдалеке от городских ворот какое-то возвышение, потому что когда я уходил от города, оно вскоре заслонило его огни.

— Да, — подтвердил Вульф. — Оно обозначено на моей карте под названием Бут-а-Нёвё. Но вы говорите, что местность открытая? Кукурузные поля и кустарник встречаются нечасто?

— Да, сэр. В основном, луговая трава.

— Прекрасно. Затем, насколько я предполагаю, вы направились в направлении Силлери?

Ричард отрицательно покачал головой.

— Меня задержал ночной патруль и я едва сумел вырваться. В результате я сумел только добраться до Фулонской бухты, а там спустился вниз по скалам.

— Фулонской бухты? — переспросил Вульф с таким напряжение, свистящим шепотом, что Ричард удивленно поднял голову. — В том месте вы спустились по скалам Фулонской бухты?

— Да, сэр. Я переплыл на другой берег.

Последовала долгая пауза.

— Это очень важно, — наконец, произнес Вульф. — Прошу вас, опишите подробно все, что вы видели.

Ричард подчинился, в душе изумляясь настойчивому интересу генерала.

— Караул? А как далеко он находится от главного поста?

— Шагов двести.

— А от того места, где спустились?

— Еще двести шагов.

— Вы говорили, что обрыв там весьма крут. Смогут ли по нему взобраться двадцать пять здоровых мужчин?

Вероятно, генерал задумал какую-нибудь вылазку в тыл врага, но зачем для этого выбирать далекую Фулонскую бухту, оставалось непонятным.

После очередной паузы генерал заговорил резко и прямо:

— Мистер Хэммонд, то, о чем я собираюсь сейчас вам сообщить, известно не более чем полудюжине офицеров главного штаба. Я посвящаю вас в это только затем, чтобы вы прониклись всей важностью задачи и попытались напрячь память, чтобы вспомнить малейшие детали, которые могут оказаться весьма и весьма полезными. Могу я надеяться, что до начала событий, о которых пойдет речь, вы будете хранить абсолютное молчание?

Ричард искренно заверил его в этом.

— Тогда слушайте. — Вульф слегка наклонился вперед. — Атака назначена на сегодня на Фулонской бухте. Де Бугенвиль будет оттянут вверх по реке, Монкальм прикован к Бопору, ожидая атаки кораблей адмирала Саундерса. Баржи с тремя тысячами солдат выйдут вниз по реке вместе с отливом, и рандеву в Фулонской бухте...

— Но, во имя Бога, сэр, — не удержался Ричард. Безрассудность плана поразила его. Если двадцать пять человек, забираясь по скалам, рискуют сломать себе шею, то что говорить о трех тысячах! — Но, сэр...

— Слушай! Все зависит от передового отряда. Если им удастся захватить и удержать пост Вергера, за ними вскоре последует легкая пехота. Когда перестанет существовать пост Вергера и умолкнут батареи Самоса, путь вниз будет свободен, а остальное уже проще. Одно из наших преимуществ — внезапность. Сведения, которые вы добыли о посте Вергера, обнадеживают меня.

С другой стороны, если мы с вами ошиблись и часовые стоят настороже, уступы скал охраняют сто или даже пятьдесят храбрых солдат, действия нашего передового отряда будут обречены на провал. В этом случае рухнет план всей кампании, и мы будем вынуждены уплыть на родину. Я не стану рисковать армией ради последней безнадежной атаки. Но мы должны попытаться. Итак, может вы вспомнили какую-нибудь мелочь, какую-то деталь?

Значит, вот в чем заключался другой план, который Вульф не стал ему раскрывать у Монморанси. Вот в чем смысл его, Ричарда, казалось бы, глупой миссии! Теперь он четко понимал стратегию Вульфа, которую тот осуществлял последние две недели. Растащить войска Бугенвиля и Монкальма и ударить посередине в самое слабое, плохо защищенное место. Гениальность идеи могла сравниться только с дерзостью самого замысла. Успех зависел от сотни различных мелких случайностей, но, в случае удачи, победа будет полной. Ричард чуть не онемел от восторга.

— Превосходно, сэр!

— Подождем с поздравлениями до завтра, — отрывисто произнес Вульф. — Но вы не ответили на мой вопрос. Вы не вспомнили ничего, что могло бы пригодиться нам в предстоящей операции?

Роясь в памяти, Ричард никак не мог припомнить ничего, о чем бы он уже не докладывал. Внезапно он напрягся.

— Да, сэр. И это действительно важно. В тюрьме я слышал, что сегодня ночью от Бугенвиля в Квебек будут отправлены баржи с зерном. Их необходимо остановить, иначе будут обнаружены наши баржи с солдатами!

На лице Вульфа появилось озабоченное выражение.

— Боже! Я рад, что вы вспомнили об этом. Да, их следует остановить. — Он задумался и затем воскликнул: — Возможно, в этом нам повезло. Ни один часовой на берегу не будет удивлен, заметив движение барж по реке. А если окликнут... — Он замолчал, улыбаясь. — У вас великолепное французское произношение, мистер Хэммонд. Хотите плыть вместе со мной на первой барже?

— Хочу ли я, сэр? Вы не сможете доставить мне большей радости, за исключением одного.

— Чего же?

— Позволить быть в числе передового отряда, который будет штурмовать скалы. Я знаю это место лучше остальных.

Вульф нахмурился.

— Вам и так уже изрядно досталось. Честно говоря, по вашему виду не скажешь, что вы сможете выдержать очередную порцию. Эти люди вполне могут погибнуть.

— И все же, сэр, я продолжаю настаивать на своей просьбе.

— Хорошо, раз таково ваше желание. Я предупрежу капитана Делона, который командует этим отрядом. Позвольте мне также сказать, что рапорт о ваших заслугах будет сегодня же вручен полковнику Хейлу с рекомендацией о повышении вас в чине — на тот случай, если я сам не доживу до завтрашнего дня.

— Бог не допустит этого, сэр.

Лицо Вульфа осталось бесстрастным.

— Что касается этого, мистер Хэммонд, мне безразлично, какой меня ждет конец, лишь бы он послужил на благо Англии. Это наша главная задача, сэр.

И он встал с места, давая понять, что разговор окончен.

Вновь очутившись на палубе и глядя на грузящиеся баржи, Ричард неожиданно вспомнил слова Монкальма относительно Вульфа: «Этот человек так просто не уйдет. Он прибережет что-нибудь напоследок».

Глава 52

52

Ночь на 12 сентября выдалось достаточно светлой, с проблесками луны, но ближе к полночи сумерки сгустились, хотя звезды слегка проступили за рваными клочьями туч.

На более чем тридцати баржах, зажатых между кораблями адмирала Холмса и южным берегом, находились тысяча семьсот человек. Это была первая колонна войск, за которой после определенного интервала должна была последовать оставшаяся часть. Но люди, находившиеся на баржах, не знали об этом. Они знали только то, что им предстоит атаковать противника где-то на линии между Пуант-о-Трамблем и Бопором. Скорее всего, последнее. В отличие от этих солдат, которые сидели в бездействии, молча привалившись к бортам баржи, ниже по течению творился сущий ад — флотилия адмирала Саундерса обстреливала редуты на подступах к городу. Они не видели значительной части того спектакля, который разыгрывался перед батальонами Монкальма, чтобы держать их в боевой готовности всю ночь. Однако продолжающиеся разрывы снарядов, вспышки и зарево пожаров указывали, что это был не обычный артиллерийский обстрел.

И все же приказ генерала, который зачитывался им днем, не указывал на Бопор как предполагаемое место атаки. Согласно приказу они должны были высадиться там, где французы меньше всего этого ожидают... Первое подразделение, высадившееся на берег, должно с ходу обрушиться на врага и выбить его из небольшого укрепления, которое он может занимать. Затем следовали инструкции относительно построения на «возвышенности» и дальнейшего марш-броска с тем, чтобы «ввязаться в бой с французскими и канадскими войсками». Это могло означать любое место, кроме того, где сейчас были сконцентрированы главные силы противника.

Только пассажиры первой баржи, двадцать четыре добровольца легкой пехоты, которые должны были возглавить атаку, знали немного больше. Они откликнулись на предложение с энтузиазмом, с самого начала понимая, что это будет отчаянный риск.

Ночь была холодной, из-за настороженности на баржах она казалась еще более мрачной, темной и напряженно тихой. Само время, казалось, замерзло, как те неподвижные тела, набитые так плотно, что почти невозможно было повернуться. Зажатый между капитаном Делоном и капитаном Макдональдом, Ричард почувствовал, как последний толкает его локтем в бок. Следуя за кивком головы Макдональда, Ричард увидел возвышающуюся громаду «Сазерленда» прямо над их головами. На верхних вантах его горел огонек.

Почти одновременно началось движение. Плеск воды сделался громче, весла почти бесшумно погружались в воду и баржа за баржой стали выстраиваться за кормой корабля. Течение подхватило их, и караван медленно двинулся в сторону Фулонской бухты. Миновав линию своих кораблей, они окунулись в темноту, в которой смутно вырисовывались грозные скалы, и приблизились к самому критическому моменту их путешествия.

Где-то здесь располагался первый пост под командованием капитана Дугласа. И если его солдаты не дремлют, они могут заметить смутную цепочку кораблей, проплывающих мимо них по реке. Люди на баржах сидели неподвижно, как статуи, почти перестав дышать. Ярд за ярдом, ярд за ярдом. Никто их не окликал. Удача! Какая удача! Они миновали опасную зону и теперь могли спокойно вздохнуть. Французы, ослепленные собственной безопасностью, ничего не заметили. Между ними и Фулонской бухтой оставался только один пост Реминьи. Но не было никаких оснований думать, что и его солдаты...

— Кто идет?!

После нескольких часов молчания этот внезапный окрик, казалось, отразился от скал и зазвучал со всех сторон. Все замерли. Ричард смутно разглядел фигуру в белом мундире на берегу, послышалось щелканье курка мушкета. Баржа приближалась. Выстрел вызовет переполох в лагере Вергера, а значит, главный элемент атаки — неожиданность — будет утрачен и сама атака будет невозможней.

— Хэммонд, — подтолкнул Ричарда Вульф.

К Ричарду вернулся голос.

— Франция! — отозвался он.

— Какого полка?

— Ла Рейн. — Это был один из полков под предводительством Бугенвиля.

Но хотя часовой на берегу и ожидал баржи с зерном, ответы Ричарда его не устраивали. Возможно, ему не понравилось что-то в очертании барж или их количество показалось ему подозрительным.

— Почему ты так тихо говоришь?

— Сакреблё![1] — зашипел на него по-французски Ричард. — Тэ-туа![2] Ты можешь придержать свой болтливый язык? Не видишь что ли, что на рейде стоит английский корабль? Хочешь, чтобы все услышали?

Солдат опустил дуло мушкета. В конце концов, если Бугенвиль посылает месье Монкальму вместе с зерном еще и подкрепление, какой часовой рискнет подставить их под английские пушки? А нужда в свежих подкреплениях очевидна, стоит только прислушаться к тому, какая канонада стоит под Бопором. Поэтому солдат замолчал, и колесо истории завертелось дальше своим чередом.

Но расслабляться было еще рано. Удачно миновав посты, баржи теперь приближались к своей главной цели, где их ожидала основная опасность. Над спокойными водами Фулонской бухты возвышались почти отвесные скалы. Никогда еще попытка штурмовать высоты не казалась такой безнадежной. На узеньком берегу едва хватало места для двадцати добровольцев, которые должны были возглавить атаку. Даже решительный и хладнокровный Вульф, взглянув на вертикальную стену камня, вполголоса признался капитану Делону:

— Не вижу способа забраться туда, но мы должны приложить все усилия и смекалку. — Затем он обратился к добровольцам: — Наверх, ребята, покажите, на что вы способны.

Делону было приказано подать сигнал только после того, как его отряд достигнет вершины, и прежде, чем он атакует лагерь Вергера. Тем временем отряд легких пехотинцев перекроет дорогу, ведущую вверх от Фулонской бухты, и французы окажутся зажаты с обеих сторон. Сразу же за первым отрядом последует следующая партия пехоты. Вульф временно оставался в тылу и руководил высадкой солдат.

— Вверх! Наверх! — приказ шепотом передавался из уст в уста.

Ричард надеялся достигнуть вершины первым, но его сразу же опередил капитан Макдональд. Ловкий горец преодолел первые ярды между камнями, как змея. За ним, кто как мог, карабкались остальные, забросив мушкеты за спину.

Но это не были гонки наперегонки. Каждый старался шуметь как можно меньше. Один сорвавшийся камень может устроить маленький обвал и привлечь внимание стражника; горсть камней или падение тела будет слышно далеко в округе. Фут за футом, соизмеряя каждый шаг, отряд карабкался наверх.

С начала подъема прошло двадцать минут, а может быть, и меньше. Расстояние здесь измерялось не минутами, а ударами сердца, напряжением мускулов. Ричард с трудом поверил, когда его рука нащупала один из колючих кустарников, растущих на краю обрыва, и он последним усилием забросил свое тело на твердую ровную поверхность. На вершине уже стоял Макдональд с пятью или шестью своими солдатами. И пока часовой еще никого не обнаружил. Каждую секунду над краем обрыва показывалась чья-то голова, и новый доброволец переваливался через край.

Затем шагах в трехстах от них послышался возглас:

— Кто идет?

— Подожди, — сказал Макдональд. — Постараемся выиграть время, но будьте готовы стрелять.

И он двинулся навстречу часовому. Ричард услышал, как он отвечает: «Франция!» Макдональд раньше служил на континенте и немного знал французский. Конечно, он попытается, настолько это позволит темнота, подурачить часового, выдавая себя за кого-нибудь из Квебека. Но его акцент выдаст в нем шотландца через несколько секунд.

Однако им нужно выиграть не так уж и много времени. Первый отряд уже взобрался на скалу, а вслед за ним торопились остатки легкой пехоты. Каким-то образом, каким, Ричарду так и не удалось узнать, Макдональд протянул минуту-другую. Затем раздался крик, выстрел и звук убегающих шагов.

Кто-то, кажется, Делон, крикнул:

— Вперед! Как можно быстрее!

И в одно мгновение спокойствие ночи было нарушено мощным ревом. Крики, топот ног, мушкетные выстрелы. Ричард перескочил через натянутую веревку и оказался между палаток лагеря Вергера. Но полусонный противник едва успел выстрелить пару раз, прежде чем лагерь был захвачен англичанами. Вскоре принесли бесполезного Вергера, раненного в руку. Остатки его отряда бросились врассыпную по кукурузному полю. Их преследовали легкие пехотинцы.

Однако невдалеке заговорили орудия Самоса, заметившие входящие в бухту баржи. Короткая атака, и батарея умолкла. По тропе, ведущей вверх от реки, продолжали прибывать все новые и новые отряды генерала Вульфа. Вдоль реки время от времени вспыхивали отблески выстрелов: англичане добивали остатки постов Дугласа и Реминьи. Внезапно Ричард заметил, что вся река заблестела огромным количеством огней. Это корабли адмирала Холмса, спустившись вниз по реке, доставили подкрепление Вульфу.

И тут он осознал, что уже наступил день. Повсюду мелькали алые мундиры, султаны шотландских горцев, рявканье сержантов...

Тяжелая рука опустилась на его плечо. Он обернулся, чтобы увидеть широкую улыбку полковника Хейла.

— Слава богу, вы целы, Хэммонд. Я уж чертовски боялся, что не увижу вас, и теперь искренне рад. Наслышан о ваших подвигах. Не стойте же, как истукан. Вы слышите меня?

— Где генерал, сэр?

— Ушел вперед производить рекогносцировку местности. Мы выходим через несколько секунд. Кеннеди уже в пути. Слышите, барабан?

И только сейчас, к своему удивлению, Ричард осознал, какое большое дело они совершили. Долгая ночь сомнений была позади; высоты — взяты!

[1] Черт возьми! (фр.)

[2] Тише! (фр.)

Глава 53

53

Лагерь Вергера подвергся нападению за час до рассвета. Но линия фронта английских войск, после значительных перегруппировок, была сформирована только к восьми часам. Под командованием Вульфа находилось всего четыре тысячи восемьсот человек, из которых тысяча семьсот, осуществившие первую высадку на берег, действовали в качестве снайперов против метких канадских и индейских стрелков на флангах основных сил или находились в резерве. Поэтому линия алых мундиров, вытянувшаяся между долиной Сен-Шарль с левой стороны и долиной реки Святого Лаврентия — с правой, выглядела до жалкого редкой.

Она состояла всего из двух шеренг, где каждый солдат отстоял один от другого на три фута, а расстояние между батальонами достигало сорока шагов. Справа налево стояли: Тридцать пятый полк, раскинувшийся на склонах небольшого холма, Луисбургские гренадеры, за ними Двадцать восьмой, Сорок восьмой, Фрайзеровские горцы и Сорок седьмой полк.

Но для Ричарда, сжимавшего в руке легкий мушкет, положенный ему по чину, и озабоченного передвижениями своего отряда, до тех пор пока полк не занял свою позицию, тактический характер битвы значил мало. Он видел только небольшую часть сражения, зная, что слева его прикрывают горцы, а справа — Сорок третий. Далеко перед ними, невидимый для глаз, лежал Квебек.

Снова став маленьким винтиком четкого механизма под названием «легкая пехота», Ричард с удовольствием отметил, что солдаты его отряда рады возвращению своего командира. Знакомые офицеры подтрунивали над его одеждой, но за их шутками чувствовалось глубокое уважение, поскольку по лагерю уже успел пройти слух, что Ричард отлично зарекомендовал себя при выполнении специального задания.

День обещал быть ясным. После продолжительных дождей на горизонте снова появилось солнце, небо поголубело и осень заиграла всеми своим разноцветными красками. Настроение у солдат также было приподнятое. Позади лежали месяцы неудач и потерь, лагерной скуки, тесноты боевых кораблей. Сейчас они, как по мановению волшебной палочки стояли под стенами Квебека на расстоянии мушкетного выстрела от некогда недосягаемого города. Наконец-то им представился случай отвести душу. Это были сплошь ветераны, цвет английской армии, гордые своими цветами одежды, своими офицерами, своим молодым генералом, который за одну ночь совершил, казалось, невозможное.

Но примет ли Монкальм брошенный ему вызов? Вступит ли он в сражение? Может быть, он предпочтет запереться в городе и ждать, пока Бугенвиль не узнает о высадке английских войск и не поспешит на помощь, зажав англичан между двух огней? Никто не мог знать, что творится в городе или в лагере под Бопором.

— В одном можно быть уверенным, — сказал капитан Гардинер, жуя бисквит, который заменял ему завтрак. — Маркиз получил сюрприз, самый большой в жизни, и весь французский лагерь сейчас гудит. Я слышал, стены города не выдержат долгого обстрела, а у нас вскоре будет достаточно орудий, снятых с кораблей.

— Но не раньше, чем на хвосте у нас окажется Бугенвиль, — возразил Ричард. — У него две тысячи регулярных войск. Его авангард будет здесь самое позднее к полудню.

— Помяни мое слово, — продолжал спорить капитан Гардинер, — эти лягушатники здорово напуганы. Ставлю десять гиней против одной, что им даже не известна наша численность. Добрая половина наших людей скрыта от них неровностями местности. Бьюсь об заклад, они это считают просто вооруженным рейдом в их тыл, нечто вроде разведки боем. Они намереваются сбросить нас со скал прежде, чем к нам подоспеет подкрепление. Смотри!

И он показал на невысокий гребень холма впереди них. За ним скорее угадывалось, чем просматривалось перемещение неприятельских войск. То и дело над вершиной показывалось древко флага, мелькали головы солдат. Иногда появлялись целые небольшие отряды, ведущие наблюдение за линией войск английской армии.

— Что я тебе говорил? — отозвался Гардинер. — Маркиз хоть и француз, но он благородный и храбрый человек. Он не откажется от брошенного вызова.

Вскоре стало ясно, что Монкальм собирается сражаться. На левом фланге английской армии усилилась пальба. Французские и канадские стрелки, занявшие небольшую рощу, атаковали отряд бригадира Таунсенда, удерживавшего дорогу на Сан-Фое. Используя для прикрытия кустарники и небольшие возвышенности, французские стрелки также атаковали центр и правый фланг английских линий. Им навстречу были высланы несколько отрядов Сорок седьмого полка, которые быстро отбросили неприятеля на исходные позиции. Медная шестифунтовая пушка, захваченная в Фулонской бухте и установленная на правом крыле атаки, непрерывно обстреливала французские позиции. Время от времени ей вторили неприятельские орудия.

Снова отряды французских стрелков выдвинулись вперед по центру, и неподалеку от Ричарда упало несколько английских солдат. До него донесся бесстрастный голос сержанта, отдававшего приказания:

— Номерá шестой и седьмой отнести нóмера четвертого назад. Остальным сомкнуть ряды до трех шагов.

Где-то сзади стонал раненый:

— Боже!.. Боже!.. Боже!

Но никто даже не обернулся.

Рядом просвистало ядро, к счастью, никого не задев.

— Хорошо, что нас немного, — произнес чей-то голос. — Не такая крупная мишень.

— Разговорчики в строю! — прорычал капитан Гардинер. — Сержант Джонс, присмотрите за этим болтуном!

В это время несколько отрядов под командованием капитана Смелта были брошены вперед против вражеских стрелков. Последовала короткая перестрелка, и французы отступили. Раненых отнесли в арьергард, но на земле осталось несколько кровавых пятен. Снова воцарилась напряженная атмосфера ожидания.

По шеренге пробежало волнение. Далекий голос крикнул: «Внимание!» — и команда эхом полетела от батальона к батальону. Солдаты вскинули мушкеты на изготовку, а офицеры замерли подобно статуям на положенном расстоянии друг от друга.

Это был Вульф со свитой адъютантов. Он остановился неподалеку от Ричарда и повернулся лицом к батальону. Он был легко ранен, кисть его руки была перевязана окровавленным платком. В остальном же он казался совсем другим человеком. Высоты были завоеваны, и главная цель сражения, к которой стремилась вся армия, никогда еще не была столь близка. Дух генерала креп с каждой минутой. Солнце играла на его новом алом мундире. Каждая деталь костюма генерала врезалась Ричарду в память: черная кокарда, украшавшая его шляпу, рыжеватые волосы, завязанные сзади в тоненькую косичку, пояс, стягивающий его талию, легкий мушкет, закинутый за спину. На левой руке у него была траурная повязка в знак скорби по отцу, который умер в Англии в его отсутствие. На неправильном лице генерала отражались нетерпение и надежда всего этого дня.

— Солдаты Сорок седьмого, — произнес он ровным голосом, четко выговаривая слова. — Нам удалось вызвать врага на поединок, и вскоре следует ожидать его атаки. Я хочу, чтобы каждый из вас зарядил ружье двумя пулями для первого залпа. Вы будете стрелять с расстояния в сорок шагов и ни на шаг дальше, чтобы ни случилось. Это очень важно! Офицеры измерят расстояние и подадут команду, только когда враг будет на этой линии огня. Понятно? Стрелять только по команде! Каждый выбирает себе цель; стрельбы вслепую быть не должно. После первого залпа вы перезарядите ружья, выдвинетесь вперед и дадите еще один залп. Когда враг обратится в бегство, вы станете его преследовать. — Он сделал паузу, затем продолжил: — Я повторяю приказ, который вы уже получили. Солдаты и офицеры должны помнить, что Родина возлагает на них большие надежды. Будьте внимательны к командам и добросовестны в выполнении своего долга. Удачи вам, и да благословит вас Господь! Полковник Хейл, сегодня я ожидаю, что лассельцы Сорок седьмого удвоят славу, добытую ими под Луисбургом!

Он бросил взгляд на шеренгу солдат. Его щеки слегка порозовели, а глаза сверкали огнем. Ни одна витиеватая речь не смогла бы произвести такое впечатление на батальон, как этот сухой приказ. Затем, кивнув солдатам на прощание, генерал отправился дальше, чтобы повторить инструкции перед следующим батальоном.

Но вскоре после этого вершина холма Бут-а-Нёвё в сотне ярдах от них ожила, запестрела белыми мундирами и разноцветными штандартами. Как бы в ответ ряды английских войск сделали шаг вперед и замерли, взяв мушкеты на изготовку.

В рядах противника такого единства не было. Канадские отряды опередили регулярные части французской армии и их нестройные ряды создавали больше впечатление вооруженной толпы, чем военного подразделения. К тому же, орудие на правом фланге работало как сумасшедшее, выплевывая все новые и новые тучи картечи, сея панику в рядах наступающих.

Несмотря на это, французы были грозным противником. Среди них были батальоны и боевой закалки, французская армия только на треть превышала численность англичан, но и имела еще некий моральный перевес, добытый в победах под Освего и Тикондерогой. В самом центре Ричард заметил знаменитый Крест Беарна — оранжево-красное полотнище самого старого и опытного полка во всей Франции. Далее развевались зеленые штандарты Гуэна, голубые, красные и желтые знамена Королевского Руссильонского полка, красно-голубые вымпелы Ла-Сарра, пурпурно-красные цвета Лангедока. К тому же, если англичане рвались в тот бой в последний раз, то и французы жаждали последней битвы не меньше их. Даже на расстоянии чувствовались их ярость и решимость победить. Подбадривая себя криками, французская армия продолжала продвигаться вперед. В отличие от нее английские полки продолжали стоять неподвижно, храня полное молчание. Теперь они перестроились в три широкие колонны по шесть человек вглубь. Перестрелка на флангах усилилась.

Неожиданно перед рядами французской армии появился офицер на вороном коне. Монкальм! Он подбадривал своих солдат крепкими словечками, которые они хорошо понимали. Он не раз водил их в победоносные сражения, поведет и с это. Монкальм поднял над головой шпагу. Несомненно он сейчас произносит священные слова «Франция» и «король». В ответ по рядам французов прокатился рев голосов.

Полковник Хейл кивнул майору Хассе, и тот гаркнул во весь голос:

— Сорок седьмой — за-а-ря-жай! Двойной заряд!

Синхронным движением шестьсот мушкетов стукнули прикладами о землю, шестьсот шомполов заткнули в дула заряд.

— Пристегнуть шпаги!

Солнце играло на стальных клинках.

— На плечо-о!

Шестьсот рук в унисон вскинули мушкеты.

Офицеры отмерили сорок шагов и поставили опознавательные знаки.

— Ну, теперь недолго осталось, мистер Хэммонд, — произнес прапорщик Данлоп тихим, вздрагивающим голосом.

Ему было всего шестнадцать лет и его детское лицо едва покрылось желтоватым пушком. Он изо всех сил старался проявить хладнокровие, подобающее офицеру, и что-то в его глазах напомнило Ричарду Каретти в утро дуэли. Снова дух против плоти...

— Страшно, Данлоп?

Юноша сглотнул.

— Немного.

— А кому не страшно, — улыбнулся Ричард. — Я и сам слегка дрожу.

— По вам этого не скажешь, сэр.

— Я же актер, Данлоп. — Ричард спохватился. — Как и все остальные офицеры, включая и полковника Хейла. Им всем страшно, но все делают вид, будто они хладнокровны. Главное в этом деле играть правдоподобно... убедительно, понимаешь? Слегка даже переигрывать. Думай об этом таком свете.

Данлоп слушал, открыв рот, но затем улыбнулся.

— Благодарю вас, сэр.

«Да, — подумал Ричард, — сам следуя своему совету, правдоподобно — самое верное и точное слово».

Стрельба на левом крыле атаки почти переросла в канонаду. Отряд легких пехотинцев, брошенный примерно против такого же подразделения стрелков, захвативших рощу, в беспорядке отступал. Но по шеренге прошел слух, что это только тактический маневр, чтобы выманить противника на себя. Если это было так, то маневр удался на славу!

С Бут-а-Нёвё донеслись крики. Сперва, не спеша, массивные колонны солдат начали спускаться с холма, по мере движения все ускоряя свой бег. Но тут же ряды нападающих смешались, как только передовые отряды канадцев принялись палить по англичанам в своей обычной манере — падая на землю, чтобы перезарядить ружье. Французские солдаты, не привыкшие к такой тактике, сломали строй и, в свою очередь, подняли стрельбу по неподвижным английским полкам.

То и дело в шеренгах английских войск образовывались бреши. Французское орудие, установленное на вершине холма, обстреливало английскую оборону со всех сторон. Но в ответ не последовало ни одного выстрела. Алая линия стояла, вскинув мушкеты на плечо. Сильный взрыв потряс землю недалеко от Ричарда, осыпав его землей, и осколки разлетелись во все стороны, оставив от Прайвет-Хилла только кровавое месиво. Инстинктивно Ричард сделал шаг в этом направлении.

— Мистер Хэммонд, я буду благодарен вам, если вы останетесь на прежнем месте, — раздался спокойный голос майора Хассе. — Никто не давал вам разрешения ходить вокруг.

— Сомкнуть ряды, — тут же подал команду сержант. — Равнение направо!

Строй выровнялся. Ричард вернулся на свое место перед батальоном и остановился, устремив взгляд вперед.

«Убедительно!» — подумал он снова.

Французы были уже совсем близко. Их неровные ряды то и дело озарялись вспышками выстрелов, но в большинстве своем это была торопливая стрельба наугад. Уже хорошо были различимы белые мундиры, треугольные шляпы, отблески стальных клинков. Солдаты перешли с быстрого шага на бег. Но англичане продолжали стоять неподвижно.

Нужно было точно выгадать время. Батальон Беарна приближался к отметке в сорок шагов.

