Рыжая

Глава 1. Мертвая русалка

1886 год. Осень. Франция, Ментон.

18 сентября 1886 г. в газете Le Figaro опубликована статья французского поэта Жана Мореаса «Манифест символизма». Одним из наиболее значимых произведений для символистов стал сборник Шарля Бодлера «Цветы зла» (Le Fleurs du mal, 1857 г.)

— Что у тебя по утопленнице, Жак?

— Видите ли, Максимилиан, опрос местных жителей ничего...

Помощник комиссара не договорил. В коридоре загремело, раздался топот и возмущенные возгласы дежурного. В бюро ворвался Понс Лепетит, молодой рыбак. Его дикий блуждающий взгляд остановился на комиссаре, юноша, тяжело дыша, попытался выговорить:

— Месье Легран! Месье Легран! Там... там… на берегу!

— И тебе доброго утра, Понпон. Успокойся, сядь. Жак, налей-ка ему воды.

Понс дергая кадыком, шумно опустошил стакан, заливая водой задубевшую от соли рубаху и, обессилев, опустился на стул. Наконец он отдышался и объявил:

— Там, у Красных скал опять утопленница, месье комиссар! Вся такая… — он растопырил скрюченные пальцы, пытаясь объяснить, как выглядит очередная жертва стихии, но не преуспел. — За что мне это проклятие? — Понс чуть не плача умоляюще посмотрел на Максимилиана.

На то была причина — он уже два раза прибегал в участок с этой ужасной новостью. Море с пугающей периодичностью выносило на берег исключительно женщин не старше тридцати, а полицейские не успев разобраться с очередной утопленницей, снова получали новую загадку.

— Опять?! Это, знаете ли, переходит все границы! — вскричал комиссар.

— Не говори чепухи Понпон, — успокоил юношу Жак. — Дело вовсе не в проклятии. Ты как рыбак должен понимать, что утопленников приносит туда подводное течение. Знать бы только откуда…

— Значит, вы не думаете что это я, месье комиссар?

Максимилиан не говоря больше ни слова поднялся, махнул рукой, и не мешкая, пошел на выход.

Комиссар полиции приморского городка Ментон, Максимилиан Легран полностью соответствовал своему имени[1]. Высокого роста и необъятной ширины человечище, этакий провансальский сын Грангузье и Гаргамелы[2], он всегда сидел на двух стульях в прямом и переносном смысле.

Из-за своего огромного роста и веса Максимилиан подставлял к рабочему столу второй стул и, исполняя обязанности начальника полиции, ему приходилось следить за порядком на улице как простому ажану[3].

Ментон городишко маленький, но народу всякого хватает. Тут и итальянцы, и чопорные англичане, и сорящие деньгами русские. Свои тоже едут лечиться или, наслушавшись восхищенных отзывов и рассказов об этих местах, приезжают доживать свой век.

Одну из этих красивых выдумок можно найти в любом путеводителе. Возьмите например новейший «Midi de la France[4]» Бедекера, 1886 года издания: «когда Адама и Еву изгнали из рая, Ева взяла с собой лимон. Адам очень боялся Божьего гнева и попросил ее выбросить фрукт, но по пути Ева никак не могла найти какое-нибудь достаточно красивое место достойное этого плода.

Ментон, Франция 1886 г.

В конце концов, они оказались на побережье где через века люди возведут стены города Ментон. Когда они увидели живописную бухту Гараван, Ева осознала, что эти места напоминают ей утраченный рай. Она решила посадить лимон в этом удивительном уголке».

Сказка конечно, но сейчас все склоны заросли лимонными и апельсиновыми деревьями и Ментон действительно райское местечко.

— Четвертый утопленник за два месяца и опять женщина. Как по расписанию! — прогремел в утренней тишине мощный бас комиссара.

Максимилиан, сморщив рыхлый крупный нос, с отвращением и жалостью рассматривал тело красивой молодой девушки, вымытое на песчаный берег ночным штормом. С первого взгляда на жертву нашлось объяснение растопыренным пальцам Понса: окоченевший труп скрючило в самой непотребной позе, какую только можно вообразить. В распущенных волосах утопленницы запутались тонкие нити ярко-зеленых и коричневых водорослей, делая ее похожей на русалку, а разодранное, когда-то белое платье клочьями висело на бледном исцарапанном о камни теле.

— И до сих пор не ясен мотив! Ставлю десять франков что, как и у остальных жертв никаких следов изнасилования.

— А если это итальяшки шалят? До Вентимильи рукой подать… — неуверенно выдвинул версию Жак, помощник комиссара. Это был щуплый неказистый человечек, совсем не Пантагрюэль[5], полная противоположность своему шефу.

— Вот и поезжай, проверь. Только как ты объяснишь, что одной из утопленниц оказалась Мари Робер, куртизанка из самого Парижа? Она единственная кого опознали, хотя при ней не было никаких бумаг, только шпилька в руке.

Комиссар, наконец, отвел взгляд от ужасной находки.

— Можно я пойду, месье Легран? — Неуверенно спросил Понс, решившись прервать рассуждения полицейских. Ему хотелось поскорее покинуть это страшное место как магнит притягивающее утопленниц.

— Да, конечно, Понпон, ты свободен. Передай мое глубочайшее почтение матушке. Загляну к обеду, что-то давно я не ел жареной рыбки.

Смотря в спину удаляющегося юноши, комиссар мечтательно произнес:

— Несчастный молодой человек, растет без отца. Его мать мадмуазель Лепетит[6] самая красивая женщина во всем Провансе… и она готовит самую вкусную жареную рыбу. Знаете как?

Жак скептически приподнял бровь.

— Рыбу надо выдержать в молоке минут десять, слегка обвалять в муке смешанной с солью и обжарить в оливковом масле. Затем красиво выложить ее на блюдо, посыпать перцем и измельченной зеленью. Но это еще не все: оливковое масло надо слить со сковороды, на его место положить сливочное, влить лимонный сок и кипятить до тех пор, пока соус не окрасится в коричневый цвет. И залить им рыбу. М-м-м… волшебно!

Жак кашлянул. Комиссар смутившись, вернулся к делу:

— Но с мадам Робер все было более-менее ясно — у яхты «Ondine[7]» из Вильфранша очень широкие окна и официальное расследование пришло к вполне логичному заключению, что мадмуазель Робер, изрядно выпив шампанского, присела на подоконник окна каюты….

— Иллюминатора, — перебил его Жак.

— Да, верно. А когда яхту качнуло, она выпала из иллюминатора и утонула. Друзья и близкие с этой версией согласились, с учетом замены шампанского на кокаин, к которому мадмуазель Робер пристрастилась в последние годы. Кстати можно предположить что остальные жертвы — представительницы этой профессии. Весьма вероятно что наш визави маньяк.

— Посмотрите на ее безымянный палец, комиссар. Вряд ли дама полусвета удостоится такого подарка. Этому перстню лет двести и бриллиант не маленький, ему цены нет. Хорошо что здесь нелюдное место. — Жак наклонившись, закряхтел, пытаясь снять перстень с одеревеневшего пальца утопленницы, но ему это не удалось. — Ее нужно охранять, — проворчал он, — могут и с пальцем утащить.

Комиссар не ответил, снова погрузившись в мысли о еде. Жак, чтобы нарушить затянувшееся молчание, проблеял надтреснутым голосом:

— Ты помнишь ли, мой друг, что видел я с тобою

В один из теплых летних дней:

Ту падаль гнусную, у горки под сосною

Лежавшую, среди камней?

Задравши ноги вверх блудницею позорной,

Ядáми жгучими полна,

Валялась без стыда она, дыша тлетворно,

И будто ласкам отдана…[8]

— Жак, прекрати! Меня сейчас вывернет. Но твои вирши прямо в точку. Как же неловко распорядился случай, заставив ее окоченеть в такой позе. Ну и зрелище!

— Стихи не мои, это месье Бодлер.

— Значит, не боясь вас обидеть, я с чистой совестью могу сказать что стихи эти отвратительные.

Жак вдруг насторожился став похожим на гончую, взявшую след — его вихрастые черные волосы вздыбились, придав горбоносому лицу хищное выражение. Подойдя вплотную к несчастной утопленнице, он склонился над ней и удивленно воскликнул:

— Комиссар, смотрите, что это у нее? Вот тут…

— Что вы там разглядываете? Неужели вам приятно на это смотреть?

— Что это у нее на плече? Похоже на небольшой шрам от ожога в виде монограммы... DAM. Может, это Peine du dam[9], помните строки из катехизиса? Величайшая боль, которую может испытать разумное существо — боль от потери Бога. Зачем выжигать такое на себе?

— Не имею понятия, но вы правы, Жак! — воодушевился Максимилиан, рассматривая плечо жертвы. — Хоть какая-то зацепка. Знать бы еще, на каком языке. Вполне может оказаться русский.

— Или итальянский, — не унимался помощник, не собираясь отказываться от своей версии.

— Разошлите сегодня же эту примету по всем портам, в Ниццу, Канны, княжество и не забудьте Вентимилью. Это ваша догадка, вот и отрабатывайте. Надо бы проверить того капитана из Ниццы, кажется он русский. Правда парижане не рассматривали его в качестве подозреваемого, но ведь и столичные Видоки могут ошибаться. А сейчас мухой[10] за похоронной командой, надо эту несчастную как можно скорее определять на ледник.

Жак, увязая в песке, поплелся выполнять приказание, бормоча под нос:

— О да, прекрасная — ты будешь остов смрадный,

Чтоб под ковром цветов, средь сумрака могил,

Среди костей найти свой жребий безотрадный,

Едва рассеется последний дым кадил.[11]

Комиссар, покачав головой, устало уселся на теплый сухой камень ждать труповозку. Сел подальше от окоченевшей утопленницы, чтобы не чувствовать уже появившийся мерзкий сладковатый запах разлагающейся плоти. Девушка остекленевшим взглядом смотрела в небо, бесстыдно раскинув согнутые в коленях голые ноги и выставив перед собой руки со скрюченными пальцами, будто в порыве страсти царапая спину невидимого любовника.

Она принадлежала к высшему обществу, это очевидно не только из-за безумно дорогого кольца. Разорванное платье шито из шелка, да и хрупкая фигура утопленницы говорит о том, что жертва не привыкла к физическому труду. Значит, дело серьезное, возможен нежелательный резонанс.

Тишина после ночной бури, теплое осеннее солнце и беззаботное пение птиц настроили Максимилиана на философский лад:

— Все мы люди, но утони какая-нибудь прачка, никто и не вспомнит, а тут придется рыть землю и непременно найти причину. Несправедливо.

На базилике Сен-Мишель зазвонили колокола.

— Полдень.… Нет человека, что был бы сам по себе как остров. Каждый живущий — часть континента. Если море смоет утес, не станет ли мир меньше на одну каменную скалу, на поместье друзей, на твой собственный дом? Смерть каждого человека умаляет и меня, я един со всем человечеством. А потому никогда не надо гадать по ком звонит колокол: он звонит и по мне.

Максимилиан тяжело вздохнул.

— Прав ты был, островитянин[12]. А она поразительно похожа на русалку. Мертвую русалку. — Его мысли снова повернули не туда. — Русалка, рыба… жареная рыба. Скорей бы вернулся Жак. Как же хочется есть!

.......................................................

[1] Максимилиан Легран — Максимилиан (Maximilian) значение имени — «самый большой». Легран (Legrand) так французы называют высокого человека.

[2]Сын Грангузье и Гаргамелы — Гаргантюа, король государства Утопия из рода великанов, из романа «Гаргантюа и Пантагрюэль» французского писателя XVI века Франсуа Рабле.

[3]Ажан— французский полицейский, агент полицейской службы Франции.

[4] Midi de la France (франц.) — Юг Франции.

[5]Пантагрюэль — сын Гаргантюа.

[6] Лепетит (фр. Le petit) — французская фамилия, букв. перевод «Маленькая».

[7] Ondine (франц.) — русалка.

[8] Отрывок из стихотворения «Падаль» Шарля Бодлера. Сборник «Цветы зла». Стихотворение написано в промежутке между 1840 и 1850 годами. Точного датирования создания этого стихотворения нет.

[9] Peine du dam (фр.) — осуждение на вечные муки, проклятие.

[10] Во Франции наиболее распространенным прозвищем сотрудников полиции является слово «флик», появившееся в середине XIX века. Flic — искаж. нидерландск. «муха».

[11] Отрывок из стихотворения «Падаль» Шарля Бодлера.

[12] Имеется в виду Джон Донн (англ. John Donne; 1572—1631) — автор высказывания «Нет человека, что был бы сам по себе, как остров…». Английский поэт и проповедник, настоятель лондонского собора Святого Павла, крупнейший представитель литературы английского барокко.

Глава 2. На Хитровке

1880 г. Лето. Российская империя, Москва.

12 февраля указом Александра II учреждена «Верховная распорядительная комиссия по охранению государственного порядка и общественного спокойствия».

Московское воскресное утро всегда начинается с натужного гудения колокольного благовеста. В лавках и магазинах уже кипит и выплескивается на мостовую нервный и шумный воскресный торг, рассыльные мальчишки в белых фартуках несут на головах корзины с покупками. Катят подводы груженые дровами, молоком, курами, сеном. Грохоча по булыжникам, трюхают еще сонные извозчики.

Неспешно тянутся богомольцы с котомками за спиной, прибывшие в Москву поклониться святыням. Улицы заполняют чиновники в форменных фуражках с бархатными околышами, гимназисты, студенты, подмастерья, босяки в опорках и лохмотьях и с испитыми синими лицами. Прогуливаются «веселые» девицы, засветло вышедшие на свой некрасивый промысел, идут по своим делам попы, монахи, офицеры с шашками как у городовых, кадеты со штыками в черных кожаных ножнах. Всех и не перечесть.

После одиннадцати выплывают на прогулку нарядные светские дамы, по двое или целыми цветниками, расточая вокруг себя одуряющий аромат от современного парижского алхимика Герлена, нашедшего средство возвращать молодость и красоту. Следом появляются представители золотой молодежи или по меткому выражению поэта «пустоты вековой и наследственной праздности дети». Позевывая, они направляются на бульвар для моциона перед завтраком, или становятся группами в Солодовниковском пассаже, бросая лакомые взгляды на проходящих дам.

Сюда, на Кузнецкий мост Пелагея приходила пешком — всего-то три версты от родной Пречистенки. Когда была свободна от работы в швейной мастерской, она любила поглазеть на прохожих, рассмотреть витрины, мысленно примеряя на себя наряды.

Солодовниковский пассаж 1880 г.

Кузнецкий мост это Мекка, священное место московских и провинциальных модников и модниц. Естественно, товары в местных магазинах необоснованно дорогие, но фраза «куплено на Кузнецком мосту» действует гипнотически и придает каждой вещи особенную прелесть.

Пелагея не считала себя такой уж красавицей, и в шутку всегда говорила, что лет триста назад ее сожгли бы на костре за ведьмовство. Рыжие кудри ниже плеч, белая кожа без единой веснушки и пронзительный взгляд глаз цвета травы — все это наводило на мысль, что кто-то из родственников погулял на стороне в свое время. В семье все были русые, как маменька, или чернявые, в отца. Ростом Пелагея была невысока, но складна фигурой. «Тоща и глазаста как барынька» отзывались о ней соседи, но делали это не со зла, а из сочувствия.

«Да уж, не сорокаведерная бочка[1], мечта купца. И слава Богу. Ненавижу эти денежные мешки на ножках. Чванство одно», — думала она, когда мать в очередной раз вздыхала, что «дочь на выданье, а кто на такую тростину посмотрит». У купечества до сих пор во всей неприкосновенности оставались вековые обычаи и старинный, еще допетровский идеал женской красоты — ценилась особа очень полная, дородная, ярко-румяная и чернобровая. А матери думалось, что ее дочь только с купцом будет счастлива и обеспечена до конца дней.

О красивой жизни, удачном замужестве и достойном положении в обществе она конечно мечтала. На папеньку рассчитывать не стоило — он всего лишь учитель французского в недавно открытой Елизаветинской гимназии на Маросейке, с неплохим доходом в восемьдесят рублей. Правда, этого едва хватало на содержание их небольшого деревянного дома в Троицком переулке. Хорошо, что есть небольшой сад и огород, кое-как позволяющий сводить концы с концами.

Дом достался им от прабабки Акулины. Говорят, сам Пушкин посвятил ей стихи. А еще говорят, что она умерла молодой от холеры, утянув за собой какую-то знатную персону, сгубившую ее мужа. Темная история. Прадеду не хватило всего нескольких лет, чтобы дослужиться до чина и получить дворянство. Это обстоятельство всерьез омрачало мысли Пелагеи из-за досадной невозможности достойного брака. Не за купца же замуж выходить? Мечты о балах и путешествиях никак не вязались с замужеством на миллионщике, торговавшим китайским чаем или пусть даже солью.

Ведь купец это кто? Мужичок, серая кость. Вырвавшись из деревни смолоду, начинает сколачивать свое благополучие. Торгует сбитнем на Хитровом рынке, продает пирожки, льет конопляное масло на гречишники, весело выкрикивает свой товаришко и наблюдает за стежками жизни, как и что зашито и что к чему пришито. Он сам зачастую ночует с бродягами на том же Хитровом рынке или на Пресне, ест требуху в дешевом трактире, вприкуску пьет чаек с черным хлебом. Его не смущает, каким товаром ему приходится торговать. Сегодня иконами, завтра чулками, послезавтра янтарем, а то и книжками. Таким образом, он делается экономистом. А там, гляди, у него уже и лавочка или заводик. А потом, поди, он уже первой гильдии купец. Ни звания, ни заслуг, так мужиком и помрет. На что ей такой сдался?

Мысли об устройстве своей никчемной жизни моментально улетучились, как только она остановилась у магазина с богато оформленной витриной, где торговали самой располедней модой. Чисто протертое толстое стекло открывало прелестный наряд, для наглядности надетый на портновскую куклу. Солнечные блики переливались на складках пышной юбки, притягивая взгляды блеском шелковой ткани.

— Вот бы мне такое! Тогда бы на меня смотрели совсем по-другому. Одень меня в господское платье и со мной любой офицер танцевать пойдет. Все скажут — барышня!

Пелагея во все глаза рассматривала свою мечту, темно-синее платье. Свободно ниспадающее вдоль бедер, оно расширялось книзу и образовывало форму изящного колокольчика. Затянутая в корсет талия, широкие рукава у плеч, сужающиеся к локтю как баранья ножка. Красота!

Она мысленно добавила к платью короткие перчатки тонкой материи, шляпку с вуалькой, чулки, и чудесную новинку, появившуюся в Москве только год назад: «Les cris de Paris[2]» — пояс для чулок[3]. Оставшись довольна примеркой пошла дальше, представляя себя дамой света. Даже походка изменилась — приобрела ту изящную плавность, которая свойственна только великосветским барышням. Со стороны это выглядело весьма комично, но ей было все равно.

— Когда-нибудь, это платье будет моим! Еще совсем немного подкопить, и тогда...

Что «тогда», она пока не могла себе даже представить.

— Как стать частью чужого для меня мира? Примут ли? Посчитают за свою? А что для этого нужно? Читать книги, как советует отец? Неужто, они все такие начитанные, как папá? Или достаточно иметь много денег, чтобы позволить себе то, что для этих людей обыденность?

Сто вопросов и ни одного ответа. Но Пелагея знала одно — рассчитывать нужно только на себя, никакая золотая рыбка не сделает ее столбовой дворянкой, а уж владычицей морскою тем более. Она бросила бесполезные рассуждения и сосредоточилась на деле, внимательно посматривая по сторонам.

Кроме богатых витрин, было еще одно обстоятельство, тянувшее ее сюда каждый свободный день. Своего рода страсть, с недавних пор не отпускавшая Пелагею, страсть, привносившая острую перчинку в ее пресную размеренную жизнь. А что может быть скучнее повседневной жизни? Само слово «повседневность» олицетворяет скуку, рутину и однообразие. С этим она успешно справлялась, благодаря обучению у одной интересной особы, но об этом несколько позже.

Проходя мимо группы скучающих молодых людей, Пелагея споткнулась. Налетев на усатого красавца в сюртуке и огромным перстнем на пальце (усишки надо сказать премерзкие, тонкие как дамские брови), на мгновение прижалась к нему по всей науке. Скользнула пальцами по карманам и тут же отпрянула, пробормотав «ой, какая я неловкая, сударь». Стыдливо опустив глаза, она поспешила прочь. Этот неожиданный и стремительный пассаж не занял и нескольких секунд.

За спиной послышались удивленные восклицания и смех:

— Осторожно, барышня! Хороша девица!

Хитренький тенорок пропел сочиненные тут же стишки на мотив «La donna e mobile»[4]:

— Рыжая девушка, склонна к паденьям

И ног сплетенью, как с перепою!

Деньги вытаскивай, сельтерской наливай…

Дальше она не расслышала. Пошлость, победоносно прозвучавшая в этой песенке, ничуть ее не смутила. «Про деньги вытаскивай, это он верно», — ухмыльнувшись, подумала Пелагея. Она отошла от навязчивых красиво одетых молодых людей, свернула в проулок, и раскрыла добычу. Пухлый книжник, или как сейчас модно говорить на французский манер — портмоне. Сто пятьдесят рублей ассигнациями! Носят же с собой люди такие деньжищи. Это же почти две папенькиных зарплаты. Сердце радостно забилось: вот тебе и платье!

Пелагея почувствовала на плече легкое касание и обмерла. Попалась! Кто бы это ни был, она ни полсловечка не скажет, а книжник нашла, и все тут.

— Барышня, что ты мне среди здесь пуговицы крутишь, я интересуюсь знать? Нехорошо без спросу. — Раздался за спиной тихий вкрадчивый голос.

Она медленно обернулась, приготовившись бежать. Рядом стоял бородатый мужичок в дорогом рублевом картузе, надвинутом на глаза. Одет как приказчик, давно потерявший место: выцветшие штаны, такие старые, что казалось, они из пестряди[5], сшитые много лет назад на куда более плотного мужчину. Сапоги, кургузый пиджак, но под пиджаком тельняшка. Кто его знает, кто таков. Резко сорвалась и побежала. Куда там! «Приказчик» тут же нагнал ее и, обхватив за пояс, зачем-то приставил к шее монетку. Пелагея побрыкалась и затихла — пятак оказался непростой, острее «Золингена».

— Ша, девонька, не бежи так шустро, я-таки добрый. И имею тебе кое-что сказать.

Мужичок отпустил ее и развернул к себе.

— Вы из п-полиции? — Испуганно пролепетала Пелагея первое, что пришло на ум.

— Замолчи свой красивый рот! Я писарь, Кислым кличут.

— Кто? — От такой дефиниции Пелагее легче не стало. — Это прошения и письма на заказ?

— Тю-ю-ю… чтобы да, так нет. — Мужичок махнул рукой на такую несусветную глупость. — Разуй глаза, возьми их в руки!

Сняв картуз, он показал изнанку — на внутренней стороне был пришит затертый от времени и грязных волос трефовый туз. Не дождавшись должной реакции от прыткой девицы, сделал какие-то только себе понятные выводы и объяснил:

— Ты вот одними щипанцами работаешь, а у меня вишь, струмент особый имеется, писка называется.

Он снова показал заточенный с одного края пятак.

— Я карман или поклажу расписываю — вжик, а потом оп-па!

Кислый изобразил, как он делает «вжик» и «опа», сначала чиркнув перед ней монеткой, а потом задвигал рукой, будто сгребая крошки со стола. Пелагея немного успокоилась. Раз сам по карманам промышляет, значит, в полицию не потащит. Тогда чего привязался?

— Чего надо-то? — спросила она осмелев.

Писарь вынул из кармана пиджака маленькую трубку. Сноровисто заправил ее махоркой из того же кармана, раскурил.

— Вот только не раздувай щеки.… Пугать не буду, вижу, что ты хорошо грамотная, ничего не скажешь. Такие люди нам не без надобности. Есть в тебе и фарт и кураж, но если хочешь гешефт иметь, надо вежливость сделать обчеству. Лови ушами моих слов: в Каторгу тебе дорога, что на Хитровке. Спросишь Ферзя, его там все знают. Скажешь, Кислый прислал. Наперед знай, нас бояться не надо, если с нами по совести, то и мы не сделаем тебе весело. Ферштейн? Босота опять же будет приглядывать.

— Какая еще босота? — Не поняла Пелагея, устав от странного и смешного говорка этого невзрачного мужичка.

— Огольцы[6] рыночные, заодно мосеров пасут. Обратно, если атас какой, сразу предупредят. Они-то мне тебя и сдали.

Кислый задумался, почесал заросшее светлыми волосами горло.

— Что ты такое знаешь, чего я тебе еще не рассказал? Да! Будешь треть с дневного хабара в общак отдавать. Дай-ка…

Он отобрал у Пелагеи только что добытый лопатник, пошелестел купюрами, и выудил пять красненьких.

Десять рублей («красненькая») и пять рублей 1880 г

— У нас все по-честному, уж будь благонадежна. Если я взял хрусты, Ферзь это как мою протекцию примет. Но пока не явишься в Каторгу, сюда не суйся! Щипанцы обломают, и будешь иметь бледный вид. А зачем тебе этот гембель? Не делай маму сиротой, делай свою походку по направлению от здесь, и чтоб я тебя долго искал! Ну, бывай, лиса, авось свидимся.

Кислый исчез в подворотне, как и не было его. Пелагея дрожащими руками вынула оставшиеся купюры, размахнулась и швырнула портмоне в сточную канаву. Позабыв о платье и красивых витринах, припустила прочь, в другую сторону от подворотни, где скрылся «добрый дядька».

Наняла извозчика, лишь бы скорее оказаться дома. Хотелось, как маленькой спрятаться под одеяло с головой и никого не видеть. Поплакав и немного успокоившись, решила рассказать Жоржу. В конце концов, он всему ее научил и втянул в это дело.

Вышло это так: шесть лет назад, едва Пелагее исполнилось двенадцать, родители отдали ее в обучение знакомой «мадаме», швейке с соседней улицы. После постижения нехитрой науки, Софья Петровна убедившись, что у Пелагеи стало получаться, доверила ей раскрой ткани, пришивание пуговиц и подкладки, и платила за эту работу двадцать рублей в месяц. Не бог весть что, но родителям все же поддержка.

У Софьи Петровны в свои тридцать пять лет казавшейся Пелагее ужасно старой, был ухажер. Как потом выяснилось, Жорж оказался марвихером, специализировался на воровстве в высших кругах, посещал театры и приемы, промышлял золотом и дорогими мехами. Галантный кавалер приносил Софье Петровне подарки, водил по ресторациям, и нередко сиживал с ней за портьерой, пока Пелагея склонившись над раскроечным столом, возилась с очередным заказом.

Как швея, Пелагея сначала оценивала человека по тому, как он одет. Жорж ей понравился. На нем прекрасно сидел отлично сшитый пиджак самой тонкой материи и мастерски повязанный галстук. Жилет подобран со вкусом, на песочных брюках ни единой складочки и довершали этот ансамбль мягкие туфли светлой кожи.

Жорж сразу обратил внимание на тонкие пальцы Пелагеи. Посетовав, что она «портит такой потенциал» иголкой, он взялся обучать ее своему хитрому ремеслу. Разумеется, втайне от Софьи Петровны. Если бы она узнала, чем занимается ее «дуся», немедля бы его прогнала и вернула подарки. Она гордая.

В силу возраста, Пелагея воспринимала это как игру. Жорж надевал на портновскую куклу пиджак и, завесив его колокольчиками, заставлял свою ученицу вынимать из карманов платок, гребенку или портмоне. Если звенел колокольчик, все начинали сначала. Постепенно она вошла во вкус — незаметно вытащить что-то из наружного кармана для нее уже не составляло труда.

Потом они перешли к более сложной науке: тесный контакт и внутренние карманы. Поскольку сценарий «обознался» из арсенала «обнимал» не подходил молодой девушке, они тренировали «ой, какая я неловкая, сударь». В уличной толчее это самый верный прием. Нужно сделать вид что споткнулась и непременно опереться грудью чтобы «карась» стушевался от такого с собой обхождения и не обратил внимания на пальцы, шарящие по карманам. Пелагея раз за разом, падая в объятия Жоржа, научилась мастерски вытаскивать содержимое и из внутренних карманов.

С тех пор сама того не подозревая она стала принадлежать к элите воровского мира, к «щипачам». Но Жорж не рассказывал ей всего, считая ее еще слишком маленькой.

***

На следующий день после встречи Пелагеи с Кислым Софья Петровна отправила ее на Волхонку отнести готовый заказ купцу Караваеву. Проходя мимо храма Христа Спасителя Пелагея остановилась, заинтересовавшись непонятным сборищем. Этот красивый храм начали строить когда ее еще на свете не было и вот теперь дело похоже подходит к концу — уже закончены работы по устройству набережной, площади перед храмом и даже установлены электрические фонари.

Вокруг одного из таких фонарей толпились любопытные, ведь природа электрического света простой публике была еще не ясна. Под фонарем разгорелся жаркий спор:

— Вот и сам разбери таперича, что тут горит! Огарок не огарок, кислота не кислота, и масла не видать, — проворчал старичок татарин с бородой как дамская подмышка.

— А что тогда? — пробасил долговязый мастеровой. — Раз горит, значит, масло или жир. Дрова-то куда тут?

— Да вот же, проволока, по ней и идет жидкая горючка, а может и газ! — крикнули из толпы.

Все согласились, и сошлись на том, что оно, то, что горит, «лектричество», надо полагать с тюленьим жиром или скипидаром, и накачивается в светильню по проволокам.

Храм Христа Спасителя 1880 г.

Послушав спор, Пелагея улыбнулась. Папенька ей объяснял про электричество. Хотя она не все поняла, дело тут было точно не в скипидаре. У них на Пречистенке в доме купца Хлудова уже было такое освещение, горело ярко как во дворце, но и часто ломалось, поэтому семья нередко сидела в темноте и по старинке жгла свечи и керосин.

Ради тренировки она прошлась по карманам публики побогаче, а напоследок разыграла из себя «ширмача». Прикрыв руку объемным свертком со старинного покроя чуйкой, Пелагея залезла в карман благообразному господину с тросточкой, спросив у него дорогу.

Но чистый господин, не иначе какой-нибудь профессор, оказался не в меру внимательным. Почуяв неладное, он крепко схватил Пелагею за руку с зажатыми в ней рублевиками. Красный от возмущения он закричал, срываясь на визг:

— Что же это, господа? Обокрали? Меня обокра-а-али! Полиция!

В толпе увлеченной спором еще не успели сообразить, что происходит, а Пелагея уже неслась на всех парах в сторону узкого прохода между заборами. Почувствовав резкую боль в ноге, профессор расхотел требовать справедливости — бесстыжая воровка, пребольно припечатав каблуком носок его легкой туфли, вырвала руку и была такова.

Никто не собирался ее догонять, она уже была слишком далеко. Пропетляв по закоулкам, Пелагея остановилась отдышаться. Спасибо Жоржу за науку, если бы не он, вряд ли ей удалось сбежать, а попасться из-за такой мелочи обидно вдвойне — весь улов тридцать рублей с медяками и какие-то бумажки.

Довольная успехом и избавлением, она добралась до купеческого дома.

На крыльце с балясинами сидел молодой человек, прикрывая левое ухо. Длинноволосый, одет по купеческой моде в рубаху, жилетку и штаны в тонкую полоску, заправленные в сапоги. На голове картуз. По всему видать, Караваевский отпрыск.

Пелагея робко кивнула.

— Я вот, чуйку для вашего отца…

Младший Караваев ожег ее недобрым взглядом и буркнул:

— Стучите.

На стук одернулась оконная занавеска, выглянула дородная матрена с насурьмленными бровями, и тут же скрылась.

— Желал бы я знать, какая скотина ходит здесь и не затворяет дверей? — громко заворчал кто-то в сенях. — Убрать этот мусор! Зачем оно здесь валяется? Держим двадцать прислуг, а порядка меньше чем в трактире. Кто там стучал?

— Это от швейки, кафтан тебе принесли, — отозвалась давешняя бровастая матрена.

— Шляются тут… дармоеды!

— Тебя не поймешь, Степан Федорович. Сам приглашал ее, а теперь бранишься.

— Я не бранюсь, а говорю. Занялась бы чем-нибудь матушка, чем сидеть этак, сложа руки и на спор лезть! Не понимаю этих женщин, клянусь честью! Не по-ни-ма-ю! Как они могут проводить целые дни без дела? Муж работает, трудится как вол, как скотина, а жена, подруга жизни сидит как цацочка, ничего не делает и ждет только случая как бы побраниться от скуки с мужем. — Ругавшийся громко икнул. — Пора матушка оставить эти привычки! Ты давно уже не барышня, а мать, жена! Отворачиваешься? Ага! Неприятно слушать горькие истины?

— Странно что горькие истины ты говоришь, только когда у тебя печень болит.

— Да, начинай сцены, начинай…

— Ты вчера был за городом? Или играл у кого-нибудь?

— А хотя бы и так? Кому какое дело? Разве я обязан отдавать кому-нибудь отчет? Разве я проигрываю не свои деньги? То, что я сам трачу, и то, что тратится в этом доме, принадлежит мне! Слышите? Мне!

