Салтычиха

Глава 1

Вот, Вы говорите, мистика абсурдна. Мол, мистика да религия есть лишь способ империалистов и угнетателей держать свой народ «в узде». А я, имею повод с Вами категорически не согласиться! Значится, был любопытный случай, в моём детстве:

Отец мой из угнетенного класса – форменный пролетарий. После голодных годов Гражданской войны был отряжен на поселение в деревню Никольское, нашей с Вами области. По правде сказать отец был тем ещё тунеядцем! Бабка по матери поговаривала, что при Николашке отец студентом был, но его за попойки и прогулы отчислили. Работать он пытался, но то по его мнению платили мало, то «слишком много хотели». Одним словом он всегда был немного во хмелю и с пустым желудком. На мир он обозлился и центром своей злобы избрал ненавистный режим «угнетателей и воров» . И естественно принял самое деятельное участие в «Революции угнетенных». Там он себя и проявил. Самолично повесил двух купцов на Сеной площади и даже штурмовал здание уездной управы. А после смерти «Великого вождя» был направлен в небольшую деревеньку Никольское, для организации там коллективного хозяйства или как теперь принято сокращать «колхоза».

Мою мать ему приставили в помощницы. Так сказать для перевоспитания её. Она была начитанной и грамотной, видимо, поэтому её и нужно было перевоспитывать. До вышеперечисленных событий преподавала музыку в губернской женской гимназии. И, Ежов знает, по каким причинам была причислена к «угнетателям». Мать её, тобишь бабка моя, была из крепкой крестьянской семьи. Всю жизнь копила на образование для дочери и сына, который не дожил до Гражданской и слёг от чахотки после купания в апрельском ручье. Дурная забава, скажу я Вам, но молодость она такая…полна дурных забав…

Ну, так вот, году так в 36-м – 38-м, точнее не помню уже, было это. Мне тогда лет 12 стукнуло. Была в нашей деревне одна бабка. Вроде бабка как бабка. Одинокая. Кем была до Гражданской никто не помнит, но люд поговаривал, что она помещица из соседней области. Мол от народного суда укрылась в глуши. Может оно и так, но в её поведении ничего особенного не было. Однако отцу она не нравилась. Ему, конечно, все не нравились, но она особенно. Дом он ей выделил на выселках. Раньше в нашей деревне было более ста домов, но после войны, голода и революции многие уехали, некоторых признали кулаками и выслали, иные, же просто сгинули. Одним словом люду заметно поубавилось. И к тем событиям осталось тридцать домов. Двадцать пять по одну сторону дороги и пять по другую. Им соседствовали сгоревшие остовы, да одинокие печные трубы. Вот, крайний из этих пяти той бабке и выдали. С одной стороны, домик был ветхий: порос мхом, крыша прохудилась, пол прогнил. Но с другой он был угловым к полю и позволял иметь дополнительную землю под сад и огород.

Все бабку звали «Салтычихой», толи в память о её происхождении, то ли из-за фамилии. Тогда времена проще были, и до фамилий в деревне дело особо никому не было. От того и не помню я как её взаправду звали. В голове осталась лишь Салтычиха…

Даже по прошествии стольких лет, я всё ещё сгораю от стыда за своё поведение и поступки по отношению к ней. Душу греет лишь, что не один я испытываю этот стыд.

Салтычиха хозяйкой была справной! За первый свой год в той развалюхе она не только отмыла и привела в порядок дом, но и починила крышу, поправила крыльцо и сгородила плетень вокруг огорода. По правде сказать, ограду она держала лишь от гуляющих коз да гусей, любивших портить урожай. Людей она не боялась и никому не отказывала в просьбах. Сердце у неё было большое и доброе, да только деревенские это не ценили. Время было такое…смутное…

***

В один тёплый июньский день Салтычиха прибежала к моему отцу, который тогда ещё руководил колхозом и был так сказать лицом наделенным властью. Впервые мы увидели её напуганной и взъерошенной. Чтобы у Вас сложилось правильная картина, позволю себе сказать, что никто и никогда не видел Салтычиху грязной или непричесанной.Она всегда носила старомодное темное платье с белым воротом. Зимой к нему добавлялся шерстяной платок и плотный овчинный тулуп. Волосы были тщательно вымыты и уложены в тугой пучок на затылке, удерживаемый простенькими шпильками.