— Сорок седьмой, готовьсь!

С точностью часового механизма мушкеты приняли положенное положение, щелкнули взводимые курки.

— Целься!

Шестьсот мушкетов замерли, нащупывая противника. Но даже после этого последовала пауза. Именно в эти секунды сказались долгие часы педантичной муштры, железной, неумолимой дисциплины. Вся английская линия стояла, ощетинившись мушкетами, но ни один палец не нажал на спусковой крючок, хотя накатывающаяся волна противника была совсем близко. Уже можно было видеть отдельные лица, сжатые губы, горящие глаза. Что там полковник Хейл, язык, что ли, проглотил?..

— Огонь!

Залп слился в единый мощный выстрел, подобный грохоту целой батареи.

Клубы дыма затмили все вокруг, но издалека донеслась новая четкая команда:

— Заряжа-ай!

— Сорок седьмой, десять шагов вперед, ма-арш!

— Левой... левой... — доносились голоса сержантов.

— Стой!

— Го-о-товьсь!

— Целься!

— О-огонь!

Снова все заволокло дымом, а когда он начал рассеиваться, глазам представилась совсем иная картина. Наступавших рядов противника больше перед ними не было. Вместо этого повсюду валялись мертвые тела, чуть дальше виднелись убегающие солдаты противника. Ни одна армия в мире не устояла бы перед двумя мощными залпами в упор с такого близкого расстояния. Это был поворотный момент в сражении.

— Вперед!

И только теперь единая армии распалась на тысячи отдельных линий. Теперь они могли забыть о дисциплине, о сержантах, дать волю ненасытной жажде крови. Французские батальоны уже не помышляли больше о битве, когда алая линия вклинилась в их ряды. Единственной их мыслью было спасение. Бежать, бежать подальше от сверкающих клинков штыка, смертоносных ударов прикладов, от злобных варваров в красных мундирах, спастись от этих кошмарных людей в коротеньких юбках с волосатыми ногами, вклинивающихся в их ряды и сеющих смерть своими обоюдоострыми тяжелыми мечами.

Ричарда тоже захватило это всеобщее сумасшествие. Он колол штыком, дрался мушкетом, как дубиной, оказываясь то среди горцев, то среди солдат своего Сорок седьмого полка.

Линия английской армии распалась на отдельные отряды, некоторые из которых стреляли, другие дрались в рукопашную, преследуя перепуганное стадо французов, бегущее к спасительным стенам города или к северной части плато, где находился понтонный мост через реку Сен-Шарль, соединяющий Квебек с Бопором.

Ричард совершенно потерял ощущение времени и места, чувствуя только беспорядочное преследование, убийство, зафиксировав целый калейдоскоп отдельных картин битвы. Сейчас он видел ворота города, запруженные толпой из белых мундиров, посредине которой мужчина с обнаженной головой, верхом на черном коне, безуспешно пытался противостоять людскому потоку, несущему его вовнутрь. Мужчина наклонился вперед и, вероятно, выпал бы из седла, если бы его не поддержал гренадер. Лицо мужчины было залито кровью. Ричард едва успел осознать, что это Монкальм, раненый, истекающий кровью, как уже картина сменилась. Это были уже ворота Сен-Жана, возле которых канадцы воздвигли деревянную баррикаду, чтобы дать возможность французской армии собраться с остатками сил. Битва продолжалась еще несколько минут, и канадцы прекратили сопротивление, а над баррикадой взвился белый флаг.

Победа! Полная победа! В этом не могло оставаться ни капли сомнения. Задыхаясь, Ричард прислонился к дереву. Теперь, когда стрельба поутихла, он услышал и стоны раненых, и окрики сержантов, собиравших свои отряды. Ярость битвы прошла, и он почувствовал себя опустошенным и даже больным. Неподалеку от него лежал лицом вниз французский солдат, совсем еще мальчик, примерно одного возраста с Данлопом. Его напудренная косичка торчала из-под треугольной шляпы. Он взглянул на свой собственный штык и задохнулся...

Затем, чтобы успокоиться, он начал думать о герое сегодняшнего дня — генерале. Какая слава! Триумф веры над отчаянием, целеустремленности над трудностями, духа над плотью! Эта битва значила так много. Он мог себе представить радость Вульфа в данный момент, и ему мучительно захотелось увидеть его.

Внизу плескались цвета Сорок седьмого. Ричард направился в их сторону и по дороге встретил капитана Смелта, который с половиной своего отряда двигался в том же направлении. Его солдаты выглядели неестественно сосредоточенными и понурыми.

— Прекрасно исполнено, сэр, — сказал Ричард, присоединяясь к ним. — Генерал будет доволен.

Смелт повернулся, с изумлением глядя на него.

— Боже мой, сэр! Вы хотите сказать, что ничего не слышали?

— Нет! — отозвался Ричард. — А что произошло?

Тяжелое лицо Смелта дрогнуло. Он отвернулся и прочистил горло.

— Ну... вот... — начал он, — черт меня возьми, сэр. Генерал убит первым же залпом, прямо в грудь. Мне рассказал это человек, который находился рядом с ним. Слава богу, он все же дожил до известия о победе! Он сказал... он сказал, что умирает спокойно...

Ричард продолжал механически идти.

— Как землю из-под ног выбили, — добавил Смелт.

— Да, — пробормотал Ричард. — Да.

К ним подбежал запыхавшийся адъютант.

— Генерал Таунсенд передает вам свои поздравления. Сорок седьмой немедленно начинает построение...

Глава 54

54

Восемнадцатого сентября, пять дней спустя после этой битвы, Квебек сдался. С Шато-Сен-Луи был сброшен французский флаг и водружено красное знамя Англии. Остатки французского гарнизона покинули город со всеми воинскими почестями под грохот барабанов со своими вещами, но они покидали его пленниками, связанными честным словом, которых вскоре должны были под конвоем отправить во Францию.

Тем временем Монкальм спал в своей мягкой могиле в церкви урсулинок, а в это время морские офицеры стояли в почетном карауле у гроба Джеймса Вульфа на корабле королевских ВМС «Стерлинг Касл».

Английская армия, ожидая возможного нападения со стороны остатков французских вооруженных сил под командованием Вандрё, Левиса и Бугенвиля, разбила лагерь на месте бывшего поля битвы. Мертвые были преданы земле, на этом месте были разбиты палатки, воздвигнуты редуты и укрепления. Генералы Таунсенд и Мюррей внимательно следили за появлением противника, но французы, казалось, получили достаточно за этот сезон и не собирались возобновлять попыток атаковать противника.

В ночь капитуляции города Ричард, теперь уже в звании капитана, был вызван в палатку штаб-квартиры Сорок седьмого. Он шел туда с тяжелым сердцем, потому что знал, что полковник Хейл был назначен курьером, который должен сообщить радостные известия в Англию, и что его корабль отплывает завтра. В его лице Ричард утрачивал последнюю нить, связывавшую его с армией. После смерти Вульфа он стал спокойным и апатичным. По окончании сражения Ричард понял, что он не рожден быть солдатом, что любовь и уважение к покойному генералу дали ему минутный стимул, порыв, который теперь полностью улетучился. До сих пор он играл роль английского офицера достаточно хорошо, но у него не было никакого желания продолжать играть ее. Мужество, взаимовыручка, самопожертвование — все это были реальные вещи, которые импонировали ему, но жестокость, армейская рутина были не по душе Ричарду. С отъездом полковника Хейла, его главного друга и начальника, он мог ожидать только долгой и одинокой зимы в гарнизоне Квебека и новой компании следующей весной. Зачем? С какой целью? Окончательное покорение Канады. А какое ему, к черту, до этого дело?

— Присаживайтесь, Дик. Мне нужно вам кое-что сообщить. — Отодвинувшись от походного столика, заваленного бумагами, молодой полковник — он был всего лет на десять старше Ричарда — указал молодому человеку на складной стул. — Вы уже слышали о моем отъезде?

— Да, сэр, и я не в силах выразить свое сожаление по этому поводу.

— Ну, так вот. Дело заключается в том... Сначала я говорил уже тебе о том, что генерал Вульф прислал мне двенадцатого рапорт с описанием твоих подвигов и рекомендацией о продвижении в звании.

Ричард рассыпался было в благодарностях, но Хейл остановил его.

— Подожди! Во-вторых, в качестве сопровождающего мне дали капитана Дугласа из морских офицеров, весьма достойного человека, но скучного до ужаса. А я хочу намного развлечься. Ты так и не научил меня тем карточным трюкам. Короче, как ты смотришь на то, чтобы поехать со мной?

— Поехать с вами? — повторил Ричард, от удивления широко раскрыв рот. — Боже милосердный, сэр...

— Да, я думаю, ты сможешь рассказать этим крупным парикам в Лондоне о французской стороне больше, чем кто бы то ни было. Не стоит напоминать, что от этого, в первую очередь, выиграешь ты сам, да и лорд Марни тоже будет доволен.

Ричард сидел, ошарашенно вертя головой и глядя на улыбающееся лицо собеседника.

— Ну, решайтесь, сэр, — поддразнил его полковник, — надеюсь, мне не нужно вас уговаривать, тем более что генерал Таунсенд уже дал свое согласие...

— Сэр! — взорвался Ричард. — Если бы я только мог отблагодарить вас... выразить...

— В таком случае, воздержитесь. Идите укладывать вещи. Мы отплывем на рассвете с первым же приливом.

Часть четвертая. ПАРИЖ. Глава 55

Часть четвертая

Париж

55

По всей Англии пылали фейерверки. Всеобщим ликованием было встречено известие о победе, которое достигло Портсмута шестнадцатого октября. По словам мистера Уолпол, король получал столько адресов с поздравлениями, что мог бы свободно оклеить ими свой дворец. Пит, председатель палаты общин, которого поражение могло отстранить от должности, поднялся на новые высоты. Квебек пал, а имея Квебек, Англия держала в руках всю Канаду. И не только Канаду — Луизиана — обширная, неисследованная еще охотничья территория, раскинувшаяся от Великих Озер до Залива. Какая слава! Какие горизонты империи! К тому же ранние послания Вульфа, предвещавшие скорое поражение, прибыли только за три дня до прибытия известия о победе, и это только добавило радости к последующему ликованию. Торжество нации было столь велико, что она могла себе позволить роскошь скорби по павшим героям.

Это был замечательный год. В Индии Клайв победил в сражении под Плесси, в Африке Англия захватила обширные территории Сенегала и остров Горе, в Вест-Индии — Гваделупу. В Европе французы были оттеснены из Ганновера. В Америке — они держали уже Тикондорогу, Краун-Пойнт, форт Ниагара и форт Дюкен. А теперь еще и Квебек!

На гонцов, принесших столь радостные вести, посыпался дождь первых милостей. К тому же, они были не просто гонцами, а офицерами, представителями армии и флота, участниками бессмертной битвы. Джон Хейл, получивший звание полного полковника, был на пути к генеральскому званию. Ему было поручено формирование кавалерийского полка. Капитан Дуглас, командовавший в бою «Алкидой», был производен в рыцари и получил пятьсот фунтов стерлингов лично из рук короля. Что касается Ричарда, то можно было быть уверенным, что когда вокруг сыплются милости, лорд Марни проследит за тем, чтобы они не миновали и его сына.

Ричард имел честь быть принятым лично полуслепым, маленьким и сморщенным сувереном в Сент-Джеймсе, и их разговор длился целых полчаса. Георг Второй никак не мог наслушаться рассказов об «эдой беликой побете», как он изволил выразиться на своем тяжелом немецком диалекте. Он любил солдат и особенно проникся приязнью к капитану Хэммонду, вручив ему кошелек с сотней фунтов и заметив, что «эдо едунда» по сравнению с тем, что ждет его впереди.

Но главная награда, которую Марни хотел снискать для своего сына, находилась не во дворце, а в доме под номером десять на площади Сент-Джеймс напротив дома Марни, где заседал мистер Питт. Премьер-министр потребовал от Ричарда не только детального описания битвы за Квебек, но и подробного отчета о секретной миссии, порученной ему Вульфом и его побеге из квебекской тюрьмы. Полковник Хейл, по-прежнему остававшийся другом Хэммонда, проследил за тем, чтобы меморандум о заслугах Ричарда, составленный лично Вульфом, попал на стол к премьер-министру. И тот, действительно, выделил его среди прочих бумаг на своем столе.

— Вы должны гордиться, сэр, что вам удалось заслужить похвалу столь достойного человека. Это зачтется вам в будущем. И слышал, что вы хотите оставить службу в армии. Почему?

Ричард объяснил, что его вкусы далеки от военной службы и что его отец желает, чтобы он вошел в парламент и продолжал карьеру гражданского чиновника, возможно, за границей, что он сам был бы рад услышать мнение уважаемого мистера Питта, и посчитать его совет не только за честь, но и за приказ.

— Хорошо сказано, — произнес его собеседник, в лице которого явно скользнуло удовольствие. — Что касается этой солдатщины, то вы, вероятно, правы. Услуги, оказанные вами генералу Вульфу, показывают, что вы обладаете способностями, которые могут найти более достойное применение и вне армии. Вполне возможно, что я смогу предложить вам пост, более отвечающий вашим вкусам, чем армейская служба, не говоря уже о блестящих перспективах, которые могут открыться перед вами. Мы обсудим этот вопрос с лордом Марни. А пока что оставайтесь в армейских списках. Чин капитана, особенно если он добыт с честью на поле боя, как в вашем случае, придает вес молодому человеку.

Заглядывая вперед, лорд Марни также отвел Ричарда в Лестер-Хаус, где тот засвидетельствовал свое почтение принцу Уэльскому, который вскорости должен был стать королем Георгом III, и его фавориту, лорду Бьюту, и тоже рассказал им о подробностях последней кампании в Канаде.

За этим последовали визиты к герцогу Ньюкаслу, лорду Холдернессу, лорду Хардвику и прочим влиятельным лицам, ассамблеи, светские рауты, различного рода встречи и приемы. И повсюду в центре всеобщего внимания был капитан Хэммонд, очевидец боев за Квебек, человек, пользующейся покровительством короля, принца и мистера Питта. Кто теперь осмелился бы попрекнуть его знакомством с Корлеоне, участием в дуэлью в Бате, смертью Каретти? Те же самые кавалеры и дамы, которые выказывали ему свое презрение, теперь спешили первыми иметь честь быть представленными молодому, но именитому офицеру.

В эти дни лорд Марни как будто сбросил с себя десяток лет. Гордость за сына пробудила в нем новые силы. Ему нравилось бывать с Ричардом в людных местах, слышать, как люди подмечают большое сходство между ними. Более того, теперь он мог беспрепятственно осуществить все свои планы в отношении карьеры сына. Все препятствия были устранены. Над ним больше не висела угроза одинокой старости. В каком смысле он больше не чувствовал себя стариком вообще. В Ричарде он видел свое продолжение, и почувствовал как бы второе рождение, позволившее ему вновь ощутить вкус к жизни, которая уже начинала было приедаться старому лорду. Он снова вдыхал дурманящий аромат тщеславных надежд, и они пьянили его, как в былые годы.

На Рождество он официально подарил Ричарду поместье и земли в Виргинии, которыми временно управлял его фактор, с годовым доходом в две тысячи фунтов стерлингов. Но, как бы считая, что этого недостаточно, он добавил ему еще две тысячи на карманные расходы. «Деньги, говаривал он, нужны любому, уважающему себя человеку. Как говорится, «ничто так не блестит, как золото!»

Одним январским вечером, вернувшись домой в приподнятом настроении, Ричард обнаружил лорда Марни в задумчивой позе перед камином. В комнате было темно, за исключением тусклого света канделябра на столе, да тлеющих углей за решеткой камина.

— А, Ричард, — произнес граф, поднимаясь с места, — я как раз думал о тебе. Присоединяйся, подумаем вместе.

Придвинув стул с другой стороны камина, Ричард протянул руки к огню.

— Все собравшиеся у Уайта просили засвидетельствовать вам свое почтение. Они очень сожалели о вашем отсутствии.

— Удачно сходил? — спросил Марни.

— Пятьдесят гиней. В последней игре я превзошел самого себя.

Марни улыбнулся.

— Так и должно быть. Это твой счастливый год, когда ты не можешь не выигрывать. Ты сейчас на самом гребне славы. Об этом я сегодня беседовал с мистером Питтом. Мне кажется, у него есть нечто, что придется тебе по вкусу. Я думал как раз об этом, когда ты вошел.

Ричард сразу же понял, что это не обычный разговор.

— Я сердечно рад, сэр. Не могу же я все время бездельничать!

— Глупости! — отозвался Марни. — Ты заслужил отдых после Квебека. А появляться в обществе и заводить новые знакомства вовсе не означает бездельничать. И все же молодому человеку нужно какое-нибудь занятие. Как ты смотришь на то, чтобы съездить в Париж?

Париж! Учитывая войну с Францией, предложение было больше, чем неожиданным.

— В Париж, сэр?

— Да. Я считаю, что для начала твоей будущей карьеры тебе необходимо заиметь там некоторые знакомства. В конечном счете в некотором отношении Париж продолжает оставаться мировым центром. Кроме того, ты будешь выполнять соответствующее поручение, которое может принести большую пользу нашему министерству. Могу тебе сказать, что мистер Питт был особенно впечатлен тем, как ты держался в лагере противника в Квебеке. Он оказывает тебе большую честь, предлагая нечто подобное, но гораздо более важное, в Париже. То, что его выбор остановился на тебе, говорит о многом. — Затем граф добавил со смаком: — Клянусь богом, ничто не доставляет такой радости, как это твое назначение. Я тщательно все взвесил и считаю, что тебе это будет только на пользу. Если тебя ожидает неудача, что вполне вероятно, то все равно ты приобретешь необходимый опыт, а в случае успеха, твое будущее можно считать обеспеченным.

— Как же война? — наконец вставил слово Ричард. — Разве может англичанин показаться в Париже? И какое поручение ждет меня?..

— До этого мы еще дойдем, — прервал его Марни. — Что же касается твоего первого вопроса, знай, что герцог де Шуазёль и граф де Сен-Флорантен — мои старые друзья. У нас в прошлом было несколько совместных дел, я им оказал кое-какие услуги и вправе ожидать от них того же. Если я желаю, чтобы мой близкий родственник (несколько близкий, они узнают от меня) закончил свое обучение в Париже, центре мировой культуры и хорошего воспитания, я думаю, что они этим будут польщены. Конечно, ты не будешь ставить их в неловкое положение, появившись в свете, как Ричард Хэммонд. Ты будешь представляться как месье д’Эм­монд, джентльмен французского происхождения из Гааги. Это будет подтверждаться и твоими документами. Далее, если я намекну Шуазёлю о твоей близости к Питту и то обстоятельство, что все его соображения относительно установления мира, которыми он может с тобой поделиться, не пропадут зря, он будет твоим покорным слугой. Ибо Франции в ее теперешнем состоянии нужен мир любой ценой.

— Короче говоря, милорд, я должен ехать в качестве тайного агента, но с соответствующей аккредитацией?

— Совершенно верно, — кивнул Марни. — У них есть такие агенты и здесь, причем на тех же основаниях. Это широко распространенная практика, причем как в военное, так и в мирное время. Ни одна нация не может обойтись без этого.

— Моя задача будет состоять в выяснении условий заключения мирного договора?

— Официально, да, на самом деле — нет. Франция, потерпев поражение на всех морях и континентах, жаждет мира. Но мы с мистером Питтом убеждены, что Англия может пожать все плоды только в том случае, если война будет вестись до победного конца. Что это за плоды? Франция перестает быть колониальной державой, мы имеем полное превосходство на морях, значит, и доминируем в мировой торговле. Вот тебе вкратце суть политики Питта...

— Но в таком случае, зачем все это затевать?

Прежде, чем ответить на этот вопрос, Марни задумчиво взял понюшку табаку, тщательно смахнул платком несколько крошек его, попавших на костюм.

— Потому что война очень дорого нам обходится, — наконец промолвил он, — а поэтому в конечном итоге она становится все менее популярной. Прикинь, как возросли военные расходы. Чтобы покрыть текущие затраты, нам понадобилось занять двадцать два миллиона фунтов стерлингов. Люди в большинстве своем близоруки, Ричард. Временные трудности сегодняшнего дня значат для них гораздо больше, чем величие будущей империи, до которого они могут и не дожить. Пока что Питт стоит на высоте положения, но среди широких кругов уже растет волна мирных настроений. А наши оппозиционные лидеры постараются извлечь из этого максимум пользы для себя. Сэкономив на последнем усилии, мы можем лишить страну огромных выгод, и твоя миссия будет состоять в том, чтобы отыскать убедительный повод для продолжения войны.

— Наподобие чего, сэр?

— Двойная игра со стороны Франции, Ричард. Допустим, что, заключая мирное соглашение, французы одновременно готовятся развязать новую войну в удобное для них время и с новыми ресурсами. Допустим, что мы имеем тому неопровержимые доказательства. Разве это не утихомирит наших крикунов за мир? Какой идиот откажется от нашего теперешнего преимущества с тем, чтобы потом оказаться в роли побежденного?

— Понимаю, — пробормотал Ричард. — А что, есть основания подозревать Францию в нечестной игре?

— Господи! — воскликнул граф. — Не будь же таким наивным. Иностранные государства постоянно ведут двойную игру друг против друга. Для них это так же нормально, как то, что все мы дышим воздухом. Затем и существуют государственные деятели, чтобы торить дорожку во имя интересов своей нации. Основания? Ты поражаешь меня. Поставь себя на место Шуазёля, одного из острейших умов в Европе. Сейчас у него на руках скверная карта, но дай ему возможность, и он передернет. Даже если бы мы не знали, что он прячет в рукаве туза, мы были бы последними дураками, не предвидя такого его хода.

— Туза, сэр?

— Да, — ответил Морни. — Испания. Долгое время она спала, но Шуазёль надеется разбудить ее. Новый король Карл Третий помнит, что он Бурбон, и поэтому не останется равнодушен к стенаниям своего французского кузена в Версале. Да и Шуазёль не преминет подлить масла в огонь, намекнув, что если Франция потеряет свои колонии, это поставит под угрозу и американские владения Испании. Что Англия — это заклятий враг обоих этих бурбонских государств, что в общем-то недалеко от истины. У Питта достаточно шпионов, чтобы постоянно быть в курсе всех событий, мы уверены, что Франция ведет тайные переговоры с Испанией, которые могут завершиться заключением между ними союза против нас. Поэтому нам сейчас так необходимы убедительные доказательства враждебной политики Франции, чтобы разорвать подписание преждевременного мирного соглашения. Твоей задачей будет добыть эти доказательства.

«Всего-то?! — саркастически ухмыльнулся Ричард про себя. — Что они с Питтом, с ума там посходили?»

Он совершенно не был знаком с закулисными аферами европейской политики и ее негласными творцами. Он ничего не смыслил в искусстве государственного шпионажа. Как может он, человек, никогда не бывавший в Париже, проникнуть в тайные замыслы Шуазёля?

— Ну, — осведомился Марни. — Тебя не радует оказанная тебе честь?

— Даже чересчур. Боюсь, что ваша светлость и мистер Питт слишком переоцениваете мои силы. Я же не сведущ в иностранных делах. Что я должен делать в Париже? Где я могу?.. — пожав плечами, он оставил вопрос недосказанным. — Вы не можете не признать, что здесь существует ряд трудностей.

Хотя Марни всегда считал смех признаком дурного тона, но на этот раз он не смог удержаться от того, чтобы не рассмеяться.

— Это еще мягко сказано, сэр. Вы можете назвать эти трудности непреодолимыми, если хотите — хотя я все же надеюсь, что это не так. Ричард, тебя не должны волновать эти вопросы. Для начала ты отправишься в Гаагу, где проведешь некоторое время в обществе британского министра, генерала Йорка. Он разбирается в вопросах европейской политики не хуже всех остальных. К тому же он поддерживает деловые связи с французским послом, месье д’Аффри, и представит тебя ему. Они хорошенько поднатаскают тебя перед отъездом в Париж. Этого будет вполне достаточно. Но и очутившись в Париже, не думай, что ты действуешь в одиночку. Тебя представят другому нашему агенту, который проследит, чтобы ты побыстрее проник в высшие круги французского светского общества.

В этом уже чувствовался какой-то смысл, да и сама мысль о поездке в Париж наполняла его голову сладким дурманом. В Париже жила Амелия, Мариза тоже находилось там, она танцевала в «Опере».

— Я все понял, сэр. Позвольте мне выразить мою искреннюю признательность вам и мистеру Питту. Будет ли с моей стороны неосторожностью спросить имя вашего агента в Париже?

Марни снова рассмеялся.

— Отнюдь. Честно говоря, ваши прошлые отношения с вышеупомянутым агентом послужили одним из веских аргументов в пользу вашего назначения.

— Мои прошлые отношения? — изумился Ричард. — Выходит, я знаком с этим джентльменом?

— С леди, сэр, — поправил его Марни. — Ах, если бы я знал мадам да Ланды так же хорошо, как и ты.

— Мадам де Ланды? — выдохнул Ричард.

— Она и никто другой. Мудрая Амелия. Она уже давно состоит на жаловании у министров его величества, а это немалая сумма. Но Амелия стоит того. От нее мы узнали об отплытии де Конфлана и размерах его флота. Остальное сделал адмирал Хоук. Однако Амелия по-прежнему верна себе и своим привычкам, а это означает постоянные долги. Я думаю, что она таким же образом состоит и на службе у Шуазёля и получает у него жалование. Здесь мы предпринимаем свои меры предосторожности. Теперь тебе понятно, почему ты был выбран для этой миссии?

— Боюсь, что не совсем, — задумчиво произнес Ричард. Ему трудно было примириться с этим новым обличьем Амелии. Он знал, что она беспринципна в рамках общих норм морали, но ради денег совершать предательство и даже двойное предательство — это было уже нечто иное.

— Но это же очевидно, — воскликнул граф. — Если мы пошлем тебя, вероятность того, что оно тебя предаст, минимальна. А разве не возможен такой вариант, что она, наоборот, предложат свои услуги и сделает все, что в ее силах, для успешного выполнения твоей миссии? Она весьма благоволит к тебе, а женщины очень чувствительны к сантиментам. И в этом случае нам просто необходима ее преданность. У нее огромные связи и такое же влияние при дворе.

«Неплохо придумано», — подумал Ричард без энтузиазма. Теперь ему становилось ясно, почему из всех людей он больше других подходил для этой роли. Покровительство и протекция здесь были ни причем. Будучи людьми далеко не глупыми, его отец и мистер Питт с профессиональным артистизмом развертывали очередную интригу против своих зарубежных коллег в хладнокровной игре, где правит его величество Случай.

Он так долго не произносил ни слова, что Марни, в конце концов, поинтересовался, что его так беспокоит.

— Ничего, милорд. Я просто размышлял, какой тонкостью и изяществом нужно обладать, чтобы заниматься иностранными делами государства. И потом я был лучшего мнения о мадам де Ланды.

— Господи! — резко произнес Марни. — Разумеется, ты не должен думать о ней хуже, чем думал до этого времени. Если бы она была француженкой от рождения, то здесь еще можно было бы кривить губы. Но она родилась в Ирландии, воспитывалась в Италии и вышла замуж за толстого мошенника втрое старше ее — единственное, что связывает эту женщину с Францией. Разыгрывать из себя патриотку означало бы для нее обманывать себя и других. И потом, мой дорогой мальчик, чего еще следует ожидать от светской женщины ее ранга? Спартанских принципов? Великий Боже! Такие женщины просто созданы для того, чтобы наслаждаться и служить источником наслаждения. В этом ее сущность. А для этого требуются деньги. — Он остановился, улыбнулся и продолжил: — В профессии, которую ты избрал, Ричард, ты можешь быть щепетильным и терзаться угрызениями совести, но не требуй того же от женщин. Ими правят любовь и тщеславие. Приноровись к этому, используй их слабости насколько это возможно и ты никогда не прогадаешь. Более того, если ты не будешь принимать женщин всерьез, то никогда в них не разочаруешься. Запомни это получше.

— Я запомню, милорд. Кстати, а графине известно о моем приезде?

— Разумеется. Я могу гарантировать, что она ждет тебя с нетерпением. Ты счастливчик! Мне бы твои молодые годы! — Марни вздохнул. — Кстати, я думаю, ты понимаешь, что старый граф де Ланды не вечен и вскоре будет призван на высший суд за все свои грехи? Ты не думал об этом?

— Нет, сэр.

— Прошу тебя, подумай на досуге. Мне кажется, мадам де Ланды вполне подошла бы начинающему дипломату, вроде тебя. Здесь из-за твоего рождения выгодная женитьба вряд ли возможна. С ее стороны, я просто убежден, приданое будет очень скромным, а это значит, что во Франции найдется мало кандидатов в женихи. Но ее титул и жизненный опыт во многом могли бы способствовать твоему продвижению по службе. Когда подойдет время, можешь рассчитывать на мое благословение, что ты на это скажешь?

К огорчению графа Ричард только ответил, что проявлением своей заботы и этим великодушным предложением граф делает ему слишком много чести, но что если такое время и наступит...

— Извини меня, — перебил его граф. — Я-то думал, что ты будешь рад.

— Бесконечно, сэр.

На этом они оставили эту тему.

— По крайней мере, — продолжил разговор Марни, — я считаю, что ты доволен заманчивым предложением, сделанным тебе Питтом?

— Я не в силах выразить свою благодарность мистеру Питту и лично вашей светлости.