Судя по крику, слова о тратах предназначались и сыну, сидящему на крыльце. Пелагея, смущенная, что приходится выслушивать семейный скандал, в замешательстве попятилась от двери. Наконец открыли.

— Ну, что там? Давай.

Волосатая лапища высунулась из приоткрытой двери, схватила сверток и исчезла.

«И мама хочет мне такой судьбы? Бррр... Ни за что! Это же клетка на всю жизнь», — с отвращением подумала Пелагея.

— Вы простите моего отца, — послышалось за спиной. — Я сам вот пережидаю бурю, так сказать. Отец невыносим, когда проиграется.

Младший Караваев поднялся и кивнул, представляясь:

— Петр.

— Пелагея, — представилась и она, не подозревая еще, какую роль сыграет в ее судьбе это знакомство.

— Хотите я вас провожу? Сил нет терпеть такое. И мы, может быть… поговорим, чаю…

— Никак невозможно, не обижайтесь. Хозяйка заругает.

Вот еще, ухажер нашелся. Хитрый какой! Отказала, но дорогой шла и улыбалась. Хоть и купец, но Караваев первый в ее жизни человек кто предложил проводить, поговорить. Да и вообще обратил на нее внимание в известном смысле. Это ведь свидание получается? А она его оттолкнула. Невежливо. Может статься он хороший человек. Нет, он купец и все тут! Пелагея решила не изменять своим принципам.

В мастерскую она вернулась возбужденная через край от впечатлений. Дверь звякнула колокольчиком, за портьерой что-то упало, рассыпалось и с дробным стуком весело заскакало по полу.

— Я сейчас, — глухо донеслось из-за портьеры.

Но вместо Софьи Петровны в зале появился красный и расхристанный Жорж.

— Как живешь, егоза? — спросил он, будто ничего не произошло.

Пока Софья Петровна прибиралась и приводила себя в порядок, Пелагея шепотом рассказала Жоржу о своем приключении на Кузнецком мосту.

Он удивился, нахмурил брови и так же шепотом ее отчитал:

— Почему начала без спросу работать? Думаешь, что все уже умеешь? Могло ведь очень плохо закончиться, я эту публику знаю.

— Обещал какие-то щипанцы поломать… — дрожа прошептала Пелагея.

— Так карманники пальцы называют. А что он еще говорил?

— Он как будто по-нашему разговаривал, но путано так, ничего не поймешь. Какой-то гембель, мосеры… и вот еще: делай свою походку по направлению от здесь. Разве так нормальные люди говорят?

Жорж облегченно рассмеялся.

— Это Кислый, он из Одессы, там все так разговаривают. Его не бойся, он и мухи не обидит. Ладно, сделаем вот как...

***

Пелагея ради экономии керосина в лампе сидела у окна, вышивая красными нитками по столбику мужской сорочки. Заметив подъехавшего к дому извозчика, она бросила взятое из мастерской шитье и суетливо засобиралась. Накинула на плечи платок, второй повязала на голову. Без платка и белого воротничка на старом коричневом платье она выглядела как загулявшая курсистка из папенькиной гимназии спьяну где-то потерявшая форменный передник.

— Ты куда это? — встревожилась мать, как и все соседи, выглядывая из окна и изучая пролетку. Извозчики в их переулке, где жил небогатый люд бывали очень редко, поэтому всегда вызывали интерес.

— Жорж нашел хорошего клиента, надо снять мерки. Очень срочный заказ, — сходу придумала она не бог весть какую отговорку.

Мать только покачала головой, но отпустила.

— До темноты чтоб вернулась!

— Мам, я же с Жоржем, что со мной будет? — Пелагея отмахнулась, но ее трясло от страха, ведь ей предстояло побывать на самом дне воровской Хитровки. И кто этот Ферзь?

Жорж сменил свой авантажный костюм, переодевшись по Хитровской моде — кепка-хулиганка, синяя с опояской рубаха и полосатые штаны, заправленные в начищенные до матового блеска сапоги.

— На Хитров рынок, любезный. Прошу поскорее, дама желает непременно с ветерком, — сказал Жорж и дернул ваньку за халат. Он сейчас был похож на неумело эстетствующего уголовника.

— Чур, меня, не поеду! — Испугался извозчик. — Разве за страх добавишь. — Стал изворачиваться хитрый ванька.

Тогда Жорж заговорил по-другому:

— Не дрейфь фраер, насыплю вдвое. Домчишь, сразу тикай, ждать не надо, — и сплюнул, цыкнув слюной сквозь зубы.

Обычно обещание двойной оплаты действовало как надо. Ванька хмыкнул, заломил на затылок мятый кучерский цилиндр и решительно дернул поводьями. Миновали Кремлевскую набережную, проехали бедняцкие хижины Зарядья, а Пелагея все молчала, крепко вцепившись в руку Жоржа. Он почувствовал ее состояние.

— Не трясись, я с Ферзем сам говорить буду, мы старые знакомцы. Выпишем тебе место.

Остановились в Петропавловском переулке, и Жорж не обманул, заплатил вдвое. Ванька, вжав голову в плечи, стегнул лошадку и укатил под свист хитрованцев, собравшихся поглазеть на прибывшую пару.

Пелагея оцепенела от страха, разглядывая обступивших их жителей Хитровки. Сколько рассказов и слухов гуляло по Москве о происходивших тут страшных делах и убийствах! Но что тут творится на самом деле, никто не знает. Впрочем, местные быстро потеряли к ним интерес, определив Жоржа как фартового, благодаря его маскараду. Да и гаркнул он на них, как и подобает статусу лихого разбойника:

— А ну, отвали, вша тифозная! Дорогу дай!

Под громкий шепот безногого калеки на каталке «мамзелька и ейный кот, кто ж еще. Сухаревские, видать», оборванцы разбрелись по своим делам.

В трактире с говорящим названием «Каторга», пристанище карманников и воров, чадном и душном от табачного дыма, отчаянно воняло кислой капустой. На грязном полу недалеко от входа лежала босая грудастая девка с окровавленным лицом. Лежала на спине и судорожно подергивалась. Изо рта шла кровавая пена. Видно была бита своим «котом», за какой-то проступок. Над ее головой, откинувшись на спинку самодельного стула, под звуки гармоники отставной солдат в драной шинели и опорках ревел дикую песню:

— Ка‑да я бы-ы-ыл мали-чик, ох, я слабоды-на‑ай

Не знал я го-о-ря да не-е, эх не нужды-ы,

В одну-у-у девчо-о-начку я влюбилса-а

И за нее я да па-а-а, эх пастрада-а-ал!

Половой с бутылкой водки и двумя стаканами перешагнул через лежащую девку и побежал дальше. Жорж, никого не спрашивая, сразу пошел в дальний угол. Там, во главе свежеструганного стола сидел мощный мужик с бритой головой и пудовыми кулачищами. Видимо сам Ферзь, всем ферзям ферзь.

Испуганно семеня за Жоржем, Пелагея настороженно осматривалась. Хриплые голоса, визг избиваемых баб, по‑здешнему «теток», сидящих частью в одиночку, частью гурьбой в заднем углу со своими «котами», хмурые выпивохи, заливавшие в себя водку целыми стаканами. Пелагее становилось все страшнее от того что происходило вокруг, но никому до нее не было никакого дела.

— Честной компании наше почтение! — поприветствовал всех Жорж, не выходя из образа.

— Ба! Высшее общество пожаловало! Каким ветром? Это маруха[7] твоя? — Лысый оскалился, а Пелагея от стыда и страха вжала голову в плечи.

— Недопонимание у нас произошло, Ферзь. Это Пелагея... моя хорошая знакомая, — затруднился в представлении Жорж. — Пальчики от бога, большой талант. По незнанию сунулась работать, а Кислый ее срисовал.

— Да, приносил он от нее хрусты, я знаю. Так вот ты какая, лиса-рыжуха. Ну, покажи, что умеешь, а там и поговорим. — Ферзь сыто отрыгнул, перекрестил рот и откинулся на стуле, дружелюбно рассматривая претендентку на работу.

Пелагея нерешительно взглянула на Жоржа, но тот только ободряюще кивнул. Она встала и прошлась по залу с немногочисленными в этот час посетителями, затылком чувствуя обращенные на нее взгляды от стола, где сидел Ферзь. Через несколько минут вернулась и вывалила на стол добычу из специально нашитого на платье кармана. Лопатник, скрученные на американский манер рублевики, бумажные пакетики с марафетом, карманные часы, и даже маленькая деревянная лошадка с мочальной гривой.

— Воистину, где черт не сладит, туда бабу пошлет. Убедила, — похвалил Пелагею Ферзь. — А теперь задачка сложнее. Верни все обратно.

Такое делать ей еще не приходилось. Пелагея, разволновавшись, на этот раз ходила дольше, вспоминая что у кого стянула. Последнему, усатому замухрышке не стала лезть в карман, чтобы незаметно вернуть часы, а подошла со спины и протянула латунную луковку:

— Вы обронили.

Усатый зыркнул на Пелагею, ожидая подвоха, но увидев, кто перед ним, «щедро» одарил ее медяком за честность и отвернулся. Ферзь показал большой палец и пригласил сесть.

— Молодца! Ну, Кислый, глазастый на талант! Смотрите доходяги как молодежь лихо выначивает[8].

За столом одобрительно загалдели. Жорж тоже выглядел довольным, и Пелагея успокоилась. Ферзь поставил перед ней треть стакана водки и не терпящим возражений голосом приказал:

— Пей, заведено так.

Он проследил как Пелагея морщась, выпила с таким видом, словно это была вовсе не водка, а уксус и спросил:

— Ты, рыжуха, как Сонька Золотая Ручка. Слыхала о такой?

Она помотала головой, жуя квашеный огурец, а Ферзь тяжело вздохнул.

— Эх.… Фартовая марвихерша, да Кислый говорит, попалась. Он же с ней в Одессе по карманам гулял. В Москву этапируют, каторга ей светит. Не дай Бог, тебе такую судьбину….

Пелагея даже перестала жевать, со страхом уставившись на лысого. Ферзь подмигнул и заговорил о главном:

— Не стремайся. Раз уж тебя на чистую публику тянет, что и понятно, — он накарябал ножом на столе треугольник, — кого же еще щипать? Рождественка, Театральная, Тверская. Гуляй рыжуха, лучшая променада в Москве. На халдыговине тож катайся, это только писарям запрещено. Там, правда, навар небольшой, публика бедная.

— Где кататься? — Не поняла Пелагея.

— На конке. Ничего, скоро привыкнешь к нашей музыке. И, раз Кислый вписался, пусть он с босотой тебя сведет. Треть ему будешь слюнявить. Нечего на Хитровку шастать, попортит еще кто по незнанию или пером по горлу, упаси Боже.

На этом аудиенция у местного царька карманников закончилась. Уже вечерело, когда они вышли из Хитровских закоулков и пошли пешком до Китай-города. Во-первых, проветриться после душной «Каторги» и поговорить, во-вторых, там проще нанять извозчика. Но разговор не клеился. Пелагея думала что это уже не игра, начинается какая-то другая, взрослая жизнь. Теперь она сама за себя и если что не так, придется ответ держать перед этими страшными людьми. С такими лучше не ссориться. Как там... щипанцы обломают? А что ей делать с работой у Софьи Петровны?

Жорж молчал, прекрасно понимая мысли спутницы.

— Не дрейфь, рыжик! Все будет хорошо. Переволновалась?

Она кивнула. Жорж подумал, и объявил:

— Надо бы устроить тебе праздник. Шиканем, егоза?

Пелагея недоверчиво посмотрела на своего теперь уже бывшего учителя.

— Но...

— Но не сегодня. В наших нарядах можно рассчитывать только на трактир с прусаками. Завтра заеду, готовься, — загадочно произнес он и добавил, будто прочитав ее мысли:

— С твоим талантом ты и сама себе скоро мастерскую откроешь, но Софью не обижай, останься пока у нее, она тебя ценит.

.......................................................

[1] Сорокаведерная бочка — мера не только объема, но и красоты.

[2] Les cris de Paris (франц.) — крик моды. Букв. «Крик Парижа».

[3] В 1876 году модельер Фереоль Дадье создал первый прообраз пояса для чулок.

[4] Начало арии «Сердце красавицы» из оперы Верди «Риголетто»

[5] Пестрядь — грубая льняная или хлопчатобумажная ткань из разноцветных ниток, обычно домотканая.

[6] Оголец (воровск. жарг.) — несовершеннолетний преступник.

[7] Маруха (воровск. жарг.) — развратная женщина, любовница.

[8] Выначить (воровск. жарг.) — вынуть из кармана.

Глава 3. В свете

Папá перед ужином, по своему обыкновению положив на стол «Русский вестник», устроил лекцию в воспитательных целях. Эти лекции он проводил регулярно, сам занимаясь образованием дочери, из-за нехватки средств для ее обучения в гимназии. В конце концов, девушке диплом не так уж обязателен.

— Как ты думаешь, Поля, что нужно для того чтобы человеку жилось на свете привольнее?

Пелагея не задумываясь, ответила:

— Деньги. То есть, много денег!

Отец сокрушенно покачал головой.

— Единственный путь борьбы с бедностью это знание и образование. Главная ценность в человеке — его духовное достоинство. Даже в Писании сказано: ибо, какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?

— Но без денег не станешь жить лучше. Как же можно купить новый дом без денег? Да что дом, простое платье захочешь купить, а не на что.

Она вспомнила сверкающую витрину с платьем своей мечты, и подумала, что уже достаточно накопила, чтобы стать счастливой обладательницей «пропуска в высший свет».

— Я вот работаю руками, но получаю копейки, — пожаловалась она, но тут же смутилась, подумав, что это прозвучало несколько двусмысленно. Знал бы отец, как именно она работает руками.

— Учись и читай. Читай книги серьезные, а жизнь сделает остальное. Деньги не цель, это всего лишь мера, эквивалент стоимости. Как из копеек составляются рубли, так и из крупинок прочитанного составляется знание. Только зарабатывая своими руками или головой, ты будешь по-настоящему счастлива. Вот, почитай, потом обсудим.

Отец передал ей журнал, держа двумя руками как великую ценность.

— Подросток Достоевского. Автор показывает как сквозь алчность, жажду наживы и разврат, формируется личность главного героя.

— Про какой еще разврат ты ребенку читать даешь? — всполошилась мать, слушая из кухни их разговор.

Она считала Пелагею отчаянной хулиганкой и воспитывала по-своему. С детства за всякие шалости расправа была короткая — пощечина, за ухо, за волосы, или подзатыльник. Проглотишь и пойдешь, как ни в чем не бывало, это и за обиду не считалось. Всех били, без битья обойтись нельзя.

— Не беспокойся дорогая, там нет никаких гадостей. Философский роман, не бульварщина.

Пелагея с кислой миной взяла журнал. Все-таки надо читать, отец не отвяжется, еще и экзамен устроит. Ее увлекало несколько другое чтиво, спрятанное от родителей под периной. Придется оторваться от занимательного романа «Мертвый осел и гильотинированная женщина» сочинения Жюля Жанена. Там как раз невинная красавица, весело скакавшая на ослике по лужайкам, уже утратила невинность и пошла по рукам. Вот за такое мать легко могла оттаскать за волосы, если бы поинтересовалась, что читает ее дочь.

Пелагея купила эту старую, еще тридцатых годов книгу у разносчика, «ходячей библиотеки» на Петровке. На ремешке закинутом на шею, у него висел небольшой ящик доверху заполненный и старьем и новинками. Поройся в нем и найдешь все что душе угодно.

Она едва добралась до третьей главы скучного «Подростка».

— Ну, вот же, что я и пыталась сказать. Идея его — стать Ротшильдом, то есть накопить много денег, а вместе с деньгами обрести могущество. Что не так-то?

За окном послышался шум подъезжающей пролетки. Наконец-то приехал Жорж. На этот раз нарядный, в черном сюртуке, дорсейском цилиндре и белоснежной рубашке с галстуком. И извозчик под стать — краснокафтанный, внушительный. Коляска щегольская, с рессорами. У Пелагеи испортилось настроение.

— Куда я в обносках, с таким кавалером? Тоже мне, Золушка.

Подумав, что неплохо было бы уже исполнить свою мечту, она вытащила из-за иконы все свои сбережения и сунула в потайной карман.

— Попрошу заехать в тот магазин, куплю все-таки платье. Эх, гулять, так гулять! Один раз живем.

Рассказав опять родителям об очередной примерке, и что заночует в мастерской, так как пора сдавать заказ, а ничего не готово, выскочила из дома и кинулась к Жоржу.

Жорж, тронув лихача, приказал:

— На Никольскую.

Он снова вел себя под стать костюму, но сегодня ему ничего не надо было придумывать. Жорж был такой всегда — спокойный, вежливый и воспитанный. Это в нем и привлекало. Если бы он был похож повадками на Ферзя или Кислого, Пелагея никогда бы не ступила на эту дорожку. С такими людьми ей не по пути.

— Пять рублев в два конца, вась-сиясь! — пробасил важный извозчик, и дорогой экипаж мягко покатил в центр города.

— Я хотела заехать...

— Да, — не дослушал ее Жорж, — все знаю. Сейчас тебя приоденем, а потом праздничный ужин.

Лихач привез их к Третьяковским торговым рядам, в магазин готового платья братьев Алексеевых.

— Чего изволите-с? — Бледный как от чахотки приказчик склонил голову, показывая идеальный пробор. Его гладко причесанные волосы, казалось, жирно смазанные маслом, уродливо обнажали красноватые глаза на бабьем опухшем лице.

— Оденьте эту даму по последней моде и поправьте куафюру.

— Слушаюсь-с! Приложу все старания-с, — ничуть не удивился такой просьбе и внешнему виду спутницы богатого господина любезный приказчик. — И белье прикажете-с? Шелковое, с лентами, вышивкой? Чулочки, пояс, Шантель, Мезон, Примадонна? — загнусавил он на французский манер волшебные для слуха Пелагеи слова.

Жорж покраснел и кивнул. Продавец увел смущенную Пелагею в недра магазина, показывая и настоятельно рекомендуя новые поступления «с самого Парижу», а Жорж, сидя в удобном кресле, принялся листать журнал «Вокруг света» доставляемый из Петербурга.

Третьяковские торговые ряды, магазин готового платья братьев Алексеевых

Увлекшись чтением про путешествие Миклухо-Маклая на «Витязе» в Новую Гвинею, не заметил, как пролетело две четверти часа, и вышла Пелагея.

Он мельком взглянул на какую-то даму, а она словно красуясь, встала перед ним в изящной позе. Жорж снова опустил глаза, но подхватился, поняв кто это. Платье того же фасона как и хотела Пелагея, но серо-голубое с цветочным орнаментом темнее на тон. Маленькая шляпка с затейливым украшением из искусственных цветов и ягод, причудливо заплетенные огненно-рыжие волосы. В руке Пелагея держала небольшой sac voyage[1] с удобной ручкой для путешествий. Выглядела она обворожительно. Жорж поднялся и галантно поклонившись, поцеловал ей руку, затянутую в тонкую перчатку.

Ей было даже страшно подумать, какую сумму сейчас выложит Жорж за наряд «по последней моде».

— Если не хватит денег, у меня…

Он молча приложил палец к губам, оглядывая свою преобразившуюся ученицу с головы до ног. Пелагея приподняла подол, показывая высокие ботиночки с рифленым рисунком как на платье.

— У меня нет слов! — смешался Жорж. — Только ты слегка перестаралась.

— Почему? — Удивилась Пелагея.

Жорж оглянувшись, прошептал:

— В силу твоей новой профессии ты должна быть неприметной. Хотя, с другой стороны, кто может заподозрить в таком милом создании лучшую щипачку Москвы?

— Так уж и лучшую? — Весело прищурилась Пелагея.

— Я таких как ты не знаю. Сам же тебя учил.

Подбежал приказчик, с поклоном протягивая счет.

— И еще, включите сюда, пожалуй, вот это ожерелье. — Жорж показал на длинную нить жемчуга.

— Отличный выбор, с превеликим удовольствием-с! — Согнулся еще ниже довольный приказчик.

— Пойдем, нам пора.

Жорж был сегодня щедр, любезен и галантен больше чем обычно. Пелагея начала подозревать что это неспроста. Не набивается ли он к ней в женихи? А как же Софья Петровна?

— Куда мы? — спросила она, когда они пошли пешком, не наняв извозчика.

— А мы уже на месте. — Жорж показал на вывеску гостиницы «Славянский базар», висевшую на фасаде соседнего дома.

Зала ресторана, переделанная из трехэтажного базара, поразила Пелагею своим простором и светом, проникающим через стеклянную крышу. Полюбоваться было на что: чугунные выкрашенные столбы с купидонами и завитушками, широкий помост, выступающий посередине. Ряд окон второго этажа, идущий овалом, с бюстами русских писателей в простенках, обои под изразцы, фигурные двери.

Черный с украшениями буфет под часами, покрытый сплошь закусками, занимал всю заднюю стену. По стенам пологие диваны темно-малинового трипа манили к себе за столы, покрытые свежим, глянцевито-выглаженным бельем. Были столики и поменьше, расставленные по обеим сторонам помоста и столбов.

— Жорж, я боюсь.

— Привыкай. Кстати, ты же по-французски говоришь?

— Да, папá учил меня с детства.

— Есть одна задумка. Будешь иногда помогать, вдвоем сподручнее. Теперь мне не кажется, что ты перестаралась с выбором одежды. Твое яркое преображение нам на руку, с тебя любой нормальный мужчина глаз не сведет. Надо только научить тебя, в чем разница между десертными и суповыми ложками. — Жорж улыбнулся. — Вот сегодня и начнем. Позже танцы, манеры, поведение в обществе.

У Пелагеи отлегло от сердца. Значит, Жорж не пытается за ней ухаживать, это хорошо. Такие отношения только все испортят.

— Как же трудно быть богатым! А Софья Петровна не обидится?

— Она дама понимающая, и знает, что с сегодняшнего дня я взялся обучать тебя светским манерам. Скажу тебе по секрету — я скоро сделаю ей предложение.

— Как здорово! — Пелагея захлопала в ладоши как маленькая.

— Первое правило: незамужняя девушка должна быть скромна и спокойна, но это не может быть сопряжено с неловкостью и застенчивостью.

Она обиженно опустила голову.

— Человек! — подозвал Жорж важного субъекта во фраке, когда они заняли пустой столик. Это оказался половой, но выглядел он так, будто у него у самого прислуги не меньше чем у герцога.

Пелагея наотрез отказывалась ужинать, чтобы не показаться невоспитанной, еще и Жорж напугал ее разными ложками. Опытный кавалер не приняв возражений, сделал заказ:

— Для дамы ягодное суфле, бисквиты, мороженое и кофе. Для меня скоблянку-нажарку и журавлика.

Когда официант с достоинством удалился, Пелагея растерянно посмотрела на Жоржа.

— Правило второе: если мужчина сопровождает даму, он должен предложить ей мороженое, прохладительные напитки или конфеты. Ты можешь и не есть.

Она только махнула рукой.

— Жорж, ты что будешь есть журавля?

Он похлопал глазами, но потом рассмеялся:

— Глупая, это коньяк. И тебе советую, расслабляет, а то ты какая-то напряженная.

Пелагея наклонилась над столом, и прошептала:

— А чем едят то, что ты мне заказал?

— Это все мокрые пирожные, поэтому едят этим, — Жорж показал на десертную ложку. — И вот еще что: этот ресторан пока единственное в Москве место, где половые носят фраки. Их называют человек или официант. Назвав их половой, ты выставишь себя в невыгодном свете.

Пелагее ужасно надоели эти уроки, хотелось поскорее снять платье с тугой шнуровкой, и давили не разношенные боты. Как оказалось красота вовсе нелегко дается, приходится терпеть и неудобства. Ее наряд Les cris de Paris по-настоящему вызывал крик и слезы.

Но беседа, сладости и коньяк в графине с изображением журавлей подействовали на Пелагею самым благоприятным образом — заблестели глаза и порозовели щеки. В ее голове опять заметались мысли об удачном замужестве, деньгах и красивой жизни.

— А скажи, Жорж, эти люди, — она обвела зал рукой, — они все при деньгах и достатке....

— Даже не думай! — отрезал Жорж. — Здесь птицы другие летают. В номерах такое проворачивают! Такие аферы, что нам и не снилось.

— Нет, я не об этом. Скажи, могу я прийти сюда одна, без тебя?

— А… О! — До Жоржа дошло. — Только замужние дамы могут отобедать тут без сопровождения. Если женщина одна на нее никто и не взглянет, таковы правила.

— Не-е-т, мне это не подходит, — разочарованно протянула Пелагея, — ты должен непременно с кем-нибудь меня познакомить. Понимаешь, того и гляди, мама сосватает меня за какого-нибудь купца.

Она сделала круглые глаза и доверительно прошептала:

— А я их ненавижу! Они толстые и грубые.

Пелагея рассмеялась, подперла кулачком подбородок и требовательно уставилась на Жоржа.

— Ты пьяна Поля, прекрати.

— Я? Пьяна?

Пелагея подалась вперед, но локоть предательски соскользнул, и голова мотнулась к столу. Розовая капля подтаявшего мороженого повисла на кончике носа.

— Я думаю, нам пора, — нахмурился Жорж, уже сожалея, что предложил ей коньяк.

Пелагея огляделась и успела заметить как на нее по-доброму улыбаясь, смотрит какой-то подтянутый усатый господин в генеральском мундире. Их взгляды встретились, и генерал смущенно опустил глаза. Она прыснула, вытерла нос и закапризничала:

— Если хочешь, иди. Веселье только начинается, мне думается, что и одна я без внимания не останусь. Благодарю тебя за наряды, я обязательно верну деньги, — она что-то быстро подсчитала в уме, — через две недели.

— Возвращать ничего не надо, Поля. Правило третье: женщина принимает услуги и любезности своего кавалера. Она вежлива и признательна.

— Да ну тебя с твоими правилами.

Она со значением посмотрела на генерала, и пьяно улыбнулась. Но, как ей показалось, весьма обворожительно.

***

Александр Борисович выглядел типичным служакой, не кончавшим университетов. А если дослужился до таких густых эполет, то человек он не робкого десятка и была возможность отличиться. Злопыхатель сказал бы о нем: «без роду, без племени, но извернулся, сделал блистательную карьеру в обход достойных». Это как посмотреть. «Достойные», то есть обладатели дворянского звания по праву рождения, зачастую оказывались неспособными к службе, просиживая штаны при штабе, а генерал — строевой офицер, прошедший не одну кампанию. Имея целый иконостас орденов на груди, он внушал уважение и доверие к своей персоне.

После знаков внимания от дамы за соседним столом он совершил самый смелый поступок в своей жизни — поборов природную застенчивость, генерал подошел, и, извинившись, представился. Не зная что делать дальше, смущенно что-то пробормотал, собираясь ретироваться, но Пелагея вскочила и усадила его рядом.

Познакомившись и поговорив с генералом, Жорж убедился, что Пелагее ничего не грозит, она остается в надежных руках. Он оплатил счет и откланялся. Впрочем, Александр Борисович и Пелагея вслед за ним тоже покинули ресторан. Так и не наняв извозчика, они долго гуляли вдоль по Никольской к Кремлю, занятые приятной беседой.

Пелагея вручив генералу свой новенький саквояж, неумело играя, делала глаза с поволокой строя из себя роковую красавицу. Нескромно прижимаясь, держала краснеющего по любому поводу Александра Борисовича под руку — вовсю использовала врожденную женскую природу, давая ему почувствовать себя сильным и нужным. Даже пошла на военную хитрость, сделав вид, что подвернула ногу. В новой обуви это было немудрено. Генерал подхватил ее на руки, да так и не опускал до самого Ветошного переулка, где квартировал по служебной надобности.

Генеральская квартира, конец XIX века

Разомлев от гуляний по ночной Москве, Пелагея сидела на мягкой софе в холостяцкой квартире генерала. Ей нравился этот крепкий для своих пятидесяти двух лет мужчина. Обходительный, в меру веселый. Сняв новые боты и поохав от облегчения, она, сославшись на духоту, попросила снова покрасневшего Александра Борисовича расслабить шнуровку на платье. Дерзко? Ей так не показалось. Попав в общество своей мечты, она хотела остаться собой, но не знала как. Слишком быстро все произошло. Конечно, в идеале хотелось бы быть похожей на Татьяну Ларину, не зря отец заставлял учить стихи:

Она была нетороплива,

Не холодна, не говорлива,

Без взора наглого для всех,

Без притязаний на успех,

Без этих маленьких ужимок,

Без подражательных затей…

Но как соблюсти эту середину не потеряв себя? Она совсем забыла что перестала быть собой, переодевшись в богатое платье. Выходило, что она лгала и генералу и себе. Наверное, так чувствовала себя Золушка, попав на бал — не зная правил и манер, остается только быть собой, и будь, что будет. Пелагее стало стыдно от того как она вела себя на прогулке.

Коньяк давно выветрился, появилась сладкая томность в теле и приятная сонливость. Под потрескивание свечи, клюя носом, Пелагея слушала убаюкивающий рассказ Александра Борисовича. По правде сказать, его история была совсем не к месту, такое рассказывают сослуживцам в курительной, но никак не даме в интимной обстановке. Но Пелагея простила старого служаку, она и сама не знала, как себя следует вести тет-а-тет с мужчиной. Генерал, спросив разрешения, закурил и продолжил:

— Как глупа, иногда бывает юность! Если бы теперь к моему опыту старого грешника да прибавить силу и смелость молодости! Как часто я штурмовал крепость, когда ее ворота были гостеприимно раскрыты. Сколько раз я принимал за суровый отказ самые решительные авансы... — Говоря это, генерал щурился от дыма сигары, мечтательно улыбаясь каким-то давно исчезнувшим образам.

— Было это очень давно, кажется в сорок восьмом. Я только начал свою военную карьеру, а наши войска занимались умиротворением Дунайских княжеств — Молдовы и Валахии. Мой ротный командир, необыкновенно свирепый с виду, но очень добрый усач, однажды пригласил меня к нему отобедать.

По правде говоря, я думал, что мне предстоит внушительная распеканция за какую-то непонятую мной тонкость солдатской науки. Но я ошибся. Капитан принял меня очень внимательно, и едва мы сели, как вошла его жена.

— Вот, Сашенька, — сказал он, — представляю тебе нашего прапорщика.

— Ах, какая она была милая эта Александра Борисовна! Да-да, к тому же моя полная тезка. Это нас сразу сблизило. Лицо у нее было такое волшебное, обрамленное пышными рыжими волосами.

Генерал посмотрел на слегка растрепанные рыжие кудри Пелагеи.

— Глаза темно-карие... А губы! Именно в губах и заключалось все очарование ее лица. Я никогда потом в жизни не видел таких губ, немного припухших как будто после поцелуя, прекрасно изогнутых, свежих и выразительных. С первого же дня она установила между нами игриво-легкие отношения. Я ежедневно обедал у ротного и скоро сделался у них своим человеком. Она со мной совсем не стеснялась: посылала по разным своим поручениям, таскала меня за собой по лавкам в качестве провожатого и добровольного носильщика. Даже, пардон, дамское белье она покупала при мне. Я целые дни проводил около нее. Каждый раз, когда капитан, возвращаясь со службы, заставал нас вместе, я вскакивал и краснел как мальчишка, но, видит Бог, ничего дурного между мной и Сашенькой не было.

Когда мы играли по вечерам в преферанс, она постоянно прижимала кончиком ботинка мою ногу, или совсем расшалившись, клала руку на мое колено. Ей доставляло удовольствие играть со мной как кошка с мышкой. Вероятно, она сознавала мою полную для нее безопасность и потому безнаказанно пробовала на мне свои коготки. А я? Я только млел и мучился. Трудно ведь в двадцать лет, когда кровь так горяча, выносить ежедневно подобное от красивой женщины. Часто, уходя от них поздней ночью, я с горечью думал, что она разгоряченная этой игрой остается наедине с мужем. Если иногда возбужденный чуть не до потери рассудка кокетством Сашеньки, я хватал ее руки и крепко сжимал их, что-нибудь страстно восклицая, она мгновенно отрезвляла меня:

— Что с вами? Что с вами, Александр Борисович? Вы не здоровы? Может быть, вам надо холодной воды?

Генерал помолчал, разглядывая Пелагею, забравшуюся на софу с ногами.

— Так прошло лето, а осенью наш батальон должен был передислоцироваться. Я забежал к Сашеньке, чтобы проститься. На другой день она тоже уезжала. В квартире остались лишь голые стены, все вещи еще с рассветом были отправлены на вокзал. Сашенька сидела на полу около окна на большой охапке соломы.

— Я пришел проститься с вами, Александра Борисовна. Мы больше никогда не увидимся, — сказал я грустно.

Она показала мне знаком, чтобы я сел рядом с ней.

— Вы будете обо мне вспоминать? — спросила она.

— Конечно, буду всегда.

— И, конечно дурно?

— Александра Борисовна!

Я взял ее за руку, и она не сопротивлялась. Тогда я привлек ее к себе, ее губы раскрылись, она тяжело и часто задышала. Я точно обезумел и стал целовать ее…

Генерал, вынырнув из омута своих воспоминаний, заботливо поинтересовался:

— Поля, может быть, вы хотите чаю?