Отец, как всегда, сидел в здании сельсовета. Этот дом некогда принадлежало некому Иванову, которого обозвали «кулаком», дом изъяли, а его с семьёй выслали за Урал. Здание сельсовета состояло из двух помещений, собственно кабинета председателя и приемной, служившей некогда сенями. Отец сидел в своем кабинете и преисполненный важностью читал документы. Один раз я залез в его кабинет пока никого не было. На столе под бумагами была папка с непристойными открытками капиталистической эпохи. Которая пришлась по нраву деревенским мальчишкам. Отец бы ничего и не узнал, пока одна из мамаш не отыскала у сына открытку. На меня правда никто не показал, но скандал был знатный. Отец, раскрасневшись, толи от злости, толи от смущения потом с месяц ходил и изымал их у мальчишек. И не все он их забрал, похвалюсь я Вам. Ничего особого отцовский кабинет из себя не представлял - старенький письменный стол, портрет Ленина, бюстик Карла Маркса и сомнительная картина изображавшая крейсер Аврора, написанная на куске фанеры. Был там и книжный шкаф, но книг в нем не было. Только какие-то папки и документы, хаотично разбросанные по полкам. Лишь одно выделяло этот дом из всех виденных мною за всю жизнь. Это стойкий запах перегара и курева, который не выветрился и по сей день, хоть дом тот при немцах сгорел.

Салтычиха вбежала в кабинет отца в одном исподнем, прикрытым многократно заштопанным ситцевым халатом. Для деревни вид старухи в исподнем был почти привычным, всё-таки люди простые, стесняться им было нечего. Но вот чтоб Салтычиха такое себе позволила? Да не в жизнь!

Увидев перепуганную Салтычиху, отец чуть не поседел. В его голове, как он сам потом рассказывал, проплыли все варианты от смертоубийства до мелькающего вдали «чёрного воронка». Но долго гадать не представилось, так как Салтычиха не намеревалась держать всё в себе и спешно поведала причину своего вторжения. Сначала отцу было смешно, потом его охватил гнев, но к концу повествования он просто сочувственно кивал. А дело было вот в чем. Был, значится, Салтычихе сон, в котором ей явилась некая женщина, олицетворяющая религиозные заблуждения, вызванные неразвитостью научной мысли. И, вот, сообщила эта женщина Салтычихе, что грядет битва черной и красной чумы и народу в ней поляжет чуть не пол страны.

Отец хоть и не был человеком добрым, но женщину, явно обезумевшую от одиночества, пожалел. Ну и вправду, какая может быть война? Молодое советское государство входит в силу, спустя почти 20 лет безумия вернуло себе часть утерянной Финляндии. Экономика пошла на подъем, пятилетку за три делают! Налаживается собственное производство в разных отраслях. Страна избавляется от западного капиталистического ярма. С Советской республикой стали считаться по всему миру. А кое где, даже начали ей противостоять. Не это ли показать признания равности, ведь на слабых силу не тратят. А тут какая-то война и даже не какая-то, а глобальная. Да и в словах «красная чума» уже есть повод для расстрела! Э нет! Бабка однозначно головой тронулась. «Надо за ней присмотр организовать. А то вдруг она избу казённую спалит...» - тем вечером сказал отец за ужином. Мать ему возражала, мол, авось бабка правду что-то видела этакое. Попа бы спросить, да отец его самолично пристрелил у свинарника с десяток лет назад. Точнее дело было так: Пришел отец изымать сооружение культа под нужды трудового народа, а тот начал ему карой угрожать. Ну тут дело ясное, что поп состоит в контрреволюционной банде и угрожает местью и расправой. Вот отец и застрелил попа, защищая себя и нас с матерью. Так, по крайней мере, он нам рассказывал. А за хульные мысли отец отругал мать, ибо нечего ей придаваться имперелистическим заблуждениям.