Глава 56

56

Четыре месяца спустя в небольшой гостинице городка Бёве, последней остановке на пути из Голландии во Францию, Ричард вновь и вновь возвращался к хорошо уже изученной карта Парижа. Прежде, чем приехать в город, необходимо было его хорошенько изучить. Ричарду часто доводилось слышать о Лувре, Пале-Рояле или Тюильри. Но одно дело слышать, и совсем другое мысленно проделать путь из центра Парижа до западного квартала Мере или в обратную сторону, в предместье Сен-Жермен.

Не в первый раз круглые очертания Парижа на бумаге напоминали Ричарду гигантскую паутину. Ему в голову пришла как-то мысль: «А как будет выглядеть Париж через пару сотен лет?» Трудно было представить себе город еще более огромным и прекрасным, чем этот, с населением в девятьсот тысяч человек, бесчисленными дворцами, садами, площадями, магазинами, театрами, монастырями, церквями, общественными зданиями, сетью разбегающихся во все стороны улиц. По сравнению с ним Венеция казалась маленьким городком, а Лондон, хотя и большой, задымленной свалкой. Здесь находился центр мировой культуры, к которому были обращены глаза всей Европы. «Завтра в это же время, — подумал Ричард, — я буду в Париже».

Повернувшись к окну, он некоторое время с наслаждением вдыхал весенний аромат. Но он уже не видел больше скромной гостиницы в Бёве, месяцы обучения в Гааге понемногу стерлись из памяти. Он был целиком поглощен ожиданием завтрашнего дня.

Да, паутина, тонкая и сверкающая. Вскоре он станет одной из ее нитей, живущей той особенной внутренней жизнью. В Париже его ожидали любовь, весна и приключения. В довершение ко всему он был молод...

На следующий день почтовая карета, лавируя в никем не управляемом потоке средств передвижения, заполнявшим оживленные улицы на правом берегу, пересекла Сену и, свернув с набережной Малаке на улицу Малых Августинцев, остановилась перед фешенебельным Отелем де Люксембург.

Как и положено молодому джентльмену из Голландии, путешествующему ради собственного удовольствия, Ричард попросил голландское посольство зарезервировать для него одни из лучших апартаментов стоимостью четыреста ливров в месяц. Посол, месье де Беркенрооде, лично навестил этот фешенебельный отель, чтобы удостовериться в том, что месье д’Эммонд будет размещен со всеми удобствами. Хозяин гостиница и его жена встретили Ричарда у входа, отвели в назначенные ему покои и засыпали предложением различных услуг. Не желает ли месье иметь личного слугу? Завтра бюро по найму пришлет несколько лакеев, чтобы месье мог выбрать. Может, на время пребывания в Париже месье понадобится собственный экипаж? Хозяин лично навестит ремиз, где нанимаются кареты, и выберет самый элегантный экипаж, с кучером и двумя ливрейными лакеями. А до завтра, он надеется, что месье д’Эммонд удовлетворится гостиничной прислугой, которая будет целиком предоставлена в его распоряжение. Лучший парикмахер города прибудет с минуты на минуту.

Все еще не оправившись от дорожной тряски и массы новых впечатлений, Ричард с наслаждением отдал себя во власть парикмахера, в то время как слуги размещали в его комнате багаж и готовили вечерний костюм. Было приятно, смахнув с лица приятно пахнувшую пену, расслабиться под опытными руками массажиста. Окно его спальни выходило в небольшой сад позади дома, со всех сторон окруженный невысокой стеной. Сквозь него ветер доносил незнакомый запах парижских улиц.

Цирюльник поддерживал разговор. Да, месье прав, улица де Варенн совсем недалеко отсюда. Нужно только пройти по улице Жакоб до улицы де Сен-Пре, повернуть налево на Шеман де ла Жастис, затем направо на улицу де ла Шез, снова налево на улицу де ла Планше, снова направо... Но месье, конечно же, найдет фиакр. Ни один джентльмен не сочтет для себя приличным разгуливать по этим грязным переулкам. Отель де Ланды? Конечно, его все знают. Один из лучших дворцов в новом квартале. Напротив Отель де Бирон, рядом с монастырем де Реколлетт. Вот так, месье желает засвидетельствовать свое почтение обитателям Отеля де Ланды? Цирюльник засуетился. На улице де Варенн жили только самые высокопоставленные господа...

Наконец, вымытый, причесанный и надушенный Ричард был готов для подобного визита. Он был одет в сюртук светло-серого цвета, тончайшие кружева на рукавах и жабо, расписанную жилетку и белоснежный парик. В руке он держал трость с золотым набалдашником. Наконец, гостиничный слуга протянул ему шляпу с белыми перьями и закутал его плечи в длинный плащ. Высокий и красивый, Ричард, который теперь носил титул месье шевалье д’Эммонд, ибо в такой стране, как Франция, отсутствие титула могло вызвать только удивленные взгляды.

Его одежда напоминала ему чем-то его алый мундир в Бристоле, когда лейтенант Хэммонд пришел с визитом к Амелии, или фальшивые бриллианты графа Роберто на Бренте. Еще один очередной костюм. Он слегка пожал плечами. В конце концов, что такое жизнь человека, как не бесконечная перемена костюмов? Когда-нибудь он напишет об этом в своих воспоминаниях.

В ожидании фиакра Ричард принял понюшку табаку.

Но в коляске, трясущейся по булыжной мостовой, все его мысли обратились к Амелии. Последние месяцы он много думал о ней. Как она встретит его? Осталась ли в ней хоть капля страсти после полутора лет разлуки? Он был весьма удивлен по приезде, не обнаружив в отеле приветственного послания от нее. Возможно, голландское посольство забыло предупредить ее, что он приезжает 3 мая? А, может, она проявляет осторожность ввиду его секретной миссии? Может, что-нибудь еще...

К тому же вполне возможно, что Амелии нет дома. Он должен был сам известить...

Внезапно город сделался уже: карета въехала в предместье Сен-Жермен. Улицы здесь были шире и прямее. По обеим сторонам высились массивные и гордые резиденции самых высокопоставленных дворян Франции, которые здесь назывались «отелями», чтобы отличать от домов простых граждан. Перед каждым дворцом традиционно размещался небольшой двор, а позади — сад. Как и всюду в Париже, здесь на каждом шагу попадались монастыри и религиозные заведения. Мимо проезжали позолоченные кареты, на козлах которых размещались кучеры в огромных париках. В окнах мелькали гордые профили дворян. Мерно звенел колокол.

Затем вдруг фиакр свернул во двор красивого особняка, и сердце у Ричарда замерло. Двор был заполнен экипажами, и еще несколько колясок дожидались на улице. Сомнений не оставалось: мадам была дома, но дом был полон гостей. Черт побери, сегодня, наверное ее жур де салон — день приемов. Все мечты о первом свидании наедине, которое он так долго лелеял в своей душе, пошли прахом.

Он уже начал подумывать, а не повернуть ли ему обратно, как вдруг фиакр остановился. Дверца распахнулась, и лакей в белой ливрее почтительно склонился перед ним, ожидая, пока он выйдет из кареты. Застигнутый врасплох, Ричард механически подчинился и, уже очутившись на земле, понял, что жребий брошен.

— С вас один ливр, — заявил кучер, прикинув по платью Ричарда цену за проезд. — Может, месье желает, чтобы его обождали?

— Да... нет, не знаю...

Кучер сунул деньги в карман.

— Как угодно, месье.

— Хотя, пожалуй, да, подождите.

Фиакр отъехал, уступая место большой карете, подъехавшей к парадному крыльцу. Лакей поспешил к ней, на ходу кланяясь пассажиру.

Все еще не оправившись от нерешительности, Ричард вошел в дом, где другой слуга принял у него шляпу и плащ. Третий с поклоном указал на большую лестницу, ведущую на второй этаж.

Подобно некоторым другим домам в этом квартале, особняк де Ланды состоял из двух крыльев, огибающих большой двор, и центрального здания, соединявшего их друг с другом. Главное строение насчитывало три этажа, включая в себя и мансарду. Граф, по-видимому, жил в одном крыле, графиня — в другом.

К этому времени Ричард уже оправился от смущения и ленивым шагом поднялся по ступенькам наверх. Повернув направо, откуда доносился гул голосов, Ричард назвал свое имя высокому лакею, стоявшему у открытых дверей.

Тот поклонился, пропустил его вперед и объявил:

— Шевалье д’Эммонд!

Глава 57

57

Первой реакцией Ричарда было ощущение высоты и цвета. По длинной комнате, стены которой были выкрашены в бледные цвета, прогуливались несколько десятков мужчин и женщин. Их костюмы пестрели всеми красками и оттенками цветов: алый, зеленый, голубой, фиолетовый. Высокие зеркала создавали впечатление еще большего простора и количества гостей, Всего их насчитывалось около тридцати, но располагались они отдельными группками: кто угощался шампанским за столами, кто беседовал, стоя или развалившись в кресле, несколько человек толпились вокруг клавикорда. Неподалеку шла игра в карты, и около стола, с видом знатоков, стояли несколько зрителей. Комната была настолько просторной, что она не казалась заполненной, но вместе с тем отдельные группы гостей то и дело встречались и не выглядели обособленными.

Почти сразу Ричард заметил Амелию, которая при звуке его имени извинилась перед гостями и уже скользила ему навстречу. Но в тот же миг Ричард заметил, как изменились их отношения за последние восемнадцать месяцев. Ее глаза и губы улыбались, и радость по поводу его появления была довольно искренней, но вместе с тем каким-то образом она давала ему ясно понять, что он для нее лишь воспоминание о приятном знакомстве.

— Месье д’Эммонд! Как я рада видеть вас в Париже! Очень приятно, что вы решили навестить меня. Надеюсь, путешествие из Гааги не сильно вас утомило? Как летит время! Мы встречались, по-моему, два года назад... или три?

Он мог отнести этот холодный прием на счет светских условностей, но, когда он склонился над ее рукой, одно легкое пожатие пальцев с ее стороны могло бы развеять тень всех сомнений. Он поднял голову и начал искать хоть какой-нибудь знак в ее смеющихся глазах, но тщетно.

— Нет, мадам, я имел честь познакомиться с вами всего полтора года назад, — поддержал он разговор с нею в ее шутливой манере.

— Это должно польстить вашему самолюбию, что для меня это кажется гораздо дольше.

— Так же как и вашему то, что я веду такой аккуратный счет дням.

К ним приблизился один из джентльменов, и Амелия с ходу подключила его к разговору.

— Месье де Сартан, позвольте представить вам шевалье д’Эммонда из Голландии. — Она снова повернулась к Ричарду. — Для человека, впервые приехавшего в Париж, лучшего знакомства и не придумаешь. Вы, наверное, слышали, что месье Сартан генерал-лейтенант нашей полиции. Любые препятствия он устраняет одним мановением руки. Поручаю вас его заботам.

«Ага, — подумал Ричард. — Вот где ключ к поведению Амелии». Де Сартану, конечно, известно обо мне все, поэтому он так пристально, разбойник, наблюдал за нами обоими. Но чего опасается Амелия? Ричард внутренне подобрался. Генерал Йорк в Гааге предупреждал его, что Сартан будет представлять главную опасность; что у него множество осведомителей и что любой неосторожный шаг или слово будут означать не только провал всей операции, но, возможно, и заключение в Бастилию.

Министр полиции тут же решил показать свои коготки.

— А! — произнес он галантно. — Я слушал о вас много лестных отзывов, месье д’Эммонд. Только вчера герцог де Шуазёль говорил мне о вас и просил уделить вам немного внимания, Он ожидает того момента, когда будет иметь удовольствие принять вас в Пале-Бурбон.

Ричард поклонился.

— Я не замедлю засвидетельствовать мое почтение глубокоуважаемому герцогу.

— Ваша учтивость делает вам честь, месье, — улыбнулся Сартан. — Да, кстати, надеюсь, Отель де Люксембург понравился вам больше, чем трактир в Бёве. Я от кого-то слышал, что у вас там были трудности с лошадьми?

— Небольшое недоразумение, — ответил Ричард, стараясь держаться как ни в чем ни бывало, хотя он ясно уловил намек в словах полицейского. — Ваша светлость всеведущи?

— О, нет, месье, но я хорошо информирован.

— А этот джентльмен, — произнесла Амелия тоном образцовой хозяйки, — не нуждается в представлении. Так же, как и я, он имеет удовольствие состоять с вами в знакомстве, месье шевалье. Мир тесен...

Поглощенный разговором с Сартаном, Ричард едва заметил, что кто-то подошел к нему сзади. Когда он обернулся, то с трудом подавил возглас удивления. На него смотрело красивое, нахально улыбающееся лицо Марчелло Тромбы.

— Мон шер месье д’Эммонд, — поклонился Тромба с видом человека, не уверенного, что его узнают. — Если вы припомните, мы встречались с вами в Бате, когда все трое, включая очаровательную графиню де Ланды, посещали Англию.

Чтобы понять скрытый смысл этой фразы, нужно было обладать большой проницательностью. Предположительно, она предназначалась для де Сартана, которому, несомненно, было известно о пребывании Тромбы и Амелии в Бате. Будем надеяться, что ему известно далеко не все.

— Мой дорогой маркиз, — произнес в ответ Ричард, — разве я могу забыть честь, которую вы мне оказали своим знакомством!

В зале появился дворецкий, чтобы объявить о прибытии нового гостя, приехавшего вслед за Ричардом. Амелия быстро извинилась.

— Одну минуточку, господа. Оставляю шевалье д’Эм­монда на ваше попечение. Будьте добры, представьте его остальным гостям.

Дворецкий звучным голосом объявил:

— Монсеньор маршал де Ришельё!

В дверях появился высокий пожилой мужчина с худощавой фигурой. Амелия сделала перед ним глубокий реверанс, как если бы он был принцем крови. Внучатый племянник знаменитого кардинала и один из ведущих его военачальников, этот человек занимал особое положение. Когда он ответил поклоном на приветствие хозяйки, Амелия обратилась к дворецкому:

— Мишель, поспеши сообщить графу де Ланды о прибытии его высочества. Ах, месье герцог, — продолжала она, — только ваше присутствие способно оторвать графа от карт.

Для Ричарда, проехавшего половину Франции, а теперь прохаживающегося по залу в компании де Сартана и Тромбы, все происходящее казалось одновременно и реальным, и вымышленным, как в пьесе. Настроившись подобным образом, он почувствовал себя свободно. Как актер, он наслаждался игрой окружающих. Исключительная доброжелательность! Восхитительные манеры. Ни тени английского высокомерия и холодности. Непринужденная беседа с оттенком иронии, острой, как бритва. Старый знакомый Ричарда, циничный попугай месье Коко, горделиво восседающий на своей жердочке, и даже пара комнатных собачек, надушенных, в завитушках, обнюхивающих друг друга на полу — все они были актерами в этом большом спектакле.

Это был смешанный салон с преобладанием представителей аристократических и политических кругов. Постепенно переходя от одной группы к другой, Ричард вспоминал знакомые имена, которые он слышал от отца: мадам де Буффлер, любовница принца де Конти, не менее известная мадам де Дюффан, бывшая фаворитка регента, искусно скрывающая свою слепоту, мадам де Люксембург, жена маршала, все еще восхитительная мадам де ла Вальер, живая и веселая мадам де Бройли, недавно вышедшая замуж, мадам де Крюссоль, мадам де Камби... молоденькие и пожилые, все эти леди были великими адептами савуар виврэ[1], служили примером для подражания всего европейского общества. Окружавшие их дамы и джентльмены были последними защитниками идеалов аристократизма, веры в благородное происхождение. Для того, чтобы с ними ладить. Для того, кого они признавали, были распахнуты двери всех светских салонов; а тот, кого они отвергали, навечно оставался вне их круга.

Но в данный момент они принимали Ричарда как равного. Он вскоре понял, что выдумка с шевалье д’Эммондом ни для кого не является секретом, а, напротив, придает его положению особую пикантность. Все хорошо знали лорда Марни и были радушно настроены к его сыну, вместе с тем уважая его инкогнито. В зале находился один джентльмен, граф Сен-Флорантен, которому Марни все подробно описал в письме, церемонно поздравил Ричарда с благополучным прибытием в Париж, подмигнув, осведомился о здоровье его уважаемого отца, графа д’Эммонда, и принялся расспрашивать, что нового в Гааге. Здесь же присутствовал месье Прюдом, личный секретарь герцога де Шуазёля, лицо не менее осведомленное. Один за другим сыпались намеки с двойным смыслом, и Ричард почувствовал, что его дебют удался. Он даже уловил реплику, брошенную в его адрес мадам де Буффлер: «Этот молодой человек мне нравится!»

Тем временем под умелом руководством Тромбы, который, казалось, снискал себе здесь ту же популярность, что и везде, Ричард переходил от одной группы людей к другой. Вот этот красивый подвижный мужчина, обменявшийся с Ричардом церемонным поклоном, не кто иной, как всемирно известный д’Аламбер, а этот странноватый человек, остроумный Пон де Вейль... В конце комнаты он внезапно обнаружил другого своего старого знакомого (если только можно его так назвать), графа де Ланды, который разговаривал с маршалом де Ришелье.

Притом он услышал, как кто-то из молодых людей заметил по этому поводу:

— Тьен! Это что-то новенькое! Сам хозяин дома! Не припомню, чтобы он появлялся здесь раньше.

— Этого и следовало ожидать. У него другие интересы. А потом... — говорящий подержал взгляд на Тромбе, болтавшим в это время с мадам де Крюссоль, — насколько я знаю, он недолюбливает «аман ан титр»[2].

— Ревность? Непостижимо!

— Не говорите глупостей. Какая ревность? Антипатия, мой дорогой. — Говорившие отошли в сторону, оставив Ричарда в задумчивости.

Да, видимо, этим и объяснялся прием, оказанный ему Амелией. Улыбающееся безразличие. Это не просто игра, рассчитанная на де Сартана. Ричард чувствовал нечто большее, особенно в поведении Тромбы, его главенствующем положении в салоне. Ничего удивительного, если он сейчас является ее постоянным любовником. Ричард вдруг почувствовал, что жизнь в Париже кажется ему пресной. И потом, как же быть с его миссией...

Но сейчас не время для сантиментов. Чувствуя на себе внимательный взгляд месье де Сартана, Ричард направился к нему.

— Я хотел бы спросить у вашей светлости, — сказал он, — о маркизе ди Корлеоне-Тромбе. Он нашел себе в Париже какое-нибудь занятие? Последний раз, когда мы виделись, он производил на меня впечатление человека праздного.

— Неужели? — удивился де Сартан. — Знаете, мне трудно представить, чтобы такой одаренный и активный человек, как месье де Тромба мог выступать в таком качестве. Мне всегда казалось, что его просто-таки распирает от всевозможных планов. То же самое и здесь. Что же касается вашего вопроса, то он официально занимает должность директора государственной лотереи, которая была основана несколько лет назад, чтобы оплачивать образование в военных учебных заведениях. Помимо этого, я думал, что он участвует и в частных лотереях.

— Надеюсь, успешно?

— Думаю, да, — пожал плечами де Сартан. — Когда дело доходит до финансов, я становлюсь беспомощнее ребенка. А вы были близко знакомы в Англии?

Ричард в ответ тоже пожал плечами.

— Достаточно, чтобы узнавать друг друга на улице.

— Я слышал, он был вынужден уехать из-за каких-то неприятностей. — Де Сартан явно начинал заигрывать с Ричардом. — Дуэль, не так ли?

Ричард кивнул. Он был удивлен осведомленностью генерал-лейтенанта полиции.

— Да, сейчас, когда ваша светлость напомнили мне, я, кажется, действительно, слышал о дуэли.

— А что послужило причиной?

— М-м, что касается этого, месье...

— Вы можете доверять мне, месье д’Эммонд...

— Да, ваша светлость, действительно, внушает доверие. Но что касается повода к дуэли, я думаю, вам будет лучше спросить самого маркиза. Он более надежный источник. Я не сомневаюсь, что это был вопрос чести, я слышал, что месье Тромба очень щепетилен в этих вещах.

Де Сартан улыбнулся.

— Да, слово «щепетильный» как нельзя лучше характеризует маркиза, — сказал он, затем с улыбкой добавил: — А вы осторожный человек, месье де шевалье. Я уважаю таких людей.

Они достали свои табакерки и взяли по щепотке табаку. Ни одному из них не удалось застать противника врасплох.

К ним приблизились двое молодых людей, которые до этого обсуждали появление графа де Ланды. На их лицах было написано возбуждение.

— Теперь, — заявил один из них, граф де Куаньи, — обратимся лично к Оракулу, и пусть он нас рассудит. Ибо месье до Сартан знает об опереточных артистках все, до мельчайших подробностей.

— Да, если он и сам испытывает к ним некий интерес, что с оракулами бывает довольно редко, — отозвался второй.

— О, тут вы можете не сомневаться. Месье де Сартан, правда ли, что вы каждый день пишете специальный отчет об этих прелестных созданиях из «Оперы» для личного прочтения его величеством и мадам де Помпадур?

— Это и есть предмет спора? — ответил выпадом де Сартан.

— Нет, я задал этот вопрос в связи с тем, чтобы доказать вашу компетентность и показать месье де Тессе, что в данном случае и оракулы — лица заинтересованные.

— Монсеньоры, вы льстите мне, награждая подобным титулом. Что я могу сказать? Король, действительно, получает сведения по интересующим его вопросам через различные каналы.

— Вот видишь! — прищелкнул языком Тессе.

— Но какой вопрос я должен разрешить? — добавил де Сартан.

— Не спешите, — сказал граф. — Вам доводилось видеть картину де Латура «Венера, которой вручают яблоко»? Ее репродукции висят во всех конюшнях. Какой парад изяществ!

Министр полиции кивнул.

— Так вот. Я утверждаю, что это портрет танцовщицы мадемуазель Аллард. А де Тессе с этим не согласен. Он говорит, что лицо не похоже...

— Ах, господа, — прервал его де Сартан, — в живописи главное не лицо.

— Совершенно верно! — воскликнул де Куиньи. — Я ему говорил то же самое. Эти изящные ножки... Это может быть только Аллард. А он говорит — Венир!

Уши у Ричарда стали пунцовыми, но он заставил себя с безразличным видом оглянуться.

— Фигуры у них одинаковые, — вставил де Тессе. — Но Венир, на мой взгляд, привлекательнее.

— Но, месье Оракул, — поспешил возразить другой, — кто же из нас прав?

Де Сартан не колебался ни минуты.

— Вы, месье де Куиньи. Кроме явного сходства, о котором вы упоминали, могу добавить, что я разговаривал с де Латуром. На картине изображена мадемуазель Аллард по просьбе ее покровителя герцога де Мазаран. Сейчас этот портрет висит в его спальне.

— Вуаля! — де Куиньи картинно развел руками. — И де Тессе задолжал мне двадцать пять луидоров. А себе он может взять свою обожаемую Венир.

— Джентльмены, вы, случайно, не имеете ли в виду мадемуазель Маризу Венир?

— Да, ее. А вы с ней знакомы?

— Мы встречались. И как к ней относятся в «Опере»?

Молодые люди обменялись взглядами.

— По мне, она отвратительна, — сказал де Куиньи.

— А я нахожу ее обворожительной, — вздохнул де Тессе.

— А я считаю ее великой актрисой, — вставил де Сартан. — Но этого мало, месье д’Эммонд. О ней идет самая дурная слава во всем Париже, а это значит, что у нее нет будущего.

Позабыв о манерах, Ричард воскликнул:

— Бон Дё, ваша светлость! Я не верю своим ушам! И что же ей вменяется в вину?

Де Сартан покачал головой.

— Целомудрие, месье, — сказал он с тихим надломом в голосе и, заметив удивленное выражение Ричарда, добавил: — Нет, я не шучу, хотя мне мучительно стыдно за наш век. Для девушки ее профессии, к тому же работающей в таком вертепе, как «Опера» — вы знаете, мы называем ее «магазином, где торгуют красотками»! — прослыть недотрогой, значит, окончательно погубить свою репутацию и, что еще хуже, стать предметом насмешек. Такие добродетели не прощают.

— Но позвольте, — кинулся на защиту Маризы де Тессе, — покойная мадемуазель Салле имела похожую репутацию, и вы не можете отрицать, что она была ведущей балериной своего времени.

— Да, — согласился де Сартан, — я не стану этого отрицать. Я только напомню, что самый большой успех она имела в Англии и рано оставила сцену. Но, мой друг, великие исключения обычно служат лишь подтверждением общему правилу. Вы можете назвать еще кого-нибудь?

Де Тессе был поставлен в тупик.

— Вот именно, — махнул рукой де Сартан. — Я готов признать, то Венир танцует превосходно. Но что с того? Разве ее поддерживает герцог Мазаран? Разве ее рисует де Латур? Разве о ней говорит весь Париж? Во имя неба — или скорее какого другого места — скажите, какое будущее ее ожидает?

— Возможно, не все еще потеряно, — съязвил де Куиньи. — Она может еще одуматься! Месье де Тессе обратит ее на путь истинный, во имя дьявола, чтобы дать возможность месье де Сартану представить на глаза королю хоть один интересный эпизод из жизни артисток.

Де Сартан рассмеялся.

— Да, ее карьера целиком зависит от этого. Но пока мы живем — надеемся.

Извинившись, Ричард отправился искать хозяйку дома. Он выиграл этот раунд. И потом этот дом уже начинал ему надоедать. Отыскав Амелию, он попрощался. Она с ним простилась по-прежнему вежливо и безучастно.

Направляясь к двери, он прошел мимо де Ланды, который беседовал с маршалом Ришельё, и учтиво поклонился им обоим.

Пожилой джентльмен, потянувшийся было за бокалом бренди, стоявшим возле него на столе, при виде Ричарда подавился напитком, закашлялся, а потом окликнул его:

— Эй, месье! Проклятье! Один момент!

Когда Ричард обернулся, старый граф уставился на него каким-то остекленелым взглядом. Маршал тоже выглядел изумленным.

— Да, месье? — вывел их из оцепенения Ричард.

Де Ланды прочистил горло.

— Мой друг, — сказал он, обращаясь к Ришелье, — помните, я рассказывал вам об одном сне, который посетил меня в Италии? Так вот, сейчас я абсолютно трезв. Теперь вы понимаете, что я имел в виду?

— Дьявольщина! — ответил маршал. — Милорд, собственной персоной милорд. И я тоже трезв. Прошу прощения, месье, — обратился он к Ричарду. — Не будете ли вы так любезны назвать свое имя?

Угадав, что его опять приняли за деда, Ричард улыбнулся.

— Д’Эммонд, месье.

— Да, да, конечно, — пробормотал герцог. — Д’Эм­монд, де Марни. Одно и то же.

— Послушайте, я не верю в привидения, — вмешался де Ланды. —Вы не могли бы нам объяснить, месье?

Ричард разыграл на лице удивление.

— Здесь нечего объяснять, господа. Я — Ричард д’Эммонд из Гааги, приехал посмотреть Париж. — Он обратился к маршалу: — Ваше высочество говорили о де Марни. Так вот, барон де Марни приходится мне дедом. Говорят, я на него сильно похож.

— Вот оно что! — Лицо герцога прояснилось. — Похожи? Господи, у меня даже сердце захолонуло. Если на свете есть человек, которому не спится в его могиле, так это ваш почтенный дедушка. Я и граф де Ланды были близкими друзьями Карла де Марни во времена старого короля, месье. Тогда мы были молоды и... — вспоминая, герцог причмокнул. — Клянусь Богом, месье, если вы унаследовали еще и его характер, то вы проведете в Париже чертовски приятные денечки.

— Во имя Бога! — вставил де Ланды, с облегчением переводя дух, но все еще неуверенно, — разве это и так не ясно? Старый барон всегда испытывал слабость к женам своих друзей. И первое место, где мы его встречаем, это салон моей жены. Дорогой старый Карл! — Он взял себя в руки. — А где вы остановились, месье... то есть, если ли вообще успели где-нибудь остановиться?

— В Отеле де Люксембург.

Граф кивнул.

— Да, я припоминаю, что вы всегда останавливались именно там. Я буду к вашим услугам завтра же, милорд... я хотел сказать: месье д’Эммонд. Ваше появление для меня, как дар божий. Вы опять вернете мне молодость. Партию в карты, а? Что же касается девок, можете быть спокойны... то есть, я хотел сказать, что познакомлю вас с Парижем...

— О, в этом деле, — прервал его маршал, — я думаю, что я разбираюсь лучше тебя, старина Эркюль. Позвольте и мне присоединиться к вашей компании, я тоже нуждаюсь в омоложении. Вы знаете, я нахожу чертовски забавным отправиться в прошлое таким вот образом. Месье д’Эммонд, прошу вас считать меня целиком и полностью в вашем распоряжении. Ваш дед был самым близким моим приятелем. Все, что в моих силах...

Наблюдая за ними из другого угла большой комнаты, де Сартан тщетно пытался услышать хоть обрывки разговора. Каким образом этот англичанин, только что приехавший в Париж, мог оказаться в дружеских отношениях с такими старыми распутниками, как де Ланды и герцог? Однако прежде, чем министр сумел присоединиться к их беседе, Ричард откланялся и покинул салон.

Внизу лакей подозвал фиакр месье д’Эммонда, помог ему войти вовнутрь и спросил направление.

Под влиянием минутного настроения, Ричард решил не возвращаться пока в свои апартаменты. После столь тяжелого часа ему мучительно захотелось увидеть Маризу.

— В «Оперу»! — приказал он.