Она только расслабленно помотала головой. Генерал пересел к ней на приземистый диванчик и взял ее руки в свои. Пелагея лукаво посмотрела на него и, вдруг, с притворным возмущением воскликнула:

— Что с вами? Что с вами, Александр Борисович? Вы не здоровы? Может быть вам надо холодной воды?

Они расхохотались. Отсмеявшись и вытерев слезы, генерал вернулся к уже потухшей манилке[2] и продолжил рассказ:

— Она отталкивала меня, а я не обращал на это внимания. Но она шепотом сказала:

— Оставьте... Я буду кричать... Я позову прислугу.

Тогда я опомнился и подумал: черт знает что такое... дернула же меня нелегкая! Обидел ни за что ни про что такую милую женщину. Позор!

— Простите меня, Александра Борисовна, — сказал я виноватым голосом, — мне не хочется, чтобы у вас осталось ко мне дурное чувство. Она бросила на меня быстрый лукавый взгляд и ответила:

— Да я на вас вовсе и не думала сердиться.

Я оторопел. Я ждал гневных слов, упреков, может быть даже угроз.

— Как? Вы не сердитесь? Но я позволил себе чересчур много.

Она рассмеялась:

— Наоборот, вы были слишком нерешительны. Милый мальчик, вы совсем молоды и совсем не знаете женщин. Если бы вы были решительнее, сколько бы мы провели с вами приятных вечеров. Только вы и я.

Я еще долго в мыслях оглядывался назад. Мою душу терзало запоздавшее сожаление. И вот, Поля, сегодня вы заставили меня вспомнить молодость. Когда я увидел вас...

Он посмотрел на свою гостью и усмехнулся. Пелагея тихо посапывала, уткнувшись в подушку.

— Совсем еще ребенок, — прошептал генерал.

Полюбовавшись на свою ночную гостью еще несколько минут, он потянулся по-отечески ее поцеловать, но не решился. Укрыл Пелагею пледом, задул свечу и вышел.

Когда за генералом закрылась дверь, она открыла глаза и улыбнулась, мечтательно глядя в темноту.

Какой же он еще мальчишка, хоть и совсем седой. Ты будешь дурой если упустишь его, вот твои ворота в новую жизнь. Однажды проснувшись утром, ты вдруг поймешь, что все осталось во вчерашнем дне и не важно, хорошее или плохое, оно потеряет свою значимость. Есть только ты. Новый день. Новая жизнь. Чистый лист. И теперь все зависит только от того какими красками ты начнешь рисовать.

Она незаметно провалилась в сон.

Говорят, что сон это маленький кусочек смерти. В нем можно найти не только умиротворение и долгожданный покой, но и ужас, заставляющий нервно метаться по постели, с силой сжимая пальцы в кулаки скрежетать зубами, подвергаясь мучениям внутренних демонов. Сон наделен огромной властью. Не задумываясь можно окунуться в прошлое, предвидеть будущее, найти выход из ситуации или запутаться еще больше.

Снилось море. Ласковое, спокойное. Сквозь прозрачную толщу воды море открывало все свои тайны — разноцветные камешки на дне, сверкающих серебристыми бочками рыбешек снующих по своим делам. Из коралловых зарослей высунулась большая черная рыбина, похожая на Александра Борисовича. Пошевелила усами и снова спряталась. Приполз краб-папенька. Почему папенька? Только он мог такое сказать. Грозя клешней, краб строго забулькал:

— Если у вас нет денег, вы все время думаете о деньгах. Если у вас есть деньги, вы думаете уже только о деньгах. Деньги, деньги…

Тяжело сокращаясь и бросая вперед прозрачное тело, ушла на глубину огромная медуза. Ее желейная бахрома развевалась как подол белого платья, пряча внутри ржавые нитки-стрекала. Жуткое зрелище и странный сон.

Утром, Пелагея спрятавшись за китайской ширмой с яркими цветами и птицами, переоделась в старое платье и вышла в таком виде к Александру Борисовичу. Будь, что будет! Обмануть можно один раз, но притворяться всю жизнь не получится.

Генерал уставился на нее, не веря в такую перемену.

— Это я, настоящая, — смущенно проговорила Пелагея.

Он только громко сглотнул.

— Если я такая вам не нравлюсь, вы не будете обо мне дурно вспоминать? — спросила она как Александра Борисовна из рассказа генерала. — Что с вами?

Александр Борисович шутки не принял и ответил со всей серьезностью:

— Поля! При чем тут социальный статус? Не говорите глупостей.

— Какой статус?

— Ваше положение в обществе.

— Значит, мы еще увидимся?

— Я бы очень этого хотел. Непременно!

Покрасневший Александр Борисович заслужил долгий поцелуй.

.......................................................

[1] Sac voyage (франц.) — дорожная сумка, саквояж.

[2]Манила, манилка — манильская сигара с обрезанными концами.

Глава 4. Студент. Spina scapulae

1881 г. Осень. Российская империя, Москва.

Положение от 14 августа «О мерах к охранению государственной безопасности и общественного спокойствия» предоставило местным властям право подвергать обыскам и предварительному аресту всех лиц, внушающих подозрение в прикосновенности к государственным преступлениям.

Ночью отец с матерью о чем-то громким шепотом заспорили. А шепот, как известно, разбудит быстрее, чем крик.

— Как ты себе это представляешь? У нас же дочь взрослая в доме. Да и где он жить-то будет?

— Я все продумал, освободим чулан. Там места хватит и для кровати и для стола. Что еще студенту нужно? Павел очень просил, да и высылать он будет за проживание хорошую сумму, деньги никогда не лишние.

Пелагея услышав такое от отца, улыбнулась: «ага, папочка, сам-то что мне про деньги говорил?».

— Это конечно так. Но за Палашку боязно, такой возраст. Упаси Господь, глупостей наделают! — продолжала сомневаться мама.

Пелагея не любила, когда ее называли Палашей. По-деревенски как-то. На этом имени будто лежит труха времени и пахнет от него сырой гнилушкой. Пелагея, это красиво. Сразу представляется краснощекая девица с долгой косой и соболиными бровями.

То, что мать считает ее взрослой, и все-таки пытается уберечь от возможных посягательств на девичью честь, смешило и одновременно грело душу. Она редко разговаривала с матерью тет-а-тет, доверяя почти все свои переживания отцу.

— Студентам некогда заниматься ерундой, дорогая. Учеба шесть дней в неделю, домашние задания, — снова зашептал отец.

— Дурное дело не хитрое, — уже не так категорично ответила мать.

Ежемесячная прибавка к семейному доходу перевесила все доводы. Они, наконец, замолчали. Пелагея задремала, представляя прыщавого студентика с редкой порослью над верхней губой, в шляпе Гарибальди и круглых очках. Он, кутаясь в плед, что вместе с очками и шляпой придавало ему ученый вид, курил кривую пахитоску и обиженно говорил:

— Вот так сидишь иногда, в одиночестве, куришь и чувствуешь, как девственность возвращается…

Студент оказался совсем не прыщавым мухортиком, а очень даже красивым молодым человеком двадцати лет. Черные, зачесанные назад волосы, карие глаза, упрямый подбородок. Высокий, широкоплечий. Отец привел его вечером к ужину. Он поставил ободранный чемодан у порога и по-военному доложил:

— Имею честь представиться! Студент пятого семестра медицинского факультета, Арсений Никитин.

Говорил он уверенно и отчетливо, но не московским говором. Юноша подошел к матери смотревшей на него с недоверием и даже с опаской. Он поцеловал ей руку, и мать сразу обмякла, расслабилась. Даже улыбнулась.

— Проходите, будем вечерять, Арсений.

Пелагея застенчиво выглянула из комнаты, оглядела гостя с ног до головы, и скрылась заметив его заинтересованный взгляд.

«Красивый, интересный... Ну и что? Гол как сокóл[1], у тебя же целый генерал есть... Но у меня никогда не было таких друзей... Не ври себе, при чем тут дружба? Ты же совсем не о том думаешь...».

Жаркие мысли прервала мать.

— Ты чего тут сидишь? Пошли вечерять, неудобно же.

— Не пойду, — буркнула Пелагея. — Скажите, что я приболела.

Мать покачала головой и вышла. Пелагея прилегла думая о вдруг появившихся странных чувствах, и на пороге появился он. Постучал по открытой двери и, не дожидаясь ответа, вошел.

— Ну-с! Что вас беспокоит?

Он сказал это так, словно понимал что дело тут совсем не в болезни. Но Пелагея только упрямо фыркнула и отвернулась.

— Меня Арсений зовут. А вас?

— Пелагея. И не вздумайте называть меня Палаша, — пробурчала она глядя в стену.

— Вы меня боитесь?

— Вот еще! Ничего и не боюсь.

— Тогда пойдемте. Ваша мама..., — он почему-то запнулся, — Марина Прохоровна ужинать зовет.

За ужином Пелагея украдкой посматривала на нового жильца, но тот не обращал на нее внимания, спрашивая мать об урожае с огорода, хватает ли припасов на всю зиму. Обычно молчаливая, мама разговорилась и смотрела на Арсения уже с материнской теплотой.

Потом он переключился на отца, очаровав его своими познаниями в латыни. Они битый час выискивали однокоренные слова, сравнивая латынь с французским.

«Нашли себе сыночка», — она с ревностью смотрела на улыбающихся родителей, забывших об ужине.

А когда выяснилось что он казеннокоштный[2], и ему предстоит как медику, долгосрочная служба при военном штабе в какой-нибудь дыре, совсем потеряла к нему интерес. Легкое очарование переросло в глубокое разочарование. Обидевшись на всех, ушла спать.

***

— Русский народ находится в состоянии полного рабства, экономического и политического. Его облегают слои эксплуататоров, создаваемых и защищаемых государством, а государство составляет крупнейшую в стране капиталистическую силу, оно же является единственным политическим притеснителем народа. Этот государственно-буржуазный нарост держится исключительно голым насилием, товарищи! Совершенно отсутствует народная санкция этой произвольной и насильственной власти. Мы будем продолжать террор против насилия над народом! После нашей победы в марте, мы усилим борьбу, но нашей московской ячейке требуются новые преданные делу люди.

Чернявый и носатый докладчик с глазами как у Иисуса на иконах отпил воды из стакана и продолжил:

— Инициированных цареубийством народных волнений, на которые мы рассчитывали, не произошло. Мы должны разбудить народ! За этим я вас сегодня собрал, товарищи. Начнем с большого и очень нужного дела — распространения литературы на фабриках и заводах. И, конечно же, университет. — Он посмотрел на них с Митькой. — Нам нужны образованные бойцы. В заключение своей речи скажу: русский народ по своим идеалам является вполне социалистическим, в нем еще живы его старые традиционные принципы — право народа на землю, общинное и местное самоуправление, зачатки федеративного устройства, свобода совести и слова. Эти принципы получили бы широкое развитие и дали бы совершенно новое направление в народном духе...

Арсений откровенно клевал носом. Страстная речь Петра Абрамовича Теллалова[3] не побуждала к делу, а наоборот запутывала своим красноречием, мысли растекались, плавились. Перед глазами возник милый облик Марины Прохоровны. Голубые глаза со смешинкой, высокий чистый лоб, русые волосы, скрученные в тугой тяжелый узел, женственная плавность движений...

Митька толкнул его в бок. Представитель комитета закончил говорить, раздались аплодисменты. Пришлось тоже изобразить воодушевление и похлопать. Рядом с Петром Абрамовичем сегодня сидела мадам Якобсон[4]. Это конечно псевдоним для конспирации. Никто из новичков не знал, как ее зовут по-настоящему, да не очень-то и хотелось. Страшная особа, как внешне, так и внутри. Надменный взгляд из-под полуопущенных век, вытянутое лицо и глупая прическа — волосы, заплетенные в косу, скрученную на макушке широкой баранкой. Создавалось впечатление, что ей снесло полчерепа. Точь-в-точь как в анатомичке, когда профессор снял крышку черепа с какого-то несчастного, чтобы продемонстрировать студентам мозг в его естественной среде.

Мадам Якобсон на протяжении всей речи разглядывала неофитов революции немигающим взглядом хищной птицы — оценивала каждого по одной ей известным признакам, будто выявляя чужаков и провокаторов. Когда она освободила Арсения из плена своего гипнотического взгляда, он опять переключился на мысли о Марине Прохоровне.

Говорят, любовь не надо искать, она сама тебя найдет, когда придет время. Но есть ли смысл сидеть и ждать? И что нужно делать, чтобы любовь нашла тебя как можно быстрее? Почему устроено так, что человек должен полжизни искать свою половину? Мучиться, ошибаться. Половина – это, наверное, то что мы не видим в себе, это пустота которую мы пытаемся заполнить извне.

Мысли как всегда свернули на разговор с Ним. Арсений в Бога не очень-то верил, но все же пытался с ним говорить, называя его на «вы» и надеясь на ответ хоть каким-то намеком или знаком.

К чему эти игры? Для воспитания нас неразумных? Если есть вы, зачем вам это все? Ведь игры это для детей, а вы говорят, мудр и всемогущ. В чем же здесь заблуждение? Где парадокс? Евангельская история не придумана. Она не может быть придумана в принципе. Никакой изощренный человеческий разум не смог бы таким образом изобразить вас, если бы хотел создать религию. Если вы есть, поговорите со мной…

Митька снова толкнул его в бок.

— Пошли!

Собрание закончилось. Явочная квартира наполнилась разговорами вполголоса, тихим смехом. Петр Абрамович стоял у выхода и раздавал свертки с листовками и газетами. Забрав свои, они с Митькой вышли в темноту улицы.

— Ты чего сегодня такой задумчивый, Арс?

Арсений помолчал. Почему бы и не поделиться? Он же друг, университетский товарищ, а что на свете важнее дружбы?

— Любовь, — ответил он сам себе. — Влюбился я, Митяй.

— Да ну? В кого это?

— В одну очень хорошую женщину, хозяйку дома, где я снимаю комнату… чулан.

— Она же, наверное, старая? Рассказывай, что ты в ней нашел?

Митька пнул камешек, и он, пролетев как маленькое пушечное ядро, где-то далеко гулко застучал по деревянному настилу тротуара.

— Сам ты старый. Она знаешь какая! Она прекрасна как Эос[5], как античная скульптура.

— Однако! Видел я твоих каменных женщин. С виду сытые, откормленные и смотрят так будто бы им ничего на свете не нужно, даже и одежды. Собственно и не скажешь, чтобы они смотрели, потому что зрачков-то и нет.

— Балда ты, Митька, как есть балда. Зрачки! Видел бы ты ее глаза. Она замужем и это меня бесит! Почему так получается, Митяй? Я готов убить всех кто вокруг нее, лишь бы она была только моей.

— Да-а-а... втрескался ты похоже не на шутку. Но знай, как только ты находишь свою половинку, вокруг тебя начинают бродить другие половинки и заставляют тебя сомневаться. И ты опоздал с появлением на свет, мой дорогой друг. Минимум на пятнадцать лет, я полагаю. Знавал я одну такую мамашу. Вела себя сначала как безгрешная дева, а потом у этой Венеры обнаружился в сердце такой огонь неутолимых желаний, что казалось, в жилах клокочет растопленный металл. Но все это проходящее, Арс. Такие видят в нас только забаву на время. — Митька помолчал, видимо вспоминая одно из своих похождений. — Ты говорил, у нее дочка есть? Может, познакомишь?

— Ну, если тебе нравятся холодные рыжие ледышки.

— Надо суметь разжечь пламя, ты не понимаешь. А рыжие, говорят, те еще штучки! Кстати как тебе сегодняшнее выступление? Еврейчик из комитета был в ударе, складно доложил обстановку.

Арсений был рад, что Митяй сменил тему. Не хотелось делиться чувствами даже с другом. Это только его, личное.

— Да ну, не знаю. А ты гуляй лучше со своими, а то сболтнешь лишнего. Вон, Лидия на тебя как смотрит.

— Ну ее, селедку худосочную. Как сухая лимонная корка. Оно конечно, лестно что на тебя девушки внимание обращают, но не такие же. Вот, недавно она ко мне прицепилась:

— Скажи мне, тебе нравится Тургенев? Я носом так поворотил и говорю: всем нравится, а мне... не понимаю! Или у меня мозга нет или я такой отчаянный скептик, но мне кажется смешной вся эта галиматья, поднятая из-за Тургенева! Писатель он, не стану отрицать, хороший... Пишет гладко, слог отличный, юмор есть, но ничего особенного. Пишет, как и все русские писаки. Читал я «Записки охотника», прочел от доски до доски и не нашел ничего особенного. Ни самосознания, ни о свободе печати, никакой идеи! А про охоту так и вовсе ничего нет. Написано впрочем, недурно.

Арсений иногда не понимал, шутит Митька или говорит серьезно, вставляя словечки из лексикона Петра Абрамовича. Как будто для него это все только игра.

—… А она мне: очень даже недурно! Он очень хороший писатель! А как он о любви писал! — Проговорил Митька тоненьким голоском, передразнивая Лиду. — Думаю про себя: все ей только о любви. Ты же народоволка, где твоя верность борьбе за свободу совести и слова?

Митька хохотнул и с улыбкой продолжил:

— А я ей и говорю: хорошо писал про любовь Жан Ришпен например. Ты читала его «Клейкую»? Или «Нана», Золя. Другое дело! Читаешь и чувствуешь, как все это на самом деле бывает! А Тургенев... что он написал? Она покраснела, ты бы видел, и глаза в пол: какие-то ты похабные книжки читаешь, Митенька. И снова за свое: а природу как Тургенев описывал! Не люблю я читать описания природы. Тянут кота за хвост — солнце зашло, птицы запели, лес шелестит... Я всегда пропускаю эти прелести. Тургенев хороший писатель, я не отрицаю, но не признаю за ним способности творить чудеса, как о нем кричат. Дал будто толчок к самосознанию, какую-то там политическую совесть в русском народе разбудил... Не вижу всего этого. Не понимаю.

На взгляд Арсения Лида была красивая девушка, просто в силу возраста пока еще нескладная. Смуглая, стройная, с большими черными глазами и красивым греческим носом. А Митька просто начитанный, но приземленный болван и не знает какое это счастье — любить! Пусть даже безответно.

Арсений в очередной раз задумался, зачем ему это, кто все эти люди и почему ему вдруг стало с ними по пути. Он остановился и положил руку Митьке на плечо.

— Мне кажется, что скоро нас всех арестуют. Или убьют.

— Сплюнь, дурак. После первого марта все намного серьезнее, люди стали осторожнее. И злее. Вон сколько наших отправили на каторгу, а кого и... — он провел большим пальцем по горлу.

— А до этого в игрушки играли, по-твоему? Мне надо подумать, Митяй. Я сомневаюсь.

— Ты осторожнее с такими словами. У нас же так: кто слишком много знает и предает, тот потом глубоко на дне лежит.

— Причем тут предательство? Я чувствую что это не мое. Наверное.

Домой пришел, когда уже все спали.

— Ты чего так поздно, Арсюш? Я жду, волнуюсь. Огонь вот, не тушу. — Марина Прохоровна вошла в кухню, потирая глаза. Простоволосая, в ночной сорочке и платке на плечах. На столе подрагивал огонек глубокого каганца[6], высвечивая сквозь тонкую ткань сорочки стройные ноги.

Арсюш... Он бы все отдал только бы называть ее так же ласково! Какая же она красивая.

— С ребятами засиделись, вот новые анатомические книги выдали, — он показал на сверток с опасной литературой.

— Давай, я тебя покормлю, ученый!

Арсений взял ее руку и поцеловал в холодные пальцы.

— Спасибо Марина... Прохоровна.

Это хоть не запрещено и можно делать сколь угодно при каждой встрече. Обычное правило этикета, но так волнительно!

Она зябко подернула плечами, нерешительно коснулась его волос и легко потрепала. Арсений еще немного подержал ее руку и с сожалением отпустил. Марина Прохоровна поставила перед ним тарелку с нехитрой снедью, села напротив и положила руки на стол, словно приглашая накрыть их ладонью. Задумавшись, с тоской в глазах произнесла:

— Я иногда думаю что ты мой сын. Или даже нет, не сын, кто-то такой... свой. Чувствую родство. Ну, да глупости все, забудь.

Он перестал жевать и уставился на свою тайную любовь. Неожиданно для себя все же положил ладонь на ее руки и выпалил:

— Вы знаете, я чувствую то же самое. Нет-нет, гораздо глубже. — Он перешел на шепот. — Нет, нельзя. Не могу сказать.

«Сопля малодушная, бесхребетник! Не смог признаться!» — Обругал себя Арсений.

«Красивый юноша, и такой родной, но...», — подумала Марина Прохоровна.

Она, конечно, все поняла. Прищурилась и внимательно посмотрела на смущенного квартиранта ставшего таким близким всего за пару недель. Губы приоткрылись, на обычно бледных щеках появился легкий румянец. Но быстро овладев собой, она отняла руки и прошептала:

— Да, лучше не надо ничего говорить, Арсений.

Она слишком долго прожила, чтобы верить в то что это будет навсегда, а он слишком молод, чтобы в этом сомневаться. Марина Прохоровна встала налить Арсению киселя, но поддавшись порыву, подошла и, обхватив его голову, прижала к своей груди.

— Только молчи! Все потом.

***

Прошло долгих две недели, Пелагея перестала дичиться красивого медика. Иногда приходила к нему в чулан, беседовала, рассматривала страшные рисунки в анатомических учебниках. Но планов на счет него не строила. Он был какой-то... деревянный. Своим женским чутьем она не чувствовала к себе должного внимания — не было оценивающих взглядов украдкой, легкого смущения, всех тех неуловимых деталей, по которым безошибочно определяешь, что ты интересна. Что творилось у него в душе, она так и не поняла.

Арсений и не искал ее общества, постоянно крутился возле матери, помогал в саду, в доме, бегал в лавку за провизией. Но обычно приходил домой поздно, где-то пропадая — жил своей студенческой жизнью.

Часы сипло пробили пять пополудни, томная суббота подходила к концу. На улице разгулялась осень, частым дождиком делая глубже свои же, еще вчера наполненные лужи. Ничего не хотелось. Родители уехали к маминой родне на другой конец Москвы, кто-то у них помер, кого Пелагея совсем не знала. Она от безделья заглянула к квартиранту.

Арсений вышагивал по тесному чулану, смотря в книгу. От неустанной напряженной зубрежки на лбу мелкими каплями выступил пот. В чулане творилось черт знает что, воняло так, будто туда кто-то заполз в предсмертных муках, и издох. Вспученное одеяло, книги, одежда, грязный таз, наполненный мыльными помоями, сор на полу — все, казалось, нарочно перемешано, свалено в одну кучу, скомкано.

— Легкое состоит из трех долей... Верхняя доля на передней стенке груди достигает... ммм..., на боковой поверхности до четвертого ребра... сзади до spina scapulae[7]...

Он, силясь представить себе только что прочитанное, поднял глаза к потолку. От этого яснее не стало, и Арсений прощупал у себя сквозь рубаху верхние ребра.

— А ты все зубришь! Счастливый человек, терпение есть, — отвлекла его Пелагея.

— Медицина такая штука что никак нельзя без зубрежки.

— Ты бы прибрался.

— Непременно... Эти ребра как клавиши на фортепьяно. Чтобы не спутаться в счете, к ним нужно привыкнуть. Придется проштудировать на скелете или на живом человеке... О! А ну-ка, Поля, дай-ка я сориентируюсь! Сними кофту, я прощупаю для наглядности.

— Может еще и юбку снять? Дурак! — Пелагея показала язык, одернула баску на блузке и убежала к себе.

Арсений не понимая, почему она обиделась, отложил книгу и пошел на ее поиски.

— Поль, ты чего?

— Ничего. Нашел дуру, при тебе раздеваться. Еще и щупать вздумал.

Он улыбнулся и, почесав в затылке, вздохнул.

— Извини. Я же врач... будущий. У нас в анатомичке чего только не насмотришься. Я уже привык что тело это просто набор костей, мышц и внутренностей. И его нужно лечить. На земле нет ни одного абсолютно здорового человека, представляешь? У каждого найдется какая-нибудь болячка.

— А что такое эта твоя спи́на скапу... ле?

Арсений подошел и похлопал ее по лопатке.

— Вот тут. Ой, извини.

Пелагея вздрогнула и, задохнувшись от возмущения крикнула:

— Никогда не трогай меня! Слышишь?

Но сразу остыв, виновато предложила:

— Пойдем лучше, я тебе помогу прибраться, на весь дом воняет. Живешь как в свинарнике.

Пока Арсений ходил на улицу выливать таз с затхлой мыльной водой, она успела убраться на столе, развесила на вбитых в стену гвоздях одежду и застелила постель. Под тонкой периной обнаружилась пачка газет. Она расправила одну и застыла в испуге.

Газета «Народная Воля»

Народная воля? Это же они весной убили царя! Он что один из них? Не задумываясь, зачем она это делает, сунула газету под блузку и пригладила постель. Тут как раз и Арсений, загремев тазом, вошел в дом.

— Ты пока ходил, я уже все убрала, скажи спасибо.

— Спасибо. — Он огляделся, оценивая порядок, и его взгляд остановился на заправленной кровати. — Ты заглядывала под перину?

— Н-нет... А что там?

— Нет, ничего, там некоторые мои вещи. Я бы не хотел…

Пелагея усмехнулась.

— Ты же врач, чего ты стесня... — Она осеклась, увидев страшный взгляд Арсения.

— Выйди сейчас же! Мне надо побыть одному.

Хлопнув дверью чулана, она убежала к себе и стала лихорадочно собираться. Куда бежать? В полицию? Нет, лучше к Александру Борисовичу, его быстрее послушают.

Тихо прокралась мимо чулана и выскочила под припустивший дождь. Пока бежала до богатой Пречистенки Пелагея намокла и так испачкалась, что извозчик не хотел брать, думал, что нищенка сумасшедшая. Она показала деньги, еще и посулила добавить за скорость, тогда только ванька подобрел:

— Куды торописси в таку хижу-дрябню?

— На свидание!

Дед хрипло рассмеялся, показав беззубый рот.

— Эх, юморна ты, малая! Кто ж с тобой, гваздой, миловаться-то будет?

— Генерал, — обидевшись на «гвазду», буркнула Пелагея. — Гони, дедушка, скорее, опаздываю я!

Закрытый верх пролетки нисколько не спасал от дождя. Она промокла так, что вода ручьями стекала с платка, насквозь пропитывая легкое пальтишко.

Александр Борисович на счастье оказался дома.

— Поля? Ты ли это? Что случилось? Проходи, тебе надо обсохнуть.

— Потом, потом! Срочно надо ехать, там революция… бомбисты!

Пелагея вытащила спрятанную глубоко под одеждой влажную газету и замахала ей перед лицом генерала. Он перехватил руку, развернул мятый листок и нахмурился.

— Кто? И где?

Со скоростью телеграфа она пересказала все, что требуется, пока генерал одевался, и в изнеможении уселась на пороге. Александр Борисович сунул ей в руки бутылку красного вина и, тоже скороговоркой выпалил на ходу:

— Прими горячую ванну и выпей. Этак, чего доброго, горячку схватишь.

Закрыв дверь, умчался, громко топая по лестнице. Пелагея с минуту смотрела на бутылку, разглядывая красивую этикетку, потом тяжело поднялась и стала раздеваться, с наслаждением стягивая мокрую одежду. Оказалось, что промокла до нитки, пришлось снимать с себя все. Тяжелый мокрый ком оставила на пороге, не тащить же грязь по комнатам. Прошлепала нагишом мимо уже знакомой гостиной и, открывая наугад все двери, нашла ванную.

Богато! На стенах обитых бежевыми с золотом обоями красочные марины с парусниками и без, в углу широкая раковина с причудливо изогнутым гусаком и зеркалом над ней. И чудесная большая ванна из чугуна! А на полу маленький ворсистый коврик приятно щекочет ноги. Пока набиралась восхитительно горячая вода, Пелагея сбегала на кухню за штопором, и осторожно, поджав живот от горячего, опустилась в ванну.

Это просто сказка какая-то! Чудеса! Хорошо когда все под рукой и не надо бегать на двор. Вот бы у всех людей так было.

Прихлебывая вино прямо из горлышка, отрешенно подумала об Арсении, но тут же выбросила эти мысли из головы: Александр Борисович со всем обязательно разберется, он же военный.

Совету «выпей, а то подхватишь горячку», Пелагея последовала буквально. Когда она розовая, распаренная выбиралась из ванны, в бутылке оставалось едва на донышке. Приятно дрожали ноги, кружилась голова. Покривлявшись перед зеркалом, отправилась на поиски какой-нибудь одежды. Не сверкать же голым задом перед застенчивым генералом.

В гардеробе нашелся замечательно теплый большой и мягкий халат. Закутавшись, упала на софу и, свернувшись калачиком, уснула. Проснулась уже за полночь от ужасной жары — генерал заботливо укрыл ее теплым одеялом. Слышалось тихое сопение из спальни.

Вернулся! Значит все в порядке.

Она полежала, прислушиваясь к ровному дыханию Александра Борисовича, и решительно откинула одеяло. Когда у тебя есть мужчина, который укрывает тебя теплым одеялом, пока ты спишь — это лучшее что может быть на свете. И хватит строить из себя монашку! Все равно это произойдет рано или поздно.

На цыпочках вошла в спальню и как перед прыжком в воду, глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Повела плечами, уютный халат сам упал под ноги. Решено! Она юркнула под одеяло, прижалась к генералу всем телом. Александр Борисович проснулся, со сна не понимая что происходит, заговорил сам с собой:

— Что такое? Кто...

Но не договорил. Пелагея закрыла ему рот поцелуем.

Утром, точнее уж около обеда она проснулась и потянула носом: кофе! Еле разлепив глаза после бессонной ночи, обнаружила подле себя поднос с завтраком и сидящего рядом Александра Борисовича. Не зная теперь как себя вести, в шутку церемонно поздоровалась, прикрывшись одеялом:

— Доброе утро, Ваше превосходительство!

— Бери выше, Полюшка! Пожалуй, что высокопревосходительство. Я полагаю, действительным тайным пожалуют, и это все ты. Я тебе должен как минимум алмазное колье. Но совсем не за это! — Он хитро улыбнулся.

— Как все прошло? Ну, расскажите! — насела на него Пелагея с расспросами, чтобы скрыть смущение от генеральских намеков.

— Я сразу поехал на Мясницкую, в охранное к Александру Спиридоновичу. И уже с летучим отрядом к тебе на адрес. Дома он оказался, один. Нашли газеты и листовки, брошюры со всякой клеветой. Все было нормально, пока он бежать не надумал. Филер один стрелять начал.

— Как? Куда его? Насмерть?

— Нет, не насмерть, слава Богу. Пуля револьверная, мягкая. В правую лопатку вошла и застряла. Повезло ему, легкое не задето до суда доживет.

— Спи́на скапуле... — прошептала пораженная Пелагея.

— Что?

— Лопатка это на латыни.

— А... Он после перевязки всю ячейку сдал, смерти испугался. Сейчас работают с адресами, надеюсь, дойдут и до крупной рыбы.

— А как же мои родители?

— Не волнуйся, их не было дома. Я оставил им записку, где ты и с кем, и филера поставили дежурить, он им все расскажет. Да и вопросы к ним есть. Но ты не переживай, с твоими родными ничего не случится.

Она облегченно выдохнула, а генерал вдруг помрачнел.

— Знаешь, Поля, не надо тебе больше там жить. Грязь, никаких условий. Ты достойна лучшего. Я думаю, тебе лучше переехать.

— Но как же, куда?

— Отпишу тебе дом на Солянке. А что, хороший район.

Счастливый визг, раздавшийся в спальне, спугнул воркующих голубей, гордо расхаживающих по карнизу, и генерал снова оказался в крепких объятиях.

***

Пелагея первый раз видела мать такой. Лицо почернело, осунулось. Прорезалась скорбная морщина на переносице. Она сидела в спальне, опустив руки на колени, и думала о своем, забросив все дела. Как будто потеряла очень дорогого ей человека.

— Мама, вы переживаете из-за него? Но он же убийца! Это они...

— Ты еще маленькая и глупая, ничего не понимаешь. А он... он никого не убивал, я верю. Просто запутался. Еще бы немного времени, он все бы осознал и ушел от них. Будь Арсений, такой как они, разве он выдал бы их? Я пойду к нему на суд и скажу все, я должна его защитить!

Она неожиданно разрыдалась, закрыв руками лицо.

— Не надо плакать. Мне сказали, что он просто испугался и всех предал.

— Пусть так! И правильно сделал. А кто тебе такое сказал? — выговорила она сквозь слезы.

— Александр Борисович. И я скоро переезжаю, мама. У меня будет свой дом.

Марина Прохоровна ошеломленно посмотрела на дочь.

— Это, за какие заслуги?

— У нас с ним любовь... я надеюсь.

Она обдумала эту неожиданную новость и шепотом произнесла непонятные слова:

— Что ж, военный — хорошая партия. Значит, так тому и быть. Теперь уж ничего не мешает.

Пелагея смотрела, как мама что-то ищет в сундуке с тканями. Марина Прохоровна вынула узелок, развязала непослушными пальцами и протянула дочери тетрадь.

— Что это? — спросила Пелагея, рассматривая старую ученическую тетрадь с ободранной обложкой и пожелтевшими страницами.