Слух о том, что Салтычиха умом тронулась распространился по деревне ещё до того, как она домой вернулась.

***

Поняв, что ей не поверили, Салтычиха начала кипучую деятельность. В первое время о том никто не знал. Повадились мы к ней в сад за яблоками. Уж дивно крупные да сладкие они были. Толи сорт такой особенный, толи сам процесс их вкус улучшал. Раньше бы мы просто попросили. Но по деревне уже пару месяцев гулял слух о безумии Салтычихи. Внешне, правда, ничего не поменялось, однако народная молва способна и сознательного гражданина в контру обратить. Вот и мы, вместо доброй бабули, которая угощала домашней карамелью, клубникой да яблоками, начали видеть ужасного монстра.

По нашему уразумению за яблоками лучше всего было идти перед рассветом. Заборчик у неё был невысокий, а калитка завязывалась на веревочку. Перед домом была небольшая клумба с цветами и грядка с луком, а остальной огород был за домом. Когда мы тропкой обходили домик, то глазам не поверили. Салтычиха начала копать погреб. Он был посреди яблонь. И, хоть прокопано было немного, но размечен он был почти во весь её дом. Зачем такой погреб нужен мы не знали. Сказать родителям побоялись, ведь пришлось бы объяснять, что мы там делали. Вот и оставили эту загадку на лучшее время.

Весь оставшийся теплый сезон она копала свой погреб. При всем этом огород её запущен не был. На свою небольшую пенсию она покупала в городе соль, крупы и консервы, а пару раз даже катила новенькие бочки для засолки.

Сезон закончился, а бабка начала крыть свой погреб. Она притаскивала из лесу ветки и мох. До первого снега она умудрилась сделать крышу и присыпать её землей. Сложно сказать, насколько прочна была конструкция, но сам факт крайне поражал детское воображение. Мне сложно обозначить её истинный возраст, но по внешним наблюдениям он ровнялся семидесяти пяти- восьмидесяти годам. Следует так же брать во внимание, что жители деревни, за счет постоянного тяжелого труда выглядят куда старше городских жителей. Да и душевные терзания революционного времени состарили людей куда быстрее положенного срока…

Зима сменилась весной, а Салтычиха не унималась. Она усердно работала в огороде, вечерами таскала какие-то доски, да тяжелые мешки. Никто не знал, что в мешках и откуда она их тащила. К началу лета бабка разжилась маленькой ручной тележкой, смастеренной из старой буржуйской детской коляски, что несомненно упростило и ускорило её труд.

***

По началу деревенские посмеивались и относились снисходительно к Салтычихе. Ну все люди под старость немного того… «И мы такими будем» - говорили одни. «Да деда ей нужно!» - говорили другие. В конце концом каждый из нас имеет право на собственное безумие! Поэтому странное поведение Салтычихи в лучшем случае вызывало улыбку. Но время шло, а странности только набирали обороты. Люди стали от неё отдаляться, и открыто называть сумасшедшей бабкой.

На следующий год её помешательства люди уже подшучивали над ней без тени снисхождения. А мы – дети даже кидались в неё шишками и камнями, а зимой снежками, сопровождая криками «блаженная». Почему-то нам казалось это вполне оскорбительным…

Вечерами, когда мы лазали к ней за яблоками, слышали, как она плачет в своем доме и тихо вопрошает пустоту «за что, что я им сделала?..». До того, у Салтычихи были какие никакие подруги. Они вместе болтали, сетовали друг другу на жизнь и вспоминали былые времена. Одна старушка с другого конца деревни, выгуливая свою собаку, непременно заходила к Салтычихе. Они, бывало, беседовали о урожае и делились меж собой хитростями по подкормке растений. Огород у Салтычихи, надо признаться, был самый лучший в деревне. Поговаривали даже, что у неё некиекниги имеются. И она даже умеет их читать! Не иначе ведьма, шептались деревенские.