[1] Умение хорошо жить (фр.).

[2] Любовник (или любовница) без титула (фр.).

Глава 58

58

Королевская академия музыки, так официально называлась «Опера», помещалась в то время в западном крыле Пале-Рояля. Это здание первоначально было построено для частного театра герцога де Ришелье, позже в нем играла труппа великого Мольера, а сейчас на сцене блистали таланты Лалли и Рамо, вызывая зависть и восхищение всей просвещенной Европы. Впоследствии продолжительные и многочисленные пожары и архитектурные перестройки уничтожат эту часть дворца вместе с прекрасными садами, примыкавшими к нему сзади. Но этим майским вечером фиакр привез Ричарда к самому входу в знаменитый театр.

— Вон туда, — сказал извозчик, указывая на узкий проход между стен, служивший главным входом для публики. — Нам там не проехать.

Было уже начало шестого и до поднятия занавеса оставалось совсем немного времени. Афиша гласила, что сегодня давали балет Рамо «Паладины». Однако, просмотрев состав действующих лиц, Ричард не нашел в нем Маризы, как, впрочем, и Мари Аллард — а только таких ветеранов, как Ленуа и Вестри. Вместе с тем администрация требовала, чтобы актеры, не занятые в основном составе, присутствовали в театре на случай какого-нибудь происшествия, значит, Мариза должна быть у себя.

Смешавшись с небольшой толпой ранних зрителей, Ричард проследовал внутрь здания. Привыкший к роскоши венецианских опер, Ричард поразился такому скромному убранству знаменитого во всем мире театра. Можно было спорить относительно французских музыкантов или певцов, но «Опера», несомненно, была ведущей школой европейского балета. Ни один другой театр в мире не имел в своей истории такой плеяды мировых имен: среди них были балерины Прево, Салле, Камарго, танцовщицы Лани, Новерр, Жетан Вестри. То, что Мариза без особой посторонней помощи, только силой своего таланта заняла достойное место на этой знаменитой сцене, казалось Ричарду большим достижением.

Отыскав вход за кулисы, Ричард смело отворил дверь, где его остановил сержант королевской гвардии, стоявший там на посту. Имея богатый опыт подобной службы, этот солдат уже приноровился к здешним порядкам и правилам. Хотя большинство театров запрещали пропускать публику за кулисы, это правило редко соблюдалось, особенно, если посетитель человек светский и не скупится на чаевые. Ричард не преминул воспользоваться обоими условиями и тоном человека, привыкшего повелевать, приказал ему провести его в уборную мадемуазель де Венир.

Часовой замялся.

— Месье сказал мадемуазель де Венир?

— Разумеется.

— При всем моем уважении к месье, — проговорил сержант, — позвольте дать вам один совет: оставьте эту затею! Не вызывайте нового скандала. Многие пытались. Она не человек, месье. Вот только на прошлой неделе один офицер из швейцарской гвардии пожелал засвидетельствовать мадемуазель свое почтение, так ему прокусили ногу...

— Постой, постой, — прервал его Ричард. — Что ты мелешь?

— Истинная правда, месье. У нее есть страшно злая собака. Если вам удастся ее миновать, вас ждет дракон в обличье женщины, которая ее охраняет. Если вы проскочите мимо дракона — чего, впрочем, еще никому не удавалось, — вы будете иметь дело с самой мадемуазелью, Вулкан или как-то еще. Подумайте, месье, стоит ли пытаться? Здесь столько девушек, которое оценят внимание месье. Например, у мадемуазель Дамире сейчас свободно в уборной...

— Нет, — продолжал настаивать Ричард. — Это должна быть только мадемуазель Венир. — Не сдержавшись, он добавил: — Я поспорил на пятьдесят луидоров, месье сержант, как игрок. Неужели вы пожелаете мне отступить, даже не попытавшись?

Сержант покачал головой:

— Нет, но мой долг был предупредить вас. Поймите, месье, что закон на стороне мадемуазель. Дамы королевской академии имеют право пускать только тех, кого они желают видеть. Правда, большинство из них не так щепетильны.

Он обратился к солдату (около сорока таких парней охраняли «Оперу») и приказал проводить месье в уборную мадемуазель де Венир. Это сообщение вызвало легкое волнение среди присутствующих, и два или три человека последовали за Ричардом, правда, держась на небольшом отдалении.

Новость распространилось с неимоверной быстротой, и к тому времени, когда Ричард поднялся по паре лестниц и миновал несколько коридоров, за ним уже тянулся целый хвост из желающих полюбоваться редчайшим зрелищем. Все они пребывали в радостном возбуждении в предвкушении крупного скандала.

— Один к двум, — прошипел чей-то голос.

— Идет!

— Ах, бедный юноша! Как он, бедненький, справится с такой мегерой?

— Храбрость города берет.

— Ш-ш-ш! — предостерег кто-то. — Пришли. Дайте ему шанс!

Провожавший Ричарда солдат остановился и сказал:

— Да, месье, мы пришли, и если месье хочет отблагодарить меня за маленькую услугу... — он сделал паузу и пробормотал: — Лучше сделать это сейчас, чем после.

Ричард дал ему монетку. Очевидно, в уборной услышали шум голосов и топот ног, потому что из-за двери раздался вопрошающий возглас, произнесенный низким грудным баритоном, больше похожим на рык льва. Зрители сделали шаг назад.

— Как мне представить вас? — спросил в нерешительности солдат.

— Я сам представлюсь.

Ричард постучал, и рык за дверью усилился

— Кто там? — раздался раздраженный голос Анзолетты.

Он ответил на венецианском диалекте:

— Друг, синьора Анзолетта.

— Убирайся к дьяволу! Какой еще друг?

— Ричард, которого вы... — он во время спохватился, — ...встречали в Бате.

Но мгновение воцарилась мертвая тишина, затем послы­шались поспешные шаги, и другой голос произнес:

— Ричард? Милорд?

— Ма серто.

И, к величайшему изумлению зрителей, от неожиданности открывших рты, дверь распахнулась, и недотрога-балерина, полуодетая, выскочила и повисла на шее у посетителя, осыпая его лицо поцелуями.

— Каро ти!Каро ти!

Затем дракон также обнял его, и огромный желтый пес весело стал помахивать хвостом, хотя на морде у него по-прежнему было написано сомнение пополам с подозрением.

Но событие было колоссальным! Оно было раз в десять грандиознее, чем скандал, которого они ожидали. Сенсация! Об этом будут говорить в «Опере», об этом напишут в газетах! Великий Боже! У ла Венир есть любовник! В конце концов, ла Венир оказалось вовсе не целомудренным монстром. Она просто оставалась верна своему возлюбленному, Милорду или как там его! Это было понятно, это имело смысл! Великая любовь! Но, может, он ей муж? Чепуха! Брат? Странно. Нет, господа, эти поцелуи предназначались и не мужу, и не брату. Ла Венир перестала быть живым укором всего театра. Но кто он такой? Слухи раздуют эту историю до таких размеров...

Тем временем в неприбранной уборной продолжали слышаться радостные возгласы и удивленные восклицания. Неловкость и натянутость, которыми завершилась их последняя встреча в Бате, были забыты.

— Но, Ричард!.. Расскажи мне!.. Как это случилось? Великий бог!..

Мариза поспешила надеть платье, протянутое ей Анзолеттой.

Ричард воспользовался случаем, чтобы вставить хоть слово.

— Эта здоровенная зверюга и есть наш Бапи?

Он протянул руку, которую пес сначала внимательно обнюхал, затем решительно завилял хвостом и позволил почесать себя за ухом.

— Зверюга? Ничего подобного, — ответила Мариза, появляясь из-за ширмы. — Он — ангел. Но теперь его уже одной рукой не удержишь. Синьор Робини из итальянского театра прислал его мне из Турина. С тех пор Бапи — мой защитник. А теперь... ты так много должен нам рассказать. Канада... война?.. Как долго ты в Париже?.. Чем занимаешься?

— Подожди, Маризетта. Ты ничего не рассказала о себе, о своем отце. Как его светлость себя чувствует?

Ее лицо внезапно омрачилось, в Анзолетта предостерегающе махнула рукой. После некоторого молчания она произнесла:

— Нет, конечно, откуда ты мог узнать?.. Синьор Отец умер полгода назад...

Анзолетта отвернулось.

— Нет, — ответил глубоко тронутый Ричард, — я не слышал об этом.

— Он долго болел, — продолжала Мариза, — часто вспоминал тебя... под конец ему стало казаться, что он дома, в Венеции. Он хотел, чтобы ты прочитал его поэму...

— Она закончена?

— Нет, не закончена... — Из зала послышался звук увертюры. Мариза в рассеянности опустилось на пуфик перед зеркалом. — Я сегодня не играю, но нам велели быть наготове.

— Мариза, кара, если бы только я мог сказать... если бы я мог сказать тебе...

— Я знаю, — она кивнула своему отражению в зеркале. — Никто не может сказать... ничего! — Она повернулась к нему. — Ричард! Я так рада, что ты здесь. Сначала мы с Анзолеттой... Но ты можешь себе представить, каково нам было...

Да, он мог себе представить...

Анзолетта уперла руки в бока.

— Нужно принимать жизнь такой, как есть, — заявила она. — Это трудно, особенно в одиночку. Но мы сумели с этим справиться. А теперь рассказывай все о себе...

* * *

Позже они поужинали в кафе «Фой» с видом на сады Пале-Рояля. Театры закрывались в девять, и в такие теплые майские вечера все столики обычно бывали заполнены; люди приходили сюда из соседних садов Тюильри. Гомон толпы, далекая музыка, шум проезжающих карет, очарование весенней ночи.

Они болтали обо всем на свете: Канада, последний сезон Маризы в Лондоне, ее жизнь в Париже. Время наложило сильный отпечаток на их взаимоотношения, хотя Ричард так до конца и не понял, к чему же они пришли. Добродушнее, чем прежде, стали они, и восприимчивее, и уступчивее; теплее, чем просто дружба, и холоднее, чем любовь, стали их отношения. Дружба с оттенком любви, так только смог бы он охарактеризовать их.

— Так ты не расскажешь нам, почему ты теперь месье д’Эммонд из Гааги? — с улыбкой спросила она.

— С удовольствием, мадонна, но это чужая тайна государственной важности. Можешь поверить, что я здесь вполне открыто, и французам известно, кто я такой.

Она кивнула.

— Не буду больше любопытствовать. Пока ты здесь, все остальное для меня не имеет значения. Однако я догадываюсь, что лорд Марни доволен тобой. Но, кстати, о любопытстве... Здесь в Париже есть итальянцы и даже венецианцы из Театр Дезитальян, мои друзья. — Она понизила голос. — Я думаю, ты предпочел бы не встречаться с ними?

— Лучше мне от этого воздержаться, — согласно кивнул он. — После того, что произошло в Венеции...

— Когда умер отец, я получила письмо от твоей матери из Бордо, — продолжала она. — Она знает о тебе?

— Да, и не одобряет. Из-за лорда Марни. — Застарелая боль вернулась к нему. — Мне очень жаль, но боюсь, что у меня не было никакого иного выбора.

— Я знаю, — ответила она и вернулась к текущим событиям.

Он с облегчением узнал, что Мариза и Анзолетта не испытывают особых материальных затруднений. Как одна из ведущих балерин театра, Мариза получала жалование в полторы тысячи ливров, к тому же у нее еще оставалась небольшая сумма, вырученная от продажи по закладной своего палаццо Венир в Венеции. Они не шиковали, но и ни в чем не нуждалась.

— Ты еще не разочаровалась в балете? — спросил Ричард. — Тебе по-прежнему нравится танцевать?

— Больше, чем когда-либо. Ричард, каро, подумай только о том, что происходит сейчас. Все искусство меняется, растет. Сейчас балерина должна не только хорошо танцевать, но я быть неплохой актрисой — в пантомиме, разумеется. Но и сам балет становится важной частью оперы, а не просто интерлюдией. — Она продолжала говорить о великом Новерре и его новшествах. — Видишь, Ричард, все это происходит в Париже. Это, действительно, рождение нового балета. Я не могу тебе описать, насколько это увлекательно...

Анзолетта, реалист, вставила:

— Это все хорошо, но этого мало — всяком случае, для женщины. Ты что думаешь, балет заменит тебе детей и мужа? Нет, и ты увидишь и поймешь это в конце, когда состаришься. Ты знаешь, твоя мать была великой балериной, но она вышла замуж. А ты слишком разборчива...

— Ну, пожалуйста, — вспыхнула Мариза.

— Нет уж, никаких пожалуйста. Представляете, Милорд, граф де Тессе сделал ей письменное предложение руки и сердца! Из мужчин он лучше многих. Если бы она пожелала, то уже сейчас могла бы быть графиней. Но ей...

— Послушай! — Мариза резко хлопнула рукой по столу. — Хочу стать прима-балериной «Оперы». Может, это и не так почетно, но я к этому стремлюсь. И мне нет дела до графа де Тессе, — мне ни до кого нет дела. И давай оставим эту тему, кара.

Ричард решил ее поддразнить.

— Но посмотри на мадемуазель Аллард и герцога де Мазаран.

Маризы ответила весело:

— Я всегда говорила вам, милорд, что моим покровителем будет публика. Однажды придет день, когда мне улыбнется удача, и тогда посмотрим. И потом у меня есть покровитель или, вернее сказать, покровительница, и очень хорошая. Помнишь, на вилле Баньоли была графиня де Ланды? Ты много с нею общался...

— Да. — Ричард почувствовал себя неуютно. Ему внезапно пришло на ум, что Мариза не встречала Амелию в Бате и не знала, что она там находилась. — Да, конечно. — И, решив избежать лицемерия насколько это возможно, добавил: — Удивительное совпадение. Только сегодня я посещал ее салон. Она — друг лорда Марни.

— В самом деле? Так вот, после того, как месье Ребель и месье Франкёр пригласили меня в Париж — они слышали хорошие отзывы о моих выступлениях в Лондоне — мадам де Ланды присматривает за мной. Знаешь, она вспомнила, что встречала меня на вилле Баньоли. Она очень добра ко мне, несколько раз приглашала к себе домой и, я уверена, помогает мне в «Опере». Один раз она заговорила о тебе. Конечно, я рассказала ей, что с тобой произошло в Венеции и что ты исчез... — Мариза остановилась. — Странно. Если она дружна с лордом Марни, то, вероятно, должны бы была знать все о тебе. Я думаю, что она проверяла меня...

— Может быть, — кивнул Ричард. Он не собирался притворяться понапрасну. — Конечно, ей все было известно. Видишь ли, мы встречались в Бате.

— Вот как?.. Тогда я не понимаю, почему... — В голосе Маризы зазвучала нотка подозрительности.

— Что же тут непонятного? — принялся объяснять ей Ричард. — Она знает, что о Венеции следует забыть. Она же не знала, что тебе многое известно. Она пыталась выяснить...

— Да, — неуверенно произнесла Мариза, — я понимаю...

Самое трудное место в разговоре было преодолено. Ричард и сам многого не понимал. Какого дьявола Амелии понадобилось покровительствовать Маризе, если не по его просьбе? Но в таком случае, чем же объяснить такой холодный прием сегодня? Удивительное создание Амелия!..

После ужина он проводил Маризу и Анзолетту до их дома, который находился недалеко отсюда, на улице Ришелье. Они взяли с него слово, что он придет к ним обедать в следующий вторник, когда в «Опере» не будет представлений. Они обещали приготовить настоящую итальянскую минестру и жареные колбаски. После этого они поедут за город. Как они будут ждать этого дня!.. Итак, ариведерчи, ариведерчи, каро!.. Э грацие! Милле, милле грацие!..

К этому времени уже было за десять часов вечере, город окутался мглой. Не найдя фиакра — все улицы были пусты, за исключением частных экипажей, Ричард нанял фало, или фонарщика, который должен был проводить его назад, в гостиницу. Всю дорогу у Ричарда было неприятное чувство, будто кто-то крадется за ним по пятам. Время от времени ему казалось, что он различает смутную фигуру в тусклом свете фонаря, слышит сзади чьи-то шаги. Когда он, наконец, остановился перед входом в отель, шаги позади него стихли, как будто их поглотила тьма.

Расплачиваясь с фонарщиком, Ричард не удержался от того, чтобы не бросить взгляд вдоль улицы.

— Какой назойливый малый.

Мужчина пожал плечами.

— Месье — иностранец. Скоро месье поймет, что любопытство — парижский обычай. Некоторые люди живут тем, что собирают сведения об иностранцах.

— Паутина, а? — усмехнулся Ричард.

— Не понимаю, месье.

Консьерж открыл дверь, а фонарщик ушел.

«Не исключено, — подумал Ричард, — что фонарщик пошел докладывать кому-то, кто стоит там, в темноте».

— А у месье гость, — сказал консьерж, закрывая за ним дверь. — Он настаивает на том, что он старый друг месье, и не уйдет, пока не увидится с ним. Десять минут назад я взял на себя смелость провести его в ваш салон.

Ричард сразу же подумал о Тромбе.

— Высокий? Темный? Со смелым лицом?

— Нет, месье. Невысокий, но приятной наружности. Я думаю, из военных, потому что на нем сапоги и он носит усы. Он, несомненно, человек благородный, в противном случае, я бы не взял на себя смелость...

Теряясь в догадках, кто бы это мог быть, Ричард поднялся по лестнице в свою комнату. Может быть, это посланец от Шуазёля? После прошлогоднего поражения мир заслонил для французского правительства все другие проблемы.

Когда он вошел, навстречу ему поднялась фигура, закутанная в темный плащ. При свете свечи он разглядел молодого мужчину. Он был в шляпе, на столе лежал большой саквояж для почты.

— Простите, — сказал Ричард, — кажется, я имел удовольствия... Я сожалею, что месье пришлось обождать... Примите мои извинения...

— Не принимаю, — низким голосом ответил офицер. — Вы должны были находиться дома, когда я пришел. Пожалуйста, закройте дверь.

— Но, месье, — задохнулся от гнева Ричард. — Я...

Незнакомец вновь напомнил:

— Я просил вас закрыть дверь!

Уже готовый взорваться, Ричард все же сдержался. Закрыв дверь, он повернулся к непрошенному гостю и замер, как громом пораженный. Усы и шляпа исчезли. Лицо было до ужаса знакомым.

— Амелия!

— Мон петитНуаро!Анфан![1] — воскликнула она.

Уже в следующее мгновение она была в его объятиях...

[1] Малыш! (фр.)

Глава 59

59

— Как мне жалко мужчин, — проговорила она несколько минут спустя.

— Почему?

— Это ужасное платье! Ботинки! Боже милосердный! Цок, цок, цок! Эти глупые бриджи! Кошмарная жилетка! Душный галстук! И пуговицы, пуговицы, пуговицы! Как все это неудобно! Как долго! Тогда как женщины... Не понимаю, зачем вам, мужчинам, нужны эти пуговицы? Вспомни Золотой век, когда вы ходили в туниках и тогах! Видишь, как я люблю тебя, Ричард! Ради другого я бы не стала так страдать...

— Но ты не объяснила...

— Ты не даешь мне никакой возможности объяснить. Признайся, что сегодня на приеме я хорошо сыграла свою роль.

— Даже чересчур хорошо. Но я до сих пор не понимаю, чем это было вызвано. После того, как я считал дни...

— В самом деле?

— Я докажу...

— Нет, пожалуйста, Нуаро... не сейчас... у нас мало времени, а мне нужно многое тебе сказать.

— По крайней мере, ты могла бы дать мне хоть какой-нибудь знак, когда устраивала мне холодный прием!

— Да, мон шер, и это могло все погубить. Помни, что я должна была заставить тебя играть свою роль. За нами наблюдали зоркие глаза...

— Конечно, я все прекрасно понял насчет де Сартана. И все же...

— И все же, как мне кажется, — остановила она его, — ты до сих пор ничего не понял. Марчелло Тромба — вот что важно!

Он уже наполовину забыл о Тромбе, и теперь случайная фраза, брошенная вскользь сегодня днем, вновь вспыхнула в его сознании.

Ричард посуровел.

— Да, я, действительно, ничего не понял, хотя все остальное, очевидно, это хорошо поняли.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Я слышал, как тебя сегодня днем называли его «аман ан титр».

Она радостно кивнула.

— Это правда, он, действительно, мой официальный любовник, поэтому он ревнив, и сегодня его глаза смотрели вдвое зорче, чем у месье де Сартана. Теперь ты видишь, как необходимо было... В чем дело! — Она прикусила губу и расхохоталась. — Как я люблю, когда ты такой угрюмый и мрачный. Ты такой душка! Мне просто доставляет наслаждение дразнить тебя. Теперь я понимаю, почему французы бежали под Квебеком. Но вспомни наше соглашение, которое мы заключили, когда впервые полюбили друг друга. Насчет того, я напоминаю, чтобы мы всегда говорили друг другу только правду. Я ведь не обещала оставаться верной тебе, правда?

— Я тебя ни в чем не обвиняю, — процедил Ричард сквозь зубы.

— Нет, ты просто злишься и дуешься. И причем понапрасну. Представь себе! За восемнадцать месяцев я позволила себе только два свидания, ну, может, три. Три за восемнадцать месяцев! Пустяк, о котором можно было бы и не упоминать. Фу! — Она сдула воображаемые перья. — Я сама удивляюсь своей добродетели! А ты дуешься! Что я тебе обещала в Бристоле?

Все еще углубленный в себя, он помотал головой.

— Я обещала любить тебя, и я держу свое слово. И это ужасное платье тому доказательство. Веселье еще не есть любовь, мой Нуаро! Ну же, перестань хмуриться...

— Дьявол! — взорвался он, наконец. — Тромбу ты так легко не сдуешь. Он твой третий любовник или четвертый?

— О, Марчелло! — улыбнулась она. — Видишь ли, он мне вовсе не любовник.

— Это мне уже нравится! Твой «аман ан титр»!

— Пожалуйста, не перебивай меня. Он не увлечение, а вложение капитала. Хотя не стану отрицать, что он привлекателен. Но на этом все и заканчивается. Я ссудила его деньгами для проведения частных лотерей. Господи, и какую сумму! Страшно подумать! Он влюблен в меня и, конечно, хотел бы проглотить меня за один раз. Но что потом? Нет, я должна постоянно держать у него перед носом морковку, но так, чтобы он не мог до нее дотянуться. Так у него остается надежда, и он целиком посвящает себя лотерее. Я позволила ему иметь титул моего постоянного любовника, но, поверь, что большего ему пока не достичь. Иногда я бываю весьма практичной. — В ее глазах вовсю плясали чертенята. — Вы удовлетворены, мой Отелло? Ну, поцелуй же меня!

— Маленькая негодница! А что, если я вместо этого тебя отшлепаю?

— Нет-нет, мон адор...[1] Пожалуйста! Я еще не все рассказала тебе о Тромбе. И мы должны составить наш план...

— Разве? — проворчал он, сжимая ее еще крепче. — Ну и?..

— Как ты все же груб. На чем мы закончили?

— По-прежнему на Тромбе.

Она посерьезнела и высвободилась.

— Я нацепила весь этот маскарад не из одного удовольствия. Сегодня в салоне присутствовал де Сартан, который, конечно, не должен догадываться о нашем близком знакомство в Бате. Если он об этом узнает, твое пребывание здесь станет бессмысленным. Но, я повторяю, главную опасность нам представляет Марчелло Тромба. Он следит за мной, как сторожевой пес. Он не потерпит соперников. И уверена, что он подкупил моих слуг, и они тоже следят за мной. Песте! Он думает, что он очень умен! — Она улыбнулась. — Он считает, что я у него на крючке. Бедный Марчелло! Все мужчины такие идиоты! Но мне приходится думать о себе и о тебе. Если он хоть на миг заподозрит, что я тебя люблю — это наш конец. Ты можешь представить себе, что тогда произойдет.

— Смутно, — ухмыльнулся Ричард.

— С другой стороны, — продолжала она, — Он сильно к тебе привязан и может здорово помочь тебе в выполнении твоей миссии, особенно, если ты его за это отблагодаришь. Скажем, десять тысяч ливров. Он всегда может использовать эти деньги. — Она снова улыбнулась. — Ну, вот и все.

— Ты имеешь в виду...

— Я только хочу тебе показать, почему я сегодня приняла столько предосторожностей — надела этот старый костюм, отпустила свою горничную и выбралась из дома через сад. Счастье, что мне попался фиакр на Шеман де ла Жастис. Тромба, я думаю, узнает об этом, но это ему ничего не даст.

— А де Сартан? Я думаю, что за отелем ведется наблюдение.

— Разумеется, — радостно кивнула она. — Я знала об этом еще до того, как пришла сюда.

— Но когда ты выйдешь отсюда...

— Мой бедный Нуаро, — рассмеялась она, — не будь таким простачком. Они будут ждать, что выйдет мужчина, и не обратят внимания на женщину. — Она указала на саквояж. — Я принесла с собой одежду, потом поможешь мне переодеться. А пока давай покончим с делами. Мы не должны забывать о мистере Питте и лорде Марни. — Она отодвинулась на другой конец софы. — Послушай. Меня, конечно, хорошо проинструктировали в Лондоне. Ты встретишься с герцогом Шуазёлем и сообщишь в Гаагу все, что он пожелает относительно установления мира. Помимо этого ты сам намекнешь на такую возможность так, словно она исходит от мистера Питта. Хорошо. С другой стороны, целью твоего приезда является добыча доказательств, что Шуазёль, ратуя за мир с Англией, в то же время готовит союз с Испанией. Я правильно говорю?

— Абсолютно.

— В таком случае, мон шер, это будет совсем нелегко. Я не сомневаюсь, что герцог де Шуазёль ведет интересующую тебя переписку с месье д’Оссаном, нашим послом в Мадриде. Но достать копии будет очень сложно, если только это вообще возможно. А других способов доказать двойную игру со стороны Франции я пока не вижу. Хотя есть одна ниточка — месье Прюдом, секретарь герцога. Ты видел его сегодня в салоне. Памятуя о тебе, я уже начала его понемногу обрабатывать. Ты можешь делать то же самое.

— Нет, — сказал Ричард, вспоминая тень, проследовавшую его со стороны улицы Ришелье. — Не думаю, чтобы это понравилось месье де Сартану. Мне кажется, что этим должен заняться Тромба за определенное вознаграждение, о котором ты упомянула. Возможно, месье Прюдом питает слабость к азартным играм, возможно, у него есть любовница... — Его остановило какое-то странное озадаченное выражение, написанное на лице Амелии. — Что-то не так?

— Нет, но мне кажется, я слышала об одной женщине, мадемуазель д’Аженкур. Прюдом без ума от нее.

— Прекрасно. Он может иметь долги, и ему могут понадобиться деньги. Он производит впечатление маленького человека, который привык ярко одеваться. Но, мон шер, тебя что-то все-таки беспокоит?

— Нет, просто я подумала о том, что ты очень повзрослел за эти месяцы. Я не думала о де Сартане или о том, как подкупить Прюдома. Ты уже совсем не тот наивный юноша, каким был раньше, ты многому научился. Ты уже почти один из нас...

— Ты не рада этому?

Она пожала плачами.

— Ты должен рассказать все, что произошло с тобой в Канаде. Лорд Марни писал мне, что ты проявил себя там очень хорошо. Но, возвращаясь к нашим баранам, должна сказать, что ты прав относительно Марчелло. В вопросах подкупа и шантажа ему нет равных. Если у Прюдома есть хоть одно слабое место, он сумеет его найти и использовать. Конечно, нам придется запастись терпением, на это понадобится какое-то время.

— Мистер Питт понимает это, — согласно кивнул Ричард. — Да, кстати, как насчет получения корреспонденции из Лондона? В Гааге мне сказали, что ты дашь мне на этот счет соответствующие указания.

— Я собиралась сказать об этом, — ответила Амелия слегка рассеянном тоном. — Разумеется, те письма, содержание которых, как ты хочешь, чтобы стало известно герцогу Шуазёлю, следует отправлять или получать через голландское посольство здесь. Герцог, также как и мистер Питт, обладает всеми средствами для перехвата подобных писем.

— Да, но, насколько я понимаю, ты используешь другой канал?

— Иногда. Это зависит от характера сведений, в которые ты хочешь заставить его поверить. Как правило, герцог не принимает на веру все, что читает, и это следует иметь в виду. Но чтобы ответить на твои вопросы... — Она засунула руку в карман жилета и достала табакерку из золота прекрасной ручной работы. — Это маленький подарок для тебя. Подойди поближе. — Ее голос упал до шепота. — Смотри... Нажимаешь здесь... затем здесь. После этого отделяешь дно. Видишь, тут достаточно места, чтобы спрятать, по меньшей мере, два листа тонкой бумаги. Ни один человек, не знакомый с ее устройством, не заподозрит, что это не просто табакерка. Ее сделал по моему заказу один часовщик в Женеве. Слушай дальше. Как и все светские люди, ты будешь пополнять запасы табака в «Киветте», в Пале-Рояле. Тебе надо будет просто отдать свою табакерку девушке за прилавком. Ее имя — Ленуар. Если тебе пришло послание из Лондона, она вложит его вовнутрь, если ты сам захочешь отправить письмо в Лондон, она извлечет его оттуда. Канал абсолютно надежный.

— Ты уверена? — спросил Ричард, пытаясь нащупать пружину, открывающую табакерку.