— Это записки твоей прабабки Акулины Матвеевны[8]. Они мне больше не понадобятся. А ты сохрани.

— Но почему?

Марина Прохоровна не ответила. Закрыв за дочерью дверь, она осела на пол и хотела заплакать, но слез не было. Только пустота и облегчение от принятого решения.

.......................................................

[1]Гол как сокóл, а остер, как бритва – именно так говорили на Руси. Словом «сокóл» называли тяжелое таранное орудие типа бревна, которым русские воины разрушали вражеские стены. А еще раньше это идиоматическое выражение звучало так: «Гол как сокол, а остер, как топор». И тот, и другой вариант означал, что человек хотя и беден (гол, как обтесанное бревно), но хитер и смекалист.

[2] Казеннокоштный — студент, обучающийся за счет государства. Обучавшийся за свой счет — своекоштный. Все было казенное, начиная от одежды и книг, рекомендованных профессорами для лекций, и до сальных свечей, писчей бумаги, карандашей, чернил и перьев с перочинным ножиком. Но «бюджетники» в дальнейшем должны были отработать деньги, затраченные на их обучение. Медики приписывались к военным штабам.

[3] Петр Абрамович Теллалов (1853—1883) — русский революционер, член «Народной воли».

[4] Мадам Якобсон (1852—1898) — Мария Николаевна Оловенникова (Ошанина), революционерка, одна из руководителей партии «Народная воля», член Исполнительного комитета партии «Народная воля».

[5] Эос – покровительница утренней зари в греческой мифологии. Каждое утро она поднимается из океана и летит на своей колеснице по небосклону, заставляя солнце просыпаться, и разбрасывает на землю горсти алмазных капелек росы. Поэты зовут ее «прекраснокудрой, розовоперстой, златотронной», всячески подчеркивая великолепие богини. Согласно мифам, Эос была пылкой и влюбчивой.

[6] Каганец — светильник в виде черепка, плошки, блюдечка с фитилем, опущенным в сало или растительное масло.

[7] Spina scapulae (лат.) — костный выступ на лопатке, лопаточная ость.

[8] С записками Акулины можно ознакомиться в конце повести.

Глава 5. Великосветские развлечения

1883 г. Лето. Российская империя, Москва.

26 мая – освящение и открытие пятиглавого храма Христа Спасителя. К этому событию П. И. Чайковским написана торжественная увертюра «1812 год». Все строительство обошлось в 152 000 000 рублей.

Пелагея откинула одеяло и сладко потянулась. Вошел Федор, неся на подносе завтрак — ягодный конфитюр, булочки, масло и кофе. Молча поставил поднос на постель и встал, ожидая указаний. Она села по-турецки и с аппетитом принялась за завтрак, совсем не смущаясь своего неглиже перед Федором. Пелагея уважала его за преданность и считала почти членом своей семьи. Кто же будет стесняться родственника?

Федор, исправно служивший у нее уже год, сам из ремесленников, был немой от рождения. Пришлось потрудиться, отмывая этого диковатого мужика — чего стоило привести в порядок его мозолистые руки с грязными ногтями! Но теперь этот чистый и ухоженный крепкий мужчина сорока лет боготворил свою хозяйку и был готов ради нее на все.

— Ну, иди, — ласково подтолкнула его Пелагея. — Сегодня ты мне не нужен.

Федор удалился на кухню, а она с рассеянным видом еще не до конца проснувшись, погрузилась в размышления. Вот уже два года как она жила в своем небольшом, но уютном доме в четыре окна по фасаду, отданном ей по дарственной генералом. Дом стоял на Солянке, недалеко от Хитровки, которая все еще пугала ее до смерти. И странное дело, Александр Борисович не требовал ничего взамен, не звал замуж. Даже после той ночи... Похоже, он так и не избавился от нерешительности в обращении с женщинами. Что-то надо было с этим делать. Содержанкой быть унизительно, хотя она сама себя неплохо обеспечивала. Она же не кокотка, в конце концов.

С тех пор как ее «прописали» карманники она успела открыть несколько швейных мастерских в разных концах города. Они исправно приносили доход, а Софья Петровна управлявшая швейками, буквально молилась на свою бывшую ученицу. Держась от Хитровки как можно дальше, Пелагея как губка впитывала в себя уроки Жоржа и, со временем по части этикета и манер могла заткнуть за пояс любую салонную даму. А все-таки щипать куда интереснее. Азарт, опасность быть пойманной щекотали нервы, она ни за что не хотела бросать это занятие. Даже изобретала новые способы отъема денег у незадачливой публики.

Это произошло на Тверской. Какое разочарование ждало некоего господина после встречи с услужливой и добросердечной прохожей! Наш господин шел погруженный в свои мысли и не обратил никакого внимания на скромно одетую девушку. Разойдясь с ней, он услышал позади себя голос:

— Барин, поглядите-ка, вы весь в грязи. Это все проклятые лихачи, никому от них проходу нет, ведь как весь сюртук забрызгали! Всю спину!

После этих слов она не спрашивая разрешения, стала оттряхивать совершенно чистую спину доверчивого господина. За оказанную помощь он даже дал ей несколько серебряных монет. На том и расстались. А незадачливый господин в довесок лишился золотых часов и цепочки.

От воспоминаний ее отвлек грохот подъезжающей пролетки. К дому подкатил извозчик и через небольшой заросший цветами палисадник прошел Жорж. Пелагея обрадовавшись такому редкому теперь визитеру, накинула на ночную сорочку пеньюар из тончайшего шелка и сама кинулась открывать.

Отперев дверь, обняла Жоржа и зарылась лицом в его грудь. От него вкусно пахло одеколоном с нотками виски и сладкого табака.

— Здравствуй, принцесса! Экое дезабилье.

Он отстранил от себя Пелагею и стал придирчиво осматривать.

— Ты не меняешься! О чем только думает генерал? Но на меня твои чары не действуют, егоза, я все еще влюблен в Софью.

— Пойдем, я налью тебе кофе. Федор, у нас гости! — крикнула Пелагея и потащила Жоржа за руку в дом.

В гостиной неслышно возник Федор с кофейником и чашками на подносе. Поставил на столик и так же тихо удалился.

— Как поживаешь? Бравый генерал еще не сдал позиции?

Пелагея только вздохнула.

— Ты читаешь мои мысли. Знать бы, что мне нужно для этого сделать.

— Все само образуется, будь покойна. А я ненадолго, — сразу перешел к делу Жорж. — У меня к тебе предложение. Через три дня наш любимый градоначальник Владимир Андреевич устраивает прием и сбор средств в пользу общества Красного креста. Я приглашен как меценат и даже внесу посильный вклад в пожертвования. Конечно тут же его верну, восполнив как минимум вдвое. В приглашении указано что я имею право явиться со спутницей, но Софья как ты понимаешь тут совсем лишняя.

Пелагея задумчиво потерла холеным пальчиком висок. Кивнула, но с сомнением.

— Конечно, я согласна, Жорж. А кто-нибудь знает, что ты женат?

— Я понимаю, о чем ты. Нет, твое общество не нанесет урона моей репутации.

— И что же, я буду наживкой?

— Да, это самая подходящая роль в данном случае. Надень что-нибудь с глубоким декольте. Не провожай, я сам. Заеду в субботу к шести, будь готова.

***

Князь Владимир Андреевич Долгоруков Москву очень любил, знал досконально, вникал во все мелочи и правил по-отечески — добродушно и без формальностей, не по закону, а по совести. В городе его звали Хозяином, и души в нем не чаяли. У себя в генерал-губернаторской резиденции князь устраивал и рауты на Рождество, и большие приемы в последний день Масленицы, и многолюдные вечера по самым различным поводам, удивляя гостей широтой московского гостеприимства.

Нигде и ни у кого не стояло столько экипажей как перед генерал-губернаторским домом. Объявлена ли Высочайшим указом помолвка кого-либо из великих княжон, приехал ли эмир Бухарский, заехал ли посол немецкий — хозяин Москвы уже зовет всех к себе на бал, обед или раут, сам с дежурным адъютантом принимает гостей на пороге парадных комнат и обвораживает своей приветливостью и лаской.

В залах, залитых светом от сотен канделябров, люстр и ламп, уже шумит нарядная толпа, стоят открытые буфеты, льется шампанское, несутся звуки музыки и долго своих господ ждут внизу, в обширной передней, ливрейные лакеи. А на улице выстроились экипажи, в два ряда по Тверской улице вниз до Охотного ряда и вверх за Страстную площадь.

Князь Владимир Андреевич Долгоруков

(1810-1891)

Резиденция генерал-губернатора или как его официально называют «Тверской казенный дом, занимаемый генерал-губернатором», бывший дом графа Чернышева располагается на Тверской площади. В тот теплый летний вечер вся площадь была заставлена экипажами и пролетками. Приезжали и уезжали извозчики, среди толпы приглашенных гостей сновали мальчишки в надежде чем-нибудь поживиться или просто выпросить копеечку.

Жорж по случаю приема облачился в строгий фрак, а Пелагея в белоснежное платье совсем не скрывавшее ее хрупкие плечи. Глубокое декольте открывало соблазнительный вид, как раз такой, чтобы какой-нибудь сластолюбивый старикашка сунул туда нос и больше ни на что не отвлекался.

Зайдя внутрь, они остановились перед красивой трехпролетной лестницей с медными балясинами, начищенными до золотого блеска. Возле нее дежурил подтянутый городовой при всем параде, в барашковой шапке и с шашкой на боку. Поигрывая пышными усами, он пристально рассматривал входящих, отдавал честь важным гостям в мундирах.

Поднявшись по лестнице, они попали в Белую гостиную, в ней и будет проходить прием. Пелагея нашла в толпе Владимира Андреевича, но он был занят беседой с какой-то пышнотелой жеманной хохотушкой, а ей так хотелось приобщиться к власти, почувствовать, чем живут и дышат эти люди.

Решив поймать «Хозяина» в свои сети позже, стала рассматривать убранство зала — изящную мебель и стены, отделанные мрамором и фигурными барельефами. Заметила под потолком хоры с молчащими пока музыкантами и остановилась, раскрыв рот. Не отрывая глаз от потолка с великолепными росписями восхищенно произнесла:

— Как красиво, посмотри, Жорж!

Тот только посмеивался. Услышав вежливое «кхе-кхе», оба как по команде обернулись.

У Пелагеи задрожали колени, и казалось, желудок подпрыгнул к горлу, а Жорж вытянулся в струнку, как солдат на плацу. Перед ними стоял генерал-губернатор собственной персоной.

— Какая прелестная пара! — Владимир Андреевич нацелил на Пелагею монокль и, не стесняясь, уставился на ее едва прикрытую грудь.

Окружающие дамы поджали губы, отреагировав на столь двусмысленное замечание, а их спутники только вежливо улыбнулись.

— Что-то я вас раньше не видел, красавица.

Пелагея опустила глаза и изящно присела в реверансе, как учил Жорж.

— Пелагея, — представилась она, дрожа и краснея.

— Красивое русское имя! Не то что сейчас называют, офранцузились совсем. Верите ли, недавно познакомили меня с одной Жанеттой, а у нее нос картошкой, веснушки, и волосы, что твоя солома.

Пелагея от смущения глупо захихикала, прикрыв рот ладонью.

— А это ваш спутник, надо полагать? Я украду у вас ненадолго прекрасную даму, не обижайтесь на старика.

Жорж только кивнул, по-военному щелкнув каблуками. Владимир Андреевич выставил локоть, и Пелагее ничего не оставалось, как взять его под руку и последовать за ним.

— Полюшка, я стар, мне уже семьдесят три года, но мужчина ценит женскую красоту в любом возрасте.

— Что вы, Владимир Андреевич! Вы очень красивый мужчина и еще о-го-го! — Осмелела Пелагея.

Она лихорадочно соображала как себя вести, чтобы не сболтнуть какую-нибудь глупость, но беседа закончилась, так и не начавшись.

— Правда? — Он счастливо улыбнулся, сбросив сразу несколько десятков лет. — Тогда зовите меня просто Владимир. — Я жду вас на следующем же приеме, непременно приходите. И если возникнет нужда, приходите просто так без приглашения, буду рад помочь.

Он поцеловал ей руку и откланялся. Пелагея так и осталась стоять в недоумении. До чего приятный старичок! Но что это было? Чего он от нее хотел?

Жорж тронул ее за локоть.

— Поздравляю, ты удостоилась внимания «самого». А он не забывает никого, с кем беседовал по душам.

— Но мы почти и не разговаривали. Владимир Андреевич пригласил меня на следующий прием и просто так просил приходить.

— Ты не представляешь, что сейчас творится в его ближайшем окружении. Все гадают кто ты такая. Советую тебе не пренебрегать таким знакомством и считай что это не приглашение, а приказ. Но давай-ка о деле. Пока не началась торжественная часть, прогуляйся по залам, осмотрись, покажи себя, а я за тобой следом.

Пелагея пошла в указанном направлении, чувствуя на себе раздевающие взгляды. Ее огненно-рыжие волосы и весьма откровенное платье неизменно привлекали внимание мужского пола.

— Как можно, Николя, фуй! — услышала она позади себя и оглянулась, успев заметить, как дама гренадерской наружности шлепает веером своего плюгавенького супруга по лысой макушке.

Расшалившись, Пелагея послала ему воздушный поцелуй, за что заработала испепеляющий взгляд гренадерши.

Она прошлась по Голубому залу, вошла в Красный, но никто пока не решился с ней заговорить. Войдя в зимний сад, опустилась на диванчик и огляделась. Тут было совсем безлюдно. Садом это трудно назвать — длинная галерея с несколькими фикусами в кадках, расставленных вдоль стен и низкие парчовые диванчики. Видимо для уединенных бесед.

— Сударыня! Прошу прощения. Мы за вами идем с Голубого зала и заметили что вы тут одна. И, похоже, никого не знаете.

Оглянувшись, Пелагея увидела двух молодых людей, лет тридцати. Обратился к ней высокий красавец со щегольскими усиками и большим перстнем на пальце с причудливым вензелем «ДАМ». Второй был похож на гусара, наверное, потому что кучерявый.

— Н-нет, я с другом.

Пелагея сразу вспомнила, как три года назад на Кузнецком мосту обчистила карманы этого господина с перстнем на пальце. Но он, к счастью, ее не узнал.

— Что же, друзья это хорошо. — Сказал несколько смущенный обладатель перстня. — Я бы тоже хотел стать вашим другом.

Его спутник «гусар» перебил его, вдруг резко обернувшись и ловко схватив за руку Жоржа, медленно проходившего мимо.

— Что это вы, сударь, себе позволяете? С такими повадками живо загремите под шары![1]

И как он умудрился залезть ему в карман? Пелагея замерла от страха, переводя взгляд с незнакомцев на Жоржа.

— Зовите полицию, сударыня, пока мы держим этого молодчика.

Они оба взяли Жоржа под локти.

— Не надо полиции, прошу вас!

— Почему это? — недоуменно спросил высокий красавец. — А-а! Я кажется, догадываюсь. Вы его сообщница?

— Нет, совсем нет. Я в первый раз вижу этого господина. Не омрачайте такой вечер, пожалуйста. Отпустите его. Вы же хотели познакомиться? Я вовсе не против, — затараторила Пелагея. — Я все для вас сделаю, только отпустите его.

Он ухмыльнулся:

— Вы обещаете сделать все?

— Да, же, да! — Почти прокричала она с отчаянием в голосе.

Подошли еще два молодых человека, видимо из их компании, потому что высокий обратился к ним сказав что-то совсем непонятное:

— Я же говорил, господа, это будет легко. Этого молодого человека мы возьмем с собой. Он залез Петюне в карман, представляете? А юная леди почему-то становится сговорчивей, пытаясь его защитить.

— Ну-с, сударыня, и где же ваш друг, с которым вы явились на прием? — Его тон неуловимо изменился, теперь он говорил с издевкой, цедя каждое слово.

— Не знаю. Кажется, мы потерялись... — Пелагея растерянно посмотрела на Жоржа.

— Тогда выполняйте свое обещание, а друг ваш никуда не денется.

— Чего вы хотите?

— Для начала, позвольте все же представиться — Александр.

Пелагея думала, что он назовет титул или звание, но красавчик молчал.

— Пелагея.

— Очень мило. Итак, мы берем вас в плен на сегодняшний вечер.

Закрыв лицо руками, она обреченно прошептала:

— Я согласна.

— Еще бы! Ведь вы дали слово. А теперь идем, здесь нам делать больше нечего. Уверяю вас, этот прием гораздо скучнее чем то, что нас ждет.

Жорж молчал, оценивая ситуацию и, поразмыслив, сдался. Против двоих еще, куда ни шло, но четверо — никаких шансов. Пелагея тоже не стала поднимать шум. Ведь если она закричит, Жорж непременно попадет в полицию. Это крах всего не только для него, но и для Пелагеи. И даже губернаторская помощь выйдет боком, как только он разберется в том, что произошло. А уж он-то знает что они с Жоржем вместе пришли на прием.

Вшестером они проследовали на выход, и никто не обратил внимания, что двое молодых людей ведут третьего под руки. Только Александр Борисович, тоже оказавшийся на приеме по приглашению, прищурившись, задумчиво взирал на эту компанию со второго этажа и не решался подойти.

Так тройками на двух извозчиках они добрались до богатого особняка на Большой Никитской, проехав всего один квартал.

— Этого воришку свяжите и оставьте до времени. На всякий случай обыщите, вдруг он уже успел что-то стянуть, — распорядился Александр. — А мы с вами пойдем выше, милая русалка.

Трое его друзей ухмыльнулись.

— А верно подмечено, Саша! — Похвалил его молодой человек, представившийся на французский манер Антуаном. — Как есть русалка, и глаза, будто ряской поросли, зеленющие! У вас, русалка, нет ирландских кровей, а?

Пелагея промолчала, и ободряюще взглянув на связанного Жоржа, пошла за Александром. Шла безвольно, заботясь лишь о том, чтобы скрыть испуг и раздражение.

Антуан появился с тремя портмоне и большой красивой брошью в руках.

— Взгляните, господа! Этот ловкач уже успел кого-то обокрасть.

Александр изучая улов Жоржа, выудил из одного портмоне несколько визитных карточек и присвистнул:

— Бобринский Алексей Васильевич. А я и не знал что он уже член Государственного совета, столько лет был губернским предводителем дворянства. Софья Алексеевна, жена его, редкой чистоты души и красоты женщина... была. Удивительное здравомыслие и стойкость убеждений. Сама из коренной русской среды, чистая кровь. Твердость духа, кротость нрава и горячее сердце! Так рано умерла. Царствие ей небесное. — Александр быстро перекрестился, словно отгоняя муху.

— Я ведь в юности был в нее влюблен. До сих пор иногда хожу в Донской монастырь на могилу. — Он потер лицо, заставляя себя не плакать. — Что-то я расчувствовался. Но хватит о грустном! Немалая у него сумма с собой, господа. Потом изучим остальное, при случае надо будет вернуть.

Софья Алексеевна Бобринская,

урожденная Шереметева (1842-1871)

Молодые люди расселись по мягким креслам, оставив Пелагею стоять по центру комнаты. Прошла минута в полном молчании пока они рассматривали ее и чего-то ждали. Пелагея ежилась от их откровенных взглядов. Александр заговорил:

— Вы ведь воровка, сударыня? Не отпирайтесь. На приемах нашего князя всея Москвы кого только не встретишь. По правде сказать, в планах у нас на сегодня было поиграть с какой-нибудь сговорчивой дворяночкой по взаимному согласию, разумеется. Ну, что уж теперь, внешнее устройство у всех одинаковое, не так ли? Но вы не похожи на даму света, есть что-то в вас такое...

Он помолчал.

— Поэтому, и отношение к тебе, — неожиданно перешел он на «ты», — будет соответствующее. Я потомок дворянского рода, а ты простая девка. Настали отвратительные времена, господа, когда любая чернь может явиться вот так, запросто, на светский прием к самому губернатору! Я глубоко скорблю и жажду возврата в те годы, когда крестьяне сидели по своим загонам и не смели пикнуть на своего хозяина. Жаль я не застал в полной мере те благословенные времена.

И правильно, что наш Миротворец выгнал из дворца этого либерала и развратника Коко[2]. Сколько бы свобод он мог еще натворить! Когда прошла реформа, мне было всего десять лет, но я уже тогда понимал свое место в этом мире и вся прислуга боялась меня как огня! — лицо Александра покраснело, его перекосило от гнева. — Я тебя накажу! За все надо платить, и ты заплатишь за себя и за своего дружка. А с ним мы ничего не сделаем, тем горше будет его раскаяние. Надеюсь, так до него быстрее дойдет что воровать нехорошо.

Антуан медленно похлопал.

— Проникновенная речь, Саша. А не выпить ли нам чего-нибудь погорячее? Так сказать, разогнать кровь перед изнурительной битвой?

Пелагея испугалась. Над ней будут издеваться и возможно жестоко. До чего они могут дойти, разгоряченные коньяком, можно и не гадать. Александр поднялся и, проходя мимо Пелагеи к буфету, схватил ее за платье и резко дернул, разорвав его на левом плече. Она прикрылась, скрестив руки, с вызовом оглядывая улыбающихся молодых людей.

— Вот так! Наберись терпения, скоро все начнется.

Он подошел к буфету и налил всем по бокалу того самого «журавлика», пятидесятирублевого коньяка. В буфете стояло еще пять графинчиков, уже пустых. Александр их коллекционировал, что не было редкостью среди постоянных посетителей «Славянского базара».

— Смелая русалка! — Воскликнул Антуан. — И должен сказать очень красивая, господа.

Кучерявый Петюня-гусар со страстью в голосе продекламировал:

— На заре, в прилив, не мало

Чуд и раковин морских

Набросала мне наяда

В щели скал береговых;

И когда я дар богини

Торопился подбирать,

Над морским прибоем стала

Нагота ее сверкать.[3]

Александр больно схватив Пелагею за волосы, повалил ее на пол. Она повернулась на бок, поджала ноги и заплакала.

— Тебе такое не по нраву? Это же только начало. А сколько еще впереди! Возможно, тебе даже понравится, и ты попросишь еще. — Он растянул губы в глумливой улыбке.

Пелагея тяжело поднялась, вытирая слезы. Александр ударил ее наотмашь по лицу, она снова упала навзничь, больно ударившись копчиком.

— Лежать! Я не приказывал тебе вставать.

Его жертва, прикрывая рукой подбитый глаз, осталась лежать на полу. Как можно бить женщину? Он просто подонок и зверь! Пелагея не могла поверить, что это происходит с ней.

Почему-то вспомнился папенька. Сидя в гостиной, он цитировал из «Русского вестника» своего любимого Достоевского: «смирение есть самая страшная сила, какая только может на свете быть». И Пелагея покорно лежала, пытаясь унять страх и ожидая продолжения экзекуции. Очень болела щека.

Александр прошел к камину и чем-то там занялся, вороша горящие поленья, как будто потеряв к ней интерес и не обращая внимания на своих друзей.

— Вспомнилась мне, господа, одна история, — наконец заговорил он, не поворачиваясь. — У нас в имении был заведен такой порядок: мне полагалось три служанки. Одна девица веткой отмахивала мух, другая говорила сказки, третья пятки гладила. Удивительно, но эта традиция — сказки и пятки, передавалась из столетия в столетие! Когда подрос, мне оставили только сказочницу. Сидит она на краю кровати и тянет: В не-е-котором ца-а-рстве.… А я лежу и выделываю с ней штуки. Она только вздыхает и сарафан одергивает. Я тогда уже хорошо понимал, как у женщин все устроено. Потом притворился, будто сплю, засопел. Она перестала говорить и тихонько привстала. Я как вскочу, да бац в лицо! — Ты думаешь, что я уснул? Девчонка в слезы и опять тянет: В не-е-котором ца-а-рстве....

— Держите ее, чтобы не дергалась. — Резко прервал свой рассказ Александр.

Антуан и «гусар» схватили свою пленницу за руки и за ноги и прижали к колючему ковру. Четвертый, молчаливый молодой человек остался сидеть, наблюдая за разворачивающейся сценой. Он смотрел на Пелагею с брезгливостью, а может и с жалостью, ей некогда было разбираться в чужих эмоциях.

У Пелагеи расширились глаза от ужаса, когда она поняла что ее ждет. Александр держал в руке каминные щипцы, а в них была зажата его фамильная печатка, раскаленная добела.

— Каждая девка без рода должна принадлежать господину. Я помечу тебя как корову и буду делать с тобой все, что мне вздумается.

— Нет! Не надо! Прошу вас! — Пелагея задергалась, пытаясь вырваться, но тщетно.

В наступившей тишине раздалось короткое шипение, кожу на плече ожег раскаленный металл. Пелагея страшно закричала на весь дом:

— Нет! Больно!

— Отныне ты моя, ведь на твоем красивом плечике мое клеймо. Будешь приходить, когда позову и делать что прикажу. Познакомьтесь господа, с моей новой сказочницей.

— Саш, а звучит двусмысленно, не находишь? — Спросил Антуан, с интересом разглядывая выжженные вензеля. — Дам! Ха-ха!

Все, поняв смысл шутки, рассмеялись, хлопая Антуана по плечу.

— Вы заплатите за это! — закричала Пелагея.

— По сигаре, господа? А после партию в штосс[4] на желание? У нас впереди целая ночь, — не реагируя на крик Пелагеи, предложил Александр.

Он принес короткую веревку и связал ей руки. Больше для порядка — он надеялся, что дух жертвы сломлен и никуда она не денется. Трое вышли в соседнюю комнату, прихватив графин с коньяком, но четвертый, молчаливый задержался. Он дернул за конец веревки, легко развязав узел, и поспешил за друзьями. Вскоре из курительной потянуло табачным дымом, раздался дружный смех и звон бокалов.

«Они думают, что я буду покорно лежать, и ждать?» — зло подумала Пелагея, мысленно поблагодарив развязавшего ее молодого человека. — «Интересно, зачем он с ними, если ему это не по душе?»

— Будьте вы все прокляты, — проговорила она, с трудом поднимаясь на ноги. — Будьте вы все прокляты!.. Век буду мстить вам!.. Будьте вы прокляты!..

Пелагея собралась с силами и, придерживая разорванное платье побежала вниз, по пути прихватив со стола еще горячий перстень.

— Больше никого тебе не удастся заклеймить, мерзавец!

Жорж, подняв голову, уставился на нее, ничего не понимая.

— Что происходит? Поля, почему ты в таком виде? Почему кричала?

— Потом, Жорж, давай я тебя развяжу! Скорее!

Она развязала не очень крепко затянутые узлы на руках, а ноги Жорж развязал сам. Схватив Пелагею за руку, он потянул ее к выходу.

Странная пара бежала по уснувшей Большой Никитской — какой-то господин во фраке и растрепанная молодая девушка в разорванном платье. Редкие прохожие останавливались, смотрели вслед и укоризненно качали головами.

Они остановились у фонаря, отдышаться и привести себя в порядок.

— Что они с тобой сделали? Что это у тебя на плече?

Жорж задохнулся от возмущения, разглядев ожог, и дернулся было бежать обратно, но она схватила его за руку.

— Жорж, поехали домой, не надо, — слабо ответила она, придерживая разорванное на плече платье. И обмякла.

Очнулась в постели, раздетая и укутанная одеялом. Федор нанес мазь на багровеющий синяк и закрыл его компрессом. Увидев, что Пелагея открыла другой глаз, радостно замычал, но тут же нахмурился и, размахивая руками, попытался что-то объяснить.

— Федор, я не понимаю, — слабым голосом сказала она. Повернувшись на бок, показала на горящее красным клеймо на плече.

— Смажь лучше здесь.

Он взревел так, что прибежал Жорж с кухни, где пытался сам сварить кофе. Федор стал осторожно целовать ее обожженное плечо и заплакал.

— Чего он хочет, Жорж?

— Мне кажется, ему надо знать, кто и где сделал с тобой такое.

— Расскажи, хуже не будет.

Жорж увел Федора на кухню и, пока тот варил кофе, подробно все пересказал, а Пелагея провалилась в сон.

Проснулась от запаха кофе и от того, что Жорж гладил ее по голове. Пелагея отхлебнула из протянутой ей чашки и севшим от сна голосом прохрипела:

— Спасибо. А где Федор?

— Схватил топор и убежал.

— Топор? Что ты наделал? Они же его убьют!

— Прости, но он был очень настойчив. И прости меня, если сможешь, за то что сегодня произошло. Это целиком моя вина. Готов сделать для тебя все.

— Извинения приняты, но не бросайся такими словами. Я вот обещала уже сделать все что угодно.

Пелагея рассмеялась и ойкнула, схватившись за поясницу.

— Поезжай домой Жорж. Пожалей Софью Петровну.

.......................................................

[1] Под шары — Фасадом к дворцу генерал-губернатора, в старинном здании, Тверском частном доме помещалась полицейская часть и пожарная команда с каланчой, с которой высматривались пожары. На высокой жерди над каланчой, в зависимости от того, в какой части города замечен пожар, поднимались в разных сочетаниях воздушные шары. «Под шары» понималось в народе — в полицию, в кутузку, что на Тверской площади.

[2] …Миротворец выгнал из дворца этого либерала и развратника Коко. — «Миротворец» — царь Александр III. «Коко» — Великий князь Константин Николаевич, дядя Александра III, младший брат Александра II. Константина Николаевича консерваторы ненавидели больше других сподвижников императора. Они считали, что именно Константин из своего «змеиного гнезда» — Мраморного дворца в Петербурге, настраивал императора «погубить Россию», воодушевляя его на проведение реформ.

[3] Стихотворение Я. П. Полонского «В прилив» 1875 г.

[4] Штосс, правила игры: играющие делятся на банкомета, мечущего карты, и понтера (понтировать — «увеличивать ставку»). Каждый из игроков получает колоду карт. Понтер выбирает из колоды одну карту, на которую ставит сумму, равную той, которую объявил банкомет. Далее поочередно открывают карты из колоды банкомета, и совпадение с загаданной картой приносит понтеру победу.

Глава 6. Декабристка

1883. Весна. Российская империя, Тобольская губерния.

В 1880-е годы в тобольскую ссылку попали народники и члены первых рабочих союзов. Под их влиянием в городе в 1885 году возникла первая народническая организация.

Арсений и старый Федул сидели на берегу около костра, остальные перевозчики пили водку в холодной избе. Федул, старик лет шестидесяти, худой и беззубый, но широкий в плечах и на вид еще здоровый, был слегка пьян. Он давно бы уже пошел спать, но в кармане у него был припрятан початый полуштоф. Федул боялся, как бы эти разбойники не попросили у него еще водки. В избе вдруг запели:

— Ах ты, доля, моя доля,

Доля-долюшка моя,

Ах, зачем же, злая доля,

До Сибири довела?

Федул еще больше стал переживать — если поют, значит, водка закончилась. Простуженный Арсений, кутаясь в чьи-то лохмотья, рассказывал, как хорошо в Москве и какая у него осталась там красивая невеста. Марину Прохоровну он называл невестой после того как она со слезами на глазах попрощалась с ним и пообещала приехать, не оставить его одного чего бы ей это не стоило.

— Оно, конечно, тут не рай, — помолчав, ответил Федул. — Сам видишь: вода, голые берега, кругом глина, и больше ничего... Святая неделя давно уж прошла, а на реке лед идет и утром нынче снег был.

В шагах двадцати темнел холодный Иртыш. Он ворчал, хлюпал об изрытый глинистый берег, важно неся свои воды куда-то в далекое море. У самого берега темнела большая баржа, перевозчики называют ее «карбасом». Слышно как небольшие льдины стучат о ржавый борт. Сыро, холодно.

— Тоска! — Прохрипел Арсений и закашлялся. Кашель вышел плохой, булькающий.

— Привыкнешь, дохтур! — Федул засмеялся. — Ты еще молодой, глупый, молоко на губах не обсохло и кажется тебе по глупости, что несчастней тебя человека нет, а придет время, сам скажешь: дай Бог всякому такой жизни. Ты на меня погляди. Через неделю времени пройдет лед, и поставим тут паром. Все пойдут по Сибири гулять, а мы останемся и зачнем ходить от берега к берегу. Я уж десять лет так хожу. День и ночь. И, слава Богу. Ничего мне не надо.

Арсений подложил в костер хворосту, лег ближе к огню.

— Марина обязательно сюда приедет. Обещала.

— А на что тебе невеста? Одна глупость, брат. Это тебя бес смущает, язви его душу. Ты его не слушай, клятого, не давай ему воли. Он тебе насчет бабы, а ты ему назло: не желаю! Он тебе насчет воли, а ты упрись и — не желаю! Ничего не надо! Нету ни отца, ни матери, ни жены, ни воли, ни двора, ни кола! Ничего не надо, язви их душу!

Тогда зачем жить? Зачем мы на свете? Без любви, без родного человека? — Арсений опустил голову на кулак и продолжил сочинять начатое еще днем письмо Марине Прохоровне:

«Дорогая Марина Прохоровна, моя любовь к вам будет длиться вечно…. Нет, не так, пошлость какая-то. Моя любовь... любовь... ладно, потом. Я никогда не совершал ничего дурного и не собираюсь ступать на эту дорогу. Я весь ваш — вы для меня все. Мы будем поддерживать друг друга во всех бедах, которые может послать нам судьба. Вы будете облегчать мои страдания, я буду помогать вам в ваших. Я всегда буду видеть вас такой, какой вы были в то прекрасное время, когда мы были вместе. Да-да, мы были с вами одно целое, наперекор обществу, считающему что такая связь невозможна и предосудительна. Что до меня, то вы должны знать, я остался таким же, каким вы увидели меня в первый день нашего знакомства».