По осени она ходила на речку и несла оттуда ведра с тиной и водорослями, которые высыпала на огород. Вместо того, чтобы ягоды собирать в лесу, как все, она их выкапывала и сажала у себя на грядках. Чернику пластами носила.

Но после её безумия все над ней смеяться стали и перестали здороваться. Даже её подруга с собачкой, которая к ней каждый день ходила и та избегать стала. А когда Салтычиха её собачке косточки носила, то бывшая подруга не брала и отвечала «не надо, мало ли ты мне пёсину отравишь».

Так Салтычиха и осталась совсем одна, всеми гонимая и беспричинно заклейменная. Может поэтому она и ушла с головой в работу, посвящая каждую свободную минутку рытью и наполнению погреба. Сезоны сменяли друг друга подобно спицам велосипедного колеса. Меж тем на Салтычиховом подворье кипела работа. Когда она закончила насыпать курган над погребом, то принялась за его наполнение. С её огорода исчезли все цветы и ягоды, на их месте появилась капуста и огурцы.

***

Люди, конечно, после всего шептаться стали куда громче, а некоторые и жаловались председателю, то есть моему отцу. Но он хоть и был человеком тяжелым, но хода делу не давал. Мол покуда она людям зла не чинит, повода сдавать её в «дом скорби» нет. Однако деревенский люд дюже упрямый и однажды кто-то сообщил «куда следует».

Обычно не расторопная советская бюрократическая машина, в подобных вопросах оказывалась очень скорой на руку. Особенно если в «сообщении», а по-нашему доносе, указывалось про сомнительное происхождение и некие военные угрозы. Которые естественно истолковывались как контрреволюционная деятельность.

Как и водится в таких делах, за Салтычихой, в один холодный весенний вечер приехал «воронок». Хоть все уже легли спать, но шум приближающейся машины заставил всех проснуться. Машины в то время были большой редкостью и уж тем более в деревнях. А тут приехавший в потемках ГАЗ мог означать только одно… К кому-то в дом пришла беда и каждый в этот момент молился, чтобы не к нему. И не важно насколько ты верный член партии, сколько сделал для революции и после неё. Если к тебе приехал воронок, то тебя заберут. Ни расследования, ни суда не будет. Никто из тех, кто садился в такую машину никогда не вернулся домой.

Никто, конечно, не осмеливался зажечь керосинку, но буквально каждый житель деревни обратился в слух, чтобы узнать, кому, же не повезло и чьё имущество завтра разделят соседи.

Машина остановилась у нашего дома, но лишь за тем, чтобы взять отца с собой, как должностное лицо и поставить его в известность о постановлении НКВД. Когда постучали в дверь, мы уже были на ногах. Мать хлопотала у печки, чтобы «накормить уставших с дороги гостей». А я выглядывал из спальной комнаты. Наша изба была самой большой и делилась на три помещения: сени, большая комната и спальня. В большой комнате располагалась огромная русская печь, на которой я бывало зимой спал, обеденный стол и пара лавок. В спальне стояло две железные кровати и небольшой стол, приспособленный для письма.

Конечно, мне было любопытно посмотреть на страшных дядей из областного управления. Но керосинка светила слабо, а в спину «дяде» свербели фары автомобиля, что делало его силуэт немного расплывчатым и даже сверхъестественным. Мне удалось лишь разглядеть, что одет он был в синие форменные брюки, гимнастерку и синюю фуражку с красным околышем. Гимнастерку подпоясывал широкий ремень с золотистой пряжкой, на ремне справа висела кобура с наганом, а слева планшет для документов. Черты лица расплывались, глаз было не видно. На их месте горели два больших огня, отраженной в круглых очках керосинки. Для меня это было очень сильное детское впечатление, которое я пронес через всю свою жизнь.