— Ты что думаешь, — уязвленно ответила Амелия, — что я пойду на риск, не будучи уверена в успехе? Ты знаешь, как они поступают с людьми, обвиненными в предательстве? Это ужасно. А я не хочу выступать в роли мученицы. Нет, на мадемуазель Ленуар можно целиком полагаться. Ей хорошо платят, и потом она ненавидит Францию. Ее отца тут колесовали.

— Что она делает с посланиями? Как она их получает?

— О-о, из Голландии приезжает много деловых людей, людей, абсолютно надежных. — Она снова пытливо взглянула на Ричарда. — Дорогой, а что ты подумал обо мне, когда впервые узнал, что я шпионю в пользу Англии?

Прежде, чем ответить, он взял ее за руку и стал переворачивать кисть вверх-вниз.

— Я был огорчен.

— Правда? — Как ни странно, но эти слова, казалось, даже обрадовали ее. — Почему?

— Потому что я был таким простачком. Я думаю... старомодные представления...

— Я люблю тебя таким, какой ты есть. А что ты скажешь, если я тебе скажу, что я шпионю также и в пользу Франции — и по той же причине?

— Какой причине?

— Деньги, человеку нужно на что-то жить — по крайней мере, делать то, что я подразумеваю под этим словом. А два хозяина всегда лучше одного, это тебя шокирует?

— Ты становишься жестокой, Амелия.

— А почему ты считаешь, — продолжало она, — что я из собственных интересов не выдам тебя Шуазёлю? Почему так думает лорд Марни? Он-то ведь не простачок! Он наверняка подозревает, что раз я предупредила Питта об отплытии флота Конфлана, то я, по всей вероятности, предупредила и Шуазёля о готовящемся наступлении на Квебек. Несомненно, Марни считает, что такое положение дел отвечает интересам Англии. Но почему я должна делать доброе дело тебе, мон шер? Ты здесь с опасным заданием. Никто не станет винить меня, если ты исчезнешь. А деньги мне нужны позарез. И все же ты здесь и вручаешь мне свою жизнь с благословения лорда Марни. Разве тебе не страшно?

Он поднял об ручку к своим губам, никак не реагируя на ее вопрос.

— Нет, — ответил он, наконец.

— Почему нет?

— Я должен отвечать?

— Нет. Ты отделываешься просто вежливыми фразами. Все это происходит потому, что ты и лорд Марни думаете, что я люблю тебя, и поэтому на меня можно рассчитывать. И, конечно же, вы правы. Марни очень хитер. Это был хороший ход, послать тебя в Париж. — Она выдернула у него свою руку с гневом, хотя и притворным. — Ты так самоуверен! Мне бы хотелось преподать тебе урок. Но я не в силах сделать этого. Я продолжаю любить тебя, а ты сидишь тут и с презрением думаешь обо мне, как о лживом, продажном предателе...

— А что тогда говорить обо мне? — вставил он.

— Ты — другое дело. Ты своего рода разведчик и должен обнаружить все, что в твоих силах. Ты делаешь это не за деньги. Послушай, давай начистоту. Скажи, что ты презираешь меня. Скажи честно.

— Ты же знаешь, что я обожаю тебя!

— Тогда тебе должно быть стыдно за самого себя. Ты стал одним из нас.

— Потому что я люблю тебя.

— Это очень опасно, Нуаро. — Она посмотрела ему в глаза без улыбки на лице. — Но что проку? Ты ведь все равно не поверишь мне, а если поверишь, то что я стану делать потом? Будем продолжать вместе плыть по течению. Какой пресной была бы жизнь без дьявола, не так ли? Сказала мышь про кошку... — Она прижалась к нему. — Говоря о дьяволе, что ты сделал с месье де Ланды?

— Надеюсь, ничего. А почему ты спросила об этом?

— Ты привел его в странное возбуждение. Он радуется, как маленькая девочка. — Она потерла лоб. — По-моему, он принимает тебя за какого-то своего старого дружка, он сказал мне, что если ты мой любовник — он очень рад. Старый развратник! Кого же ты ему напоминаешь?

— Моего деда, барона де Марни. Говорят, мы очень похожи.

— «Черный Барон»? — Амелия от удивления широко раскрыла глаза. — Я слышала о нем. Он был проклятием всего Парижа. Так вот, значит, как! Ты похож на него. Надеюсь, что это не так. И в то же время я чувствую себя спокойнее.

— Что ты имеешь в виду?

— Если ты похож на него, то, по крайней мере, я не испорчу твою невинность. Знаешь, Ричард, у меня появилась мысль. Месье де Ланды — второй человек после сатаны. Он был дружен с Вернисом, которого Шуазёль подверг преследованиям, поэтому граф ненавидит герцога. В то же время он весьма расположен к тебе. Возможно, ты сумеешь этим воспользоваться. Судя по тому, что я слышала, любовницу Прюдома относится к тому разряду женщин, с которыми граф умеет обращаться лучше самого Марчелло Тромбы. Посмотрим, что из этого выйдет!

— Все это прекрасно, — отозвался Ричард невпопад. — Но не довольно ли разговоров о делах? Ты же говорила, что у нас немного есть времени, а я хорошо умею обращаться с пуговицами. Кстати, как же мы будем встречаться, если, по твоим словам, Тромба не спускает с тебя глаз?

— О, — улыбнулась она, — обмануть Тромбу для меня вопрос чести и престижа. У меня есть небольшой домик в Пасси, о котором он еще не знает. Мы будем встречаться там.

— Но разве Сартан не будет знать об этом?

— Не беспокойся. — В ее глазах опять запрыгали смешинки. — Вскоре его осенит блестящая идея, и он не будет догадываться, откуда она к нему пришла. Если он хочет постоянно иметь тебя в поле своего зрения, то где ему взять лучшего агента, чем твоя любовница? Не забывай, что он платит мне жалованье. Он думает, что купил меня целиком. Бедный месье де Сартан! Скоро он вспомнит о моем домике в Пасси. Он даже будет настаивать, а мне с неохотой придется уступить. Все очень просто.

Поднявшись, Ричард отвесил ей глубокий поклон.

— Вы гений, мадам Медичи! Так что там все-таки насчет пуговиц?

[1] Мой обожаемый (фр.).

Глава 60

60

Антуан да Сартан, генерал-лейтенант полиции, публично любил хвастать, что каждый парижанин находится под его неусыпным наблюдением. И большинство парижан этому верили. Из своего особняка на старой угрюмой Шатле, рядом с Понт-о-чендж он управлял тридцатитысячной армией тайных агентов, включая ночные дозоры и прочие подразделения охраны порядка. Под его началом одновременно находились парижская полиция и секретная служба, включавшая в себя наблюдение за иностранцами и выявление вражеских агентов и лазутчиков. Но, как и всякой умный человек, он хорошо понимал предел своих возможностей. Ему лучше других было известно, насколько фальшив и продажен этот мир, и что любое всевидящее око упускало значительную часть событий, происходящих в нем. Осознание своей ограниченности и недостатка в информации служило постоянным источником раздражения и неудовлетворенности.

Взять, например, Ричарда д’Эммонда, он же Хэммонд. За последние шесть месяцев досье на него сильно разбухло за счет регулярных сообщений от его слуги, кучера и лакеев, официантов в кафе, швейцаров в игорных домах и более опытных осведомителей, таких, как мадам де Ланды. Из всех этих донесений не вытекало ничего существенного, кроме того, что месье д’Эммонд, молодой богатый аристократ, большую часть времени проводит в развлечениях, но, вместе с тем пытается довести до сведения Шуазёля или испанского посла Массонеса некоторые предложения Питта, который явно желает прекращения военных действий. Копии инструкций, получаемых д’Эммондом, и его ответных посланий в Англию, тщательно снимаемых агентами де Сартана, сводились к обычной переписке. Само собой разумеется, в них не было и тени намека на шпионаж. Поведение д’Эммонда в обществе было безукоризненным. Он появлялся в различных салонах, обедал в разных местах, легко выигрывал и проигрывал в карты, нанимал ложу в «Опере» и, вполне вероятно, состоял в связи с танцовщицей Маризой Венир, посещал скачки, время от времени проводил ночь (с благословения де Сартана) в известном ему элегантном особнячке в Пасси, вращался в компании герцога де Ришелье и графа де Ланды. Несомненно, что с таким учителем он находился на дороге в ад, но это де Сартана совсем не волновало. В целом, это было досье нормального молодого человека, приехавшего в Париж в поисках развлечений.

И все же, просматривая его в очередной раз дождливым, пасмурным ноябрьским утром за своим столом в Шатле, министр полиции, мучимый подозрениями и недоверием, почувствовал острое желание выбросить его в мусорную корзину. Он не верил ему с самого начала и до конца. В нем срабатывал инстинкт, который для де Сартана был убедительнее, чем любое досье. Действительно уж, этот всевидящий глаз! Ба! В любом случае, он не собирался себе льстить.

Решив, что неплохо было бы с кем-нибудь посоветоваться, Сартан вызвал месье Мере, одного из ведущих инспекторов, который вел дело Хэммонда. В ожидании его прихода министр полиции задумчиво барабанил пальцами по столу. В данный момент его тревожило не только врожденное недоверие к внешностям, которые, как правило, оказывались только масками, его мысли продолжали постоянно вертеться вокруг самоубийства секретаря герцога де Шуазёля, месье Прюдома, которое произошло день назад... Никаких явных мотивов... Ерунда какая-то... Это событие, казалось, не имело отношения к д’Эммонду. Но Прюдом занимал чрезвычайно важное положение. Если только он был подкуплен...

В голове де Сартана всплыли отдельные детали дела. Вследствие своих тесных контактов с Шуазёлем, Прюдом находился под надзором секретной службы. В субботу, два дня назад, примерно около четырех часов дня он вышел из Пале-Рояля и направился прямиком к своей любовнице д’Аженкур, проживающей на улице Фоссе-Монмартр, где и провел ночь. На следующий день он возвратился в свою квартиру на улицу Гейон. Здесь его ожидал посетитель. К сожалению, агенту, который вел наблюдение, не удалось опознать этого человека. После того, как посетитель удалился, Прюдом послал своего слугу в город с рядом поручений. Пока тот отсутствовал, Прюдом повесился. Перед этим он находился в прекрасном расположении духа, с любовницей он не ссорился, все бумаги господина Шуазёля находились в полном порядке, что, впрочем, ничего не значило, поскольку с них могли быть сняты копии.

— А... Мере!..

— Вы звали меня, монсеньор?

Де Сартан указал подчиненному на стул рядом с собой. Мере был болезненного вида человечек с незапоминающейся внешностью, а потому был просто незаменим в своей работе. Но у него был острый ум и хватка старой городской крысы. Форма носа, потемневшего от частого нюханья табака, и длинные ногти на пальцах придавали ему еще большее сходство с этим животным.

— Слушай, Мере, — произнес Сартан, жестом указывая на знакомую пачку бумаг, — скажи, тебя удовлетворяет эта информация?

— Говоря по чести, нет, ваша светлость. И никогда не удовлетворяла.

Де Сартан кивнул в знак одобрения.

— Почему?

— Потому что, с одной стороны, она весьма поверхностна, а я глубоко убежден, что месье д’Эммонд далеко не так прост, как это явствует из отчетов. Видите ли, монсеньор, что-то тут не срабатывает.

— Что вы имеете в виду под словами «не прост»?

Мере тоже ответил вопросом:

— Ваша светлость, неужели вы действительно верите, что помимо тех писем, которые мы вскрываем, месье д’Эммонд больше не получает никакой корреспонденции из Лондона? Разве содержание посланий из Лондона похоже на содержание писем, не предназначенных для чужих глаз? И что отсюда вытекает?

— Хотите сказать, что у него есть и тайный канал?

— Ну, конечно, он у него есть. И мы знали бы о нем гораздо больше, если бы не упустили того посетителя, которой был у него шесть месяцев назад, в ту ночь, когда он приехал в Париж. — Мере оскалил зубы. — Господи! Что за глупые бараны! Подумайте об этом идиоте Ламуше, который ждал снаружи! О, Господи!

Угрюмое испанское лицо де Сартана (он был родом из Барселоны) оставалось непроницаемым.

— Об этом мы уже говорили достаточно. И вынуждены с этим примириться, если только... — добавил он, бросив взгляд на своего помощника, — ...вы не раскопали что-нибудь новенькое.

— Я бы не стал это так называть, — поежился Мере. — Просто мне в голову пришла одна мысль, я заранее прошу извинения у вашей светлости. Вам никогда не приходила в голову мысль, что мадам де Ланды?..

Глаза Сартана сузились, но он ничем не выдал недовольства, которого так боялся Мере. А последний добавил:

— Я знаю, что монсеньор полностью доверяет мадам...

— Вот уж нет, — прервал его Сартан. — Не говорите глупостей. Я никому не доверяю полностью, мой дорогой Мере — ни вам, ни даже себе. Так что с ней?

— Так вот, с позволения вашей Светлости, можно предположить, что графиня де Ланды и шевалье д’Эммонд знали друг друга в Англии, она знала, что он — сын лорда де Марни, и что она и милорд Марни — старые знакомые. Я установил, что в ту ночь, вопреки своим привычкам, она рано отпустила своих служанок. Она могла выйти из Отеля де Ланды через садовую калитку. Другими словами, такая возможность не исключена.

— Что-нибудь еще?

Мере покачал головой.

— Ничего. Конечно, я понимаю, что графиня де Ланды оказывала значительные услуги Франции во время своего пребывания в Англии и что она, с разрешения и одобрения монсеньора, продолжает делать вид, что представляет интересы Англии во Франции. Она оказывала помощь в разоблачении различных английских агентов. Но... — Мере широко развел руками.

— Ты предполагаешь, что вместо того, чтобы разоблачить д’Эммонда, она сотрудничает с ним? Но почему?

— Женщины не всегда поступают логично, ваша светлость. Повторяю, он сын милорда Марни.

Де Сартан скривил губы.

— Не думаю, чтобы для нее это много значило.

— Возможно, очень крупная сумма.

— Слишком опасно, и она это знает. Мы держим в руках главный козырь, Мере.

— Какой, монсеньор?

— Ее жизнь. У графини слишком светлая голова, чтобы потерять ее.

Инспектор, исчерпав все свои предположения, прошептал:

— Ун аффер де куэр?![1]

— Чушь! — рявкнул де Сартан. — Вы становитесь сентиментальным, мой друг, чего нельзя сказать о мадам де Ланды. Она любит развлекаться, это верно, но источник развлечений у нее находится в другой стороне от сердца. Я думал о вас лучше!

— Признаю, признаю, — согласился Мере, — но все же... остается Пасси... Я знаю, что это была идея вашей светлости. Но...

— Но ты не знаешь, каких трудов мне стоило уговорить ее пойти на это. Я не буду называть цифр.

Мере щелкнул языком от удовольствия.

— Какая умная женщина!

Его теория относительно мадам де Ланды казалась плодотворной, но он был вынужден признать свое поражение. Мере вздохнул.

— И все же, я сожалею, что нам так мало известно об их отношениях в Бате. Она брала с собой служанок из Парижа. Я думаю, монсеньор уже допрашивал их?

— Это невозможно. Она не привезла их обратно. Они все поступили на службу к ее родственникам в Ирландии.

В Мере мгновенно проснулся интерес.

— Каково чертовка, а? Вам это не кажется странным, ваша светлость? Разве не ясно, что они знали слишком много?

К его удивлению де Сартан рассмеялся.

— Разумеется, это ясно. Они знали слишком много для маркиза Тромбы. Послушайте, Мере. Я доверяю мадам де Ланды — до определенной степени. Не думаю, чтобы вы до конца представляли себе ее отношения с Тромбой. Ничто не может быть сентиментальнее и циничнее. — Он рассказал Мере о затее с лотереей. — Она водит его за нос, Мере, и поэтому не может позволить себе держать слуг, которые слишком много знают. Умная и хитрая бестия. А вы, Мерз, хотите, чтобы она предала свою безопасность и интересы ради какой-то любовной интрижки? Нет, Мере, это не пойдет. Интересно, но слишком расплывчато. Мадам де Ланды не может служить каналом для связи д’Эммонда с Англией, хотя я и не отрицаю, что такой канал, вполне возможно, существует. А вы прорабатывали версию с мадемуазель де Венир? Это более вероятное направление...

— Можно подумать. — Мере пожал худенькими плечами. — Ее сезон в Лондоне и так далее? Отрабатывал ли я подобный вариант? Господи, боже мой! Она отняла у нас больше людей для слежки, чем кто-либо другой. А каков результат? — Мере загнул большой и указательный пальцы, демонстрируя ноль. — Вот каков. Лакеи д’Эммонда передали мне содержание их разговоров, когда они ездили загород и на скачки. Официанты дежурили около них во время их посещений кафе. Ее комната неоднократно обыскивалась. Наши агенты переворошили все вещи в ее уборной в «Опере». Могу честно заявить, монсеньор, она и ее женщина были подвергнуты самой тщательной проверке. И ничего, абсолютно никаких результатов!

— Любовная интрижка, я полагаю? — проворчал де Сартан.

— Нет, ваша светлость, даже не это. Это звучит невероятно, да это и есть невероятно, ибо они, без всякого сомнения, нравятся друг другу. Мы с вами понимаем, что они должны были бы вступить в связь. Но ничто не указывает на это. Они соблюдают удивительнее предосторожности. После этого еще говорят, почему он не прост! Да, шевалье д’Эммонд слишком не прост для меня!

— Но, во имя бога, чем же они занимаются? Они же проводят вместе целые часы!

— Разговорами, — угрюмо отозвался Мере. — Похоже, что д’Эммонд воспитывался в Италии, там они и познакомились. Старые воспоминания — и все такое прочее в этом роде. Ее танцевальные планы в «Опере», она и мадемуазель Аллард, его рассказы о Канаде, о которых нам уже докладывала мадам де Ланды. Господи, да они даже вместе читают стихи, какое-то старье, написанное ее отцом...

Де Сартан поднял обе руки вверх.

— Достаточно. Пойдем дальше. Остается еще одна возможность — это маркиз де Тромба. Д’Эммонд часто общается с ним. А я не доверяю шарлатанам. Если бы не его служба в государственной лотерее, он давно бы уже вылетел за пределы страны. Авантюрист для меня значит меньше, чем ничто.

Мере согласился. Некоторое время он сидел молча, его длинный, острый нос непрерывно шевелился. Наконец он произнес:

— Я думаю, что здесь мы нападем на след, монсеньор. Не думайте, что за ним не ведется наблюдение. Месье Тромба — один из моих любимчиков. Остальные двое — маршал де Ришелье и граф де Ланды.

— Совершенно правильно, — одобрил его де Сартан. — Здесь для меня кроется еще одна загадка. Зачем этим двум старым проходимцам связываться с молодым человеком вроде д’Эммонда? Я знаю, они были друзьями его деда, но это лишено всякого смысла!

— Это приобретает некий смысл, — ответил Мере, — если вспомнить, что оба они являются врагами герцога де Шуазёля. И это еще не все. Есть еще одна странность. Как ваша светлость увидит из докладов, все агенты в один голос утверждают, что в их компании д’Эммонд становится совершенно другим человеком. Его как будто подменяют. Этакий старомодный кутила времен Регентства. Возможно, он играет какую-то роль в их компании, но я в том не уверен. В любом случае, они весьма расположены к нему, и он постоянный гость на их пирушках «а ля сатана»... В этой связи дело становится интересным. Мы напали на след любовницы покойного месье Прюдома, Аженкур.

Де Сартан выпрямился:

— Что вы этим хотите сказать?

— Я только что узнал, — сказал Мере, — что в ночь перед самоубийством Прюдома она танцевала — можете себе представить в каком виде — перед Ришелье и старым де Ланды в арендуемом ими особнячке на улице Мэль. Нет, д’Эммонд там не присутствовал. Я думаю, что она еще не знала о смерти Прюдома. Возможно, для нее это и не имело бы большого значения — она проститутка самого худшего сорта, Но заметьте: образуется цепочка: Прюдом, эта женщина, маршал и де Ланды, и, наконец, д’Эммонд...

— Вполне вероятно, — кивнул де Сартан. — Я рад, что вы заговорили о деле Прюдома. Оно до сих пор занимает мои мысли. Я слышал, что в последнее время он не нуждался в деньгах. Обставил заново квартиру этой Аженкур. Ему было проще простого продать секретные бумаги тем, кто за них хорошо заплатит. Но, с другой стороны, у него была репутация безукоризненно честного человека. Месье Шуазёль очень сожалеет об этой потере. Я думаю, Мере, что если вам удастся выяснить причину самоубийства Прюдома, западня вокруг д’Эммонда захлопнется. Последние расходы Прюдома... Я отметил также несколько наборов драгоценностей для его любовницы. Это дает нам в руки конец ниточки...

— Да, — ответил Мере, — которая может привести к лотерейному билету, выигрышу на скачках или в карты.

— Тогда ничего необычного.

— За исключением одного, монсеньор, билет был из лотереи месье Тромбы. Он выиграл ставку на той же лошади. Месье Тромба имеет долю участия в тех игорных комнатах, где играл Прюдом. Совпадение?

Де Сартан неуверенно покачал головой.

— Это трудно будет доказать.

— Что же касается мотива для самоубийства, — продолжал Мере, — я думаю, что это был страх. Прюдом наверняка знал, что находится под наблюдением. Допустим, он поверил, что его разоблачили. В таком случае, совсем не удивительно, что он покончил с собой!

Де Сартан думал о том же.

— Вы организовали розыск человека, который приходил к нему в день его самоубийства?

— Я не новичок, ваша светлость, но найти этого человека будет нелегко. После всего случившегося он затаится. Однако у нас есть хороший словесный портрет. А теперь я прошу у вашей светлости разрешения задать два вопроса.

— Спрашивай, Мере. Возможно, я не стану на них отвечать.

— Первый вопрос. Если месье д’Эммонд так тревожит вашу светлость, почему ему разрешено оставаться в Париже? Его можно отослать домой.

Министр полиции пожал плечами.

— Потому что мы не можем выдвинуть против него никаких обвинений. Месье Шуазёль находит его весьма приятным собеседником. И мы не можем портить отношений с мистером Питтом из-за простой подозрительности. Это, во-первых. Во-вторых, месяц назад умер Георг Второй. До нас дошли слухи, что Питт не очень-то ладит с новым королем и что оппозиция за мирные переговоры с Францией постепенно набирает силу. В этом случае, шевалье д’Эммонд может послужить каналом для начала таких переговоров. Какой ваш второй вопрос?

— Тромба.

— А, мой старый Мере, почему люди всюду терпят проходимцев и авантюристов? Потому что они разжигают в нас жажду греха. Мы живем в расшатанном доме. Выбей из-под него клинья, и он может рухнуть. Этот Тромба неплохо смыслит в финансах, и мы пользуемся его услугами. Между тем, он раздает взятки, заводит знакомства, пытается заработать себе вес в обществе, пользуется покровительством мадам де Помпадур — и все это до тех пор пока его делишки не запахнут настолько, что их запах станет трудно переносить. Вот и все.

Мере поклонился в знак признательности.

— Во всем этом деле, монсеньор, меня тревожит одна мысль. Вашей светлости, наверное, приходила в голову мысль, что месье д’Эммонд может оказаться всего лишь подставным лицом, пешкой, отвлекающей внимания от ферзя. Настоящий секретный агент может скрываться где-то в другом мосте. Возможно, следует начать более детальное наблюдение за Тромбой или самим Ришелье, или старым де Ланды?

Де Сартан был настроен более пессимистично.

— Я думаю, необходимо держать под контролем всю четверку. Не упускай их из виду, Мере. Я надеюсь на тебя.

Инспектор поклонился и вышел. Но буквально тут же вернулся обратно.

— Одной заботой меньше, ваша светлость. Только что принесли известие, что граф де Ланды сегодня скончался. Сердечный приступ. Его последний ужин с дьяволом оказался для него роковым.

[1] Сердечные дела (фр.).

Глава 61

61

Марчелло Тромба узнал о смерти графа де Ланды немного раньше даже самого де Сартана. Эту новость принес в его роскошные апартаменты на улице Сен-Доминик молодой лакей из Отеля де Ланды. Уже в следующее мгновение Тромба был уже в своем кабинете и отдавал указания своим агентам, собравшимся у него в прихожей, сообщать ему все новости, поступающие из Отеля де Ланды.

— Я ценю вашу расторопность, ла Флеш, — сообщил он из-за бюро молодому слуге, принесшему известия. Достав из кармана золотую монету, он принялся катать ее по столу. — Как умер граф?

— Прошлой ночью он вернулся из некоего дома по улице Мэль, где он ужинал в компании герцога де Ришелье. Он был в прекрасном расположении духа, но, когда его стали раздевать, у него начались спазмы. Наутро врач пустил ему кровь. Граф обрел дар речи и продержался еще день, но на следующее утро он умер.

Тромба продолжал позвякивать монетой.

— Улица Мэль, ты сказал? Какие-нибудь подробности?

— И узнал от лакея графа, что месье де Ланды говорил, будто его развлекали несколько леди и в том числе одно по имени Аженкур, которая танцевала совсем голая.

— Ага! — произнес Тромба, а взгляд его сразу же обострился. — Что еще ты можешь сказать, что представляет для меня интерес? Графиня, я думаю, неутешна?

— Конечно, месье. Ее служанки говорят, что она сразу же надела траур и заказала еще насколько платьев.

— Я скорблю вместе с ней, — сказал Тромба. — Я думаю, мадам не посещала умершего у его кровати? Это слишком большое испытание для слабой женщины.

— Напротив, месье, она пришла по просьбе самого графа, пока он был еще жив. Они говорили около часа.

— Что за чертовщина! — воскликнул Тромба. — Тебе известно, хотя бы приблизительно, содержание разговора?

Ла Флеш в неуверенности замялся.

— Жульен что-то слышал. Он ждал за дверью...

— Прижав ухо к замочной скважине, не так ли? — подсказал Тромба. — Итак?

— О, месье маркиз, разве слуге подобает выдавать секреты своего хозяина, раскрытые ему в порыве откровения на смертном одре? Разве это хорошо?

— Ладно, пусть это будет два луидора, — рассмеялся Тромба, выкладывая на стол вторую монету и потерев их друг о друга. — Но помни. Я плачу только за стоящую информацию. Итак?

— Жульен тоже, несомненно, ожидает вознаграждения... — тяжело дыша, тихо произнес ла Флеш, не отводя жадного взора от монет.

— Можешь поделиться с ним, если хочешь. Дело твое. — Но, видя, что тот все еще колеблется, Тромба добавил уже другим тоном: — Ты, кажется, имеешь неосторожность спорить со мной?

Ла Флеш сразу же сдался.

— Жульен слышал очень мало, кажется, граф передал графине какую-то бумагу для шевалье д’Эммонда. Он говорил, что достал ее у месье Прюдома.

— Тьен! — пробормотал Тромба.

— Правда, граф часто путался, называл шевалье д’Эм­монда то Бароном, то Карлом. Мадам пыталась поправлять его, но он сказал, что это один и тот же дьявол и чтобы она не беспокоила его дурацкими именами. Он сказал, что этой бумагой отдает какой-то долг. Эту часть Жульен не расслышал.

— И что затем?

— Месье граф потребовал бренди, которое врачи ему запретили, и, когда мадам ответила отказом, он принялся осыпать ее проклятиями, пока она не принесла ему графин.

— Что случилось дальше?

— Жульен говорит, что месье граф начал бредить. Старые воспоминания, обиды. Жульен был потрясен тем, как месье граф оскорблял мадам.

— За что?

— За ее поведение. Он сказал, что за исключением разницы в возрасте, они прекрасно подходили друг другу. Мадам расхохоталась.

— Он не упоминал обо мне?

Ла Флеш казался смущенным.

— Говори, говори, я не чувствителен.

— Ну, в таком случае... Я слышал, что он сожалел, что не убил месье.

— Больше он ни о ком не говорил?

— Нет. Мадам предложила позвать священника, но месье граф отказался и велел вместо этого принести ему попугая, месье Коко. Мадам, как всегда, веселая, выполнила его просьбу и удалилась. Месье граф выпил графин. Когда он стал совсем плох, мадам послала за священником.

Тромба отдал ла Флешу монеты.

— Вуаля. Если тебе подвернется что-нибудь интересненькое, не забудь мне сообщить. Сегодня днем я посещу Отель де Ланды. Я предполагаю, что мадам сегодня никого не принимает?

— Никого, месье. Она приказала привратнику приносить свои извинения перед всеми посетителями. Позвольте еще раз поблагодарить месье...

Когда соглядатай удалился, Тромба не сразу вернулся к обычным делам. Вместо этого он сел в кресло и стал обдумывать блестящие перспективы, которые открывались перед ним в свете того, что сообщил ему ла Флеш. Граф де Ланды никак не отблагодарил его за любовную страсть к его жене, но теперь, когда Амелия стала вдовой, ситуация резко менялась. Она, несомненно, вторично выйдет замуж. И, в конце концов...

Почему бы и нет, в конце концов? Его дела шли неплохо. Еще несколько лет и он пресытится удовольствиями, поутихнет его страсть к авантюрам. Великий бог, он уже перевалит за средний возраст! Амелия же прельщала его даже в качестве жены. Чувство, родившееся сперва как увлечение, теперь переросло в пламенную страсть. Ни одной женщине еще не удавалось столько кокетничать с ним и оставаться при том весьма желанной. Помимо этого, его дела с лотереей шли совсем недурно. Он мог вернуть ей ее деньги со значительной прибылью, принять ее благодарность и возвратить их себе, женившись на Амелии.