Обритая пополам голова давно заросла, но Арсений все равно стриг ее по-солдатски коротко у тюремного цирюльника. Он был каторжный третьего разряда — политический, четыре года на работах и потом поселение, по постановлению суда. «Ответственность по 252-й статье Уголовного уложения за участие в сообществе, имеющем целью ниспровержение существующего строя». Это самый малый срок из возможных, по милости судьи за сотрудничество со следствием. Митька, друг, получил восемь, с поселением. Где-то он сейчас? Да и не друг он теперь, кто будет дружить с предателем?

Конструкция ручных и ножных кандалов.

Сборник циркулярных распоряжений и инструкций по тюремной части.

Санкт-Петербург, 1880

Арсений почти сразу, по прибытию, внял «доброму совету» одного тюремщика и попросился на подземные работы, где чуть не потерял остатки здоровья. На добычу руды могут быть отправлены лишь каторжные первого разряда, но при обращении на такие работы каторжных второго и третьего разрядов каждый год засчитывается им за полтора года работ определенных судебным приговором.

Горы и лес, низкие тучи. На руках цепи, и на ногах цепи. Раз перешел в перворазрядные, получай кандалы и на ноги. От двух цепей — еще одна в два аршина длины: к тачке замком примкнута. От темна и до темна Арсений гонял тачку — от шурфа до бутары[1], возил золотоносную породу. И в дождь, и в зной, и в осеннюю слякоть, и в крещенские морозы. Изо дня в день.

По истечении установленных сроков получил право жить не в остроге, выстроил дом на отпущенный ему по праву поселенца лес. Выдали не абы какой, а хороший сосновый, от него тепло в доме. Даже вернули отобранные при ссылке деньги. Правда, после постройки дома ничего не осталось.

По закону, по окончанию срока каторжных работ, заключенные должны выходить на поселение в деревнях, где им полагался земельный надел. При этом ссыльным доставались крайние и худшие участки земли. Надо приложить много труда, прежде чем привести их в порядок и получить урожай. Для того чтобы приступить к земледелию надо купить лошадь и по крайней мере одну корову, завести соху, борону, телегу, сбрую. Даже при дешевизне сибирских цен на скот и лес, на все наиболее необходимое требовалось в самом лучшем случае не меньше пятидесяти рублей. Поэтому он пока работал и копил деньги в ожидании Марины Прохоровны.

Арсений был горд, что добился всего сам. Есть дом, работа на переправе. Только все бессмысленно без нее...

В чем смысл жизни? Для чего нужен человек? Мы были рождены нашими родителями. Однако нам повезло, родители не оказались столь эгоистичными, чтобы считать ребенка своим творением, которое было создано исключительно для их целей. Ведь и они сами были рождены и воспитаны также, и позволяют нам стать самостоятельными. Взрослея, человек начинает осознавать что теперь он сам может решать, как и ради чего ему жить. И это переживание самостоятельности намекает на бессмысленность жизни, потому что смысл может существовать лишь, когда мы живем не ради себя, но ради чего-то превосходящего нашу маленькую личность.

А если человек был сотворен Богом? Значит, смысл жизни связан с целью Творца? В таком случае смысл, заложенный в нашу жизнь это причина, по которой нас создали. Не зря мы ставим во главу всех переживаний любовь. Возможно, она и есть тот заветный ответ?

И долгожданный стук в окно в одну из ночей все-таки раздался.

***

— Куда, барышня красивая, ехать?

— Не знаю...

— Тэк-с, понятненько.

— Мне бы про одного каторжного узнать.

— Тэк-с, понятненько, — снова повторил возница, пыльный седой дед в старой извозчичьей шляпе с ремешком. — Декабристка значит. Полтина с тебя, отвезу.

Дедок дернул поводья, такая же, как и он, дряхлая лошаденка затрусила по пыльной дороге в сторону невзрачных построек. Но на удивление Тобольск оказался вполне европейским городом, с каменными строениями, некоторые даже с железными крышами. На первых этажах торговых зданий большие витрины, керосиновые фонари по обочинам.

В Сибири среди степей, гор и непроходимых лесов, попадаются изредка маленькие города с одной-двумя тысячами жителей, деревянные, невзрачные, с двумя церквями — одной в городе, другой на кладбище, — города похожие больше на подмосковное село, чем на город. Несмотря на это тут хватает всяких чинов: исправники, заседатели и прочие. Здесь если притерпеться к холоду, служить чрезвычайно выгодно. Люди живут простые, порядки старые, крепкие.

В Тобольске все перемешано: чиновники, играющие роль сибирского дворянства, туземцы, закоренелые сибиряки, наезжие из России, большинство из столиц, прельщенные высоким жалованьем, двойными погонами и соблазнительными надеждами на будущее. Некоторые остаются в Сибири, с удовольствием укореняются. Но другим Сибирь скоро наскучивает и тогда они с тоской себя спрашивают: зачем они здесь, почему не жилось в столице? С нетерпением отбывают срок службы в три года и по истечении его тотчас же хлопочут о своем переводе и возвращаются восвояси, часто браня и высмеивая Сибирь.

Степан Аркадьевич из тех, кому Сибирь — вольная земля. Остался служить в Тобольской экспедиции и чувствовал себя всесильным божком на вверенной ему территории. Власть засасывает как болото. Но это болото теплое и мягкое, с сопутствующим комфортом. Он любил вкусно поесть еще больше он любил женщин, но в силу его отталкивающей внешности они не обращали на него никакого внимания и даже боялись. Степан Аркадьевич не унывал, почти безграничная власть позволяла проделывать шутки, которые он с легкостью придумывал своим извращенным умом.

«Тобольская экспедиция о ссыльных, г. Тобольск», — гласила табличка над крыльцом здания, сверкая двуглавым орлом. С замиранием сердца Марина Прохоровна открыла тяжелую дверь и, пройдя все формальности, очутилась в кабинете начальства.

— Здравствуйте.

— Паспорт! — Рявкнул толстый неприятно обрюзгший краснолицый чиновник, рассматривая ее заплывшими глазками.

Марина Прохоровна второй раз за сегодня подала паспорт на проверку.

— Ага, Москва значит. С чем пожаловали?

— Я бы... мне бы хотелось узнать о судьбе одного заключенного. Арсений Павлович Никитин, шестьдесят первого года рождения. Год ссылки восемьдесят первый.

Толстомордый записал, посмотрев на дверь крикнул:

— Галушкин!

На пороге появился подтянутый рядовой, и этот неприятный человек протянул ему записку:

— Дело из архива мне на стол, быстро!

— Ну-с, Марина Прохоровна, и кем же вам приходится сей государственный преступник?

— Он мой жених.

Чиновник посмотрел в ее паспорт, перевел взгляд на невесту.

— Шестнадцать лет разницы? Не смешите меня, вы же ему в матери годитесь.

— Но это правда.

Он взглянул на стоящую посреди кабинета женщину, уже по-новому, оценивающе. Тридцать восемь лет, а все как девица. Все при ней. На вид тридцать, тридцать два, в глазах тоска. Раздался стук в дверь.

— Войдите!

Рядовой Галушкин принес картонную папку с личным делом, и чиновник углубился в чтение, поглядывая на Марину Прохоровну. Изучив дело, он плотоядно улыбнулся и весело произнес:

— Рановато вы приехали венчаться. Ваш женишок еще месяц кандальный.

— Как это?

— А так это. Тюрьма, без всяких преференций. Потом поселение, а там хоть женитесь, хоть разводитесь, ваше право.

— Но он мне писал что уже на поселении, есть дом, работа. Что же мне делать?

— Мало ли, что писал. Соврать дело не хитрое. А делать вот что: месяц поживете у меня, не за так, конечно. Мне снова нужна горничная.

— Но…

— Что? У вас другие планы? Хотите вернуться в Москву?

— Нет.

— Вот и чудненько!

Он, кряхтя, поднялся, подошел вплотную к Марине Прохоровне. Потянул ее за подбородок своими толстыми, как сардельки пальцами, заглянул в рот, словно покупал лошадь.

— Хорошо.

Облизнув и без того мокрые губы, потрогал ее за грудь. Марина Прохоровна уже собралась влепить ему пощечину, но он был к этому готов. Легко перехватил руку и больно сжав, прошипел:

— Закусила удила, кобылка? Веди себя тихо! Мне не нужны больные-хворые. А на вид ты очень даже ничего, сдобная, и к работе видно привыкшая.

— Что вы себе позволяете?

— Я здесь хозяин. А ты никто, привыкай. Была барышня да вся вышла, теперь ты голь перекатная без документов. Права качать будешь у себя в Москве. Где твой паспорт, милая? Вот он, у меня! Хочешь, я посажу тебя к уголовникам, и ты выйдешь оттуда с пышным букетом интересных болячек? Или совсем не выйдешь. Такой подарок они, пожалуй, не отпустят. Когда у тебя побелеет нёбо, они просто перережут тебе горло.

Она затихла, со страхом смотря в его поросячьи глазки, испугавшись, что он и в самом деле может так поступить.

— Меня зовут Степан Аркадьевич. Ты будешь готовить, убирать и стирать в моем доме.

***

Потянулись безрадостные дни. Стирка, уборка, готовка, готовка, уборка, стирка. И так изо дня в день. А ночью…. Это было отвратительно до тошноты. Почти каждую ночь, с завидным постоянством, он сначала целовал ее слюнявыми губами, щупал толстыми пальцами, а потом наваливался своей рыхлой свиной тушей.

Казалось, что цель этого борова не просто насилие, а унижение и постепенное растаптывание в ней человека. Сколько казней и пыток она придумала для него! А сколько способов смерти для себя…. Но ни на что не могла решиться. Трусила, беззвучно ревела в подушку. Иначе быть избитой. Когда ленился бить, Степан Аркадьевич просто выгонял ее в исподнем на улицу, чтобы не мешала спать, а потом заставлял просить прощения на коленях.

Терпела, сжав зубы. Читала молитву от лишения ума святому Андрею Юродивому, от избавления от отчаяния святителю Иоанну Златоусту. Но все когда-то заканчивается. В один из вечеров ее тиран-благодетель, хмурясь из-за каких-то своих неприятностей или от количества выпитой водки, зло проговорил:

— Ну, что вы, бабы, за народ? Поишь, кормишь тебя. Пожалел, пригрел, а ты холодная как налим! Мне от тебя противно, право слово.

Степан Аркадьевич выпил еще и грохнул стаканом по столу. Он был пьян уже до той степени, когда надо прятаться иначе изобьет до синяков.

— Надоела ты мне, варначка!

Пошатываясь, дошел до конторки, достал какую-то бумагу с печатями, паспорт и кинул Марине Прохоровне.

— Пошла вон! Найдутся и сговорчивей тебя. Ждет тебя женишок, уже полгода как.

Он расхохотался от своей шутки, наблюдая, как жестоко обманутая Марина Прохоровна суетливо собирает вещи, чтобы скорей убраться от него подальше, пока он не передумал. Этот смех потом еще долго звучал в ее ушах.

***

— Арсюша! Арсюш!

Арсения подкинуло на лежанке от прозвучавшего среди ночи родного голоса. Приснилось?

Тишина.

— За что мне эти испытания? Ответьте мне, если вы есть. С кем-то вы ведь разговариваете, поговорите и со мной, Боже.

Не слышно ни собак, ни завывания ветра. И темнота, глаз коли. От осторожного стука в окно чуть не выпрыгнуло сердце. Спотыкаясь, опрокидывая все на своем пути, кинулся к двери, отодвинул засов и оказался в объятиях. Никто из них не произнес ни слова. Арсений упал на колени, прижался щекой к подрагивающему от беззвучных рыданий животу Марины Прохоровны и заплакал.

.......................................................

[1] Бутара — барабанное сито, устройство для промывания горной массы с целью удаления глины и мелкого породного материала.

Глава 7. Тайна перстня

ВОСЕМЬ ПОКОЙНИКОВ.

После похорон известного богача Губкина нищие, устремившиеся за деньгами, устроили свалку, в результате чего погибло 8 человек и многие изувечены.

Полицейские сводки и заметки о преступлениях служили Пелагее источником знаний как делать нельзя. Если об этом уже пишут, то такие варианты лучше выбросить из головы, иначе попадешься. Но пока ничего интересного в газете не было.

РУБЛЬ ДЛИННЫЙ, УМ КОРОТКИЙ.

Против московского миллионера Солодовникова возбуждено уголовное дело о незаконном сожительстве с Куколевской и об отказе в содержании детей на сумму более 300 рублей в год. Дело Солодовникова вел адвокат А. В. Лохвицкий, за что и получил от него огромный гонорар.

СТРАШНОЕ УБИЙСТВО В САМОМ СЕРДЦЕ МОСКВЫ.

11 августа, сего года, в собственном доме на Большой Никитской извращенным манером был умерщвлен потомственный дворянин Дембинский А. М., 32 лет и трое его гостей. Личности устанавливаются. Приводим описание картины преступления со слов горничной, девицы Анастасии Макаровой: «прихожая и гостиная залита кровью, повсюду мертвые тела и их части, отделенные вероятно топором». Обнаружилась одна странная деталь: в доме найдены личные вещи приглашенных на прием в резиденцию генерал-губернатора. Ранее пострадавшие уже заявили о пропаже, поэтому полиция быстро идентифицировала находки. Не верится, господа, что сей достойный потомок дворянского рода с друзьями промышляли карманными кражами. Впрочем, полиция еще не дала объяснений сему факту. Обещаем уведомлять наших читателей о ходе следствия и далее.

В течение недели во всех слоях общества только и говорили что о таинственных кровавых находках, а теперь и в газетах репортеры спешили привести во всех статьях не только сообщения из полиции, но и собственные соображения на тему «таинственное преступление». Преступление налицо, а преступник исчез, как ключ в воду.

Пелагея прочитав заметку в «Московских ведомостях» хотела кликнуть Федора, но ее отвлек требовательный стук в дверь. Кого еще там нелегкая…?

Она выглянула в окно — по крыльцу нервно вышагивал взволнованный Жорж с газетой в руках. Закатив глаза, пошла открывать.

— Тебя Софья Петровна еще не выгнала за то что ты шлендаешь по чужим девушкам?

— Ты читала? — Перебил ее Жорж, размахивая газетой.

— Конечно! Федор настоящий мужчина, он отомстил за свою даму сердца, — с горькой усмешкой ответила она. — Только там был один человек… он ни в чем не виноват, он помог мне сбежать. Что теперь будет, Жорж?

Они прошли в гостиную, Пелагея сев на диван, задумалась.

— Знаешь, не приглашай меня больше на свои приемы. Сыта по горло. Лучше я снова пойду на улицу щипать, там я сама за себя.

— Я тебя понимаю. Такое со мной первый раз, поверь.

— Да, конечно. Не сидел бы ты здесь.

Вошел Федор, неся завтрак.

— Федор, сядь.

Он осторожно примостился на краешке дивана. Пелагея погладила его по голове, Федор блаженно, как преданный пес, любящий ласку, прикрыл глаза.

— Тебя кто-нибудь видел ночью?

Он помотал головой и замычал.

— Прости меня, за то, что толкнула тебя на это. Ты меня простишь? — Спросила она, ласково улыбнувшись.

Федор закивал. Пелагея выразительно посмотрела на Жоржа и, поцеловав Федора, приказала:

— Тогда сходи в лавку и купи азбуку. Я хочу с тобой, наконец, разговаривать.

Федор немедля вскочил и умчался, не дожидаясь записки для лавочника. Жорж тоже поднялся.

— Пожалуй, я пойду, Софья и вправду будет волноваться. Если твоего Санчо Панса никто не видел, нам пока не о чем переживать.

Проводив Жоржа, Пелагея рассеяно огляделась. На софе лежало разорванное бальное платье. Вот и занятие на день. Надо зашить…. Перстень!

Она порылась в пышных юбках и вынула из потайного кармана изящную вещицу. Собралась расплющить ненавистную печать молотком, но заинтересовалась одной странной особенностью. Разглядывая массивный перстень с вензелем «ДАМ» в зеркальном отображении, заметила по ранту квадратной печати небольшие выпуклости.

— Как ручки комода. Хм… странно.… А если…

Подергала все по очереди и, как водится, последняя ручка поддалась. Пелагея вытянула тонкую золотую пластину, испещренную какими-то знаками. Очень мелко, не разобрать. Только с увеличительным стеклом ей удалось рассмотреть что это вовсе не значки, а ровные ряды цифр.

— Кому понадобилось это делать? И что это значит? Тут какая-то тайна, не иначе…

Чувствуя себя знаменитым сыщиком Путилиным, она прилежно переписала цифры и уставилась на листок, пытаясь понять смысл этой тайнописи.

— Числа больше чем 34 здесь нет. А что если цифры это буквы?! Может быть? Может! Аз это 1, буки это 2…

Через четверть часа Пелагея в отчаянии отодвинула листок. Надпись гласила:

«ф с ж л θ б м н б и о ь д с п у ы

р п у б ж о ь у б н ы ж т у э ц п е ы

у п м л э п с ф л ф р с п у а о θ

г т ж т п л с п г θ ъ б у г п θ»

— Чертовщина какая-то!

Второй раз за утро раздался стук в дверь. Пелагея недоумевая, почему Федор не вошел сам, спрятала свои загадки и пошла открывать. На крыльце стоял Александр Борисович, ее благодетель. В руке он держал свежие «Московские ведомости». Что за утренние посещения с газетами?

— Прошу прощения за столь ранний визит, но я хотел бы кое-что прояснить.

Он вдруг замер, разглядывая фиолетовый синяк на щеке Пелагеи который она не удосужилась даже припудрить.

— Конечно, проходите!

Генерал степенно прошествовал в гостиную и, проигнорировав приглашение сесть, остановился посреди комнаты.

— Я видел тебя в обществе Дембинского у губернатора, Поля. И видел, как ты вместе с его друзьями покинула прием. С тобой был и твой друг, Жорж, кажется?

Пелагея расширила глаза и испуганно замерла, так и не донеся руку ко рту.

— Я не хочу сказать, что это вы убили Александра. Я читал ведомости, — он кинул газету на стол. — И у меня не складывается картина полностью. Я знаю о радикальных взглядах Дембинского на общественное устройство и не разделяю их. Но, не могу поверить, что дворянин мог украсть. Его друзья тоже заслуживают всяческого доверия, я вхож в их семьи. И на каждого у меня с годами сложился свой портрет. Откуда в его доме взялись пропавшие на приеме вещи? Вывода три...

Она изумленно вскинула брови:

— Целых три?

— Совершенно верно. В вашей компании был вор. Или воры. Жорж или ты, Поля. Или вы оба действовали заодно. Однако, не сомневаясь в твоем благоразумии, скажу, что ты имеешь друзей способных тебя компрометировать. У тебя есть что сказать?

Пелагея прикусила губу, ее глаза наполнились слезами. Она стала торопливо стягивать платье с плеча, но Александр Борисович взволнованно остановил ее:

— Что ты делаешь? Прекрати! Какой стыд, право...

Он даже зажмурился и отвернулся.

— Я должна вам это показать! — Сквозь слезы проговорила Пелагея. — Да и что вы там не видели, Александр Борисович? Оставьте ваше ненужное стеснение, в конце концов!

Наконец, она справилась с платьем, и генерал уставился на обнаженное плечо. Пелагея сейчас была похожа на французскую заклейменную преступницу только вместо лилии Бурбонов на плече алел вензель «ДАМ», покрытый тонкой корочкой запекшейся крови.

— Я знал, что он жесток, но настолько... За что?

— И чего стоят ваши портреты сейчас?! Такого вы не ожидали?! — С обидой в голосе прокричала Пелагея.

Александр Борисович смутился, но не отступил:

— Это не объясняет...

— Они хотели увести меня с приема и надругаться. Как я поняла это их обычное развлечение. А Жорж пытался меня защитить! Но их было четверо, что мы могли сделать? Слава Богу, нам удалось бежать, мне досталась только эта метка, и пара синяков. Но все могло быть гораздо хуже.

Она подошла к генералу и приникла к его груди, не обращая внимания на его смущение.

— Я ничего не знаю про какие-то там украденные... вещи.

Пелагея прикусила язык, чуть не сказав о портмоне. Ведь в газете об этом не говорилось. Тогда бы генерал сложил два плюс два, и пришлось бы снова выкручиваться. Александр Борисович нерешительно взял ее за плечи. Пелагея зашипела от боли, ожог все еще болел. Генерал поспешно отстранился.

— Прости, Поля. Я, собственно...

— Вы не верите мне?

— Верю.

Генерал вдруг охрип от волнения.

— Я хотел сделать тебе предложение, но не мог сначала не выяснить всех деталей. Прости, что сомневался в тебе. Я подумал, если обнаружится, что это сделала ты, я просто уйду и забуду тебя. Теперь мне кажется, что я поступил недостойно. И может быть я не вовремя, но, вот...

Александр Борисович вынул из кармана своего статского сюртука маленькую коробочку, раскрыл и протянул Пелагее. Она, не веря глазам, как кошка лапой цапнула кольцо и запрыгнула на генерала, крепко обвив его ногами. Смеясь, она покрывала поцелуями лицо Александра Борисовича, а он, придерживая ее, растерянно подумал:

— Совсем еще ребенок.

***

1883 г. Осень. Российская империя, Москва.

После суда над народовольцами мама уехала на поселение в Тобольск, вслед за Арсением. Конечно не сразу. Еще многое пришлось вытерпеть, прежде чем она отправилась в далекую Сибирь. И стыд, и унижение, и соседскую неприязнь.

Отец не очень горевал, говорил, что любовь давно прошла, они жили вместе только ради нее, Пелагеи. Как только дочь стала самостоятельной, ничто не мешало разводу.

Но развестись не так-то легко. Мать согласилась на стыдное условие из всех перечисленных в законе подходившее к их разводу — доказанное прелюбодеяние. Иск о разводе подали епархиальному начальству в церковный суд. После получения просьбы о разводе суд прислал доверенных лиц, произвести «увещание» родителей чтобы они остались в брачном союзе.

Конечно, увещания не достигли цели, и только тогда началось судебное разбирательство. С самого начала суда требовалось предоставить свидетелей прелюбодеяния. Ну, не смешно? Мыслимо ли допустить действительное существование свидетелей-очевидцев измены? Разве это совершается открыто на глазах у других?

К тому времени от Арсения пришло несколько писем на больших четвертушках серой бумаги, испещренных писарским почерком. Эти пылкие признания в любви суд счел достаточным доказательством. Например, при всех зачитывались такие строки: «чем больше думаю, тем сильнее убеждаюсь, дорогая Марина Прохоровна, что мое существование не может быть отделено от вашего: я рожден для того, чтобы любить вас и следовать за вами, все другие мои заботы — заблуждение и безумие…». И много чего еще.

Пелагея искренне желала матери счастья несмотря ни на что. Но горевать некогда, на носу собственная свадьба. Приготовления к ней захватили Пелагею, оттеснив все остальные дела на второй план. Она уговорила Александра Борисовича или как она теперь его ласково называла «Сашуня», воспользоваться свадебной каретой:

— Сашунь, а давай как-нибудь необычно поженимся, чтобы запомнилось?

— Ты о чем?

— Я о карете, — замялась Пелагея, имея в виду «Московскую золотую карету», очень дорогостоящую услугу. — Весело будет, а?

Надо сказать, что свадебная карета это нечто весьма и весьма необыкновенное — большой, весь в стеклах возок, обитый внутри белым атласом, украшенный золотыми финтифлюшками, багетами, и прочей мишурой. Сиденье кучера, сам кучер и гривы лошадей украшены цветами, парчой и бахромой. А на запятках торчат бульдогообразные лакеи, этакие фофаны с глубокомысленными физиономиями.

Над каретой смеются, хохочут, указывают на нее пальцами и в то же время ездят в ней венчаться, платя огромные деньги. Нельзя не ездить. Жених, отрицающий ее, считается вольнодумцем, и ни один купец-папенька не согласится, чтобы его выходящая замуж «плоть и кровь» ехала венчаться в обыкновенной карете.

Александр Борисович отказался наотрез:

— Я же строевой офицер, хоть и бывший. А эта забава купеческая, причем весьма сомнительная. Как потом людям в глаза смотреть? Вот недавно заметка была в Современных известиях: юные кутилы-интеллигенты, решив подорвать репутацию московской свадебной, наняли карету и, севши в нее вдесятером, долго катались по городу. Катанье сопровождалось приличными возлияниями и неприличными телодвижениями, — наизусть процитировал газету генерал.

Пелагея надула губки, и «веско аргументировала»:

— Ну и что?

Александр Борисович задумался, посмотрел на обиженную Пелагею, и скрепя сердце, согласился.

Так и вышло. Свадьба пришлась на Покров день, что обещало молодоженам долгую счастливую жизнь. Пелагея вместе с шафером, давно ставшим другом семьи Бобринским, всю дорогу до церкви раздавала воздушные поцелуи и махала смеющимся прохожим, а новоиспеченный «прапорщик по супружеской части» сидел, пряча лицо и растерянно улыбался.

За день до свадьбы Пелагее пришлось вытерпеть все традиционные «издевательства». Софья Петровна, с удовольствием приняв на себя обязанности свадебной тетки, вместе с соседскими девицами сводила Пелагею в баню. Хорошенько отпарив и отшлепав ее березовым веником, устроила девичник с песнями. Долго пили, ели, и даже танцевали, пока невеста не запросила пощады. Нужно было выспаться перед таким важным днем.

После трогательного благословения отца и венчания, Александр Борисович сделал Пелагее сюрприз — повез жену прямиком в генерал-губернаторский дом.

— Когда Владимир Андреевич узнал о нашей свадьбе и кто невеста, он захотел непременно нас увидеть. Мне даже показалось, что это все только из-за тебя. Ты с ним знакома? Он интересовался, как ты живешь, — объяснил слегка озадаченный генерал.

Пелагея загадочно улыбалась и пожимала плечами.

По свадебной традиции губернаторский бал открыла молодая жена, танцем с самой почетной личностью из всех присутствующих мужчин. Владимир Андреевич скакал как молоденький козлик, не обращая внимания на строгий взгляд своего камердинера, стоявшего у стены с лекарством наизготовку.

***

После свадьбы влюбленный генерал задумал произвести некоторые изменения в жизненной кондиции. Чтобы обеспечить молодую жену достойным жилищем он заложил свое имение, а также, с согласия Пелагеи ее дом, и выкупил пустующий теперь особняк Дембинского на Большой Никитской. Пришлось еще немало доплатить, но оно того стоило.

Пелагее это показалось символичным — как месть за перенесенные издевательства. Она с рвением руководила ремонтом, вместе с Софьей Петровной выбирала обои, в одной из своих мастерских сшила шторы и следила за перевозкой мебели.

Одну из комнат почти до потолка набили поломанной мебелью и множеством вещей, былое назначение которых уже являлось непонятным. Выглядело все так будто все эти пыльные вещи вдруг толпой вбежали в комнату, испуганные пожаром или может, потопом. В ужасе они нагромоздились одна на другую, ломаясь, разбиваясь, переломали друг друга и умерли в мучениях. Было весело смотреть на этот хаос, и изломанных вещей совсем не жаль. Надо было уничтожить все следы пребывания старых хозяев, чтобы ни клочка, ни щепки не осталось.

К тому времени как все устроилось, к ним в дом стали захаживать знакомые и сослуживцы Александра Борисовича, очарованные прелестной хозяйкой еще на балу у князя. Пелагея начала заводить полезные знакомства, ее мечты о красивой жизни стали явью. В их доме стали частенько бывать настоящие тузы светской верхушки: исполняющий обязанности городского головы Ушаков, обер-полицмейстер Козлов, военные чины и многие-многие другие.

Пелагея жила как мечтала. Устраивала приемы для знатных вельмож и сама раскатывала по балам. Со временем вышло так, что строго по субботам она стала проводить журфиксы, и многие почитали за честь быть приглашенными на эти вечера. Но ее муж даже на генеральской должности не соответствовал бесконечным материальным потребностям Пелагеи, ей приходилось самой пополнять семейный бюджет, чтобы удовлетворять свои желания.

Александр Борисович глядя на нее, только качал головой. Но, что делать, если твоей супругой стала красивая женщина, моложе тебя на тридцать четыре года?

За всей этой суматохой Пелагея не забывала о тайне кольца. До сих пор все попытки расшифровать ряды цифр терпели неудачу. Она пробовала подставлять буквы в столбик, а не в строчку, читать задом наперед, но печать не спешила открывать свою тайну. Отчаявшись, в один из вечеров Пелагея пошла к мужу.

— Сашунь… Ты не мог бы мне помочь?

— Все что угодно! Что случилось?

— Понимаешь,… нет, сначала я должна кое в чем признаться.

Александр Борисович нахмурился.

— Что ты натворила, душа моя?

— Я украла перстень у Дембинского. Тем вечером, когда он меня заклеймил. Я хотела уничтожить печать, чтобы он никогда больше не смел….

— Понимаю, и не виню тебя. Я за такие издевательства еще и не такое бы совершил.

От этих слов Пелагее стало легче на душе.

— Тогда я тебе сейчас все покажу!

Генерал с четверть часа изучал перстень и расчеты Пелагеи, временами бурча себе под нос:

— так…, так-так… логично… да.

Наконец он хлопнул себя по лбу и рассмеялся.

— Это же задачка для кадета! Вычти из каждой цифры единицу, после чего подставь буквы.

Она ушла в гостиную, откуда через некоторое время раздался радостный крик:

— Сашуня, ты гений!

Взволнованная Пелагея вбежала в спальню и, сгорая от нетерпения зачитала:

— У реки алмазный грот,

Потаенный там есть ход.

Только руку протяни…

Александр Борисович закончил за нее:

— Все сокровища твои.

— Но что это значит, как ты думаешь? Это же целая тайна! Сокровища в алмазном гроте!

— Во-первых, я хочу похвалить тебя. Твои размышления были логичны, хотя и не сразу привели к цели. Главное, ты умеешь думать.

Пелагея зарделась от такой похвалы.

— А во-вторых, я знаю, где этот грот. Но не понимаю, при чем тут Дембинский и его инициалы на печати….

***

1884 г. Зима. Российская империя, Москва.

22 января в Москве в Большом театре дан маскарад с танцами и разнохарактерной процессией народов, населяющих Россию, в их национальных костюмах, поставленной по роману Лажечникова «Ледовый дом». В маскараде упал верблюд и заревел так неистово, что перепугал всю публику.

В гостиной жарко натоплено. Окна, сияющие морозными папоротниковыми лесами, оттаяли, открыв благостную картину: на улице ярко горят фонари, окруженные нимбом из мелких сухих снежинок, скамейки покрыты пухлыми снежными перинками, чистенькими, свежими, немятыми. С тех пор как днем перестал падать снег, на них еще никто не сидел.

— Что русскому сладко, то немцу горько, — вещал крупный, породистый лицом человек, с осанкой и манерами вельможи.

Это был тот самый Бобринский, у которого Жорж вытащил портмоне на приеме у генерал-губернатора. Алексей Васильевич оказался очень умным и образованным человеком разносторонних интересов.

— Сие вкусовое правило применимо ко всем немцам в мире, за исключением, конечно, директора нашего Немецкого театра, господина Парадиза. Этот редкостный немец месяц тому назад по ошибке выпил вместо внутреннего лекарства наружное — раствор белладонны и йода и, честное слово, жив остался!

Вокруг раздались вежливые смешки.

— Посмотрите, что он сделал из чахоточного Солодовниковского театра похожего более на коробку из-под спичек, чем на театр. Мое мнение, господа, Немецкий театр благодаря Парадизу стал чуть ли не лучшим театром в Москве, один только он мог похвалиться в этом году полными сборами.

Парадиз хочет сделать einen großen Schritt[1]! Er will[2], шьорт возьми…, — от неумелого копирования немецкого акцента слушатели захохотали, — ... купить на собственные деньги тот самый Руссише Театр, в котором так не повезло бывшему антрепренеру господину Коршу. И ведь купит! И из русского, с бисмарковским бессердечием сделает немецкий. Он будет давать свои либерготтские пьесы, заест публику смешными немецкими трагедиями и стихами своего друга Нейбюргера и, поверьте, останется доволен. У него будут такие сборы, каких никогда не знал Русский театр. Отчего это, господа, восемьсоттысячному населению Москвы, изобилующему и суммами и телесными силами никак не удается сделать то, что удается завсегдатаям немецких биргалок[3]?

Пелагея делала вид, что скучала. Сегодня в гостях исключительно мужчины, совсем не уделявшие внимания прекрасной хозяйке. Но на самом деле она сгорала от нетерпения, дожидаясь, когда сможет заполучить Бобринского для приватной беседы.

Заметив румяного молодого человека в военной форме стоящего у окна как будто лишнего здесь, она встрепенулась. Их взгляды встретились, но юноша тут же капитулировал — опустил глаза и покраснел до самых ушей.