Отец вернулся через час. Он был взмокший и очень подавленный. «Гости» оставаться не пожелали, но от наспех собранных гостинцев не отказались. Потом был ужасный звук с силой закрывающейся дверцы и рев мотора, будто древний дракон яростно зарычал неподалеку. Больше Салтычиху в нашей деревне никто не видел.

На следующий день отец рассказал матери, что Салтычиха жила с неисправными документами. Якобы благодаря тому, что в Гражданскую была сестрой милосердия и спасла жизнь одному начальнику. Но пару лет назад он был арестован как пособник врагов народа и предан народному суду на месте… О судьбе Салтычихи отец говорил уклончиво и лишь отвечал, что её отвезут в больницу.

Отец очень переживал этот случай, всё-таки это был первый воронок в его жизни. Была ли это совесть или сострадание или же собственный глубоко спрятанный страх сказать было сложно. Но он изменился… Стал ещё более смурной и замкнутый в себе. Вопреки ожиданиям имущество Салтычихи не поделили и в дом никого не заселили.

***

С момента злополучного ареста прошел месяц. Посаженный Салтычихой огород пошел в рост. И однообразные дни сменяли друг друга. Пока однажды ранним утром мы не проснулись от страшного рева рвущихся на части небес. Большинство ещё спало в своих домах. А потом земля задрожала под ногами. Когда мы выбежали на улицу, то самолетов уже было не видно. Некоторые в это утро никогда не встали со своих постелей… Больше половины домов была объята пламенем, на месте огородов зияли щербатые дыры. Мне стало так невероятно страшно.

Первая мысль в моей голове, что это те самые «гости» решили стереть нашу деревню с лица земли, чтобы никто не узнал о Салтычихе. Но спустя время самолеты пошли на второй заход. На хвостах виднелась свастика, а значит это немцы. Мы бросили всё и побежали в лес, который был в двухстах метрах от деревни. Затаившись в лесу мы пробыли до вечера, боясь даже пошевелиться. Так прошел наш самый первый день из грядущих почти двух тысяч…

Ближе к зиме первого года стало очень тяжело. Урожай уничтожен, паек, который нам привозили, был крайне скуден, так как все ресурсы уходили на фронт. «Всё для фронта, всё для победы!» Летом и осенью спасали грибы и яблоки, но с ноября еда кончилась. На нашу семью выделяли в день 250 грамм черного хлеба.

Тогда-то все и вспомнили сумасшедшую Салтычиху таскавшую мешки да бочки по ночам. От бомбежек её курган не пострадал, а вот от избы ничего не осталось. Дверь погреба засыпало землёй, но для голодных людей, ведомых надеждой это не стало преградой. И надежда себя оправдала.

Салтычихин курган оказался не чем иным, как погребом с большим количеством крупы, консервов, вяленой рыбы и бочонков с квашеной капустой и солеными огурцами. Так же была сделана ниша для хранения картофеля. В самом дальнем углу был смастерен столик, на котором лежала тетрадка со вписанными именами жителей деревни и количеством продуктов, расписанных на каждый день. Только её собственного имени в тетрадке не было… Продуктов нам хватило на год. А через год к нашей деревне придвинулся фронт и пришли немцы, мужчин забрали на фронт, а женщин с детьми отправили в эвакуацию.

После войны в нашу деревню не вернулся никто… Отец потратил много сил и времени, чтобы узнать судьбу Салтычихи, но тщетно. В зрелом возрасте я возвращался в родную деревню. От дома Салтычихи ничего не осталось, но на пепелище я нашел резную из кости статуэтку, размером с голубиное яйцо, восточного толстяка с большими мочками ушей. Ещё до безумия, когда Салтычиха угощала меня клубникой, я видел эту статуэтку в её доме. Она тогда сказала, что это единственная память о её муже, который привез статуэтку с японской войны.

Теперь эта странная статуэтка напоминает мне о старушке, спасшей всю нашу деревню от голодной смерти не смотря на все оскорбления и унижения, которым мы её подвергли…