«Удивительно, — думал он, нюхая табак, — как временами все может складываться удачно. Правда, его постоянно волновал вопрос, связанный с самоубийством Прюдома, но теперь, после того, что ему рассказал ла Флеш, он мог вздохнуть спокойно. Щекотливое дельце, за которое ему заплатил Ричард Хэммонд, неожиданно завершилось само собой.

В отличие от месье де Сартана, самоубийство Прюдома не представляло для Тромбы никакой загадки. В течение последних шести месяцев один из его людей, Амброуз, неглупый тайный агент, покупал у Прюдома копии большинства писем Шуазёля, адресованных французскому послу в Мадриде. Но пока что трудность заключалось в том, что, хотя тон писем указывал на возможность союза между Францией и Испанией против Англии, в них не содержалось убедительных доказательств вероломства французского правительства, которые мистер Питт мог бы использовать в качество контраргумента мирной оппозиции. Прюдом намекнул, что такое письмо вскоре будет отправлено и что его можно будет купить. В соответствии с этим, позавчера Амброуз посетил дом Прюдома на улице Гейон, но вместо обещанного письма нашел секретаря в полном отчаянии.

При этой мысли Тромба взял еще одну понюшку. Сообщить Амброуз смог ему, но это сообщение было очень тревожным. Прюдом, собиравшийся передать письмо агенту Тромбы, обнаружил, что оно исчезло. Объяснение было очевидным. Письмо могли похитить только тайные агенты полиции, приставленные к Прюдому для наблюдения. То ли его любовница, мадемуазель д’Аженкур, продалась месье де Сартану, то ли это был какой-то другой агент — все это не играло существенной роли, ничего изменить было уже нельзя. Амброуз в спешке покинул Париж еще до того, как стало известно о самоубийстве Прюдома. Тромбе оставалось ждать дальнейшего развития событий.

Теперь он мог позволить себе улыбнуться при мысли о той панике, которая охватила их при исчезновении письма. Его острый ум быстро протянул цепочку между Прюдомом, Аженкур, де Ланды и той бумагой, которая Амелия должна была передать Ричарду. Совершенно ясно, старый граф действовал самостоятельно. Но в конечном итоге письмо было в надежных руках, дело закончено и никакая пытка не вырвет признания у покойника. Вот это удача!

В этот день посетители Тромбы нашли его необычайно приветливым.

На следующий день он приказал заложить свою карету и отправился в Отель де Ланды выразить свое соболезнование по поводу смерти старого графа. К дому подъезжали и отъезжали другие кареты, очевидно, с той же целью, хотя в большинстве случаев они имели дело только с привратником, который принимал у них карточки или утешительные записки. Однако Тромба, на правах близкого друга, не стал довольствоваться такой милостью и вступил в переговоры с внушительным швейцаром, стоявшим в дверях. Он желал, чтобы его карточке уделили особое внимание. Ла Флеш был, несомненно, не единственным слугой в Отеле де Ланды, которому Тромба хорошо платил.

Холл был завешен черной драпировкой и повсюду царила траурная тишина.

— Джозеф, — обратился Тромба к привратнику, — надеюсь, ты проследишь, чтобы моя карточка была вручена лично в руки графине с моими искренними словами сочувствия. Ты скажешь, что я скорблю вместе с ней и явлюсь по первому ее зову.

— Преданный слуга монсеньора, — поклонился Джозеф, принимая карточку из рук маркиза. — Я знаю, как высоко мадам ценит внимание вашей светлости.

Но, уже сделав шаг, чтобы уйти, Тромба остановился. Его острый взгляд, от которого редко ускользали любые детали, уловил очертания мужского плаща и шляпы, лежащих на каменной скамье в полумраке холла.

— Я полагаю, — намекнул он, — что мадам не сможет принять меня даже на несколько минут?

— О, нет, месье. Печальные обстоятельства...

— И все же, — продолжал настаивать Тромба, кивнув в сторону плаща и шляпы, — мне кажется, что у мадам посетитель.

Что бы ни подумал Джозеф в тот момент о нерасторопном лакее, не убравшем столь явную улику, его лицо оставалось бесстрастным.

— Да, тут шевалье д’Эммонд. Мадам просила его приехать по неотложному делу. Больше она никого не принимает.

Поскольку Тромбе было известно, что «неотложное дело» заключалось в передаче Ричарду копии тайного письма и он сам участвовал в этой игре, маркиз приятно улыбнулся и скинул свой плащ.

— А, д’Эммонд! — сказал он. — Я уверен, что если бы он и мадам знали, что я здесь, они непременно пожелали бы меня видеть. Я знаком с этим делом и могу оказаться им полезен.

— Но, месье, приказа...

— Раз он не относится к месье д’Эммонду, он не относится и ко мне. Можешь не беспокоиться, дружище Джозеф.

Под повелительным взглядом Тромбы Джозеф покорно принял у него плащ, трость и шляпу. Он получил от маркиза немало монет и слишком хорошо знал, какое положение он занимает при мадам, чтобы позволить себе обидеть его.

— Я должен оставаться у двери... Позвольте, я позвоню, чтобы кто-нибудь объявил о вашем прибытии.

— Не беспокойся. Я знаю дорогу. Мадам, вероятно, в малом салоне?

Все еще продолжая улыбаться, Тромба поднялся вверх по лестнице. Сейчас самое подходящее время сообщить Амелии новости о лотерее. Он знал, что она будет им рада. Конечно, если ни она, ни Ричард не расскажут ему о письме, он не сможет даже намекнуть, что узнал об этом от ла Флеша. Но они, вне всякого сомнения, расскажут ему о нем, и после взаимных поздравлений молодой Хэммонд, которой получит все, что желал, удалится. Тромба решил исчерпать удачу сегодняшнего дня до самого дна.

Он пересек холл и направился к небольшой комнате, примыкавшей к большому салону. Постучав, он прислушался, из комнаты не доносилось ни звука. Постучав еще раз, он открыл дверь...

Глава 62

62

Между Ричардом и Амелией малейший намек на сожаление по поводу смерти де Ланды прозвучал бы фальшиво. Но, с другой стороны, тень смерти, витавшая в доме, действовала угнетающе и вряд ли было бы правильным игнорировать ее.

Оглядываясь в прошлое, Амелия заметила:

— По крайней мере, о месье де Ланды можно сказать, что он умер так же, как и жил. Он был создан из единого куска. Не так, как мы с тобой. Однако, — продолжала она, доставая небольшой свиток, который вручил ей покойный граф, — я просила тебя приехать вот из-за этого письма. Надеюсь, что оно принесет тебе целое состояние и удачу, мон шер. Мистер Питт будет чрезвычайно доволен. Иначе и быть не должно. Оно стоило одного самоубийства и нескольких предательств.

Обнаружив уже знакомый ему почерк Прюдома, Ричард сразу же оценил значимость этого письма. Это означало полный успех его миссии. В письме содержались неопровержимые доказательства того, что Шуазёль, прикрываясь мирными предложениями, готовит контрудар в союзе с Испанией. На тот раз он делал особые предложения испанскому королю. Это письмо позволит Питту подавить сторонников мирных инициатив и продолжить войну до победного конца.

Ричард положил письмо в свой бумажник.

— Да, мистер Питт будет доволен. Я очень признателен тебе, хотя и сожалею, что доставил столько хлопот.

— Знаешь, какую награду обещал месье де Ланды мадемуазель д’Аженкур за кражу этого письма? — вставила Амелия. — Все организовал герцог де Ришелье. Она будет танцевать в «Оленьем парке» для личного развлечения короля. И они еще называют мистера Питта покорителем Франции. По-твоему, он имеет к этому хоть какое-нибудь отношение? Но это грустная тема. Я думаю, что вскоре ты покинешь Париж, чтобы пожать лавры на площади Сент-Джеймс.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы это произошло как можно позже, — ответил он. — Ты должна это знать, конечно, я должен ждать инструкций из Лондона, а они должны будут прибыть не раньше, чем через месяц. Боже, Амелия, как ты обворожительна в этом черном наряде и без пудры на волосах. Сколько ты еще будешь носить траур?

— По правилам, — ответила она, — год и шесть недель. Четыре с половиной месяца — траурный наряд. Четыре с половиной — креп и шерсть, еще три месяца газ и шелк и еще шесть недель полутраур. Но ты же знаешь, как я отношусь к правилам — по крайней мере, в личной жизни. — Она приподняла платье, под которым показалась алого цвета подвязка и бриллиантовая застежка. — Я не обладаю твоим простым вкусом; я люблю яркие цвета. А что я буду делать, когда ты уедешь?

— Ну, пожалуйста, — взмолился он. — Разве это не понятно? Мне казалось, ты уже обещала. Или мне надо снова умолять тебя?

— Нет... думаю, что нет. — Они подошли к глубокому эркеру величиной с альков, окна которого выходили на голый ноябрьский сад. Он обнял ее за плечи, и она прижалась к нему. — Помнишь? Когда ты впервые спросил меня, мы стояли здесь же. Был август, и все цвело самыми разнообразными красками. Не помню, что я тогда ответила.

Его рука обняла ее сильнее.

— Какую-то глупость, главное, что ты приняла меня.

— Нет, — ответила Амелия, — я ничего не забыла. Я сказала, что буду последней дурой, если не выйду за тебя замуж при первой возможности, а ты будешь последним дураком, если женишься на мне. Это по-прежнему правда, Ричард? Разве ты не видишь этого?

Он улыбнулся.

— Разве ты на видишь, какая это чепуха?

— Нет, это простая истина, которую ты не хочешь принимать. Я выйду замуж за благородного Ричарда Хэммонда, члена парламента, любимчика мистера Питта, сына богатейшего лорда Марни, который принесет мне годовой доход в двадцать тысяч фунтов. Разве я откажусь от всего этого? А ты женишься на своей любовнице, которую ты знаешь как женщину без принципов, не останавливающуюся перед выбором путей для достижения своих целей, которая даже не обещает оставаться тебе верной. Не говори мне, что это не правда.

— Ты упустила из виду один момент, — сказал он. — Я люблю тебя.

Она подняла на него глаза.

— Наверное, месье де Ланды был все-таки прав, путая тебя со своим старым другом. Иногда он был чрезвычайно прозорлив. Он не уставал повторять, что мы созданы друг для друга. Я хотела верить в это. Однажды я уже не смогла в это поверить. Но правда в том Ричард, что ты тоже изменился и ты стал больше походить на меня. Я рада этому, потому что в этом случае я больше подхожу тебе в жены.

Он поцеловал ее.

— Наконец-то ты говоришь разумные вещи. Весной мы обвенчаемся в Голландии. Лорд Марни...

Какой-то шум за спиной заставил его прерваться. Они резко обернулись и обнаружили перед собой Марчелло Тромбу.

Он стоял в нескольких шагах от них, губ его были сжаты, глаза — два горящих огня, рука на рукояти шпаги. У него был настолько угрожающий вил, что Ричард, не успев даже удивиться, сделал шаг вперед, загораживая собой Амелию.

Но смертельная опасность тут же миновала. Тромба улыбнулся, его руки расслабились, глаза широко раскрылась, хотя он так и не смог до конца скрыть бушевавшую в них ярость. Он поклонился, может, чуть ниже обычного...

— Очевидно... — начал он.

Прежде, чем дать ему преимущество первого слова, Амелия перебила маркиза:

— Очевидно, ты забыл о привычке стучать, прежде чем войти, Марчелло.

— Вовсе нет, — произнес он мягко. Ричарду и раньше доводилось слышать эти бархатные интонации. — Вовсе нет, мадонна. По правде сказать, я даже дважды постучал. Решив, что в комнате никого нет или что ты не слышишь меня, я заглянул, чтобы убедиться в этом лично. А когда я обнаружил, что ты меня, действительно, не слышишь, я поспешил присоединиться к моим старым друзьям. Разве это не естественно? Приношу свои извинения, если я вас напугал, мадонна.

Ее глаза, привыкшие читать выражение лиц, на этот раз прочли в глазах Марчелло смертный приговор себе. Кокетство и игра здесь не помогут, только открытая война.

— Ничего страшного, — ответила она сухо. — Я всегда рада видеть вас, Марчелло, даже когда я велю привратнику не пускать никого или обсуждаю вопросы, которые лично вас не касаются.

Тромба не собирался оправдываться или защищаться.

— Благодарю вас, мадонна. Вы дали мне надежду верить, что здесь мне всегда рады, что касается привратника, о котором вы только что упомянули, то, когда я узнал, что здесь находится молодой Ричард, — он сделал ударение на слово «молодой», — мне пришло в голову, что обсуждаемый вопрос касается и меня. Мы были партнерами в довольно щекотливом деле, или я ошибаюсь, Ричард?

До этого момента он держался хладнокровно, но врожденный темперамент все же не позволил ему довести игру до конца.

— До меня дошли слухи, — продолжал он, — что благонамеренная мадемуазель д’Аженкур и ваш незабвенный супруг провели вместе ночь перед самоубийством месье де Прюдома. Пропало ценное письмо, и его пропажа не давала мне покоя. Я подумал, что вам, может быть, что-нибудь известно по этому поводу?

«Да, это война», — подумал Ричард. Он слишком хорошо знал Тромбу, чтобы не оценить всю опасность положения. Но времена теперь изменились. Он был уже не тем неопытным юнцом, как два года назад, и мог принять вызов на равных условиях.

— Ты совершенно прав, Марчелло, — сказал он. — Только, как ты успел заметить, мы были заняты совершенно другим. И я имею удовольствие сообщить тебе то, что ты, вероятно, не успел услышать. Мадам де Ланды согласилась выйти за меня замуж. Поскольку ты наш старый друг, Марчелло, я рад, что ты первым узнал эту радостную весть.

— И я первым спешу поздравить вас. — Тромба учтиво поклонился. — Ничто не может лучше восполнить потерю мужа — даже до его похорон. Коварная мадонна! Ловкач Ричард! Ибо, я догадываюсь, что у этой очаровательной концовки была долгая интимная прелюдия. Черт меня возьми! И все это время меня водили за нос! Если я не смог минуту назад сдержать удивления, то это лишь дань моей простоте и вашей ловкости. Ма фуа, я не в силах выразить вам свое восхищение!

— В устах такого знатока, как ты, — отметил Ричард, — такая похвала просто бесценна. На твоем счету столько побед, что ты можешь позволить себе быть великодушным. И уверен, что мадам де Ланды дорожит твоими поздравлениями не менее меня.

Тромба удивленно приподнял брови.

— Они имеют, по крайней мере, одно достоинство — искренность, мой дорогой мальчик. Мы хорошо знаем друг друга, не так ли? Я льщу себя надеждой, что принял некоторое участие в твоем образовании, а, значит, должен испытывать гордость учителя, которого превзошел его ученик. Я могу предсказать тебе блестящую карьеру, если тебе удастся прожить достаточно долго, чтобы проявить свои таланты. Тебя должны волновать только причуды судьбы.

«Если это намек на дуэль, — подумал Ричард, — нужно использовать эту возможность. Это будет самый простой способ выпутаться из создавшегося положения». Он не раз фехтовал с Тромбой в салль д’арме, и трудно было выявить победителя заранее.

— Да, — согласился он, — с судьбой не поспоришь. Однако моя рука показывает долгую линию жизни. А как твоя, Марчелло?

— У меня нет, — ответил Тромба, поворачивая руку ладонью вверх. Но мне плевать на это. Но теперь, когда мы обменялись формальными любезностями, позвольте мне вернуться к вопросу о пропавшей бумаге. Так я правильно угадал? Она нашлась? Мне кажется, Ричард, что услуги, оказанные мною тебе в этом деле, заслуживают ответа на мой вопрос.

Амелия не стала дожидаться, что ответит Ричард.

— Ну, конечно, Марчелло. Если бумага, о которой ты упомянул, найдется, то ты первым узнаешь об этом, хотя я не понимаю, почему ты решил искать ее именно здесь.

— Я спрашивал у Ричарда, мадонна. От него я с большей вероятностью смогу услышать правду. Он очень осторожен, но не так испорчен, как вы, дорогая.

— Это оскорбление?

— Нет, дань уважения. Вы будете так добры ответить на мой вопрос, мальчик?

Но если Тромба рассчитывал что-нибудь прочесть на лице Ричарда, то был разочарован. Лицо Ричарда выражало одно только удивление.

— Я могу только повторить слова мадам де Ланды, Марчелло, и выразить удивление, почему ты вообще затронул эту тему. Ты что, полагаешь, что бумагу украл де Ланды?

На мгновение Тромбу даже передернуло от едва скрываемой ярости, но ему удалось сделать вид, что он пожимает плечами.

— Нет, но можно предположить, что она вскоре угодит в чужие руки, это — опасная бумага. Я пытался подстраховаться — но тщетно. Каждый за себя, а? Это всегда было моим главным принципом. Итак, мои дорогие друзья, я оставляю вас обсуждать свое будущее. Примите мои глубочайшие поздравления и извинения за мое вторжение.

— Один момент, — остановила его Амелия сладким, как обычно, голосом сирены-обольстительницы. — Я ждала вестей о лотерее, Марчелло.

Тромба в дверях обернулся.

— Ты права, совсем вылетело из головы. Обсудим это в другой раз. Могут возникнуть некоторые осложнения, карамадонна.

Дверь за ним закрылась, и послышались его удаляющиеся шаги. Лицо Амелии стало пунцовым, а глаза метали молнии.

— Ну, бандит! — воскликнула она. — Как будто он еще крепче держит нас в руках; как если бы мы во всем сознались. И все же ему известно о письме и не трудно угадать от кого. Посмотрим, месье Тромба, кажется, я разгадала твою игру. Посмотрим же, за кем останется последний ход. Но нам нельзя терять ни минуты, Ричард, Верни мне письмо.

— Зачем оно тебе? — спросил он, открывая бумажник и доставая оттуда письмо. — О какой игре ты говоришь? Единственное; что он может сделать — это послать мне вызов, но я этого совершенно не боюсь.

— Он не дурак, — произнесла Амелия все тем же ледяным тоном. Подойдя к небольшому китайскому секретеру, который одновременно мог служить и письменным столом, она выбрала перо, пробуя его на пальце. — Он не станет рисковать собственной жизнью, а отдаст нас в руки полиции.

— Ты забыла, что у меня есть расписки его в получении от меня денег.

— Это неплохо, но они окажутся бесполезными, если он будет выступать свидетелем обвинения. Для месье де Сартана мы представляем гораздо больший интерес, чем он. Мы должны быть в Шатле раньше маркиза.

Она занялась переписыванием письма, перо быстро скользило по бумаге.

— Хорошо, что ты разбираешь мой почерк... В любом случае, тебе пришлось бы переписать его на тонкую бумагу. Всё! — Она быстро присыпала песком письмо и протянула его Ричарду. — Возьми это, оригинал я оставляю себе.

— Не понимаю.

— Тогда ты очень глуп, мой дорогой Нуаро. Ты забыл, что я — доверенный агент французского правительства. Я должна немедленно повидать месье де Сартана и вручить ему это письмо. Пусть месье Тромба выдает нас полиции. В дурацком положении окажется он сам. И не только это, ибо я собираюсь вручить де Сартану еще одно письмо.

Она нажала на потайную пружину, и одна из дверец секретера открылась. Из тайника Амелия вынула листок бумаги.

— Гляди, Ричард, какие преимущества получает тот, кто умеет развлекать короля.

Это был незаполненный бланк «леттр де каше» [1], подписанный: «Людовик Р.», предписывающего немедленно посадить под арест в Бастилию неизвестное лицо, указанное выше. Его надлежит держать там до особого распоряжения короля.

Окунув перо в чернила, она смело вписала туда имя Марчелло Тромбы.

— Его величество, — пояснила она, — обладает чувством юмора, я вытянула у него эту бумагу, чтобы использовать ее против месье де Ланды, но потом раздумала. И теперь не жалею об этом. У нашего разъяренного друга будет время остыть. — Она снова выглядела радостной и улыбающейся. — Ну как последний ход, Ричард? По крайней мере, теперь будешь знать, кого берешь в жены. А теперь в Шатле!

Вызвав колокольчиком слугу, она приказала запрягать лошадей.

[1] Приказ о внесудебном аресте (фр.).

Глава 63

63

Любой прохожий, бросив взгляд на невозмутимое лицо Тромбы, маячившее в окне кареты, не заметил бы ничего необычного. Как всегда, он выглядел типичным «гранд сеньором». Поэтому и у агента месье да Сартана, следовавшего за ним в фиакре, не возникло и тени подозрения. Чтобы прочесть выражение его лица под маской невозмутимости, нужно было обладать очень острым зрением. Маска, казалось, существовала отдельно от разума, и только иногда по ней проскальзывал легкий намек на внутреннее состояние ее обладателя. Но если бы Тромба дал волю всем своим дьяволам, которые сидели сейчас внутри него, можно было бы с уверенностью ожидать легкой паники на тихих улицах предместья Сен-Жермен.

Подъехав к своему дому, он приказал кучеру подождать его, а сам поднялся наверх. Некоторое время он в задумчивости расхаживал по комнате, передвигая некоторые предметы, стоящие на письменном столе. Один раз он даже открыл ящик с пистолетами и некоторое время сидел, заряжая и разряжая один из них. Затем он отложил оружие, и вновь предался страстным размышлениям.

Наконец, приняв окончательное решение, он снова проверил пистолет и засунул его в карман. Затем, захватив плащ и шляпу, он спустился вниз, к карете. Ослепленному яростью маркизу даже не пришло в голову назвать фальшивый адрес, а потом, в пути, изменить маршрут. Какой-то бездельник, подпиравший ближайший фонарный столб, уловил слова: «Отель де Люксембург, улица Малых Августинцев», брошенные Тромбой кучеру, и, как только карета отъехала, двинулся в том же направлении, только более коротким путем через узенькие улочки, наперерез. И, когда карета подъехала к Отелю де Люксембург, он уже стоял на противоположной стороне улицы, делая вид, что рассматривает названия книг на витрине книжного магазина. Тромба отпустил карету и вошел в гостиницу. Вскоре после этого показался слуга шевалье д’Эммонда — л’Эспри. Он был в шляпе и, по всей очевидности, направлялся по делам. Повернув за угол с набережной Малаке, он остановился рядом с нашим недавним любителем книг.

— Что нового, л’Эспри?

Слуга пожал плечами.

— Месье д’Эммонд все еще не вернулся, а маркиз де Тромба принес мне от него известия, чтобы я забрал у портного новое пальто, которое ему шьют у «Андрэ» на улице Святых угодников. А тем временем Тромба остался ждать д’Эммонда.

— Значит, ты уходишь?

— Вряд ли. Я не мог отказаться выйти на улицу. Но моя работа состоит в том, чтобы не спускать глаз с шевалье д’Эммонда, а не бегать по глупым поручениям. Ясно, что Тромба хочет поговорить с ним с глазу на глаз. Я должен знать, когда мэтр вернется и сколько времени будет продолжаться их встреча.

Второй мужчина почесал подбородок. Он был на пару ступеней выше л’Эспри в служебной иерархии и мог отдавать ему приказания.

— Не надо, я заменю тебя здесь. Беги, сообщи начальству и затем возвращайся. С сегодняшнего дня маркиз де Тромба представляет для месье Мере не меньший интерес, чем шевалье д’Эммонд. Он должен постоянно быть извещен о его местонахождении. Я думаю, ему будет интересно узнать, что маркиз находится в доме д’Эммонда.

Затем агент вернулся в магазин и принялся перелистывать книги, не забывая при этом поглядывать в окна на Отель де Люксембург.

Между тем Тромба, внимательно прислушиваясь, не подъехал ли экипаж Ричарда, произвел тщательный, но торопливый обыск в его комнате. Уязвимость его положения, которую он прекрасно сознавал, заключалось в том, что Ричард проявил достаточную проницательность, взяв с него расписки в получении денег для подкупа Прюдома. План Тромбы заключался в том, чтобы вернуть векселя любой ценой. Он не ждал от обыска больших результатов, поскольку Ричард, вероятно, знал, что агенты де Сартана время от времени прочесывают его вещи, и поэтому, конечно, держал бумаги в потайном месте. Но случай мог помочь обнаружить что-либо, и он не собирался упускать ни малейшей возможности.

Как оказалось, в его распоряжении было много времени, даже слишком много, и он уже начал было беспокоиться, что л’Эспри скоро вернется с выполненным поручением. Он правильно угадал, что, выйдя от Амелии, Ричард не сразу отправится к себе домой. Это выглядело бы очень странно с точки зрения тайных агентов, которые следят за ним, и Ричард это хорошо понимал. Посетив Отель де Ланды, он должен нанести еще насколько визитов, чтобы это выглядело более натурально. Но он не станет задерживаться дольше необходимого. Он будет торопиться избавиться от письма, которое ему вручила Амелия. И все же Тромба начал сомневаться в правильности своих расчетов, построенных в основном на интуиции. Он был готов к любым неожиданностям, кроме вероятности не застать Ричарда дома. И теперь ему приходилось составлять новый план.

Обыск ничего ему не дал. Вероятно, будет лучше сейчас скрыться и ударить позже ночью? Но многое зависело от того, увидит ли он Ричарда именно сейчас, прежде...

Перед Отелем де Люксембург остановилась коляска. Выглянув в окно, Тромба увидел, как из нее выходит его долгожданный друг. Победно ухмыльнувшись, Тромба спрятался за дверью, ведущую в соседнюю комнату. Если его не заметят, тем лучше, в противном случае — он тоже готов. Втиснувшись в узкое пространство между дверью и стеной, держа указательный палец, на спусковом крючке, он начал ждать.

Ричард нанес визит мадам дю Деффанд в ее роскошных апартаментах в монастыре на улице Св. Иосифа и поболтал с полчасика в салоне мадам де Камби. Затем, решив, что этого достаточно, чтобы отвести подозрения от его визита к Амелии, он отправился домой. Необходимо было как можно быстрее переписать письмо на тонкую бумагу, спрятать его в табакерку и переправить в Англию через девушку в табачной лавочке «Киветт». Только после этого он мог позволить себе расслабиться; его работа в Париже завершена. Что же касается недавней сцены, разыгравшейся в Отеле де Ланды, то он, вероятно, испытывал бы некоторое сожаление в отношении Тромбы, если бы последний относился к типу людей, которых можно было жалеть. Но в данных обстоятельствах решение заключить его в Бастилию было вынужденным и единственно верным.

Он не особенно удивился, не обнаружив своего слуги дома. Будучи безукоризненным слугой, л’Эспир имел обыкновение исчезать на разные промежутки времени, что Ричард справедливо относил на счет службы департаменту де Сартана. На этот раз он был даже рад его отсутствию, ибо в противном случае ему пришлось бы выдумывать предлог, чтобы отослать его в город. Поэтому, быстро оглядев комнаты, он запер входную дверь, подсел к столу и достал из кармана копию письма, которую вручила ему Амелия.

Ничего лучшего мистер Питт и пожелать не мог. Как обычно, письмо было адресовано маркизу Оссану в Мадрид.

В частности, в нем указывалось: «Ситуация очень опасная, и изменить ее можно было бы только самыми решительными и жестокими мерами. Одна из таких мер, которую я собираюсь предложить, послужит настоящим ударом для Англии. Это нападение на Португалию. Это королевство можно считать английской колонией, и только одно это уже ставит его в ряды врагов Франции, не говоря уже о серьезных разногласиях, которые возникли между королем Франции и королем Португалии.

В связи с вышеизложенным, а также осознавая необходимость организации сильной коалиции, способной противостоять захватническим планам Англии, мы делаем тайное предложение его католическому величеству, королю Испании, сообщить нам, согласен ли он помочь нам в захвате Португалии и Бразилии с тем, чтобы ликвидировать английское влияние в этих колониях, которые затем должны будут отойти во владение Испании. Если его католическое количество одобряет эту идею, то ее выполнение не будет представлять большой трудности при условии сохранения строжайшей тайны. Со своей стороны, король Франции готов предоставить Испании пятнадцать тысяч солдат, которые проследуют через Испанское королевство для нападения на Португалию и соответствующее количество кораблей для захвата Бразилии...

Следующим шагом будет вовлечение Голландии в наш союз против Англии.

Над его плечом внезапно раздался голос:

— Да, ценная бумажка.

Ричард с удивлением воззрился на высокую фигуру Тромбы, нависшую над столом.

— Удивительно, — продолжал тот, — насколько могут быть полезны мелкие таланты — например, способность читать рукописный текст, перевернутый вверх ногами. И потом, мне кажется, я узнаю почерк. Ей-богу, такая удача мне и не снилась! Действительно, ценный документ! Он может стоить твое будущей жене головы, мой дорогой мальчик...

Стараясь выиграть время, Ричард ответил:

— Ты, кажется, научился превращаться в привидения, Марчелло? Ты никогда не рассказывал мне, как проходят сквозь закрытые двери.

Улыбка на лице Тромбы не изменилась.

— Для того чтобы отослать твоего слугу и обождать тебя, не нужно никакого особого таланта. А теперь отдай мне бумагу. И мои расписки тоже. Поторопись, скоро вернется твой слуга. Я же сказал, поторопись!

Для Ричарда было предельно ясно, что к каким бы отрицательным последствиям ни привел бы оригинал письма, написанного почерком Прюдома, будет во много раз хуже, если в руки Тромбы попадет письмо, написанное почерком Амелии. В руках полиции оно автоматически становилось ее смертным приговором.

— Ни первое, ни второе, Марчелло. С чего это ты взял, что я собираюсь отдать их тебе?