Почему бы не развлечь себя легким флиртом? К тому же в голове зрел пока еще неясный план, как извлечь из этого знакомства выгоду. Молодой офицер с виду был такой неопытный, что Пелагея решила испробовать на нем свои коготки. Подхватила бокал игристого вина с подноса верного слуги Федора, одетого сегодня по прихоти Пелагеи в ливрею и подошла к бравому офицеру.

— Прошу меня извинить, но мне кажется, вы томитесь от скуки, как и я.

— Не извольте беспокоиться, я здесь всего лишь по долгу службы.

Спохватившись, он отрекомендовался:

— Подпоручик Георгий Семенов, адъютант командира шестьдесят восьмого лейб-пехотного Бородинского Его Величества полка полковника Кузяевского.

Теперь он не отводил взгляда, напротив, позволил себе лишнего. Пытаясь смотреть Пелагее только в глаза, не смог себя сдержать, и взгляд поплыл ниже ее подбородка, к декольте.

— Прошу прощения, Пелагея... — смутился молодой адъютант.

— Андреевна, — подсказала она, разыгрывая из себя опытную даму, хотя они с подпоручиком были примерно одного возраста. — Могу я вас звать просто Гоша?

Подпоручик, снова мило покраснев, кивнул.

— А кто такой адъютант?

Гоша по-военному отчеканил:

— Адъютант, состоящий при командующем, должен всюду следовать за ним и выполнять его поручения, а также заниматься ведением корреспонденции, приемом и передачей указаний и...

Штаб 68-ого лейб-пехотного Бородинского полка

— Как это интересно и должно быть, опасно, — прервала его Пелагея. — А пойдемте, я покажу вам дом, полковник никуда не денется. У нас замечательный зимний сад! В такую стужу цветы так радуют глаз.

Выходя из гостиной, она поймала на себе заинтересованный взгляд Александра Борисовича. Послав мужу воздушный поцелуй, взяла Гошу под руку и потянула за собой на второй этаж.

Среди зелени, душной влаги и дурманящих голову запахов, Пелагея приступила к задуманному. Теребя сверкающую пуговицу Гошиного мундира, она притворно смущаясь, заговорила. Просто, без ненужной томности.

— Скажите честно и прямо как военный человек. — От собственной смелости у нее пересохло в горле. — Я вам нравлюсь? Хоть немного?

— Пелагея Андреевна, вы волшебная! Как русалка, наяда, вышедшая из морских волн.

Отвернув голову Пелагея брезгливо поморщилась. Настроение резко упало. Вспомнились давние события в этом же доме, где ей пришлось пережить несколько часов позора и получить на всю жизнь нестираемую метку. Приняв ее движение за смущение, подпоручик воспрянул духом и пошел в наступление — упав на колени, сгреб в объятиях пышные юбки Пелагеи и уткнулся лицом ей в ноги.

— Что вы... — У нее перехватило дыхание, Пелагея запустила пальцы в шевелюру подпоручика.

— Вы конечно милый юноша, но я замужем, я не могу, — лепетала она, не переставая гладить Гошу по голове.

— Нет, прошу вас, не прогоняйте! Зачем тогда вы меня позвали? — глухо проговорил возбужденный подпоручик и засопел носом, вдыхая запах духов.

Она застыла как изваяние, отняв руки от волос новоиспеченного воздыхателя. Не чувствуя более сопротивления он понял что зашел слишком далеко. Красный как вареный рак, вскочил, кинувшись, было прочь, но Пелагея его остановила:

— Постойте, куда же вы? Ничего ведь не случилось. И вы совсем не знаете женщин. Не принимайте это как отказ. — Пелагея улыбнулась, вспомнив рассказ мужа о его молодости.

Гоша стоял к ней спиной, боясь шевельнуться.

— Я предлагаю вам свою самую нежную дружбу. Вы мне тоже очень нравитесь, — перешла Пелагея к выполнению своего плана. — У меня есть одна маленькая просьба. Понимаете, я бы хотела сделать мужу сюрприз, cadeau[4], но, к сожалению, я сейчас стеснена в средствах. Нужно пятьсот рублей. Я понимаю, это много, но....

Подпоручик повернулся.

— Для вас, сколько угодно. Сейчас у меня нет с собой такой суммы, но я с удовольствием выпишу вам чек на предъявителя.

— Правда? Я вам так благодарна! Я должна дать вам расписку?

— Что вы, Пелагея Андреевна, как можно!

Поставив новомодным химическим карандашом подпись на чеке, подпоручик протянул бумагу Пелагее. Покраснев от ее благодарного поцелуя, он вдруг встрепенулся. Где-то на первом этаже полковник Кузяевский раскатисто прорычал:

— Семенов, ррракалья[5]! Где тебя носит?

Незадачливый любовник моментально исчез, а Пелагея аккуратно свернула чек и засунула в лиф платья. Еще немного постояв, она улыбнулась и пошла в гостиную, где Бобринский самозабвенно музицировал для собравшейся вокруг него компании на новеньком фортепьяно. Инструмент был куплен специально для Пелагеи, но она до сих пор так и не выучила ни одной пьески. Разве обязательно уметь играть и петь? У нее есть другой талант, перед которым не устоит ни один мужчина.

— Алексей Васильевич, позвольте вас украсть на несколько минут?

— С удовольствием. Александр Борисович с нами?

— Нет, но он-то меня к вам и направил.

Озадаченный Бобринский прошел следом за Пелагеей в генеральский кабинет. Она без лишних слов протянула перстень, наблюдая за его реакцией. Но Алексей Васильевич был только слегка удивлен, не больше.

— Потяните тут.

Он вытащил золотую пластину из печати и непонимающе уставился на Пелагею.

— Решительно ничего не понимаю. Что это, гравировка? Очень мелко, не разберу. Но могу сказать что перстень времен моей прабабки Екатерины Второй. Может и старше. Мне кажется, я видел его у Дембинского. Да вот и его инициалы.

— Это шифр, а написано здесь следующее:

У реки алмазный грот,

Потаенный там есть ход.

Только руку протяни,

Все сокровища твои.

— Алмазный грот, говорите?

Бобринский онемел от посетившего его озарения.

— Что с вами Алексей Васильевич?

— Грот! Мой дед сам устроил эту забаву в нашем имении!

— Грот и правда, алмазный?

— Нет, что вы, вкрапления цветного стекла в породу. Но при свете факелов впечатляет. Будто звезды среди бела дня.… Так вот где спрятаны подарки его матери!

— Забирайте перстень, Алексей Васильевич. Только обещайте показать, что вы там нашли.

— Э, нет, дорогая Пелагея Андреевна. Вы эту загадку разгадали, вам и ход потаенный открывать. Приглашаю вас к себе в имение в гости, вместе с мужем.

***

1885 год. Весна. Российская империя, Москва.

Установлено, что все выпускники военных училищ должны начинать службу с одного и того же первого офицерского чина – подпоручика (корнета). Все различия по качеству образования определяют срок производства в следующий чин.

Полугодовой заработок подпоручика так и не вернулся владельцу. Гоша куда-то пропал и больше не появлялся в доме предмета своей страсти, а Пелагея не собиралась его разыскивать. За этим удачным экспериментом последовали и другие. Но так грубо выманивать деньги она позволяла себе только у молоденьких офицериков и мелких чиновников — у тех, кто побоится подавать заявление в полицию.

Она мастерски находила причину занять деньги у любого, а вот причина не отдавать потом ни копейки, в поиске не нуждалась. Ее шарм и обаяние, располагающие беседы в глубине зимнего сада сбивали весь гнев с обманутых кредиторов.

Туманя им головы сладостью речей, прелестью форм и нарядов, она не только не отдавала присвоенные деньги, но и выманивала еще и еще. Те немногие, что позволяли себе ожидать молодую генеральшу для беседы у порога, уходили прочь, завидев высокопоставленных гостей. Действительно, у кого спрашивать и кому жаловаться, когда здесь в друзьях элита власти? Но кошельков томимых страстью поклонников Пелагее было мало. Сама жизнь подсказывала решение того как еще можно было без особых усилий выманить деньги у доверчивых обывателей.

Как-то вечером, прибыл с визитом Константин Францевич Клюге фон Клюгенау, полковник, командир третьего Сумского драгунского полка. После долгих воспоминаний о боевой юности, за чаем, когда к друзьям присоединилась Пелагея, Константин Францевич, не вытерпев, стал жаловаться Александру Борисовичу:

— Представь, Александр, офицерский состав переменился почти наполовину. Многие, не желая стать драгунами, ушли со службы! Ведь мы теперь еще и розовые.

— Как это? — заинтересовалась Пелагея.

— А вот так, милейшая Пелагея Андреевна! Почитай второй год уже, по указу Государя. Мало того, что из гусар переименовали в драгуны, так еще и форму сменили с европейской на мужицкую — шаровары, цветные кушаки, барашковые шапки. Темно-зеленый мундир еще, куда не шло, в нем сейчас вся армия ходит, но ведь у нас в полку с розовым кантом. Клапан на воротнике опять же розовый. Погоны и те розовые. Кушак розовый, петлицы розовые. Ай, ей-богу! Словно барышни. Вот и ушли достойнейшие офицеры, а вместо них идут, прости Господи, пороху не нюхавшие. Все эскадроны теперь на вороных, не отличить. Раньше гнедая, рыжая, серая, вороная, каждому эскадрону своя масть, сразу видно принадлежность.

Константин Францевич Клюге фон Клюгенау (29.04.1845 -?)

— Не горячись, Костя. Я знаю, что ты был и остаешься гусаром, что бы ни случилось, — попытался успокоить его Александр Борисович.

— Хоть полк и сожалеет о старом мундире, но дух гусарский останется в нем навсегда! Если бы Сумскому драгунскому полку пришлось быть в деле, противник узнал бы в нем старый гусарский полк.

Константин Францевич приосанился. И чуть не подавился конфектой. Пелагея порывисто встала, подойдя к полковнику сзади, обняла его и неловко поцеловала куда-то в ухо.

— Это так патриотично! Вы мой герой, Константин Францевич!

На самом деле поцелуй он заслужил совсем не за это. Пока она слушала эту беседу, ее посетила гениальная идея.

Наутро Пелагея отправилась в Хамовнические казармы, где квартировал Сумской драгунский полк. Заручившись разрешением полковника на экскурсию, она покрутилась в лазарете и на кухне. Константин Францевич даже отрядил молоденького вахмистра для сопровождения. Строя глазки, и отчаянно флиртуя с Мишенькой Соколовым, как представился ей веселый вахмистр, Пелагея узнала, что хотела и, заодно приобрела очередного поклонника. Посетив несколько редакций газет, уставшая, но довольная она вернулась домой, ждать результатов.

Через три дня две тысячи рублей осели в кармане Пелагеи, еще две отошли главврачу, в полковую казну. Отставной фельдфебель Десятов, явившийся по объявлению в генеральский дом, отдал последние накопления в четыре тысячи рублей в залог за должность завхоза лазарета.

Строго говоря, в этом не было никакого криминала. Дело в том что кандидат на должность обязан внести некий денежный залог в качестве подтверждения своей добропорядочности. Но как бы то ни было, пробный шар попал точно в лузу. Развернув широкую кампанию по найму, но устав бегать с кандидатами на должность, чтобы получить причитающийся процент, Пелагея отправляла их в «никуда».

В доме стали появляться и давние знакомые, как призраки прошлой жизни. Однажды по объявлению об особенно «жирной» вакансии пришел Петр Семенович Караваев. Он вполне возмужал, стал одеваться как новые купцы, но манеры остались те же.

Они, конечно друг друга узнали. Петр Семенович вспомнил, как еще совсем юная Пелагея приносила к ним в дом пошитую старомодную чуйку для отца. Но знакомство не обернулось младшему Караваеву преференциями.

— Сумма залога должна соответствовать уровню ответственности за порученное дело, Петр Семенович. Поскольку, мое состояние довольно внушительно — дом в Москве, крупные мастерские заказа[6], а также сибирские золотые прииски и каменоломни, мне хотелось бы получить от своего будущего управляющего десять тысяч рублей.

— Это очень большая сумма, Пелагея Андреевна…

— Взамен я предлагаю вам четыреста рублей ежемесячно и процент с прибыли сибирских предприятий.

На том и порешили. Через несколько дней Караваев отбыл в Благовещенск, чтобы на месте ознакомиться с делами золотых приисков и каменоломен. Вслед за Караваевым пришло еще несколько служащих. Вскоре в особняке на Большой Никитской ожидала приема целая очередь соискателей на должность управляющего сибирскими предприятиями.

Когда поток состоятельных претендентов на пост управляющего оскудел, Пелагея пустила в продажу должности доверенных лиц, рассчитанные на представителей мелкопоместного дворянства. В это время вернулся первый «управляющий сибирскими предприятиями» Петр Семенович Караваев. Он исколесил почти всю Сибирь, разыскивая прииски. Доехав до Читы, Караваев целый месяц добирался до Благовещенска на перекладных. Однако в местной администрации ему заявили, что никаких приисков и каменоломен нет на сотни верст вокруг. Тогда он предпринял собственные поиски. Наконец у него закончились деньги и, чтобы вернуться домой ему пришлось устроиться грузчиком.

Вернувшись в Москву, обманутый управляющий поспешил в особняк генеральши, но его не пустили даже на порог. Спустя несколько дней Караваев пробрался в дом Пелагеи через черный ход, попытался учинить скандал, грозил прокурором, но был с позором изгнан слугой Федором.

Несмотря на угрозы, Караваев, как и другие пострадавшие не спешил обращаться в суд. Одни опасались, что навлекут на себя гнев высоких покровителей генеральши. Другие не хотели выставлять себя на посмешище, прослыть скандалистами, так как это могло сказаться на будущей карьере.

Мещанину Баркову повезло гораздо меньше: его отправили не в край сугробов, а в живописную Ниццу на предмет покупки виллы для генеральской семьи. Из шести тысяч рублей залога полученного от него же, ему было выдано триста рублей на расходы и загранпаспорт. Барков быстро нашел приличный вариант, завалил молодую генеральшу телеграммами, но в итоге не получив ответа, обнищал и сгинул в Европе.

.......................................................

[1] Einen großen Schritt (нем.) — Большой шаг.

[2] Er will (нем.) — Он хочет.

[3] Биргалка (нем. искаж.) Bierhalle — пивная.

[4] Cadeau (франц.) — подарок.

[5] Ракалья (франц.) Racaille — негодяй, мерзавец.

[6] Швейные мастерские

Глава 8. Митяй

1885 г. Лето. Российская империя, Тобольская губерния.

Положением 12 марта 1882 г. ссыльным медикам запрещается заниматься врачебной практикой.

Тобольская тюрьма 1885 г.

Что ни говори, а каторга меняет людей. Арсений очень изменился. Уже не мальчик, крепок на руку и при случае может постоять за себя. Но немного жаль что из его глаз пропал тот добрый мальчишеский огонек. Глаза стали как у волка, колючие, внимательные. Вот и зайца мой волчок принес. — Марина улыбнулась своим мыслям, разделывая угодившего в ловушку зайца. — Этого ли ты хотела? Ты счастлива?

Она погладила себя по выпуклому животу.

— Конечно! Это ли не счастье? Правда, Васька?

Васька в ответ пнула ножкой. Или пнул, не все ли равно? Это они сразу так решили: если девочка — будет Василиса, мальчик, значит Василий. Но она все равно разговаривала с ребенком как с девочкой.

— Вот разрешусь тобой, Васька, будешь мне помогать.

Вчера на Тобольском рынке к ней пристал какой-то китаец и прочитал целую лекцию. И как он так научился по-русски разговаривать? Давно, поди, в Сибири живет.

Каждая беременная женщина, — он не мог выговорить букву «р» и говорил «белеменная», — должна совершать добрые дела, не смотреть на скверные зрелища, не слушать скверные речи. Унять похотливые помыслы, не проклинать, не бранить, не тревожиться... еще что-то там... А! О еде говорил: не есть сырую, холодную, грязную и горячую пищу. И не ездить ни в повозке, ни верхом, не спешить при ходьбе. Если следовать этим советам, то ребенок будет умным и сметливым, мудрым и рассудительным, верным и честным, стойким и добрым.

Пришлось купить у него овощей за науку. Сунул еще какие-то каракульки, нарисованные на деревяшке, сказал что талисман. Ересь, конечно, и под кровать Марина не собиралась это класть, но взяла и поблагодарила даже с поклоном.

От спокойного течения мыслей отвлекло какое-то движение на краю луга. Как из-под земли на возвышении вырос темный силуэт. Кто это, мешало рассмотреть яркое солнце, бьющее в глаза. На сердце стало неспокойно. Не с города идет, со стороны леса! И Арсения что-то долго нет.

Силуэт пометался из стороны в сторону как пьяный и рухнул в траву. Марина тяжело поднялась, прихватила со стола кувшин с водой и, переваливаясь как уточка, засеменила в сторону луга.

Человек упал лицом в траву и не двигался. Давно не стриженные светлые волосы, одет как охотник, но без шапки и в солдатских опорках. Не местный, по всему видать с севера пришел. Она опустилась на колени и с трудом перевернула страдальца.

— Митя!

Марина сразу вспомнила этого веселого студента даже на суде не растерявшего присутствия духа. Намочив фартук, обтерла его изможденное лицо, прислонила к сухим губам кувшин. Почувствовав воду, Митька жадно припал к кувшину, сделал несколько глотков и без сил опустил голову на траву.

Зачем он здесь? Ох, беда будет. С каторги сбежал, не иначе. Ему же еще четыре года в кандалах!

Он разлепил глаза, слабо улыбнулся и прохрипел:

— Марина Прохоровна, я дошел. Передайте Арсу что он... — Митька сглотнул, — идиот. Но я на него не в обиде.

И то, слава Богу. Не хватало еще смертоубийства. Накинулись бы друг на друга как петухи.

— Лежи, лежи. Тихо. Арсений придет, перенесет тебя на постель.

Марина кинулась в дом, надо было хоть кусок хлеба дать. Прихватила подушку из утиного пуха, кусок хлебного мякиша и бросилась обратно на луг.

— Митя, поешь.

Размоченный в воде хлеб словно придал ему сил — щеки порозовели, и Митька снова улыбнулся.

— Марина Прохоровна... вы красавица. И точно Эос только со зрачками. Арсу повезло... но вам нужно принимать древесный уголь и семена укропа. Лучшее средство от вздутия живота... Или сок картофеля перед едой...

— Бредит! Надо что-то делать, лечить. Где же ты, Арсюша?

Марина просидела возле Митьки около часа, шепча молитвы и поглаживая его по голове. Но он ничего не чувствовал в своем забытьи, то хмурился, то снова улыбался.

— Маруся, смотри, что в кулёмку[1] попалось!

Арсений незаметно подкрался сзади, держа за хвост рыжего соболя. Подошел ближе и остолбенел. Дохлый соболь шлепнулся в траву и Арсений ни слова не говоря, подхватил Митьку на руки. Неловко ступая по заросшим травой кочкам, осторожно понес его в дом.

Примочки и травяные настойки, к счастью помогли. А какие еще в тайге лекарства? К вечеру Митька очнулся и громко как здоровый позвал:

— Эй, хозяева, я живой!

Арсений нерешительно приблизился, пряча взгляд и сел у кровати.

— Здарова, Митяй.

— И тебе не хворать. Арс! Ты чего? Не рад меня видеть?

— Мне... я виноват перед тобой, я знаю. Пришел отомстить?

— Ну, я же говорю, идиот. Нет, Арс, не хочу я никакой мести! Мне все равно где заниматься делом. До Сургута дошли слухи что у вас, — Митька глухо закашлял, — народовольческая ячейка действует. Мне удалось бежать. Нашу группу политических направили на одну речку, Конда называется. Для исследований. Ну, я ночью одну лодку и умыкнул. Веришь, все шестьсот верст по реке плыл...

— Бежал.

— Ну, да сбежал.

— Да нет, у нас так говорят про пароход. Он не плавает и не ходит, он бегает.

— А... ну вот, я здесь. Первым делом к тебе, еле нашел.

— Но я же...

— Забудь! Сколько лет прошло. Я может даже рад, что все так вышло. Столько пришлось пережить, хоть книгу пиши. А что? А и напишу! И на обломках самовластья напишут наши имена!

— Ты все такой же, пустобреха.

— Без веселья никуда, если бы не моя натура давно бы уже загнулся. Только знаешь, меня ведь ищут.

— Это понятно. У нас пока поживи, не суйся никуда.

— Да в этом-то вся и беда. Надо отлежаться и уходить. Они же знают всех, с кем я по этапу пошел, в первую очередь сюда запрос пошлют и к тебе нагрянут как к старому товарищу.

— А я тебе еще друг?

— Опять ты за свое!

Марина внимательно слушала разговор, снимая шкурку с новой добычи и все больше мрачнела. Не одна беда, так другая. Свалился на наши головы, непутевый. Мне же на днях рожать, о чем только Арсений думает... Не прогонит, сама пойду и расскажу, что у нас беглый прячется, мне семья дороже какой-то там революции.

Крепкие руки обняли ее за плечи.

— Марусь, Митяю нужна помощь.

Марина с жаром зашептала, чтобы не услышал непрошеный гость:

— Я все слышала и я против. Ты о нас подумал? Если нагрянут казаки, то всех в острог погонят, разбираться не будут. А Васька? Ты хочешь и ее потерять вместе со мной?

— Его.

— Не до этого сейчас! Мне все равно кто родится.

— Несколько дней, Марусь. Я обещаю, он уйдет, как только поправится.

Она выпрямила спину и взялась за скребок, давая понять, что разговор окончен.

Хотя Марина и позволила Митьке остаться, она была недовольна этим решением, чувствуя женским сердцем что ничем хорошим это не кончится. День Митька лежал, отъедался зайчатиной с овощами, а на второй день начал вполне уверенно ходить. Арсений даже принес ему молока от соседей. Свою корову еще не завели, на рождение Васьки хотели купить, уже и деньги почти собрали.

***

— … А потом народовольцы второй раз наступили на те же грабли, когда убили Освободителя и получили реакцию при Миротворце. Надо быть полным дураком, чтобы не предвидеть наступление реакции после цареубийства. По акту о престолонаследии передача власти наследнику гарантирована, поэтому убивать царя не было никакого смысла.

— И что?

— А то, друг. Не террором нужно заниматься, а революцию делать, восстание! Свергать надо царя, метлой поганой вымести все дочиста.

— А кто ж тогда править будет?

— Как кто? Народ. Мы с тобой, Арс. Надо делать самодержавие народа, а не царя.

— Да-да, так тебя и пустят править. Это же, какие знания надо иметь, чтобы управлять целой страной?

— Ну,… это конечно так. Пусть другие, но свои, из народа.

— И чего это ты такой умный стал? Реакция, акт о престолонаследии…. Говоришь как тот еврейчик.

— Да, были учителя в Сургуте, немного вправили мозги. Мне рассказали еще, что арестовали в Петербурге какого-то Лопатина, и нашли у него списки всей организации. Так что нет больше народной воли за Уралом. Надо снова все возрождать, но действовать мы будем по-другому. Почему я и бежал сюда. Так-то, друг. А ты месть, месть. Ты же спас меня от смерти, понимаешь?

— Понима... Митяй! Быстро в лес!

Послышался глухой топот копыт, стремительно приближающийся со стороны деревни. Только сейчас Арсений обратил внимание, что оттуда поднимается белый столб дыма.

— Маруся, беги с Митькой!

Марина выскочила из сеней и бросилась на грудь Арсению.

— Я без тебя не уйду! Мне не нужен геройски погибший муж, ты нужен мне живой.

Она быстро сориентировалась и поняла, что это не казаки за Митькой, а очередная оголодавшая банда разбойников, промышлявшая в их краях грабежами. Они обычно поджигали дома тех, кто посмел сопротивляться, спрятавшись в избе. Арсений, решая что делать, смотрел то на Митьку стоявшего уже возле опушки леса, то на дым, то на любимую жену. Тянуть дальше нельзя. Того и гляди покажется из-за поворота ватага свистящих и улюлюкающих как индейцы, разбойников.

— Бежим!

Несмотря на живот, Марина бежала даже быстрее Арсения. Он никак не мог решиться бросить на разграбление свое хозяйство, нажитое с таким трудом. Поравнявшись с Митькой, они углубились в лес и тяжело дыша, остановились, чутко прислушиваясь. Топот стих, раздались гортанные выкрики, и через некоторое время грохот и треск дали понять, что бандиты ради куража выбили и так не закрытую дверь. От кого им закрываться? Щеколда изнутри от ветра, вот и весь замок. И брать у них нечего — несколько шкурок, хлеб и запас овощей.

Арсений молча показал Марине на землю. Она поняла, легла в невысокую траву, и Арсений тут же закидал ее ветками. Все спокойнее будет.

— И часто так у вас? — Митька прищурившись, пытался рассмотреть сквозь листву, что там происходит.

— У нас впервые. Слухи только ходили. Говорили, что кроме харчей им ничего не надо, но в Абалаке они, а может и другая банда, девок попортили. Монах один из Знаменского монастыря заступиться хотел, пристыдить, да они его веревкой скрутили и по земле за собой лошадью утащили. Так и не видели его больше.

Митька, раздувая ноздри зло проговорил:

— Первым делом надо заняться самообороной! Чтобы духу их здесь не было.

— Ты первым делом документы себе выправь, а то схватят и... Тихо!

Арсений напрягся, вслушиваясь в приближающийся разговор.

— ... на кой ляд они нам сдались? На этой заимке голытьба живет. Поскотина[2] не выжрата, значит ни коровы, ни емана[3] нет. Того и гляди дым заметят, антиресно станет чего тут деется. Чалдонов[4] вдогонку пустят.

— Потатчик[5] нашелся. Ты знай, делай, что сказано. Мож они с собой чего ценное прихватили. Не зря же в лесу схоронились.

Арсений, на что-то решившись, мотнул головой, поплевал на ладони и полез на дерево. Примостившись на толстой ветке, вытащил из сапога нож, с которым ни на минуту не расставался. А Митька, наблюдая за другом, вытянул длинную веревку из пояса штанов, намотал на кулаки и, спрятавшись за деревом, приготовился к драке. Два разбойника посланные на поиски сбежавших поселенцев тем временем вступили в лес, скрывшись от своей банды за плотной листвой. И через несколько минут с ними было покончено. Арсений, прыгнув с дерева на одного, крепко зажмурился и провел ему ножом по горлу. Тот захрипел, забулькал кровью и затих. Пока его напарник оборачивался и пытался понять, что происходит, Митька накинул ему на шею веревку и прижал к себе. Арсений с ужасом наблюдал, как бандит сучит ногами в мягких кожаных сапогах и закатывает глаза. Наконец затих и он, опустив голову на грудь.

Арсений осел на землю и закрыл глаза. Он убил человека! Это ради спасения Маруси и Васьки. Но если бы они просто прошли мимо и не заметили? А если нет?

— Эй! Ты чего? Вставай, давай. Надо их спрятать и бежать отсюда пока не поздно! — крикнул ему Митька.

Он уже сновал туда-сюда, подтаскивая ветки к куче, из которой выбиралась Марина. Арсений тяжело поднялся, и потащил за ноги сразу обоих. Словно во сне без эмоций он наблюдал за мертвецами. Как безвольно полощут по земле их руки и болтаются головы, подскакивая на каждой кочке. Его вырвало, но он не остановился. Дотащил до места и только тогда без сил снова опустился на землю. Митяй всегда был крепче духом и легко подстраивался под обстоятельства. Это приключение будто прибавило ему сил, он бегал как заведенный, подкидывая еще и еще веток в уже довольно большую кучу.

— Все, пора уходить, други мои!

Марина подошла к Арсению и притянула его голову к своему большому животу.

— Спасибо тебе, Арсюш.

— Ага! Он тут сам всех одним махом, семерых побивахом. А Дмитрий Андреевич ни при чем.

Не обращая внимания на показную обиду Митьки, Арсений поднял глаза и улыбнулся.

— Она пихается.

— Она?

— Я хочу, чтобы у нас была Василиса.

***

— В тот момент, когда разбойник вламывается в наш дом, чем в это время занимается Бог? Он же прекрасно все видит. И если разбойник оказался у нас в доме это только потому, что ему это позволил Бог. Но этим бандитом руководит дьявол. Какими своими действиями по его учению я могу прославить Бога, а какими дьявола? В праве ли я убивать?

— Вот, вечно ты, Арс! Опять понес свою ахинею про Бога. Я как марксист в бога не верю. А твоя дилемма это чистая философия.

— Я тоже не очень верю. Но всегда разговариваю с ним. Или я это со своей совестью говорю?

Стемнело, они уже далеко ушли от того страшного места. Наткнувшись на заброшенную землянку, натаскали туда еловых веток, забрались внутрь и с удовольствием вытянули уставшие ноги. Марина, до сих пор молча слушавшая разговор, не выдержала:

— Должен ли христианин защищать себя и своих близких? Обязан! В Писании есть такие строки: если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного.

— Ну, так, то христианин, — протянул Митька, — Арс у нас агностик. В чудо верит, а в существовании Бога сомневается.

— Вы люди, конечно, ученые, хоть и недоучки. Напридумывали себе всякого. Я думаю все гораздо проще: есть люди верующие, а есть неверующие.

— Черное и белое? Вам бы, Марина Прохоровна, на коня и как святая Жанна, рубить всех неверных карающим мечом. Мир не настолько прост. Есть в нем и серое и зеленое. Даже серо-буро-малиновое.

— Это которая Жанна? — Перебил его Арсений.

— Жанна Д’Арк, Орлеанская дева.

— Она католичка, — сказала Марина, поджав губы.

Арсений этого не видел в темноте, но когда живешь с человеком долгое время, начинаешь различать мельчайшие детали. Вот и сейчас он почувствовал, что она оскорбилась таким сравнением.

— А католики, по-вашему, неверующие? — Не унимался Митька.

— Ну, почему, они тоже христиане.

— Но ведь, другие? Вот вам и серенького в картину мира пожалуйте.

Все надолго замолчали. Марина завозилась и вдруг ойкнула.

— Схватки начались!

Арсений подскочил, ударился головой о земляной потолок и завопил:

— Что нам делать?! Говори! Ты уже рожаешь?!

— Да не ори ты, хосспади. Успокойся, врач еще называется. У нас есть часа три-четыре, а может и больше. Я когда Полю рожала все точно так и было. Вам придется меня нести, на всякий случай. Надо носилки какие-то соорудить.

Митька уже вылез из землянки, и Арсений торопливо протиснулся следом. Через четверть часа все было готово. Две крепких ветки, поперек ветки поменьше связанные Митькиной веревкой. Поверх еловые лапы и на них чтобы не кололось, рубаха Арсения. Марина легла на это чудо инженерной мысли и скомандовала:

— К Агриппине, в деревню!

.......................................................

[1] Кулёма, кулёмка — ловушка, которую используют при охоте на мелких зверьков. В Сибири она представляет собой дворик с воротцами, состоящий из кольев.

[2] Поскотина (сибирск.) — пастбище за селом.

[3] Еман (сибирск.) — домашний козел, коза.

[4] Чалдоны (сибирск.) — переселившиеся с Дона казаки, первопроходцы, носившие кинжалы и обладавшие гордым норовом.

[5] Потатчик (сибирск.) — защитник.

Глава 9. Смерть в Бобриках

1885 год. Лето. Российская империя, село Спасское Бобрики Тульской губернии.

По случаю юбилея дворянской жалованной грамоты учрежден Дворянский поземельный банк. Его основная задача – поддерживать на льготных условиях дворянское землевладение.

Первое упоминание о Бобрик-Горе датируется 1571 годом в Писцовой книге, но тогда это место называлось Ходырев Починок. Примерно в это же время князь Милославский стал владельцем этой земли, а ближе к концу XVI века поселение выросло в село с именем Спасское Бобрики.

После принятия титула императрицы в 1762 году Екатерина Вторая стала владелицей территорий на Тульской земле, выкупив их у графа Ладыженского для ее внебрачного сына от графа Григория Орлова — Алексея Бобринского, деда Алексея Васильевича, получившего их позднее в наследство от родительницы.

Одноэтажный графский дом окружают высаженные лично Бобринским деревья, за ним следуют хозяйственные постройки: прачечная, оранжерея, кухня. По другую сторону шоссированной дороги возвышается остов каменного здания с большим внутренним двором. Это были когда-то службы, разобранные, как и сам дворец еще в сороковых. Дальше расположен дом управляющего, больница, школа и тут же церковь. Белая, каменная с такой же оградой.

Еще дальше — кладбище. Вокруг усадьбы, по спуску к Бобрику и к Дону, по высокому берегу проведена красивая дорожка. В некоторых местах сделаны просеки и открывается вид на деревню Пучки и окрестные поля. Тут же грунтовые сараи[1] и фруктовые сады.

Граф Алексей Васильевич Бобринский

(13.09.1831 — 06.12.1888)

Алексей Васильевич Бобринский уже час сидел в кабинете, разбирая бумаги по угольному месторождению. Управляющий исправно вел ведомость, но проверить необходимо. Иначе, какой из него хозяин? На то и щука в реке чтобы карась не дремал. Его отвлекло чье-то пение, да такое чистое и нежное, что сердце защемило.

— Пела, пела пташечка и затихла,

Знало сердце радости и забыло, — красиво и уверенно выводил девичий голос.

— Откуда в нашей глуши Дельвиг? Кто это поет? Кузьма Егорыч!

Пока ждал управляющего, дослушал, и вытер слезу. Эк, проняло-то как!

— Что, певунья пташечка, замолчала?

Как ты, сердце, сведалось с черным горем?

— Чего изволите, барин? — Вошедший в кабинет Кузьма низко поклонился.

Высокий лоб Кузьмы Егоровича вдоль и поперек изрезан морщинами, так что нельзя определить, радуется он жизни или больше огорчен. На его скуластом лице обрызганном веснушками некрасиво торчал тупой нос, верхняя губа поросла реденькими как у татар усиками. Кузьма заискивающе улыбался, наверное, за улыбкой пытаясь скрыть страх быть уличенным в каких-нибудь махинациях. Он с беспокойством зыркнул на разложенные по столу бумаги, но Алексею Васильевичу сейчас было не до того.

— Кто это поет?

— А, Настька это. Мастерица она у нас на это дело. Недавно взяли в усадьбу, мать у нее умерла, сирота. Брат Мишка только остался, в Москве где-то во солдатах. Авдотья наша замуж вышла, да в город уехала, вот, вместо нее-с.

— Зови, сей же час!

Выпроводив управляющего, Алексей Васильевич прошел в гостиную. Через несколько минут на пороге стояла молодая девушка. Большеглазая, с русой косой и румянцем на чистых щечках.

— Здравствуй, певунья, проходи. Настя, ты откуда стихи Дельвига знаешь?

— Какого Дельвига? Я не знаю такого. А кто это?

— Ты песню пела, это его стихи. Дельвиг Антон Антонович умер еще в тридцать первом. Друг Пушкина, между прочим.

— Пушкина знаю. Это маменька меня научила, она еще при вашем батюшке сенной[2] была.

— Исполни-ка что-нибудь еще, а я послушаю.

Он стянул со старенького фортепьяно покрывало, и пробежался по клавишам.

— Что будешь петь?

— Давайте, зимняя дорога. Мне очень нравится.

Алексей Васильевич вступил, и Настя запела:

— Сквозь волнистые туманы пробирается луна....

Чем дальше она пела, тем выше он поднимал брови от удивления. Дослушав ее до конца, с любопытством спросил:

— А ну-ка, вот так сможешь повторить?

И сыграл короткую замысловатую мелодию. Она уверенно повторила, правильно выдержав голосом даже стаккато. Он еще долго проверял ее, Настя по его просьбе то гудела в контральто, то пищала как комар. Наконец развернулся и с восхищением произнес:

— Я, конечно не музыкант, но кое-что смыслю. У тебя колоратурное сопрано, девочка. Почти четыре октавы! Но даже не в этом дело. Ты чувствуешь стихи, словно живешь в них. Такой бриллиант нельзя прятать. Это в наших-то болотах, надо же!

Алексей Васильевич порылся в стопке старых «Литературных бесед» оставшихся еще от отца и выудил песенник.

— Вот, это тебе. Грамотная?

— Да... нет, не совсем. Медленно по слогам умею.

— Ну, ничего, я тебя научу. К вечеру гостей ждем, порадуешь нас своим голосом?

— Отчего ж не порадовать? Я петь очень люблю.

Настя с поклоном удалилась, провожаемая растроганным взглядом Бобринского. Так было светло на душе, что Алексей Васильевич бросил свое занятие с бумагами и мечтательно уставился в окно, слушая шелест листвы.

Талант подобен бриллианту — лучше всего он выглядит в простой оправе. Настя, простая девушка, а сколько души в этом маленьком человеке. Она как дикая яблонька нуждается в выращивании и заботе. Я должен, нет, обязан… Решено!

***

Алексей Васильевич в отличие от многих других дворян не разорился и не продал имение после реформы, а только приумножил хозяйство, в чем ему помог горный инженер Струве, разведав угольное месторождение. Дела шли более чем хорошо, грех было жаловаться — уголь закупала не только Тула, но и Подольск.

Каждый год, по наступлению дачного сезона в Москве он наведывался в свое родовое гнездо «Бобрики» в Тульской губернии, непременно зазывая гостей. Никто так не любил и не умел угощать как он. Вот и в этот раз, Александр и его прелестная жена Пелагея Андреевна прибудут дневным поездом, а сейчас нужно подготовиться к встрече.

После разговора с Пелагеей прошло почти два года, но Алексей Васильевич так и не посетил алмазный грот на берегу реки и не пытался обследовать его на предмет тайного хода. Он и думать забыл про это, справедливо решив, что Екатерининские подарки своему незаконнорожденному сыну от графа Орлова будут целее в подземелье.

Пока гонял разленившуюся без надзора бывшую дворню, незаметно наступил полдень и к дому подкатил старинный дормез[3] венской работы с четверкой лошадей, специально снаряженный на станцию для встречи гостей. Не было криков «едут, едут!», как в старые времена. Вольница сделала свое дело. Крестьяне теперь стали фермерами, а дворовые обычной прислугой как в городе. И каждый знал себе цену, не лебезил перед бывшим отцом родным, Алексей Васильевич встречал сам.

— В самый раз к обеду, друзья мои! Проходите.

Пелагея вслед за мужем пройдя в гостиную, обратила внимание на единственный портрет среди множества пейзажей, висевших над фортепьяно.

— Теперь я понимаю! В такую женщину нельзя не влюбиться. Хороший портрет, сразу виден характер. Это же Софья Алексеевна?

— Да, всегда с собой привожу и вешаю в гостиной как будто мы все еще вместе. Портрет написан с фотокарточки шестьдесят девятого года, но уже после смерти Софьи. Пятнадцать лет прошло, как нет ее со мной. А что вы имели в виду, нельзя не влюбиться?

— Хранитель кольца, которое принадлежит вам по праву. — С намеком на запланированное приключение ответила Пелагея.

Она потерла плечо, вспоминая давние события.

— Я, кажется, понимаю. Этот самовлюбленный жуир[4], молодой Дембинский, ярый поборник дореформенных порядков. Попортил он нам крови в свое время. И умер странной и страшной смертью.

Алексей Васильевич вздохнул, перекрестился, глядя на портрет и уже веселее произнес:

— Обедать, господа и дамы. А потом грот! Вы ведь захватили кольцо?

— А может быть, сначала грот? Алексей Васильевич, прошу вас! Такое нетерпение. — Пелагея сняла перчатку, показывая кольцо.

Он улыбнулся и тряхнул головой.

— Тогда в поход! За мной!

Весь поход не занял и десяти минут. Только спустились к реке по ухоженной тропе, как из кустов показалась черная дыра пещеры. У входа стояли заботливо подготовленные факелы, замоченные в керосине.

— Добро пожаловать в пещеру тысячи и одной ночи!

Бобринский нырнул в темноту, разгоняя перед собой мрак чадящим факелом. Александр Борисович на всякий случай взял Пелагею за руку и вошел следом.

— Ах! — Только и смогли выдохнуть гости.

На потолке и стенах небольшой, но высокой пещеры всеми цветами радуги мерцали звезды, складываясь в невиданные созвездия, образуя спирали и странные фигуры. Зрелище завораживало.

— Красота-то какая! Если бы я не знала, что это стекло, я бы поверила что это настоящие камни.

— Итак, что мы ищем? — Спросил как всегда нетерпеливый Александр Борисович.

— Должно быть, какую-то дверь, и, вероятно скрытый замок….

Пока мужчины смотрели по сторонам, Пелагея прошла в дальний угол, ведя по шершавой стене песчаника рукой, в надежде обнаружить щель или отверстие. Пройдя, таким образом, весь периметр, она вернулась к выходу. Ничего. Посмотрев на увлеченных поисками спутников, она подоткнула подол платья выше колен, присела на корточки и пошла, переваливаясь по-утиному. На этот раз, ощупывая стену ближе к полу.

Вдруг стена стала совершенно гладкой как оструганная доска. Это был небольшой отрезок у самого пола, примерно три вершка, немудрено было его не заметить. По центру обнаружилось квадратное отверстие в палец шириной. Пелагея по наитию приложила к нему кольцо, идеально подошедшее своими «ручками от комода» в пазы, и повернула…. Ничего не произошло. С усилием повернула в другую сторону, и тут раздался громкий щелчок, заставивший обернуться и замолчать ее провожатых.

Гладкая каменная пластина отвалилась, в стене образовалось ровное отверстие, куда можно было просунуть руку и потянуть. Что Пелагея и сделала. Ее засыпало песчаной пылью, а дверь, хотя и с натугой, но поддалась, открывшись вверх на манер детских качелей — провернувшись на оси, вставленной в дверь на высоте груди.

Бобринский и Александр Борисович уже подоспели на помощь, налегли на дверь и толкали ее, пока она не встала горизонтально. Из отверстия потянуло сквозняком и затхлой сыростью.

— Черт возьми! — Радостно выругался Алексей Васильевич, позабыв о хороших манерах. — Прошу прощения, Пелагея Андреевна, не смог сдержаться.

— Черт возьми! — Повторила за ним Пелагея и засмеялась.

— Вот так тайны египетские! Идем? — добавил пораженный генерал.

Кладоискатели по очереди протиснулись в отверстие и, оглядываясь по сторонам, пошли по подземному ходу. С десяток саженей не было ничего интересного: свисающие с потолка корни деревьев, паутина и гробовая тишина. Проход пошел под уклон, с потолка закапала вода.

— Мы под рекой, — почему-то шепотом сообщил очевидное Александр Борисович, шедший позади всех.

— Стойте, — вдруг воскликнула Пелагея, — в рифмовке сказано, только руку протяни. Нам не нужно далеко уходить. Если тут что-то есть, оно у входа.

— Что ж, вы правы. Ход можно изучить и после.

Они вернулись и осмотрели пол и стены возле входа на расстоянии вытянутой руки, но так ничего и не нашли.

— Вот и все, — расстроено проговорил Александр Борисович, стукнув кулаком по влажной стене. — Мы потерпели неуда…

От сильного удара, скрытая под слоем земли доска, рассыпалась в труху. Кулак пробил дыру в стене, открыв глубокую нишу.

***

Разбор ветхого сундука опоясанного ржавым железом, занял довольно много времени. Алексей Васильевич подошел к делу со всей серьезностью: глоток коньяка, осмотр очередной драгоценности, подробное ее описание в тетради и только после этого он откладывал вещь в сторону. После него сокровища осматривали гости.

— Ради чего такие строгости, Алексей?

— Эти вещи представляют музейную ценность. Я должен все записать. К сожалению здесь не все что подарила прабабка моему деду. По слухам богатство было несметное.

— Но разве ты не оставишь это себе?

— Зачем же? Продать их у меня рука не поднимется, все же наследство. А хранить их в усадьбе я бы остерегся. Не ровен час…. Отвезу в Петербург, когда поеду туда с Анаст… впрочем, об этом потом.

— Алексей Васильевич! Сказали аз, говорите и буки, — с хитрецой в голосе проговорила Пелагея, наставив на него древний пистоль с изящной отделкой серебром.

— Нет, нет, это сюрприз. Право, потерпите. Вот, Пелагея Андреевна, не угодно ли поменяться? Вы мне перстень с печатью, а я вам это кольцо. По-моему будет впору, примерьте.

— Но вы же сказали музей… как же?

Пелагея замерев, смотрела на протянутый ей перстень с крупным бриллиантом и оправой искусной работы.

— Мне эта печать нужна как единственный ключ к тайному ходу, а вас лишать драгоценности не хотелось бы. Да и то что клад нашелся, целиком ваша заслуга. Берите.

Пелагея надев кольцо, залюбовалась переливами камня, а Бобринский задумчиво разглядывая печать пробормотал:

— Почему все-таки ДАМ? Какое касательство имел Дембинский к моей прабабке?

— Знаешь, Алексей, — я не понимаю, как это кольцо попало к нему, но мне кажется что это не инициалы Дембинского. — Александр Борисович помолчал. — Просто совпадение. На старофранцузском dam означает проклятие или наказание грешникам. Это сейчас можно перевести как дамба, преграда. Но кольцо слишком старое.

— Интересная теория…

— То есть Сашуня, ты хочешь сказать, что я проклята?

— Не будь такой суеверной, Поля.

— Это почему же? — Бобринский совсем уж растерявшись, смотрел на Пелагею.

Она похлопала себя по плечу:

— Здесь у меня клеймо. Отпечаток этого кольца.

— Час от часу не легче! Что это значит? Почему?

— Это не длинная история и я вам обязательно ее расскажу, но позже. А этот мушкет тоже проклят? — Она удивленно посмотрела на Бобринского, показывая точно такой же вензель на полированной ручке.

— Постойте-ка! На других вещах этой надписи нет! Позвольте взглянуть. — Он внимательно осмотрел кремниевый пистоль, и вытащил из короткого ствола свернутый в трубочку ломкий от старости лист бумаги. — Пелагея Андреевна, требуется ваше умение разгадывать шифры. Взгляните.

На хрупком, пожелтевшем от времени листке снова были колонки цифр. На этот раз Пелагея обошлась без помощи Александра Борисовича. Промежуточный вариант надписи выглядел так:

т б г г б с а е п н ы т ы м ф θ е з θ

т р θ о б л ы т р θ о щ

т н п у с θ р п е ы о п д θ

θ у ь о б л п о щ

Это ее ни сколько не смутило. Через несколько минут она протянула записку Бобринскому.

Савва рядомъ съ Луиджи

Спина къ спинѣ.

Смотри подъ ноги

И ты на конѣ.

— Я ничего не понимаю.

— И я, к сожалению. Надо подумать. Но сначала прошу ужинать, а потом, так и быть сюрприз.

Заинтригованные гости прошли в гостиную к богато уставленному столу. Кухарка сегодня расстаралась: тут и горячие сборные щи и холодная со льдом ботвинья[5] с осетриной, няня[6], расстегаи, грибы жареные в сметане, утка с соленьями и моченой брусникой. Где еще отведаешь такие чудеса?

Горничная похожая на фарфоровую статуэтку, обслужила первым блюдом и упорхнула. Насытившись и разлив самодельной настойки рубинового цвета, под осетрину принялись обсуждать политику.

— Как думаешь, Алексей, есть связь между стачкой у Морозова и законом от третьего июня[7]?

— Безусловно! Стачка и суд над ее участниками вызвали широкий общественный резонанс и значительно ускорили принятие закона. Это уступка которая позволила унять волнения, но и дала понять что...

— Ох, мужчины! Вы бы лучше развлекли даму беседой. Какие же вы скучные, господа, — посетовала Пелагея, чтобы отвлечь друзей от этой темы.

Бобринский нахмурился.

— Что случилось, Алексей? — Обеспокоенно спросил Александр Борисович.

— Понимаешь, я вдруг понял, где встречаются вместе эти два имени, Луиджи и Савва. Ты спросил про Савву Морозова, вот я и стал вспоминать всех известных мне людей с этим именем.

Все с нетерпением уставились на Бобринского, ожидая разгадки шифра.

— Наша усадьба в Петербурге на Галерной. В конце прошлого века здание было перестроено. Архитектором был, кто бы вы думали? Луиджи Руска! А в ходе перестройки в ансамбль усадьбы вошел бывший дом архитектора Саввы Чевакинского, который находился на соседнем участке. Понимаете? Спина к спине!

— То есть… стена между этими двумя строениями!

— Совершенно верно!

— А смотри под ноги? И конь? К чему это?

— Там нет никакого коня. Возможно это для красного словца… Мол, победа, нашел. Смотри под ноги — скорее всего подвал. Но это уже не так важно. Главное, друзья мои, нам известно место следующих поисков.

— Вы хотите сказать, что приглашаете нас в Петербург?

— Что бы я без вас делал, Пелагея Андреевна? Ваше имя уже вписано золотыми буквами в эту историю с кладом.

Забегая вперед, надо сказать что надежды Алексея Васильевича не оправдались. На Галерной, в подвале он так ничего и не нашел кроме уже изрытой кем-то земли. Значит, были еще люди, знавшие о тайне клада Екатерины Второй[8].

Александр Борисович как мальчишка очень любил сюрпризы, и никогда не мог дождаться назначенного часа. Всегда открывал подарки Пелагеи задолго до праздника. Он с нетерпением поинтересовался:

— Все это очень интересно, но что за сюрприз, Алексей? Не томи душу.

— Ну, хорошо. Мы все обсудим позже.

Алексей Васильевич вышел и вскоре вернулся с молоденькой застенчивой девушкой в крестьянском сарафане.

— Вот, знакомьтесь. Настя, местная Антонина Абаринова[9] только с более богатым диапазоном. Такой вот драгоценный камешек откопал я сегодня на своем угольном месторождении. В некотором роде даже ценнее будет, чем наш сегодняшний.… Хм… да.

После душевного исполнения «Утро туманное, утро седое» у гостей исчезли все сомнения. Настя действительно была талантлива. Бобринский от их похвалы в адрес Насти раскраснелся, словно это он только что с нежностью и трепетом передал настроение этих прекрасных стихов.

— Думаю Настю отправить в Петербург, учиться. О чем я сегодня и проговорился ненароком. Надо непременно разжечь эту Божью искорку.

Настя, не веря своим ушам, бухнулась на колени и обхватила ноги Бобринского.

— Алексей Васильевич! Ваше Сиятельство! Господи, родненький! Не оставили сироту, век за вас молиться буду!

Бобринский растерянно попятился и замахал руками, не зная как себя вести. Он смущенно пробормотал:

— Встань, Анастасия, что ты, в самом деле.

Растроганная Пелагея пришла ему на помощь. Подняла Настю с колен и потянула за собой в отведенную им с Сашуней спальню. Не обращая внимания на ее вопросы, завела Настю в комнату и закрыла дверь.

— Раздевайся!

— Что? Но что вам от меня нужно?

Пелагея вытащила из кофра свое самое лучшее дорожное платье и приложила к Настиной груди.

— Да не бойся ты! Мы с тобой одного роста так что будет впору. Давай же!

Настя краснея и дрожа, неуверенно стянула с себя сарафан.

— Вот, еще чулки. Перчатки. И шляпка. И туфли, — приговаривала Пелагея, вынимая по очереди вещи из картонок. — Это тебе подарок. Счастливая ты, Настя! Я дальше Бобриков не была нигде, а ты в столицу поедешь.

Настя, все еще в исподнем, снова упала на колени.

— Вот глупая, ну что ты все время на колени падаешь? Отвыкай. Теперь у тебя совсем другая жизнь настанет. В опере будешь петь или в театре. Как бы я хотела, чтобы у меня была такая подруга как ты! Эти мужчины такие скучные. Завтра пойдем, погуляем, покажешь мне тут все?

Настя опять приготовилась заплакать, но Пелагея решительно это пресекла:

— Не вздумай! Хватит реветь. Настоящая дама света не показывает своих слез на людях, — удачно ввернула она наставления Жоржа.

Она, недолго думая тоже разделась и, пока Настя вытирала слезы, натянула на себя ее сарафан. Их появление в гостиной произвело фурор. Обе счастливые — Пелагея от своей шутки, а Настя от так неожиданно свалившихся на нее почестей и подарков.

Бобринский с восхищением осмотрел преобразившуюся Настю, поцеловал ей пальцы. И рассмеялся, когда Пелагея приложив руку к сердцу, согнулась в глубоком поклоне и дурашливым голосом заголосила:

— Не гневайтесь, барин! Я Палашка, рваная рубашка! Вчерась корова отелилась, вот я и не выспамшись квашню-то и прозевала.

Александр Борисович посмотрел на нее таким взглядом, что у Пелагеи захватило дух.

— Какая шикарная идея, Поля! Алексей, а для меня найдешь рубаху и портки с сапогами?

***

Черное страшилище, стуча и шипя, подползло к платформе и остановилось. В вагонных окнах замелькали сонные лица, шляпки, открытые плечи.

— Вот они, сошли. Ишь, в синем вагоне[10] ехали! Мне-то в зеленом трястись пришлось, без места. Гвалт, семечки, теснота, а то и вовсе ссора с дракой. И все это в махорочном дыму. Поспать так и не дали, аспиды.

Узнать, куда отправляется эта шутовка, стоило ровно пятак. Словоохотливый дворник рассказал все — куда поезд, сколько вещей, когда вернутся. Еле от него отвязался.

Он внутренне подобрался. Дождавшись когда рыжая со своим генералом усядется в экипаж, вышел из-за будки станционного смотрителя. Допотопная карета резво набрала скорость, но переживать не о чем: имение Бобринских тут знают все. Подрядил попутного ломовика и через час был у подножья горы.

Нужно незаметно подобраться к дому, хотя это-то как раз и нетрудно. Графы за всю историю владения имением насажали в округе столько деревьев, что Бобрик-гора покрылась полноценным лесом. Может уже и животина какая завелась. Не спеша углубился в чащу. Дорога нам без надобности, меньше людей увидит, больше шансов уцелеть.

Целый день провалялся в лесу. Дожидаясь сумерек, подъел все свои припасы, уже и снова утроба бунтует. Никем незамеченный, добрался до усадьбы. Пришлось заходить сзади через сады, там совсем не оказалось построек, да и людей меньше шляется, стемнело уже. В окнах хозяйского дома свет горел только в одной половине. Знать ужинают. Ну, ничего, подождем. Подкрался к раскрытому окну, прислушался.

— Все это очень интересно, но что за сюрприз, Алексей? Не томи душу.

— Ну, хорошо. Мы все обсудим позже.

Ага, ну пускай. Подождем. Привалившись к стене, прикрыл глаза. Колеса в голове так до сих пор и стучали: тада-тада, тада-тада! Чертова чугунка, устаешь после нее. Да от любой дороги устанешь. А зато быстро. Говорят, отец Бобринского строил, за что ему и спасибочки.

Через некоторое время из окна послышалось пение. Сочное, тягучее, берущее за душу. Исполняли Тургеневское «В дороге»:

— Вспомнишь обильные страстные речи,

Взгляды, так жадно, так робко ловимые,

Первые встречи, последние встречи,

Тихого голоса звуки любимые....

Так захотелось посмотреть на певунью, что не утерпел, заглянул в окно. Красавица! Молоденькая, налитая-ладная, точно картинка с коробки конфет. Одной рукой изящно поводит, а другой нервно косу теребит, волнуется. Грудь коротко вздымается, воздуху набрать и снова опадает. Сама будто не здесь, взгляд задумчивый, томный. В сарафане. Такие сарафаны в городе не носит уж никто, а тут смотри-ка, все по старинке. Рыжая там же сидит, слезы вытирает. Проняло ее. Ну, поплачь, недолго тебе осталось.

Под музыку да разговоры, доносящиеся из окна, задумался, провалившись в дрему.

Женскому полу всегда во всем фортуна. Например, в солдаты не берут. Угождай им во всем. А за какие, спрашивается, заслуги? Она платок уронила — ты поднимай, входит — ты вставай и давай ей свой стул, уходит — ты провожай. А взять чины! Чтоб достигнуть, положим, статского советника, мне нужно всю жизнь протрубить, а эта в какие-нибудь полчаса обвенчалась с генералом — вот уж она и персона. Чтоб мне князем или графом сделаться, нужно весь свет покорить, Шипку взять, в министрах побывать. А она? Молоко на губах не обсохло, покрутила кое-чем перед чином, стрельнула глазками — вот и ваше превосходительство. Ты сейчас управляющий у отца. Место это себе ты, можно сказать, кровью и потом добыл, не просто все. С самых низов должен пройти. А Пелагея Андреевна? За что она генеральша? Воровка она, и все тут. Ловкая, стерва! А ведь баба простая, из мещанок.

Очнулся как раз вовремя — задвигали стульями, стали расходиться. Надо понять, где у рыжей спальня. Ох и позднехонько засиделись, господа хорошие! Кустами ушел вглубь двора, чтобы заметить, где свечу зажгут. Сначала генерала кончить, чтобы не мешал, а потом уж ее, на сладкое. Но не сразу. Помучить надо змеюку.

Луна уже взошла, пробежав положенное ей к этому часу, в чистом небе ярко светило великое множество ярких звезд. Смешанный дурманящий запах цветов и пахучей как лекарство зелени поднимался от влажной земли. Атласные листья прохладно касались то щеки, то шеи.

Что за оказия? У парадного входа мелькнула девичья фигурка в светлом платье. Рыжая сама шла в руки, вприпрыжку! Даже шляпку рукой придерживает, так торопится. Куда она, на ночь глядя из дома, да еще и одна?

Проследил. Забежала в избушку возле конюшен. Оттуда раздались бабские охи и ахи, радостный визг, будто обрадовались чему. Просидел четверть часа в мокрой траве пока рыжая не выскочила и со всех ног не помчалась обратно, в господский дом. Пора!

***

Под утро Пелагею разбудил истошный крик. Кричала горничная Прасковья, откуда-то из хозяйской половины. Пока бежали, сомнение в том что произошло что-то страшное, переросло в уверенность. Крик перешел в надрывный плач, и слышалось какое-то сдавленное мычание.

На пороге девичей стоя на коленях, мерно раскачивался и глухо стонал Алексей Васильевич, а Прасковья, обняв его за шею, сидела рядом, подвывая и всхлипывая. Оба неотрывно смотрели на что-то внутри комнаты. Хозяина вдруг прорвало, он запричитал как по покойнику:

— Почему? Ну почему? За что, Господи? Кто обидел?!

От страшного зрелища зашевелились волосы. По центру девичьей на крюке, торчащем с потолка на который сенные девушки вешали хозяйский жирандоль[11] о семи свечах, на скрученной простыне висела, покачиваясь нарядная, но почему-то в испачканном платье, Настя. Оттянув носочки, будто собравшись танцевать, она медленно поворачивалась из стороны в сторону и словно дразня, показывала всем синий распухший язык. Под ногами валялся опрокинутый табурет.

Утром к десяти часам прибыл пристав с урядником и целым отрядом полицейских — граф Бобринский все-таки важная фигура. Управляющий сам ездил сообщить о самоубийстве.

— Итак, господа... и дама, — бодро проговорил пристав, размачивая сухарик в чае, — после тщательного осмотра жертвы преступления нашим врачом, с уверенностью могу заявить, что Анастасия Соколова семнадцати лет от роду была изнасилована, прошу прощения, Пелагея Андреевна. Еще при жизни. Также в нижнем парке усадьбы обнаружены следы мужской обуви. И характерная примятость травы. Жертву, по всей видимости, долго тянули по земле в сторону реки. Надругались, после чего пострадавшая сама вернулась в дом и повесилась, не вынеся позора и издевательств.

Все сидели с окаменевшими лицами, наблюдая как пристав, раздувая толстые щеки, вкусно пьет чай, сербая из блюдечка. Он взял из вазочки очередной сухарь, обильно смазал вареньем и стал грызть, широко открывая рот, чтобы не пачкать тугие синюшные губы. Во рту его блестели крупные крепкие зубы. Весь какой-то плотный, тельный, пристав был так распарено-красен, будто явился не с улицы, а из горячей бани.

— У меня есть один вопрос, и он, возможно, расставит все на свои места. Почему простая крестьянка носила такое дорогое платье?

— Это я подарила, — сдавленно проговорила Пелагея, сдерживая слезы.

— Так-с, ну вот, мы почти добрались до сути.

Он тяжело поднялся и зычно крикнул в распахнутое окно:

— Урядник! Всех в деревне опросить на предмет появления новых людей не позднее, чем вчера утром. Искать мужчину средних лет, рост семь – девять вершков[12]. Короткая борода с проседью, русоволосый.

— У меня служит егерь, у него своя избушка в лесу. Это далеко от деревни. Возможно, он что-то видел. — Вмешался Бобринский.

— Прочесать гору и прилегающий лес частым гребнем, чтобы мышь не проскочила. Исполнять!

— Слушаюсь! — Урядник покрутил стрельчатые усики, выпятил грудь, утыканную медными пуговицами и, придерживая шашку, со всем усердием побежал со двора, собирать розыскную команду.

Во дворе толпились любопытные бабы. Стояли, топтались, вытягивали шеи как гуси, пытаясь заглянуть в окно, чтобы высмотреть, где лежит самоубийца.

— Ваше высокородие, — неумело обратилась к приставу худая длинная как жердь крестьянка, определив его в чиновники пятого класса, — Сказать хотим.

Пристав приосанился, польщенный таким обращением.

— Говорите, бабоньки!

— Так то, Настька вчерась к нам бегала ночью, нарядом хвастать.

— В котором часу ушла?

— Оно-то да, ушла, горемычная, ушла. А одежка как у барыни, пышно, в складочку. Воротничок беленький, загляденье…

— А на часах-то сколько было?

— Так то, когда жаворонки начали петь, — опомнилась баба. — Не держим часов-то, Ваше высокородие.

Пристав досадливо цокнул языком.

— Никакой пользы от вас!

— В два часа ночи, — подсказал Бобринский. — Обычно в это время жаворонки поют.

— Ну, идите бабы, не мешайте работать. Спасибо и на этом. — «Ваше высокородие» отошел от окна, снова уютно устроившись за столом.

— Позвольте спросить? — Алексей Васильевич был поражен умением полного и неповоротливого пристава с такой скоростью делать выводы и про бороду, и про рост с возрастом.

— Терпение, господа. Сейчас я вам все расскажу. То что насильник человек чужой в наших краях, выходит из вашего появления здесь, Пелагея Андреевна. Он приехал тем же поездом что и вы, без сомнений.

— Но при чем тут я?

— У вас есть враги, недоброжелатели? Хорошо подумайте. Бравшие у вас в долг или наоборот, кредиторы? Затаившие, может, обиду?

— Н-нет, — уже менее уверенно ответила Пелагея.

Кредиторов-то было хоть отбавляй и каждый обижен, в большей или меньшей степени.

— Это мотив навскидку, но тем не менее. У Анастасии Соколовой если и был недоброжелатель, то почему именно сегодня он решил напасть? Да и откуда у сироты смертные враги? Вы говорите ее брат Михаил в Москве на военной службе?

Алексей Васильевич с убитым видом кивнул.

— Ничего, найдем и его. Эту несчастную девочку перепутали с вами, Пелагея Андреевна, и все потому, что на ней было ваше платье. Убийца, я подчеркиваю, убийца, напал в расчете лишить вас жизни. Но увидев что это не вы, выместил свою злость таким изощренным манером. И вы все еще в опасности, он где-то бродит в ожидании ночи. Не понимаю, почему он ее не убил как свидетеля своего здесь пребывания. Возможно, придушил, но не до смерти и она очнулась после его ухода. Надеюсь, это мы выясним.

— Но почему вы думаете, что он непременно бородат? — Спросил удивленный Александр Борисович.

— Тут нет никакого секрета. У потерпевшей под ногтями найдены волосы характерные для растительности на лице. Доктору посчастливилось найти и волосы с головы, которые...

Пелагея вдруг поняла, кого ей напоминает Настя и ахнула:

— Это же вахмистр Мишенька!

Все уставились на нее, ничего не понимая.

— То есть, Михаил Соколов, брат Насти, он в Москве, — смутилась Пелагея, — служит у Константина Францевича в полку. Надо немедленно ему сообщить о смерти сестры! Прости, Сашуня, ты не подумай чего плохого. Я когда была у полковника в казармах, Константин Францевич выделил мне в сопровождение вахмистра. Он оказался очень общительным молодым человеком, я его и запомнила.

Все надолго примолкли, замерев. Слышно было, как неугомонная глупая муха бьется о стекло настежь открытого окна. Бобринский очнулся от оцепенения:

— Пока ведутся поиски, может быть, отобедаете? — спросил Алексей Васильевич совершенно разбитый после бессонной ночи, что подтверждала синева под глазами и осунувшееся лицо.

Он снова замолчал, как будто заснув с открытыми глазами.

— С удовольствием! Благодарю, Ваше Сиятельство, — повеселел тучный пристав. — Беготня по окрестностям так отнимает силы.

Пелагея сама отыскала кухарку, лишь бы не видеть убитого горем Бобринского. Обнаружив, что все еще ходит в Настином сарафане, пошла переодеваться. Сарафан — первое, что попалось ночью под руку. Обещая себе хранить его как память, аккуратно свернула и уложила в картонку. Села на кровать и разрыдалась. Сквозь душившие ее слезы, вырвалось:

— Прости меня, Настя! Это все проклятые деньги. Иногда они обходятся нам слишком дорого... Как глупо!

Послышалась приглушенная мелодия из гостиной, Алексей Васильевич запел приятным баритоном:

— Пела, пела пташечка и затихла,

Знало сердце радости и забыло…

Пение оборвалось, фортепьяно гулко загремело, равнодушно отзываясь на беспорядочные удары по клавишам.

***

Только к вечеру полицейские на самодельных носилках принесли во двор чье-то бездыханное тело.

— Ваш-бродь, не уберегли, мертвый! Он бешеный, в лесу на Свищева с ножом кинулся, в живот ранил. По всем приметам он, и раньше его здесь никто не видел. Пришлось его помять, да переусердствовали малость. — Урядник по обыкновению выпятил грудь, вообразив, что она уже усеяна крестами и медалями.

Пристав нахмурился, разглядывая процессию.

— Где Свищев?

— В больницу отправили с Петром Михайловичем. Они сказали, жить будет.

— Свищеву премию. Эх, все так и останется тайной! А жаль. Пелагея Андреевна, взгляните, не узнаете ли?