— Сидеть! — прошипел Тромба, обнажая полоску белых зубов. — Не двигаться... Я получу их с помощью вот этого... — Как по мановению волшебной палочки в его руках появился пистолет. В тот же момент другой рукой он взвел его курок. — Теперь соображай быстрее, Ричард. Не думай, что я хоть на секунду задумаюсь, прежде чем вышибу тебе мозги, что бы ни случилось со мной потом. И не думай, что твоя дурацкая смерть поможет Амелии. Письмо, написанное ее рукой, останется здесь.

— Могу я спросить, — сказал Ричард, не отрывая взгляда от твердой руки, держащей пистолет, — как ты намереваешься поступить с этими бумагами?

— Я отвечу тебе: они стоят очень дорого.

— Сколько?

— Во-первых, мадам де Ланды и, во-вторых, такую сумму, какую мне вздумается потребовать от тебя. Ведь у тебя только одна жизнь, мой мальчик. В мире есть другие женщины — твоя маленькая Венир, например, — и у тебя достаточно денег. Отдай мне для начала письмо!

Его рука была тверда, как камень. В своем теперешнем состоянии Тромба не собирался бросать слов на ветер.

— Образумься, Марчелло! Мы можем договориться относительно денег. Что же касается мадам де Ланды, то это ей решать.

— Она скоро все решит.

— Но послушай...

— Я считаю до десяти, — сказал зловеще Тромба, — и я уже начал.

С какой скоростью он считает? Ричард сидел, уставившись в черный зрачок пистолета, маячивший в трех футах от него, и сжимая руками стол.

— Девять, — произнес Тромба.

Возможно, инстинктивно, а может, и намеренно, Ричард резко пригнулся, одновременно опрокидывая стол. Его движение совпало с выстрелом. Пуля попала в край стола в дюйме от головы Ричарда. Но тут же Тромба, которому все еще мешал стол, сделал шаг вперед и прицелился в скорчившуюся на полу фигуру. Дым помешал маркизу хорошо прицелиться, и тяжелая пуля ударилась в стену за спиной Ричарда, откатившегося в сторону, не причинив ему вреда. В следующее мгновение Ричард был уже на ногах и вне пределов досягаемости.

— А теперь, — проговорил он, тяжело дыша, — если у тебя нет второго пистолета, Марчелло...

С перекосившимся от злобы лицом Тромба бросился вперед, огибая стол и намереваясь ударить противника рукояткой пистолета в лицо. Но тут он почувствовал, что его рука оказалась в железных тисках. Другой рукой Ричард обхватил его за пояс и рванул на себя. По инерции оба мужчины привалились к стене. Некоторое время они боролись, каждый пытаясь вырваться из железной хватки противника. Но опыт Тромбы дал себя знать.

Неожиданно он отбросил бесполезный теперь пистолет и резким движением освободил руку из захвата. Когда Ричард попытался приблизиться к нему, он точным ударом в подбородок послал его на пол.

Ричард врезался в стену, и только благодаря этому остался на ногах. В то же мгновение Тромба выхватил шпагу.

— Я разделаюсь с тобой, — прохрипел он. — Клянусь богом, даже если это мой последний акт...

Даже если бы Ричард был в состоянии вытащить шпагу, у него для этого не оставалось времени. Сквозь красную пелену, застилавшую ему глаза, он с трудом видел направленный на него кончик шпаги.

И затем случилось невероятное.

Кто-то схватил сзади Тромбу, выкручивая ему руки. В комнату ворвался еще один человек, и еще, а вслед за ними и его слуга л’Эспир... Но на этот раз охотники, действительно, имели дело с тигром, и, несмотря на численный перевес, несколько раз казалось, что Тромба вырвется у них из рук. Но, наконец, его разоружили, и двое мужчин крепко ухватили его за руки. Хотя он все еще бесновался, так что даже возглас солдата «Именем короля!» не сразу привел его в чувство.

Поглощенные борьбой, ни он, ни Ричард не слышали, как дверь открылась.

Придя в себя, Тромба прорычал:

— Именем короля, не так ли? Что все это значит?

— А это означает, — произнес невысокий человечек с незапоминающейся внешностью, — что вы арестованы, месье маркиз.

— Кто вы такой, черт вас возьми?!

— Инспектор Министерства полиции Жан Мере к вашим услугам, месье маркиз. — Но в его ответе было больше сарказма, чем вежливости.

— Тогда, во имя всего святого, арестуйте этого человека и освободите меня! — он указал на Ричарда, который вновь обрел сознание и теперь стоял, глядя на него. — Он — английский шпион! Я пришел сюда, чтобы разоблачить его!

— А разоблачили вас самого, — вставил Мере. — Какая несправедливость!

— С тобой поступят по справедливости, мерзавец, когда я доложу королю о твоем идиотизме!

— Пожалуйста, пожалуйста, — с поклоном ответил Мере, — если вам удастся доложить о чем-либо из камеры в Бастилии. Кстати, когда будете докладывать, не забудьте упомянуть, что мой идиотизм заключается в выполнении личного распоряжения его величества!

— Короля? Да ты сошел с ума!

— В таком случае, месье, с ума сошли и месье де Сартан, и его величество, подписавшие приказ на ваш арест!

— Но... тысяча чертей!.. в чем меня обвиняют?

— Король не обязан отдавать вам отчет в своих поступках. Я так полагаю... — Мере окинул взглядом беспорядок, царивший в комнате, дымок от пистолетных выстрелов и обнаженную шпагу Тромбы в руках одного из стражников, — ...Я думаю, что его величество не любит ревнивых убийц и желает предотвратить их преступления, о которых нас предупредила некая весьма достойная дама. Но это только мои догадки. Возможно, были и другие причины.

Зная Амелию, Ричард был вполне способен воссоздать ее разговор с де Сартаном. Она еще больше втерлась в доверие к министру полиции, вручив ему оригинал письма Шуазёля, сказав, что она это обнаружила после смерти мужа. Она наверняка намекнула на его неприязнь к Шуазёлю, затем предъявила ему «леттр де каше». Она сказала, что Тромба обнаружил правду о ее встречах с д’Эммондом в Пасси. Что он с ума сходит от ревности. Возможно, были и другие намеки. Если бы Тромба высказал свою причастность к украденным документам, это вряд ли сыграло бы в его пользу.

Ричард не смог сдержать улыбки:

— Видишь, Марчелло, известная тебе дама уже приняла решение.

— Я требую справедливости, — бушевал Тромба. — Обыщите этого человека. Говорю вам... — Но слова вдруг замерли у него на губах, врожденное чувство осторожности вовремя пришло ему на помощь. Из Бастилии еще можно выйти, но еще ни один человек, осужденный за шпионаж, не покидал своей могилы. Месть может быть сладкой, но и она не стоит пыток и смерти...

— Так зачем его обыскивать? — напомнил Мере.

Тромба промолчал. Однако на его лицо промелькнула тень удивления, когда Ричард вмешался в разговор.

— К вашим услугам, месье Мере. — Письмо было уже спрятано в потайном кармане на задней стороне камзола, и было мало шансов, что его там обнаружат. — Если у вас есть хоть малейшее сомнение...

— Нет, месье ла шевалье, — поклонился Мере, — если только арестованной не соблаговолит объяснить свою реплику. Возможно, ему что-то известно относительно некоего письма, похищенного у месье Прюдома, которое сейчас находится в руках месье де Сартана.

Эти слова были подобны удару кулака, который Тромба обрушил в подбородок Ричарда. Его изумленный взгляд переходил с Мере на Ричарда.

— Господи! — прошептал он тоном глубокого обожания.

— А? — продолжал наседать инспектор. — Вы что-нибудь о нем знаете?

Тромба покачал головой.

— Откуда я могу знать о каком-то письме?

— Прекрасно, месье маркиз... — Мере улыбнулся, произнося его титул. — В таком случае, прошу вас проследовать сюда.

Но, уходя, Тромба обернулся.

— Прощай, мой мальчик, — сказал он. — Теперь я убежден, что Бастилия спасет меня от гораздо худшего исхода. Заходи в гости. И передай некой даме мои комплименты. Гранд Дио! Какая женщина!

Оставшись наедине с л’Эспри, Ричард решил, что неплохо было бы после всех этих трудных испытаний понюхать табачку. Но вид табакерки навел его на мысль о незаконченном деле. Нельзя терять ни минуты; Тромба может передумать и проговориться.

Отправив слугу искать мазь для разбитого лица, Ричард снял копию с письма, написанного Амелией, сжег оригинал и добавил несколько строк от себя, адресуя их лорду Марни. Сегодня вечером он отправится в «Оперу» и пополнит по пути запас табака в «Кивотте» у Пале-Рояля.

Глава 64

64

Месяц спустя в голландское посольство пришла бумага, отзывающая Ричарда обратно в Лондон. В ней указывалось, что в свете того, что Франция продолжает настаивать на заключении мирного договора, неприемлемого для Англии, король, признавая заслуги и старания капитана Хэммонда, вместе с тем не видит конкретной пользы от его дальнейшего пребывания в Париже и потому предписывает последнему немедленно вернуться в Лондон. По прибытии в Англию он представит подробный отчет государственному секретарю его величества и получит дальнейшие указания.

В это же время он обнаружил в своей табакерке коротенькое, но восторженное послание от лорда Марни. Написанное, однако, в осторожной форме, оно, вместе с тем, не оставляло сомнений в теплом приеме, который будет ожидать его в особняке на площади Сент-Джеймс.

Граф писал:

«Излишне говорить, мой мальчик, что известная тебе высокопоставленная особа весьма довольна твоим последним посланием. Сможет ли оно повернуть политические течения в нужное для нас русло, пока не ясно. Но это уже не твоя забота. Твоя миссия закончилась полным триумфом. Ты можешь ожидать блестящего признания, которое вполне заслужил. Что касается хороших известий личного характера, то тебе заранее известно мое горячее одобрение и поддержка. В самом деле, разве я не приложил руку к созданию этого прекрасного союза? Прошу тебя передать ей мое отцовское благословение и подтвердить мое решение выплатить ей двадцать тысяч фунтов в день вашей свадьбы. Она согласится со мной, что настоящая любовь всегда прочнее, когда она сопровождается еще и материальными преимуществами...»

В свое следующее посещение Отеля де Ланды Ричард познакомил Амелию с этим письмом.

— Ты согласен с ним? — спросила она, возвращая ему послание.

— Ну, конечно. Чему ты улыбаешься?

— Твоим успехам на поприще светского джентльмена, мон шер. И потом твои слова напомнили мне о недавнем разговоре с маркизом де Шабриланом...

После смерти мужа Амелия не променяла развлечения на скучный траур. Хотя она, конечно, больше не устраивала больших приемов, но не отказывала себе в небольших ужинах или партии в карты в тесной компании. Ее появление в «Опере» вызвало бы скандал в высшем свете, но для чего же существуют зашторенные ложи? По правде говоря, она стала чересчур предаваться развлечениям с точки зрения Ричарда, и он начинал холодно посматривать в сторону молодого маркиза де Шабрилана.

— В какой связи? — спросил он, стараясь говорить обычным тоном.

— Честно говоря, Нуаро, я думаю, что месье де Шабрилан скоро сделает мне предложение.

Все еще стараясь говорить как можно ровнее, Ричард спросил:

— Надеюсь, ты скрыла от него характер наших отношений?

— Ну, конечно, дорогой. Нет ничего опаснее, пока я не пересекла границу и ты не встретил меня в Голландии следующей весной. Разве это не ясно?

— Я имел в виду другое. Наши любовные отношения. То, что известно месье де Сартану, наверняка известно и де Шабрилану — и граф де Куиньи, и граф де Тессе, и маркиз де Монтенар и прочие повесы — все увиваются вокруг тебя теперь, когда им не страшны когти Тромбы. Клянусь богом...

— Ну-ну, — остановила она его. — Ты же был таким веселым, не становись злюкой. Всегда улыбайся, что бы ты не чувствовал. В этом субстрат хорошего воспитания. Если ты желаешь объявить себя моим любовникам, я не буду возражать. Но мне бы этого не хотелось. Через несколько дней ты убедишься, что это не легко. Ты вскоре уедешь, а чем я буду заниматься долгие месяцы в ожидании весны? Джентльмены, о которых ты сейчас упоминал, действительно, весьма занимательны, а я не выношу одиночества...

Ее глаза вспыхнули притворным гневом и снова стали небесно-голубыми. Она улыбнулась, слегка сморщив носик. Ему никогда не удавалось с нею справиться. Ее нужно было принимать такой, какая она есть. Но он не удержался от вздоха.

— Постоянные издевки, мон амур.

Она кивнула.

— Конечно, я издеваюсь, но ты же сам вынуждаешь меня к этому. Ты хочешь, чтобы я позабыла всех и принадлежала только тебе. Вот в чем самая неприглядная сторона замужества. Это не подходит для такой ветреницы, как я. У меня должны быть свои развлечения. Когда ты, наконец, научишься отличать настоящую любовь от пустяков?

— Я стараюсь изо всех сил, — улыбнулся он.

— Ты еще придешь к этому, — обнадежила его она. — Ты уже почти пришел. И потом, разве я полюбила тебя не за то, что ты именно такой и есть? Во мне столько противоречий!

Она выхватила из корзинки недавно приобретенную маленькую комнатную собачку и поцеловала.

— Не правда ли, Тонтон?

Маленький песик, освободившись из рук Амелии, проковылял по полу, смешно перебирая лапами, и, зевнув, посмотрел вверх на месье Коко, который уронил на него перышко и заметил: «Сукин сын!»

— Я не говорила тебе, — продолжала Амелия, — что получила вчера письмо от Марчелло из Бастилии. Я посылала ему кое-какие книги и намекнула, что чем раньше он выплатит то, что причитается мне по лотерее, тем скорее он выйдет из тюрьмы. Негодяй! Я слышала, что моя доля может составлять тридцать тысяч ливров. Но он написал в ответ: сначала свобода, потом деньги. Похоже, он мне не доверяет, Ричард. Говорят, он сильно остыл и теперь пишет мемуары. Бьюсь об заклад, что они должны быть очень занимательными.

— Как, ты собираешься вызволить его оттуда? И ты сможешь это сделать?

— Очень просто! Подам прошение королю. Когда ты уедешь, я организую свидание с Марчелло и обговорю условия. Ты оставишь мне его расписки. Всегда неплохо иметь средства держать его в узде. Или я получу свои тридцать тысяч, или он сгинет в тюрьме. Старый пират! — Она обернулась к слуге, появившемуся в дверях. — Да?

— Молодая девушка из «Оперы», которую мадам несколько раз принимала у себя, мадемуазель Венир. Прикажете принять?

— Разумеется, — Амелия бросила на Ричарда насмешливый взгляд.

Но слуга не уходил.

— С ней огромная уродливая собака. Может быть, пес подождет внизу, чтобы не беспокоить месье Тонтона?

— Ничего подобного! Никто не оставляет за дверью собак посетителя. Тонтон тоже должен учиться правилам хорошего тона.

— Как будет угодно мадам.

Амелия быстро набросила черную накидку и повязала волосы шарфом из крепа.

— Этот утомительный траур! Но мы не должны шокировать бедную девочку. Что могло привести ее ко мне?

Ричард задавал себе тот же вопрос. Последние месяцы Амелия продолжала оказывать Маризе мелкие любезности и услуги: замолвить за нее словечко перед директорами, подтолкнуть в том или ином месте. Иногда, сидя в «Опере», они с Ричардом обсуждали будущее Маризы, которое всегда рисовалось в черных тонах из-за восходящей звезды мадемуазель Аллард. Сегодняшний визит балерины в Отель де Ланды означал нечто необычное.

В комнату вбежала радостная Мариза. Хотя она уже научилась говорить по-французски довольно бегло, в разговоре с Амелией она отдавало предпочтение родному итальянскому.

— Контессина, кара[1], — начала она после своего поспешного появления. — Я не могла ждать... — Затем: — Ричард! Я только что была у тебя в гостинице. Слуга сказал, что ты можешь быть здесь. Синьоры, я не могла удержаться, чтобы не сообщить вам обоим радостную весть. Вы только подумайте, завтра вечером... А, маледетто![2] Бапи!

Бапи произвел на месье Тонтона крайне неблагоприятное впечатление. Отвратительный запах грубияна, вторгшегося на его территорию, привел месье Тонтона в ярость. Привыкший к аромату жасмина и фиалок, он находил этого вульгарного проходимца невыносимым. Со своей стороны, Бапи почувствовал только удивление при виде этого комнатного создания и с любопытством направился в его сторону. Оно пахло и не кошкой, и не собакой. И все же, принюхавшись повнимательнее, он уловил слабый запах собаки. Но когда он засунул свой нос в ту часть тела Тонтона, которая должна была окончательно разрешить его сомнения, надушенный комочек шерсти залился отчаянным лаем и укусил Бапи за ухо. Если аристократ еще как-то мог вынести запах плебея, то терпеть подобную фамильярность он был не намерен. Тонтон, невзирая на разницу в росте и весе, вытащил свой меч. Но уже в следующий момент оказался на полу, прижатый лапищей Бапи.

Как раз в этот момент Мариза закричала: «Маледетто!» Амелия подхватила Тонтона на руки, где он оказался в безопасности, и отнесла в корзинку, стоявшую в соседней комнате, где циничный месье Коко продолжал отпускать оскорбительные реплики в адрес вояки. Будучи философом общества, он находил этот эпизод забавным.

— Так что за новости? — спросила Амелия, возвращаясь в комнату.

— Карамадонна, извините мою собаку. Что же касается моих новостей, я думаю... — Мариза выглядела совершенно счастливой, — представьте себе, завтра вечером я буду прима-балериной в «Опере». Наконец-то! Это кажется мне слишком прекрасным. Причем в балете «Инд галлан» [3]! Я не могу поверить своей удаче!

— Коспеттоначио! — воскликнул Ричард. — Брависсима![4] Но ты говорила, что на это место выбрали Аллард?

— Да, это так. На этом настоял герцог де Мазаран. Но она растянула сухожилие и месье Ребель выбрал меня. Это все, что мне было нужно! Шанс выступить самой. Я знаю, что смогу доставить удовольствие публике. После этого, я останусь примадонной, как и мадемуазель Аллард. Ролей хватит на всех. Публика будет требовать...

— Несомненно, — подтвердил Ричард.

— Тысяча, тысяча поздравлений, — сказала Амелия. — Я немедленно закажу закрытую ложу.

Мариза была вне себя от радости.

— Правда, экселенц? Я и не смела надеяться ввиду траура.

— Черт с ним! — ответила Амелия. — Я не пропущу твой спектакль ни за что на свете. Мы с Ричардом будем застрельщиками аплодисментов, не правда ли, Ричард?

— Я не могу ждать! — воскликнул Ричард. — Я беру свои слова обратно, Мариза, кара. Ты была права, а я ошибался. Ты в одиночку выиграла сражение.

Она улыбнулась.

— Ну, раз ты признаешься в своем поражении, я не буду чересчур задаваться своей победой. Жаль только, что синьор Отец не дожил до этого дня. Он был бы так счастлив! — Она взяла себя в руки. — Ричард, после спектакля ты зайдешь ко мне домой? Конечно, в нынешних обстоятельствах графиня не сможет к нам присоединиться. Я пригласила насколько друзей. Анзолетта вся сияет. У нас будет настоящий венецианский ужин...

— Можешь записать за мной первый тост за новую прима-балерину, — ответил он с поклоном. — А так же один или два сонета. Посмотрим, не забыл ли я, как их писать? Помнишь те сонеты, в Венеции?

В следующий момент он пожалел, что сказал об этом. Она отвернулась.

— Да, я помню.

[1] Графиня, дорогая (ит.).

[2] Проклятье! (ит.)

[3] Галантные индейцы (фр.).

[4] Замечательно! (фр.).

Глава 65

65

Следующий вечер был довольно мягким для декабрьской поры, хотя весь город был окутан туманом. В половине шестого театральный колокол начал отбивать полчаса, оставшиеся до начала спектакля. Ко входу Королевской музыкальной академии начали стекаться многочисленные фиакры и кареты, из которых появлялись женщины в огромных юбках и масках на лицах, и джентльмены в цилиндрах. Задолго до начала спектакля перед «Оперой» появилась коляска д’Эммонда с тремя пассажирами. Высокая фигура шевалье уже примелькалась в толпе любителей оперы за последние шесть месяцев, что же касается женщины в маске, то проницательный читатель легко угадал в ней графиню де Ланды, которой траур по умершему мужу не позволял воспользоваться собственным экипажем. С ней была служанка, которая несла плед.

— Я чувствую, как ты возбужден, — сказала Амелия Ричарду, когда они шли по длинному коридору.

— Да, — отозвался он. — Спектакль всегда волнует меня, хотя я практически родился в театре. Но сегодня особенно.

— Неужели тебя в самом деле так волнует успех этой девочки?

— Ну, конечно, волнует. Видишь ли, я нес ответственность за ее дебют в Венеции. Как давно это было! Тогда мы говорили о Париже, как о райском уголке. А теперь она сама в Париже и играет в центральном театре. И без всякой посторонней помощи. Без вступления в компромиссы. Это, действительно, славно. И потом...

— И потом что? — напомнила ему Амелия, когда он запнулся.

— Да все. Мне в жизни здорово везло. Я хочу, чтоб ее слава затмила мое везение. В какой-то мере это послужит искуплением прошлых ошибок.

Они смешались с пестрой толпой в фойе и поднялись по лестнице в ложу, где к ним вскоре присоединились граф де Тессе и маркиз де Шабрилан, которые явились по приглашению Амелии. В ожидании спектакля она приказала зажечь свечи, предложила сыграть в карты. Ричард продолжал изучать сегодняшнюю аудиторию через лорнет.

Он сразу понял, что сегодня будет аншлаг. Пятница — самый театральный день. Многие дворяне, равнодушные к музыке, все равно придут посмотреть на других и показать себя. Итак, перед Маризой открывались большие возможности, но были и определенные трудности.

Партер был уже почти полностью заполнен, постепенно заполнялись и ложи. Внезапно из партера послышались восхищенные крики и восклицания. Ричард посмотрел в ту сторону и заметил, как в одну из лож вошла главная соперница Маризы, мадемуазель Аллард, в сопровождении своего патрона, герцога де Мазарана. То, что она не играет в сегодняшнем балете из-за досадной случайности, было известно. Ее красота и сумасбродные выходки снискали ей симпатии среди публики, и поэтому ничто не могло быть естественнее, как это бурное проявление восторга из партера. Но Ричард, с детских лет привыкший к одобрительному шуму зала, уловил какую-то фальшь в этих овациях. Они звучали как-то слишком слаженно, организованно, как будто ими руководил невидимый дирижер. Это было похоже на сговор. Стоя у барьера ложи и выставив на всеобщее обозрение свой очаровательный бюст, усыпанный многочисленными бриллиантами, мадемуазель Аллард посылала воздушные поцелуи толпе своих поклонников.

— Что там происходит? — спросила Амелия, отрываясь от карт.

Ричард открыл свои опасения, и де Шабрилан, внимательно следя за игрой, рассеянно заметил:

— Да, ходят слухи, что мадемуазель Аллард недовольна своей заменой. Монсеньор Мазаран сделает все, чтобы привести ее в хорошее настроение. Это может быть интересным... Ваш ход, мадам.

Почувствовав легкое беспокойство, Ричард снова оглядел зрительный зал. Возможно, его страхи были напрасными? Герцог де Мазаран мог обронить замечание, что мадемуазель д’Аллард будет счастлива, если ее появление в ложе встретят рукоплесканиями. Но он также мог и скупить партер для клакеров против Маризы. В этом случае, выполнение ее задачи осложнится вдвое, если она вообще окажется выполнимой. Что герцогу разбитые мечты бедной девушки, когда нужно усладить свою любовницу?! Однако, с другой стороны, у Аллард не было причин бояться конкурентки. Мариза ведь говорила, что в театре достаточно ролей для двоих.

И все же, приглядевшись внимательнее, Ричард заметил в партере некие признаки, которые ему не понравились: обмен смешками, перемигивания, выражение веселого взаимопонимания между отдельными группами зрителей.

Затем началась увертюра, шум в зале поутих, а он продолжал сидеть, весь напрягшись от волнения.

— Эта партия за вами, месье де Шабрилан, — сказала Амелия, пододвигая стул, чтобы лучше видеть сцену. — Но я отыграюсь позже. Я бы с бóльшим удовольствием взяла у вас реванш, чем слушала музыку. Оперы всегда такие длинные. Вы согласны?

— У них есть этот недостаток, мадам.

— Тогда помните, следующий кон будет за мной. Мы посмотрим балет в перерывах между партиями. Месье д’Эммонд, вы сегодня что-то не очень общительны.

Ричард пробормотал что-то в ответ. Граф де Тессе заметил:

— Если бы мадемуазель Венир оказывала мне столько же внимания, сколько д’Эммонду, я бы тоже выглядел таким же рассеянным.

Но вот занавес поднялся и начался пролог. По зрительному залу пробежал шепоток восхищения. Художник-офор­митель превзошел самого себя. На сцене возвышались дворцовые сады Гебы, и богиня юности, которую играла знаменитая Софи Арнольд, начала издавать трагические завы­вания, которые на французской сцене считались пением. Но Ричард не замечал ни блистательной Софи, ни прекрасных декораций, ни развития сюжета. На сцену высыпала балетная труппа, исполнявшая танец. Было исполнено два менуэта и полонез. В центре ее была Мариза.

Никогда она еще не казалась ему такой живой и прелестной в своем красивом итальянском костюме, она была вся легкость и изящество. Излучая задор молодости, она добавляла к строгому менуэту нежные полутона. Но, пока она танцевала с группой, трудно было судить о настроении публики, поэтому Ричард решил подождать до первого сольного номера.

В это время на сцене богиня войны, Беллона, вторгалась на пиршество с призывом к славе, в то время как Амур, спустившись с неба в крылатой колеснице, убеждал влюбленных покинуть раздираемую раздорами Европу и лететь с ним на благословенный Восток — символ любви и красоты. На этом пролог закончился, и в заключительном танце Мариза исполнила короткое соло.

Ее появление на сцене было слишком недолгим, чтобы заслужить тот или иной приговор публики, — всего-то несколько шагов, — но партер тут же взорвался свистом, улюлюканьем и обидными выкриками, которые смолкли только тогда, когда на сцене появились остальные участники балета.

У Ричарда упало сердце, теперь намерения клаки не оставляли никаких сомнений. По мере продолжения спектакля она будет шуметь все больше и больше. Никакое мастерство или чувство жалости не остановит подкупленных мерзавцев. За это хорошо заплачено. И сам маркиз с сияющей от радости Аллард пришел посмотреть, как клакеры отрабатывают свои деньги. Великая ночь Маризы закончились, едва начавшись. Она превратилась в ночь ее мучений.

— Клянусь богом! — воскликнул Ричард, вскакивая на ноги. — Я должен видеть ее. Она не должна выходить на сцену. Она не должна танцевать...

Амелия покачала головой.

— Какая жалость! Да, скажи ей, чтобы она не танцевала больше. Не стоит подвергать себя такому унижению. Передай ей мою любовь...

Охваченный тревогой и гневом, Ричард покинул ложу, пошел за кулисы и поднялся по знакомой лестнице в уборную Маризы. Там он нашел директора итальянской оперы, который ожесточенно спорил с Маризой!

— Нет, фиа миа! — говорил он. — Тысячу раз, нет. Я пойду к директору и все ему объясню. Я уверен, что он поймет. Ты не должна возвращаться на сцену. Это невозможно...

— Нет! — Она стояла посреди комнаты, натянутая, как струна. Голова была гордо откинута назад, хотя в глазах застыло выражение немой боли. — Нет. Я буду играть до конца. Вы увидите...

Ричард больше не смог сдерживаться.

— Маризетта, кара, не доставляй им этого удовольствия. Ты ничего не сможешь сделать против банды негодяев. Если ты не выйдешь на сцену, Мазаран потратит деньги впустую. У тебя еще будет возможность выступить. Сейчас же, если ты вернешься на сцену, это будет означать конец твоим мечтам. Я прошу тебя...

— Занавес, мадемуазель, — раздался голос за дверью.

— Я иду, — сказала она и, улыбаясь, с гордо поднятой головой покинула уборную.

Ричард, убитый горем, вернулся в ложу.

— Ну, что? — осведомилась Амелия.

— Она решила продолжать спектакль.

Де Шабрилан понюхал табачку.

— Довольно глупо с ее стороны.

— Да, — кивнула Амелия. — Я думаю, что сегодня мы увидим святую мученицу. Тьен! Что за забавный каламбур! Танцующая мученица. Не думаю, что это зрелище доставит мне удовольствие. Партию в карты, месье маркиз?

Амелия совершенно точно определила то, что последовало дальше. Антракты в «Опере» небольшие. Сцена сменяла сцену: то это был остров в Индийском океане, то перуанские Анды или персидские сады, то американские леса. Мариза танцевала, изо всех сил стараясь завоевать расположение публики, и тем самым играя на руку клаке, чей презрительный свист делал ее попытки смешными и абсурдными.

Кампания против Маризы была организована очень искусно. Клакеры аплодировали мизансцене, певцам, тем отрезкам балета, в которых Мариза не принимала участия. Они не затевали скандала, который мог бы нарушить спокойное течение спектакля и испортить настроение большинству зрителей. Свист и улюлюканье предназначались только ей одной. И постепенно их клоунада стала находить поддержку во всем зале. Редкие аплодисменты, которые еще слышались вначале, смолкли. Все зрители с нетерпением ожидали новых шуточек, которыми сопровождалось каждое появление Маризы, и даже сами включались в состязание по острословию. В конце концов, какое им дело до малоизвестной итальянской балерины, когда можно от души посмеяться над ней? Да и потом, чего можно ожидать от итальянки по сравнению со звездой французской школы балета Мари Аллард? Это послужит уроком директорам, которые выпускают таких парвеню на ведущие роли...

Ричард почти не смотрел на сцену, погруженный в собственные размышления. Он думал не только о Маризе, но и о судьбе Ричарда Хэммонда.

Конечно, это была не связанная цепочка размышлений, а отрывочные картины прошлого, которые вдруг стали всплывать у него перед глазами.

Мариза в саду виллы Баньоли или на крыше старого палаццо, или подле него в лагуне — свежесть и тепло тех дней — и вот теперь здесь, на сцене, она побежденная, но не покорившаяся. Это, действительно, достойно уважения. Как он мог думать, что любит кого-то, кроме нее?

Были и другие картины. Канада, Вульф. Запах осенней листвы, простор американских степей...

Или, как бы в противовес, чопорные и безразличные лондонские особняки. Пролеты лестниц. Парфюмерная духота парижских салонов и будуаров. Он и маршал Ришелье в великолепном Версале в тот момент, когда сам Людовик Пятнадцатый — утомленный Аполлон — идет вдоль рядов согнувшихся в поклоне придворных. Он целует ручку королевской любовнице, великой Помпадур, державшей сейчас в руках всю Францию. Он оказывает различные услуги, выполняет поручения в интересах своего правительства, лжет, хитрит, подкупает, стараясь не упустить свой большой шанс.

Даже если бог существует, то здесь правит не он, а всемогущий лорд Тщеславие...

Галерея лиц, отмеченных той же печатью, что и портрет Черного Барона, и Марни-хаус, и его собственное отражение в зеркале.

Но с чего это он взял, что у него еще есть выбор? Он помолвлен с Амелией. Да и вообще все поздно. Он выбирал свой путь с открытыми глазами, теперь он не имеет права свернуть с него.

Из размышлений его вывел голос Амелии:

— Я выиграла, месье де Шабрилан. Десять луидоров. Недурно, а?

— Мадам всегда выигрывает...

В зале уже аплодировали мизансцене последнего акта. Ричард увидел украшенные цветами деревья, на которых горели хрустальные канделябры. В этом акте была сцена, которую великая Салле считала одним из своих подлинных триумфов; когда розовое дерево раскрывается и в нем оказывается Мариза, окруженная другими ожившими цветами. Можно было только представить себе, что из этого сделает клака.

Амелия поднялась с места;

— Господа, с меня достаточно, Жестокость наводит на меня скуку, как и бесполезная храбрость. Да здравствует месье де Мазаран со своей шлюхой и бандой каналий! Да здравствует мадемуазель Венир и ее храброе маленькое сердце! Пойдемте, я думаю, месье д’Эммонд присоединится к нам, если он еще не потерял дара речи. Мой плащ и маску, Лизетта.

Клака, вероятно, сохранила лучшие силы для этой последней сцены. Как потом писали газеты, оскорбительные выкрики не были направлены персонально в адрес Маризы, но весь партер повернулся спиной к сцене и начал скандировать имя ее соперницы.

Покидая «Оперу» в число первых, Амелия и ее спутники слышали на спиной приглушенный стенами рев голосов:

— Мари Аллард!..

Глава 66

66

— Столько раз я тебе твердила, Нуаро, — заметила Амелия после непродолжительного молчания на обратном пути в предместье Сен-Жермен, — какие бы чувства тебя ни одолевали, ты не должен их показывать на публике! В хороших компаниях это не принято. Даже мучаясь зубной болью, ты должен продолжать улыбаться!

— Да, конечно, — рассеянно ответил он.

— Но ты не обращаешь на мои слова ни малейшего внимания. Сегодня ты выглядишь совершенно отчаявшимся. Разве ты не заметил, что наши друзья смеялись над тобой? Или ты желаешь усилить радость де Мазарана? Это ты должен был смеяться, сыпать фейерверком острот, а позже, найдя какой-нибудь совершенно другой повод, пропустить шпагу через Мазарана, напутствовав его последним учтивым словом. А так ты выглядел довольно жалким.

— Несомненно, — согласился он. — Ты очень расстроишься, если я скажу, что это мне все равно?

Она улыбнулась.

— Вперед, месье Философ! Помните, что несмотря на триумф Аллард и поражение Венир, Земля будет продолжать вертеться еще долго...

— Да, — пожал он плечами, — у нее есть такое обыкновение.

— Скверная Амелия, замолчи, — сказала она и откинулась на мягкие подушки кареты.

Они подъехали к дверям Отеля де Ланды.

— Я думаю, что ты теперь отправишься прямиком на улицу Ришелье, — сказала она. — После того, что произошло, мадемуазель наверняка отменит вечеринку.

— Конечно, — кивнул он согласно. — Но я должен навестить ее, хочет она меня видеть или нет. Я могу переговорить с Анзолеттой. Я хочу, чтобы они почувствовали, что я болею за них душой. Ты понимаешь меня?

— Вполне. Только дай ей время добраться из «Оперы» домой, а заодно и мне удели насколько минут. Я должна поднять тебе настроение, мон ами. В противном случае, ты вряд ли сможешь утешить кого бы то ни было.

В маленьком салоне горели свечи, в камине играл огонь. Служанка принесла поднос с вином и деликатесами. Когда Амелия освободилась от мехов и служанка удалилась, графиня присела на небольшую скамеечку рядом с огнем и указала Ричарду на стул напротив.

— Знаешь, что я сейчас вспомнила, мон шер? Угадай!

— Не имею понятия. Бат, должно быть.

— Именно Бат. У тебя сейчас вид точь-в-точь как в тот вечер, когда мы вернулись с проповеди месье Уэсли. С тех пор я впервые вижу тебя таким. Помнишь, какие мы были оба растроганные и торжественные? Бон Дё! А потом мы провели вместе чудесную ночь. Но, небо — свидетель, месье Уэсли сегодня не проповедовал. Почему же у тебя такой вид, будто ты только что вернулся с его проповеди?

— Возможно, мне пришли в голову похожие мысли.

— Какие мысли?

Он сделал над собой усилие.

— Ну, о жизни вообще. Согласись, что последний образчик, который мы только что имели честь лицезреть, мало привлекает. Если я кажусь мрачным, то именно по этой причине. Но зачем бередить раны? Разве ты не обещала поднять мне настроение?

— И подниму! — Она повертела рукой, любуясь игрой бриллиантов. — Когда я в последний раз ходила на исповедь — это было ужасно давно — после этого я чувствовала себя удивительно легко и свободно. Расскажи мне, что тебя мучает?

— Нет, — ответил он. — Я предпочитаю забыть об этом. Тебе больше не придется ругать меня. Я буду таким, каким принято быть в хороших компаниях.

— Хочешь, я сама скажу тебе, о чем ты думал в «Опере»?

— Ты ясновидящая? — улыбнулся он. — Вряд ли в этом есть нужда. Нетрудно догадаться, что чувствовал бы на моем месте любой другой, будь у него хоть половина сердца.

Она покачала головой.

— Я не имею в виду Маризу. Ты сказал, жизнь вообще, не так ли? Нет, твоя голова была занята гораздо большим. Ты протестовал, тосковал, отчаивался — как когда-то на галерах. Я не права?

Она была настолько права, что Ричард не нашелся, что ответить, и продолжал сидеть, уставившись на огонь.

— Ты даже думал обо мне, — продолжала она, — но я не буду раскрывать твои мысли, чтобы не смущать тебя. Суть их заключалась в том, что ты мог бы бежать сейчас с галер, если бы не я.

Ее проницательность настолько потрясла Ричарда, что он даже начал возражать:

— Ничего подобного!

— Да-да, Ричард, дорогой, все это именно так. — Повернувшись, она налила себе вина из кувшина и подняла наполненный хрустальный бокал к свету. — Позволь мне напомнить, что одной из особенностей наших с тобой отношений, которую я ценю больше всего, потому что она попадается редко, было искренность. Если она потеряна... — Она пожала плечами. — Видишь ли, Ричард, я знаю тебя слишком хорошо.

Он смог только ответить:

— В таком случае, зачем ты заставляешь меня вообще говорить? Слова редко говорят о том, что человек думает. Они значат либо слишком много, либо слишком мало.

Она пригубила вино.

— Ты сейчас стоишь перед своего рода дилеммой, не так ли, мой бедняжка? Ты настоял на нашей свадьбе, несмотря на все мои предупреждения. Я с удовольствием согласилось. Ты — человек чести, значит — это галеры на всю жизнь...

— Амелия...

— Подожди! Ты говоришь, что слова значат или слишком много, или слишком мало. Я постараюсь помочь тебе. Во-первых...

— Послушай, — прервал он. — Мне кажется, я тоже знаю тебя. Я думаю, ты поймешь меня и без слов. Дело не в тебе, а в образе жизни. То, что мы сегодня видели — все, что стоит за этим, все, что это означает. Это глупое бессердечие. Дурацкие условности. Эта проклятая карьера, которая сидит у меня на шее. И всюду одна фальш. Год за годом. До тех пор пока... — Он замолчал. — Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Она поставила бокал и наклонилось к нему.

— До тех пор пока что, Ричард?

— Ну, до тех пор пока все это не входит в привычку. Пока ты не забываешь, что существует еще и другая жизнь.

— Где? — спросила она. — И что ты там собираешься делать?

Под наплывом чувств он сказал:

— Я хочу уехать за океан. Там далеко не рай, о котором пишет месье Руссо. Все это чепуха! Но та страна настолько огромна и первозданна, что там больше шансов остаться самим собой.

— Канада?

— Нет, Виргиния. Что-то влечет меня туда, Конечно, я не смогу сохранить поместье, которое мне подарил лорд Марни, но на Западе там полно земли. У меня есть там знакомый, из «Ройял Американ». Поехали со мной, Амелия.

Оно слушала, широко раскрыв глаза, но ее мысли, казалось, витали где-то далеко-далеко. Затем она изобразила на лице полуулыбку-полугримасу и откинулась на подушки.

— Вот это, действительно, чепуха! Месье Руссо! Амелия де Ланды возвращается назад к природе! Какая глубокая и шикарная мысль! Нет уж, мне хорошо в нашем старом и уютном мирке с его злобой и удобствами. Я не создана для подвигов. Ричард, дорогой, какой ты еще несмышленыш!

Она выглядела такой веселой, что он слегка посуровел.

Но она снова приняла серьезное выражение.

— Нет, я не хотела обидеть тебя. — Вскочив с места, она присела на подлокотник его кресла, глядя с нежностью на него сверху вниз. — Ты не несмышленыш, ты просто очень тактичный и деликатный. Ты обещал жениться на мне, и ты сдержишь свое слово... Я знаю это, как это... Только есть одно «но»... Я принадлежу к той жизни, которая так наскучила тебе. И не стоит сожалеть об этом. Я — это только я, светская женщина, не годная для переездов. Вот если бы я была Маризой Венир... — Она внезапно остановилось. Он увидел, как ее глаза раскрылись и выражение лица изменилось. Поднявшись, она повернулось к нему лицом. — Какой же ты негодяй! — проговорила она, задыхаясь. — И какая же я дура!

Ее внезапная перемена вызвала у него обратный гнев.

— Что ты этим хочешь сказать, Амелия?

— Ты разговорился о другой жизни! Я же должна была помнить, что ни один здравомыслящий мужчина не откажется от богатства, положения, карьеры, недурного брака, кроме одного случая. Вон оно что! А ты, оказывается, влюблен в Маризу Венир! А я по своей глупости подумала, что все уже давно прошло! — Ричард молчал. — Ну, что, будешь придумывать какие-нибудь отговорки?

— Я не собирался ничего придумывать, — ответил он. — До сегодняшнего вечера я думал так же, как и ты. А теперь вдруг я понял, что всегда любил только ее одну. И что Мариза принадлежит к тому миру, в который я верил и сам от которого отвернулся. Вот и все. Я уже устал от хороших компаний, как ты их называешь...

— Поздно уставать от чего-либо.

— С этого я и начал. Действительно, слишком поздно. Ты сама настаивала на том, чтобы я все это рассказал.

Она не обратила никакого внимания на его слова.

— И ты, конечно, считаешь, что она любит тебя тоже? Очевидно, у тебя есть веские основания надеяться на это?

Его голос прозвучал холодно.

— Что ты имеешь в виду? Я ничего не считаю, и у меня нет никаких причин, чтобы что-либо считать.

— Бон Дё! — воскликнула она. — Нет, ты, действительно, сошел с ума. К чему весь этот спектакль?

— Я думал, ты поймешь меня, — устало произнес Ричард. — Мне казалось, что мы достаточно хорошо знаем друг друга для этого...

Неожиданно ее голос дрогнул.

— Да, я понимаю. Не знаю, понимаешь ли ты меня. Я — нет. — Она прижалась к нему. — Ты можешь понять, почему я действительно рада... Почему я люблю тебя сейчас и буду любить вечно — теперь, когда мы никогда, может быть, больше не увидим друг друга? Я не понимаю сама, но это, действительно, так. Может быть, это потому, что ты снова подарил мне себя таким, каким был когда-то, подарил то, что мы чуть было совсем не потеряли?..

Она обняла его за шею и прижалась к его губам.

— Ты можешь хоть раз гордиться мной, а я тобой!

Затем она отпрянула от него и после небольшой паузы добавила:

— Я не стану тебя больше задерживать. Нам обоим будет легче, если мы больше никогда не встретимся. Мы оба только люди. Сегодня я воочию убедилась, как было бы ужасно, если бы мы продолжали наши отношения, пока...

Ричард стоял молча.

Уловив нерешительность в его позе, Амелия добавила:

— Не надо думать, Ричард, не пытайся взвешивать всю жизнь на весах. Делай так, как велит тебе сердце, а не разум. Сердце, как правило, не обманывает. — Затем она снова превратилась в прежнюю Амелию. — Думаю, теперь тебе в любом случае придется возвращаться в Англию.

— Да, я должен представить отчет мистеру Питту и попробовать все объяснить лорду Марни.

— Это будет не очень-то приятная беседа!

— Да, пожалуй, — ответил он. — Но ты, Амелия... Что?..

— А, мон шер, — махнула она рукой, — обо мне можешь не беспокоиться. Я найду себе мужа, если мне понадобится. И потом у меня для развлечений остается Марчелло Тромба. Он заслуживает некоторых изменений за отсидку в Бастилии. — Она отвернулась, нашла свой бокал и допила вино. — А ты, конечно, сообщишь мне о вашей с Маризой свадьбе. Время от времени ты будешь писать мне. Я буду сообщать тебе последние парижские сплетни и подогревать твой интерес к Новому Свету. Честно говоря, я сама частенько думаю, сколько еще простоит наш старенький мир. Говорят, его величеству явился призрак, который предсказывал ему скорый конец и всеобщий потоп. Только представь себе твою Амелию, месье Коко, Тонтона — и потоп!..

Она выпила еще бокал и еще.

— Помнишь тост, за который мы пили два года назад в Бате? За Китиру, не так ли? Сейчас, когда наш вояж окончен, мы должны выпить на прощание. Что нас ждет в будущем?.. — Ее голос внезапно задрожал. — Впрочем, у нас с тобой вместе нет будущего. Прошлое? Нет, не стоит оглядываться назад. Так какой тост нам остается, Нуаро?

У Ричарда возникло то же чувство, что и в тот холодней вечер в Бристоле, когда Амелия уплывала в Ирландию — чувство вечного расставания.

— Только один, — сказал он. — За этот час.

— Да, — ответила она. — Он не подвластен времени. Я выпью за это...

Глава 67

67

На часах еще не было десяти, тогда коляска Ричарда остановилась перед домом Маризы на улице Ришелье. Поглядев наверх, Ричард заметил на третьем этаже слабо освещенное окно. Он так и думал. Скромный, веселый ужин, которой она планировала устроить для своих друзей из итальянской оперы, конечно, не состоялся. Мариза, вероятно, уже спит, но Анзолетта еще не ложилась.

Ричард поднялся по лестнице и постучал в дверь.

— Я знала, что ты придешь, — поприветствовала его Анзолетта, — появившись в дверях. — Ах, фио мио. Не дай Бог мне еще раз пережить такое! — Она провела шершавой рукой по глазам. — Какое счастье, что его светлость не... Входи, входи, мне нужно хоть с кем-то поговорить.

— Мариза? — спросил он шепотом.

— Она никого не хочет видеть, даже меня. Конечно, это пройдет, но я так напугана, Милорд. Она не пролила ни единой слезинки. Вообще ничего. Ничего! Одна пустота. Если бы она могла излить душу, бедняжка!..

— Вы думаете, мне не удастся переговорить с ней?

Анзолетта замялась.

— Нет. Но подожди, не уходи. Может, наш разговор пойдет ей на пользу. — Она прижала палец к губам и, подкравшись на цыпочках к двери, слегка приоткрыла ее. Затем, вернувшись назад, она напомнила: — Ты говорил, каро ти...

Ричард постарался говорить ровным голосом:

— Я хотел сказать ей, что значил для меня сегодняшний вечер, синьора Амия. Он показал мне, каким я был слепцом и что я потерял в жизни. Он показал, как я люблю ее — больше всего на свете. Передайте ей это от меня, синьора Амия. Скажите ей... Скажите, что я бросил сцену и больше не играю ни одной роли...

Он не знал, слышит его Мариза или нет, но не отрывал глаз от двери в спальню. Пока она была приоткрыта, у него еще оставалась надежда.

Анзолетта с удивлением воззрилась на него через стол, за которым они сидели. Она даже забыла о собственной уловке.

— Я не понимаю, Ричард, фио. Что ты имеешь в виду?

— Мариза поймет, — сказал он. — После сегодняшнего вечера я решил покончить с Парижем и с Европой и попытать счастья в Америке. И я подумал, что, может быть, Мариза... — он запнулся, не находя подходящих слов, — ...если она еще хоть немного любит меня... если она может простить... это все, чего я хочу в жизни. Скажите ей об этом, синьора Амия...

— Но как... — женщина замялась. — Я все же не понимаю. Графиня?.. Мы думали...

— Нет, я рассказал ей о своих чувствах к Маризе. Она была очень добра, но мы не должны с ней больше встречаться...

— А лорд Марни? А великий Питт? Ты говорил нам... Фио мио, что произошло?

Он рассказал все по порядку. Часы в «Опере», что они ему дали.

— Расскажите ей обязательно, синьора Амия. Вы всегда были добры ко мне, я надеюсь на вашу помощь и сейчас. Скажите, как я боготворю ее...

Лицо Анзолетты озарила радостная улыбка. Но ее тон совершенно не соответствовал выражению этой радости.

— Ах, каро, если бы я могла помочь тебе! Я, конечно, постараюсь. Но ты же знаешь, какая она у нас гордячка. Она говорит, что не желает, чтобы ее жалели за сегодняшний вечер...

— Гранд Дио! — не выдержал разговора Ричард. — Жалеть? Кара Анзолетта! Когда я не в силах выразить, как бесподобно она танцевала! Когда я отдаю свою жизнь в ее руки! Конечно...

Анзолетта незаметно подмигнула ему.

— И потом, — продолжала она, — Мариза больше не любит тебя. Она тебя ценит только как друга. Кроме того, она не остановится на достигнутом. Остается еще Дрезден, Вена, Санкт-Петербург. Ах, Ричард, фио мио, боюсь, что она стала чересчур капризной и тщеславной. Я боюсь обнадеживать тебя...

Ричард был не совсем уверен, какого ответа от него ожидают, и поэтому сказал искренно:

— Понимаю. Конечно, наивно было бы предполагать, что можно повернуть стрелки часов назад. Я думал только о себе и о моей любви к ней. Если бы она вышла за меня замуж, мне нечего было бы ей предложить, кроме самого себя — все остальное под сомнением. Жизнь в Америке не похожа на здешнюю. Я поступил бы эгоистично...

Анзолетта была на седьмом небе от радости.

— Мне тоже так кажется, фио мио. Я думаю, ее светлость даже не стали бы об этом разговаривать. В конце концов...

Вдруг неожиданно распахнулась дверь, и взволнованный голос воскликнул:

— Анзолетта! Как ты можешь быть такой подлой? Когда тебе прекрасно известно, как я люблю его! Вот уж никогда не ожидала от тебя таких слов!

Мариза, вероятно, еще не раздевалась и была в своем простеньком сереньком платьице. Но ее лицо не было похоже на лицо отчаявшегося человека, ибо оно излучало радость и счастье. И он сразу же вспомнил Венецию.

— Ты слышала? — воскликнула Анзолетта с притворным испугом.

— Да... нет... то есть я хочу сказать, я не уверена, что слышала. Я это хочу услышать все снова, кроме твоих слов неблагодарная... Ричард, я не могу поверить... Каро ти!

Он принял ее в свои объятия.

— Рейна миа...[1]

Но Мариза обернулась к Анзолетте.

— Как я могу простить тебе, змея такая? Что я — гордячка? Когда я готова на все, ради его любви! Капризная, тщеславная! Слава богу, что я станцевала свой последний танец! Спасибо Небу за сегодняшний вечер! Я хочу стать женщиной, а не просто танцовщицей... Я хочу увидеть Новый Свет, я уже устала от Старого... И ты еще имеешь наглость говорить...

Анзолетта была плохой актрисой. На ее лице был написан такой триумф, что Мариза неожиданно прервалась и улыбнулась.

— А-а, так вон оно что!.. Я должна была догадаться... Ричард, я хочу, чтобы ты повторил все снова, и не через щелку в двери, а мне в глаза. Я тебя заставлю повторять все это по два раза каждый день до свадьбы. Будешь знать!..

— Каждый день?

— Да, каждый божий день!

— Но, Маризетта, сколько дней осталось до завтра?..

[1] Моя королева (ит.).

Глава 68

68

Лорд Марни, человек редкого самообладания и самоконтроля, ничем не проявил своей слабости, получив письмо из Голландии, датированное двенадцатым декабря. Личный секретарь графа, Жан Мартин, впоследствии неоднократно подчеркивал это обстоятельство в качестве достойного примера выдержки и спокойствия, присущего его хозяину. Эффект, произведенный этим письмом, усиливался еще и тем, что оно коренным образом меняло все планы графа.

В течение последних двух недель Марни с нетерпением ожидал известий о прибытии Ричарда в Голландию, на основании которого можно было бы вычислить приблизительную дату его приезда в Англию. Задержка Ричарда вызывала нетерпеливую улыбку на лице его светлости. Но дороги замело повсюду. И потом Ричарду будет непросто оторваться от своей нареченной в Париже. Тем временем, можно было поразмыслить над дальнейшими планами.

Лорд Марни уже присмотрел один небольшой домик на площади Сент-Джеймс, который, как ему казалось, должен был бы прийтись по вкусу Амелии. Он не мог удержаться от того, чтобы не намекнуть в паре салонов о предстоящей свадьбе его сына с такой знатной дамой, как графиня де Ланды.

— Ну, наконец-то, Мартин, — произнес он, когда секретарь принес ему письмо. — Наконец-то наш разбойник соблаговолил дать о себе знать. И довольно подробно, судя по весу письма, — добавил он, вскрывая печать. — Бог — свидетель, я это заслужил...

Мартин сразу же отметил взметнувшиеся брови Марни и упрямую складку вдоль его губ. Затем лицо графа вновь стало бесстрастным. Письмо было длинным, и Марни читал быстро, стараясь как можно быстрее достичь его конца. Прочитав, он отложил листки бумаги в сторону.

— Невероятно, — произнес он сухим тоном.

— Надеюсь, ничего плохого, милорд?

— Что касается его здоровья, Мартин, то он здоров и даже успел жениться. Вскоре рассчитывает познакомить меня с невестой и просить моего благословения.

— Но, сэр, мне казалось, что их свадьба с графиней де Ланды должна была произойти не раньше мая.

— Это правда. Только его жена — не графиня де Ланды. Он женился на известной вам балерине, Маризе Венир. Нет, это просто невероятно!..

Мартин стоял, как громом пораженный.

— Клянусь богом, сэр! Я не в силах выразить...

Некоторое время Марни сидел молча, затем, наконец, заметил все тем же бесцветным голосом:

— Он отказывается от моей комиссии, от государственной карьеры, настаивает на возвращении мне прав на поместье в Виргинии. Насколько я понял, он собирается направиться в малонаселенные районы Америки и там обосноваться. Похвальное решение, а?

— Милорд, это похоже на безумие!

Граф снова погрузился в задумчивость.

— Да, — произнес он, наконец. — Честно говоря, так оно и есть. И все же письмо написано тепло, без тени натянутости. В нем все строки проникнуты любовью ко мне, если, конечно, не учитывать того, что то, что он предлагает, больше похоже на бред сумасшедшего.

— Может быть, он поссорился с мадам де Ланды и по молодости лет решил совершить такой поступок, — предположил Мартин.

— Нет, не похоже. Они расстались полюбовно. Можно было ожидать, что Амелия де Ланды не позволила бы выскользнуть двадцати тысячам фунтов из ее рук, если бы не имела возможности их чем-то компенсировать. Но кто возьмется судить о женщинах? Тут он напоминает мне, что Мариза Венир была его первой любовью, как будто это так важно!

— И все же, сэр, у него должна была быть еще какая-то причина, по которой он отказался от денег и от служебных успехов.

Марни пожал плечами.

— Причин больше, чем достаточно, если вы найдете в них хоть малейший смысл. Он говорит, что всю жизнь разрывался между двумя полюсами: быть или казаться, верить или делать вид, что веришь. Он пишет, что вынужден был выбирать между честностью и честью и что его дальнейшая карьера препятствовала такому выбору. Вот вам и причины. Следует заметить, что он и миссис Хэммонд нанесли прощальный визит его матушке в Бордо, надо думать, к ее вящему удовольствию. Она всегда разделяла подобные взгляды. Да вот, прочитайте сами.

И он снова погрузился в оцепенение.

— Действительно, грустная история, милорд, — скорбно заметил Мартин, закончив чтение письма. — Но, может быть...

Его прервал Марни.

— Предположим, что однажды я сделал бы тот же выбор. А ведь искушение было очень велико. Она же была очень красива, его мать. Ни одну женщину я не любил сильнее, чем ее. Предположим, мы бы поженились... — На мгновение он замолчал. — Но я отбросил эту глупость в сторону, хотя выбор был очень нелегким, и поступил, я считаю, правильно. И предпочитаю реалии, Мартин. И каковрезультат? — Он обвел рукой красиво обставленную комнату. — Вот это все. Репутация, власть, удовольствия. Чего еще можно достигнуть в этом дурацком мире? Я надеялся, что Ричард разделит мою точку зрения и оставит свои сантименты там, где им место — в церкви. И все же... в лице своего сына выиграла она, а я опять проиграл... Такова мораль.

— Но, может быть, — настойчиво повторил Мартин, — ваша светлость смотрит на вещи слишком мрачно? Конечно, должен признать, что все это очень неприятно, но, в целом, поправимо. Жена мистера Хэммонда из благородной дворянской семьи...

— Ба! — вставил реплику Марни. — Ничего поправить уже нельзя. Он сам смастерил себе кровать, пускай и спит в ней. Вы, Мартин, напишете ответ. Я не желаю писать ему лично. Сообщите ему, что, хотя новость о его женитьбе потрясла меня до глубины души, я готов принять мистера и миссис Хэммондов, если они решат вернуться в Лондон. Также добавьте, что я ценю его благородный шаг по возвращению мне прав на поместье в Виргинии и готов оформить передачу в любое удобное для него время. Можешь не добавлять, что я умываю руки, но, если хочешь, намекни.

— Ваша светлость желает, чтобы я написал его немедленно?

— Сию же минуту.

Пока секретарь трудился над составлением письма, его хозяин несколько раз прошелся вдоль комнаты и остановился перед большим окном, выходившим на площадь Сент-Джеймс. За окном стоял холодный, сырой зимний день. Некоторое время Марни бездумно смотрел в окно, затем вернулся к огню и протянул руки к тлеющим углям.

— Желаете посмотреть письмо, милорд? — спросил Мартин, откладывая перо в сторону.

— Да, давайте сюда.

Но, прочитав несколько строк, Марни бросил листок на каменную решетку, наблюдая за тем, как он превращается в пепел.

— Письмо не понравилось вашей светлости? Я старался изложить те мысли, которые вы только что сейчас высказывали.

— Вы изложили их хорошо, но так не годится, Мартин. Я сам напишу им. — Граф продолжал греть руки у огня. — Я приглашу его, нет, их обоих сюда. Я не приму назад поместье, которое подарил ему. В этом можете не сомневаться. Уж коли Ричард оказался таким глупцом, он не должен позорить меня в Виргинии в качестве нищего, если явится туда.

— Я очень рад, — сказал Мартин, — что ваша милость не поступили с ними так сурово. Мистер Хэммонд все же еще очень молод.

— Нет, сэр, — ответил Марни тихим голосом, не отрывая глаз от игры огня, — он все же мой сын. И я не могу не любить его, глупец он или нет. Он тоже любит меня в какой-то степени — или я, может, только надеюсь?.. Да, я надеюсь. Возможно, сэр, любовь не такая уж и иллюзия, как я когда-то считал. — Он полуобернулся. — Будьте любезны позвать кого-нибудь из слуг. Огонь гаснет, было бы неплохо подбросить в пламя свежих дров.