Она, растолкав толпу любопытных крестьян, приблизилась и с дрожью в голосе произнесла:

— Нет, мне этот человек незнаком.

На носилках лежал окровавленный Петр Караваев, претендент на управляющего золотыми приисками в Сибири, которого она лишила десяти тысяч рублей. Бобринский протиснулся вслед за Пелагеей, постоял и, отбросив все приличия, плюнул Караваеву в лицо.

.......................................................

[1] Грунтовый сарай — навес на столбах, в котором посажены плодовые деревья; летом раскрыт, на зиму его заколачивают досками.

[2] Сенная девушка — крепостная дворовая девушка, находившаяся в услужении у господ; крепостная горничная.

[3] Дормез — большая карета для дальних поездок со спальными местами.

[4] Жуир (фр. Jouir – наслаждаться) — весело и беззаботно живущий человек, ищущий в жизни только удовольствий.

[5] Ботвинья — холодный суп на кислом квасе, в который добавляют предварительно сваренный и протертый щавель, свекольную ботву, шпинат, зеленый лук, крапиву и другую съедобную траву.

[6] Няня — бараний желудок, фаршированный гречневой кашей, бараньими мозгами, мясом с головы и конечностей.

[7] Закон от третьего июня — закон от 3 июня 1885 г. Временное запрещение для женщин и подростков до 17 лет ночной работы на хлопчатобумажных, полотняных и шерстопрядильных предприятиях.

[8] Клад Бобринских не найден до сих пор.

[9] Антонина Абаринова (24.07.1842 — 29.07.1901) — российская оперная певица (контральто, впоследствии меццо-сопрано) и драматическая актриса.

[10] С 1879 года вагоны на всех железных дорогах общего пользования, подлежавших ведомству Министерства путей сообщения, независимо от того, частные они или казенные, окрашивались строго в соответствии со своим классом: первый класс – в синий цвет, второй – в желтый, светло-коричневый или золотистый, третий – в зеленый.

[11] Жирандоль — канделябр с многочисленными рожка́ми, расположенными по окружности, украшенный хрустальным убором.

[12] Рост человека и крупных животных обозначался в вершках сверх двух аршин, для мелких животных — сверх одного аршина. Выражение «человек 7 вершков роста» означало, что его рост равен 2 аршинам 7 вершкам, то есть приблизительно 173 см. Аршин = 0,7112 метра, вершок = 0,04445 метра. См. приложение.

Глава 10. Пелагея

1886 год. Осень.

20 октября День Ангела у Пелагеи. Кондак мученице Пелагии Тарсийской: Презрев все временное и быв причастницей Небесных благ, приняв мученический венец, Пелагия всеми почитаемая, как дар принесла ты потоки крови Владыке Христу. Моли избавить нас от бед, почитающих твою память.

Человек рождается не по своей воле. И если не кривить душой родители никогда не могут быть абсолютно уверены в том, что именно сейчас, вот в этот самый момент, их слияние в любовном порыве обязательно даст начало новой человеческой жизни. То есть сказать, что человек родился по воле своих родителей, тоже было бы не совсем правильно. И ни для кого не секрет что дети порой появляются на свет не благодаря, а вопреки родительскому желанию.

Получается, сам человек желания родиться не изъявлял, его отец и мать тоже, быть может, не хотели его рождения, а он все-таки родился и живет. Так что же, выходит что его вызвала из небытия к жизни не чья-либо разумная воля, а какая-то нелепая случайность? Или это снова Бог? В чем смысл появления ребенка на земле? Ведь горя и страданий в жизни гораздо больше, чем радости и праздников. А в финале смерть все равно все перечеркнет, сведя конечный итог к круглому нулю.

Откуда берутся дети? Детский вопрос. Но ведь дети — такие же люди, как и мы, только пока еще маленькие. Значит нужно спросить по-другому — откуда берутся люди? Кто мы? Откуда мы? Куда мы идем? И зачем вообще все это нужно?

— Хватит мечтать, философ! — Марина даже помахала рукой перед лицом Арсения, чтобы он очнулся от мыслей. — Поля, иди к папе!

Пелагея Арсеньевна протянула ручки и, открыв рот, протопала кривыми ножками до отца, но плюхнулась на землю, не дойдя до цели пару шагов. Пришлось поднимать ее и усаживать на колени. Выдав свое любимое «дай!», Пелагея ухватила Арсения за нос, вонзив в кожу острые как бритва, ноготки.

Марина сразу после родов резко переменила решение назвать дочку Василисой. Женская интуиция подсказывала, что имя Пелагея будет самым правильным. Это не было попыткой вымолить прощение у брошенной дочери или у Бога. Что-то со старшей Пелагеей происходило страшное. Год назад это были просто мысли и покалывание в сердце, но сейчас предчувствие переросло в уверенность. Она даже написала письмо бывшему мужу, но ответа пока не получила.

Арсений с Митькой той ночью благополучно донесли Марину Прохоровну до деревни, словно хрустальную вазу, стараясь не трясти носилки. Она сама разбудила повитуху Агриппину, а носильщиков отправила к дому осмотреть нанесенный разбойниками урон.

А что там, среди ночи разглядишь? Наскоро приладив дверь, друзья вернулись и сели под окнами Агриппины. У Арсения каждый раз замирало сердце, когда он слышал стон Марины и быстрый успокаивающий бабкин говорок. Только к утру услышав звонкий шлепок и плач ребенка, он облегченно выдохнул и засмеялся.

— Митяй! Я отец!

Он повалил Митьку на землю, устроив борьбу, но его радость осадила Агриппина вышедшая на крыльцо:

— Ну, варнаки, чего удумали-то? Тихо мне тут. Иди, дочка у тебя.

Арсений вручил ей прихваченный с собой мешок лущеного кедрача, не найденный разбойниками и кинулся в дом.

— Арсюш… это Пелагея. — Марина показала глазами на маленький сверток, лежащий у нее под боком.

— Пелагея?

— Так надо. И не перечь.

Он только пожал плечами и приблизился, чтобы разглядеть сморщенное как у старушки, личико ребенка. С рыжими волосиками непокорно торчащими из-под платка.

Глава 11. Владычица морская

1886 год. Лето. Российская империя, Москва.

3 июня утвержден закон о штрафах, 12 июня – закон о найме на сельскохозяйственные работы. Завершился промышленный кризис.

Со времени страшных событий в «Бобриках» прошло больше года. Давно оправившись от потрясения Пелагея иногда в хандру, надевала Настин простой сарафан и ходила в церковь. Умирать — мучительно горько, но мысль о том, чтобы умереть даже не пожив, просто невыносима. По самоубийцам не положено заказывать ни сорокоуст, ни панихиду даже ставить свечку и то нельзя. Но все равно стояла, плакала, слушала протяжное одухотворяющее пение хора и вдыхала медовый аромат горячего воска. В церкви хорошо плакать, тут слезам самое место. Душа, разобравшись, куда привело ее бренное тело, просила очищения.

По окончании обедни под красивый, проходящий сквозь тело и заставляющий его вибрировать перезвон тяжелых колоколов, вышла на паперть. Подала страшному нищему во спасение души рабы Божией Анастасии. В дремучей бороде попрошайки разверзлась темная яма, в ней грозно торчали четыре черных зуба и тяжко шевелился язык, толстый и круглый как пест. Он дурным голосом проорал:

— Господи Исусе Христе, сыне божий, помилуй нас!

Напугал, черт малахольный. Но остановилась.

— Вот тебе еще, помолись за самоубиенную Анастасию. — Пелагея сунула ему в грязную ладонь пятак.

Нищий заголосил как по канону оптинских старцев, обрадованный щедрым подношением:

— Помилуй, Господи, душу рабы твоей Анастасии отшедшей в жизнь вечную в отступлении от святой твоей православной церкви. Неисследимы судьбы твои. Не постави мне во грех сей молитвы моей. Но да будет святая воля твоя. Дашь еще пятак, весь день читать буду, — хитро прищурился страшный мужик.

Нищие при церкви кто посмекалистей, все молитвы знают. Будет читать, не будет, а подала.

Она шла на встречу с Мишенькой, теперь уже корнетом. После смерти Насти он не выпускал Пелагею из виду, приглашая «просто посидеть». Говорил о родстве душ, любви, дружбе. Но не по-настоящему, как-то натужно у него это получалось. Стойко перенеся его нежные поцелуи в ручку, пылкие признания и ненавидя себя за это, вернулась домой.

Она знала, что не влюблена в него и ничего не выдумывала в этом направлении. Для себя она считала такой роман невозможным, но не могла просто так отмахнуться от ухаживаний этого веселого молодца, чувствуя за собой вину в смерти Насти. Пообещав себе что это в последний раз, бросилась в объятия мужа.

— Поля, нам необходимо срочно упрочить наш социальный статус. — Александр Борисович не заметил смятения жены. Казалось, он был чем-то раздосадован и в то же время полон решимости.

— Что ты имеешь в виду, дорогой? — Пелагея все еще думая о корнете, покраснела.

— Социальный статус это....

— Я уже понимаю что такое социальный статус. — Она улыбнулась, вспомнив их первую встречу.

— Извини. Меня одолели сослуживцы, все как один твердящие о Ницце: как вы не были еще в Ницце, Александр Борисович? Непременно нужно поехать, Александр Борисович.

Пелагея вздрогнула, вспомнив, как в прошлом году весной отправила в Ниццу одного незадачливого господина, пообещав ему вознаграждение за устройство покупки виллы. Да тот так и пропал на чужбине. Она нахмурилась, но все же кивнула, соглашаясь. На то были свои причины. Барков это крупинка песка по сравнению с тем что Пелагея успела провернуть со времени его отъезда во Францию.

Надо отдать должное, бóльшую часть «заработанного» она жертвовала на благотворительность, в приюты или церкви. Ее память не хотела отпускать Настю, так глупо расставшуюся с жизнью. А совершение благих дел в память о самоубиенной как ей сказали в церкви это одно из разрешенных действий.

Денежка-молитва что острая бритва: все грехи сбреет, потому одной рукой собирай, а другой раздавай — сказал ей тогда вслед нищий около церкви. Она это крепко запомнила и с еще большим рвением принялась за отъем денег у поклонников и случайных людей, словно пытаясь собрать у себя все деньги мира. Только для того чтобы раздать нуждающимся и спасти душу. Не свою. Насти. На себя ей уже давно было плевать с высокой колокольни.

Генерал о проделках жены не подозревал, несмотря на то что у их дома на Большой Никитской со временем все активнее стали толпиться приказчики магазинов, кандидаты на должности и прочие кредиторы. Но и тут Пелагее удавалось выворачиваться, часто не без помощи высокопоставленных друзей.

Разыгравшееся воображение подкинуло роскошную идею — парижское наследство тетушки на один миллион франков. Подделав для наглядности телеграмму о грядущих крупных поступлениях, Пелагея не без помощи Жоржа уговорила немало людей поспособствовать взносами от трех тысяч рублей на оформление наследства. Но вдруг один из чиновников МИДа установил подлог телеграммы.

Для прокурора Муравьева это дело было чем-то вроде мести высшему обществу за поруганную офицерскую честь. Однажды гвардейского боевого офицера за участие в дуэли попросили уйти в отставку, и потом ему с большим трудом удалось устроиться в прокуратуру. Охоту на аферистку из высшего света он начал с газет. Но прежде пришлось выдержать противостояние с обер-полицмейстером Козловым.

Этот любвеобильный сорокавосьмилетний холостяк давно был у Пелагеи на крючке, ей хватило одного раза «упасть в обморок» прямо в объятия генерала, чтобы он спустил всех собак на защиту поруганной чести оклеветанной прекрасной дамы.

По ночам обер-полицмейстер посещал один дом напротив своего казенного жилища. Дом известной московской красавицы портнихи работавшей у Пелагеи. К тому же Александр Александрович открыто покровительствовал рано овдовевшей купчихе Маргарите Оттовне Мамонтовой и по слухам был отцом ее дочерей. Будучи холостяком, Козлов не скрывая своих нежных чувств, каждый день навещал ее, был опекуном ее дочек и имел большое влияние на их воспитание.

По иронии судьбы Маргарита Оттовна жила рядом с портнихой. Сначала-то она жила на той же стороне бульвара, а потом переехала на противоположную. В юмористическом журнале «Будильник» даже появилась картинка, изображавшая козла важно идущего через бульвар, с подписью: «Прежде козел ходил по бульвару, а теперь стал ходить через бульвар».

Ничто так не помогает найти компромисс как наличие компромата. Намекнув, что портниха работает на нее, Пелагея обрела нового друга готового закрыть глаза на ее шалости.

Неугомонный прокурор Муравьев обнаружил, что газетные диффамации общественность не будоражат и толпы́ униженных и оскорбленных почему-то не наблюдается. Следствию помог дворник Самохин. Ему в свое время пришлось выслушать немало печальных историй от выставленных клиентов Пелагеи и над ней навис меч правосудия.

Она осторожно выяснила у обер-полицмейстера, откуда у следствия такие порочащие честное имя сведения о ее делах, и дворник, предварительно хорошенько проученный Федором, лишился места. Но было уже слишком поздно. А что поделаешь? Помощь полиции в поимке преступников это еще одна обязанность дворников.

Нужно бежать. Спрятаться, затаиться. Что будет потом, Пелагея предпочитала не думать, обрадовавшись так вовремя подвернувшейся поездке. С Козловым так ничего толком не вышло, и она решила на всякий случай просить помощи у милого старичка Долгорукого.

Пелагея на этот раз в очень скромном, но модного черного цвета платье сидела рядом с Владимиром Андреевичем, ожидая высочайшего решения. Она разыграла целое представление со слезами на княжеской груди, да так что сама поверила в свою выдуманную историю.

Во время ее рассказа Владимир Андреевич зевнул и нечаянно издал зубами звук, какой издают собаки, когда ловят мух. Он смутился от этого неприличного звука и чтобы замаскировать его, придал своему лицу выражение умилительного внимания. Пелагея едва не вышла из образа, пытаясь не рассмеяться.

— Ну, Полюшка, будет уже слезы лить! Не рвите мое сердце. Завистники такое племя что никогда его не изведешь. Всегда были, есть, и будут еще долго после нас. Скушайте лучше рахат-лукум. Подарок Бухарского эмира, а не подделка какая.

Она надкусила припудренный сахаром кубик, такой сладкий что заныли зубы. Помолчали. Долгоруков полюбовался посетительницей, вздохнул и встал, давая понять, что аудиенция окончена:

— Муравьев... Муравьев. А не тот ли это Муравьев-дуэлянт? Что-то я припоминаю, просили меня за него. Вот значит как. Ну, мы его с вами, каналью, к ногтю-то прижмем.

— Спаси вас Бог, Ваше Сиятельство, за мудрость и участие! — Она еще раз для правдоподобия всхлипнула.

— Ну, ну. Я же просил называть меня просто Владимир. Жду вас на рауте через неделю, порадуйте меня своим присутствием и нарядами.

Долгорукий лукаво улыбнулся и, поцеловав Пелагее руку, проводил до двери. В приемной уже толпились другие жалобщики и просители. Владимир Андреевич безоговорочно поверил словам Пелагеи. Можно было рассчитывать на то что свое обещание он выполнит. Впрочем, говорили, что старик после приватной беседы в своем кабинете скоро все забывал и не всегда его приказания исполнялись, поэтому Ницца по-прежнему оставалась лучшим решением.

***

1886 год. Осень. Франция, Ницца.

— Эх, сейчас бы морозца самую малость, да на Конную площадь — поглазеть, почувствовать крепче зиму, встряхнуться-освежиться! Поесть на народе горячих пышек, вязких постных блинков с лучком, политых конопляным маслом до черной зелени, да душистых пирожков рыбных. И попить непременно из пузырчатых стаканов чудесного сбитня, — мечтал Иван Николаевич, обмахивая себя форменной фуражкой.

Яхту, пришвартованную у пирса в порту Вильфранш-сюр-Мер, слегка покачивало. Белоснежный борт едва касался отбойников, издавая запертой между двумя преградами водой монотонный, неприлично хлюпающий звук.

К постоянно раскачивающейся тверди под ногами Иван Николаевич уже давно привык. За год, проведенный вдали от родины, он похудел, покрылся бронзовым загаром и отрастил пышные усы, так что появись он сейчас в Москве, его бы не узнала и родная мать.

— Я был в конторе, сегодня в полдень выходим, — сообщил ему молодой капитан.

Мишель, как он просил называть себя на французский манер, буквально вытащил Ивана Николаевича из петли и спас от голодной смерти, устроив к себе на яхту с поэтичным названием «Ondine», стюардом. Морская наука пока плохо давалась начинающему моряку. Никак не мог он запомнить все эти «полумушкели», «клетневание» и мудреное вязание узлов. Поэтому Иван Николаевич самозабвенно драил палубу и разносил напитки с закусками желающим испытать себя путешественникам, пустившимся в морскую прогулку.

— Пять человек, вы справитесь и один, Иван Николаевич. Шампанское, закуски, ничего необычного. Разве что с нами будет одна дама на всю компанию.

Голубоглазый двадцатидевятилетний Мишель-Михаил потомок русских князей, дитя первой волны эмиграции. Михаил не внял советам родителей. Вместо того чтобы заняться чем-то стоящим, с детства влюбившись в море, посвятил всего себя этому нелегкому делу. Он не был суеверен, поэтому его не смущало, что на его яхте будет женщина. Настораживало что она одна.

Походило на то что девушка из «веселых». Куртизанок. Хотя проституция легальна и в конторе лежит каталог «Guide to pleasure[1]», он не мог позволить таким особам ступить на борт его яхты. Яхта это его любовница, жена, друг и дом. Мишель уже не раз отказывал гостям в прогулке, завидев в компании кого-то из примелькавшихся жриц любви. Ницца — город маленький.

Но все обошлось, она оказалась замужем за крепким мужчиной с военной выправкой. Мишель отругал себя последними словами за то, что мог такое подумать об этой девушке. Она казалась ему олицетворением его «Ondine» — русалка, но с двумя прелестными ножками вместо хвоста. То что они прелестны, он не сомневался, разглядывая тонкий стан его сегодняшней пассажирки.

Раскланявшись с компанией «щекобардых», как он называл всех мужчин обладателей бакенбард, Мишель наклонился, чтобы поцеловать руку этой ундине, и одними губами прошептал:

— Простите меня.

Поднял взгляд и замер, забыв разогнуться. Из-под широких полей шляпы на его смотрели зеленые как изумруд, смеющиеся глаза.

— Вы что-то сказали?

— Н-нет, ничего. Я Мишель, капитан этой яхты.

— Пелагея, — она вдруг решила не добавлять отчества, — Поля.

Она в свою очередь утонула в голубых, совсем не холодных, прозрачных глазах этого загорелого красавца. И тут же опомнилась:

«На нас же смотрят! Ты же замужем!»

С сожалением отняв руку, она отошла к своим компаньонам, уже устроившимся в низких плетеных креслах.

— Я совершенно не азартен, Алексей. И эта поездка лишь ради того чтобы понять чем эти места так полюбились нашим царственным особам. Так что ни о каких казино не может быть и речи.

Александр Борисович продолжал сопротивляться напору друзей, уговаривающих его посетить Монте-Карло или Канны. Но Бобринский был неумолим.

— Можно же и не играть, не разбивай компанию.

— А Поля? Я не поведу ее в этот вертеп.

— Сашуня, я уже большая девочка и могу сама о себе позаботиться, поезжай.

— И ты против меня! Куда катится мир! Постойте, но мы вернемся очень поздно.

— Я найду дорогу до гостиницы. А ваши бесконечные разговоры о политике заставляют меня скучать.

— Значит, решено! — Хлопнул ладонью по подлокотнику кресла один из их новых знакомцев, чиновник из Петербурга.

Бабахнула пушка на Замковой горе, произведя ежедневный полуденный выстрел. По палубе забегала команда, состоящая всего из двух матросов, и яхта отчалила.

Говорят, что море бесконечно. С географической точки зрения это конечно не так. Но если хотя бы на мгновение в него всмотреться, все сомнения сразу исчезают. Бескрайний горизонт такой необъятный, такой далекий. Само море не бывает одинаковым, оно изменчиво по своей природе. Сегодня оно спокойное и тихое, как будто нет ничего более ласкового, чем его легкие волны. Вода отражает теплые солнечные лучи и слепит не привыкшие к яркому свету глаза.

А завтра всколыхнет море сильный ветер и величественные волны уже бьются о берег с силой огромного зверя. Голубое небо станет серым и грозовым. И уже нет того спокойного счастья тихого моря. Однако и в этом есть своя прелесть. Это красота необузданности и силы. Даже цвет морской воды часто меняется — то она почти голубая, то темно-синяя, то зеленоватая. Все ее оттенки даже не перечислить. Господин Айвазовский со своей бурей у берегов Ниццы просто неумеха. Разве можно нарисовать море? Это все равно что подкрашивать бриллианты в короне.

Восхищенная Пелагея, рассматривала открывающийся пейзаж, пытаясь запомнить каждый штрих этой великолепной картины.

Бронзоволицый усатый стюард принес поднос с шампанским и устрицами, все на некоторое время забыли о разговоре, пытаясь обучить Пелагею искусству поедания скользких моллюсков.

Иван Николаевич Барков, а это был он собственной персоной, почтительно удалился, ухмыляясь в пышные усы.

Он узнал Пелагею, как только порыв свежего морского ветра приподнял полы ее шляпы. Вспомнил и ее мужа, которого видел всего раз, только мельком.

— Вот так птица залетела в наши края. Ну, не чудо ли? Земля-то велика, да люди текучие. Призвать к ответу мерзавку!

Нельзя сказать, что он недоволен жизнью. Судьба сжалилась над ним после столь низкого падения на самое дно. Он был даже благодарен Пелагее Андреевне за то, что она выбрала именно его для своей аферы с покупкой виллы. Но компенсации за месяц нищеты и поедания отбросов на задних дворах ресторанов потребовать следовало. Он понаблюдал, как она давится, пытаясь проглотить политый соком лимона склизкий комок устрицы, и его передернуло от отвращения. Он сам так и не привык и не понимал, как можно есть эту гадость.

Рыжая аферистка поднялась и, махнув рукой, со скучающим видом отправилась с носа на корму, неуверенно переставляя ноги. На полпути остановилась у штурвала, наблюдая, как работает Мишель, умело подставляя паруса попутному ветру.

Через минуту рыжая уже стояла, держа штурвал своими маленькими загребущими ручонками, а поверх ее кулачков Мишель положил свои крепкие ладони. Белое платье этой мерзавки развевалось от ветра, обернув их обоих своим широким подолом. Казалось, что они кутаются в белую простыню.

Иван Николаевич подкрался ближе и, присев на палубу, услышал весьма откровенный для недавних знакомцев разговор:

— Вы долго пробудете в Ницце?

— Нет, еще несколько дней.

— Жаль!

— Чего жаль?

— Так, вы мне понравились.

— Физически или иначе?

— И так и иначе.

— Рассказывайте, что вы во мне нашли? Да только без оговорок, чтоб не терять попусту время.

— Хорошо, только я не художник и не могу передать вам моих впечатлений в тонкости.

— Которой, вдобавок, и нет.

— Почему?

— Ну, полноте! Вы еще спрашиваете. Какие тут тонкости, когда на женщину смотрят так, как вы на меня сейчас смотрели.

— Надеюсь, что я не обидел вас?

— Нет. Что ж тут обидного? Это естественно. Вы, мужчины все так смотрите, когда не имеете надобности обманывать или, пожалуй, обманываться насчет того, что вам нравится в нас. Если женщина не урод, если она молода, здорова, то этого и довольно, чтобы она вам нравилась. Правда?

— Да, правда. После того, что сказано, мне остается только добавить, что не все женщины нравятся одинаково даже в живописном смысле. Есть разные типы и степени красоты. Есть, например, красота романтическая, тип хорошо известный, потому что им занимались поэты. Худоба, бледность, истома, мечтательный или тоскливый взгляд, говорящий о безнадежной страсти.

— А, знаю! Больничная красота. Ну, это ко мне не относится. Я, слава Богу, совсем здорова.

— И есть красота другого рода: классическая, античных статуй. Тип ясный, спокойный, величественный.

Рыжая на это ничего не сказала, только посмотрела на капитана и сморщила нос.

— Ну, а вакханки? — спросил Мишель. — Это тип неоспоримо страстный, а между тем это тоже античная красота.

— Вакханки? — повторила она. — Это раздетые пьяные женщины, которые пляшут или валяются по полу с кубком в руках? Неужели вам это нравится?

— В своем роде, да.

— Странно! Надеюсь, однако, что вы меня не причисляете…

— К вакханкам? О, нет. У вас красота совершенно другого рода.

— А! Наконец-то. Ну, говорите, какая?

— Это, если позволите так выразиться, красота затаенной страсти.

— Что? Я вас не понимаю...

«Ишь ты! А капитан-то не промах», — подумал Иван Николаевич, и довольно осклабился. Рыжая подставила бледное лицо солнцу, слегка развернувшись к Мишелю. Помедлив, привстала на носочки и поцеловала капитана в щеку, но опомнившись, быстро отстранилась. Мишель не ответил на поцелуй, только смотрел вперед остекленевшим взглядом.

Рыжая освободила руки, распутала подол и, оглядываясь на капитана, прошла на корму. Мишель так и остался стоять истуканом.

— Ваш выход, Monsieur Ivan Nikolaevich[1]!

Барков скользнул вдоль борта до кормы, почтительно приподнял фуражку, поклонился.

— Сударыня, не следует одной гулять по палубе. Так и за борт недолго угодить.

— А, господин Барков. Что вам нужно? Пришли требовать сатисфакции? Разве вы не довольны жизнью?

Узнала, змея глазастая!

— Ну, раз мы друг друга узнали, то скажу прямо. Я требую назад свои деньги. Шесть тысяч.

— Деньги любят счет. Пять тысяч семьсот. Триста рублей вами получены. Остальное... У меня уже нет этих денег.

— Я вам не верю. И если вы отказываетесь, мне придется прибегнуть к крайним мерам.

— К каким же это? Вы пытаетесь меня запугать?

— Я сообщу вашему мужу об интрижке с капитаном.

Пелагея умоляюще посмотрела на него, ее губы мелко задрожали. Она схватила его за отвороты голландки, смяв маленькими кулачками плотную ткань рубахи.

— Ах, Иван Николаевич! Не делайте этого! Я отдам вам все деньги, все, что есть…. Прошу вас!

Но ее лицо тут же неуловимо изменилось. Пелагея широко улыбнулась и, оттолкнув от себя возликовавшего стюарда, с издевкой произнесла:

— Вы это хотели услышать? Идите, говорите на здоровье! Жалуйтесь! Вам же не поверят. Кто вы такой? У вас с документами все в порядке? По вас плачет позорное возвращение в Россию в вагоне для бродяг, и то только по милостивому ходатайству консула.

Иван Николаевич зло засопел, поиграл желваками и оглянулся по сторонам. Никого. Сдерживаясь чтобы не закричать, он гнусавым шепотом похожим на сковородное шипение, проговорил:

— Entendu trente-six fesses font dix-huit culs[3].

— Что вы там бормочете?

— Впредь оглядывайтесь, гуляя по Promenade des Anglais[4].

Пелагея только презрительно фыркнула. Барков прямой как палка развернулся на каблуках и отошел, оставив ее наедине со своими мыслями. С наслаждением вдыхая соленый воздух, Пелагея понаблюдала, как яхта убегает от берега, оставляя за собой гладкую извилистую дорожку на воде, и нехотя вернулась к своим спутникам.

Бобринский как всегда рассказывал забавную историю, коих у него было несметное количество на все случаи жизни:

— …в Монте-Карло в казино нельзя играть военным, полиции и прочим службам в погонах. Почему, спросите вы? А дело было так: некий морской офицер, проиграв здесь корабельную казну, привел свой корабль прямо к берегу, нацелил на казино стволы всех орудий и пообещал разнести все в пух и прах, если ему не вернут деньги. Для него это был вопрос жизни или смерти и, перед тем как пустить себе пулю в лоб он решил сделать последнюю попытку. Управляющему казино ничего не оставалось, как войти в положение. Говорят, это был единственный в истории Монте-Карло случай, когда казино возвратило проигранную посетителем сумму. А еще говорят, что этот офицер был русским…

Петербургские чиновники расхохотались, но Александр Борисович остался безучастен к беседе. Ему было нехорошо. Бравый генерал оказался совершенно не приспособлен к таким прогулкам по морю. С позеленевшим как у мертвеца лицом, Сашуня откинулся в кресле, не обращая внимания на друзей. Он вдруг резко встал и, перебежав к другому борту, перегнулся через ограждение. Жадные чайки всю дорогу следовавшие за яхтой, стремительно кинулись к воде, вылавливая устриц выпущенных на свободу Александром Борисовичем.

— Прошу прощения, господа, за мою несдержанность. Я поеду с вами куда угодно, только увольте меня от морских прогулок! Никогда больше…. Это даже хуже чем московская пролетка.

Он обессиленно опустился в кресло, вытирая платком побелевшие губы. Желудок снова подвело. Пелагея капризно возразила:

— Но Сашуня, я так хотела выйти в море еще раз, это так здорово! К тому же полезно для здоровья.

— Как угодно, но только без меня. Я впредь буду передвигаться только по суше.

— Значит можно? Завтра? — Она поцеловала несчастного генерала в лоб и улыбнулась, подумав: «надо иногда позволять себе маленькие шалости, чтобы не тянуло на большие глупости».

Ей очень хотелось продолжить разговор с капитаном.

***

К сожалению, отдых на море не только укрепляет здоровье, но и расшатывает мораль. Пелагея ловила на себе взгляды проходящих мужчин. Она чувствовала себя уверенной в себе женщиной, женщиной с большой буквы. Такая женщина очень отличается от обычных, тех, что с потухшим взглядом. Самый простой признак, по которому ее отличишь в толпе — у нее другая походка. Более упругая, уверенная. Что бы ни говорили про бессмертную женскую душу, но уверенной женщина чувствует себя только в одном случае — когда она желанна. Или думает, что желанна.

Сашуня еще утром укатил в Монте-Карло, оставив море советов и предостережений, но от них Пелагея мысленно отмахнулась. Ее ждал Мишель и приключения. А пока она неспешно прогуливалась по набережной, прикрывшись от солнца кружевным зонтиком, и с удовольствием отвечала смелым взглядом, обращавшим на нее внимание отдыхающим. Кто-то отводил глаза, и тогда она победно улыбалась, кто-то откровенно ее рассматривал, получая в ответ совсем нескромный изучающий взгляд.

Combien valez-vous?[5] было написано на обороте протянутой ей визитной карточки размашистым почерком. Пелагея перевернула протянутый ей кусочек картона и прочитала: VladimirF. Sukhikh, fabricant de savon[6]. Владимир Ф. Сухих немедленно получил звонкую пощечину.

— Я не продаюсь ни за какие деньги, вы... негодяй! — возмутилась она, покраснев как пион.

Пелагея отчетливо осознала на кого стала похожа с таким вызывающим поведением.

Ницца, Английская набережная 1885 г.

— Жаль, — ответил нисколько не смутившийся фабрикант. — Я умею быть благодарным. И не подумал бы что вы русская. Скорее холодная, нет, горячая скандинавка.

— Убирайтесь сию же минуту вон, иначе я... я не знаю, что с вами, с подлецом, сделаю!

Она разжала пальцы, и карточка как осенний лист, спланировала ей под ноги. Отпихнув плечом с дороги этого беспардонного господина, в отместку за унижение Пелагея мастерски вытащила содержимое его внутреннего кармана и гордо удалилась. Собравшаяся толпа зевак быстро поредела, так и не дождавшись скандала.

Отойдя на порядочное расстояние, она распотрошила портмоне и, сунув небогатый улов в потайной карман в пышных юбках, махнула извозчику. Но почувствовав прикосновение к лицу влажной тряпки с тяжелым, кружащим голову химическим запахом, Пелагея осела на мостовую.

Пришла в сознание с завязанными глазами, крепко привязанная к кровати, распростертая как морская звезда. Ужасно болела голова. Не подавая виду, что очнулась, Пелагея прислушалась. Разговаривали двое, шепотом:

— Ну, что начнем?

— Подожди, сделаешь все один, я должен уйти.

Первый голос, несомненно, принадлежал давешнему мыловару да и второй тоже показался смутно знакомым. Раздались удаляющиеся шаги и все стихло. Через минуту послышалось щелканье, шуршание, как будто возились с каким-то механизмом.

— Просыпайся, девочка моя! — громко произнес мыловар.

Он развязал ей глаза и сел рядом. Пелагея огляделась, прищурив глаза от яркого света. Бедная комнатенка с ободранными обоями, кровать и облезлый туалетный столик с мутным зеркалом. Напротив кровати стояло какое-то устройство на треноге похожее на фотоаппарат, но какое-то непривычно маленькое.

— Хороша игрушка? — с гордостью спросил ее похититель. — Фотографический аппарат с катушечной пленкой, новейшее изобретение господина Истмана из Североамериканских штатов.

— Чего вы хотите?

— Я? Ничего. А вот заказчик хочет увековечить ваш образ с помощью моего искусства делать красивые фотокарточки. Я совсем не fabricant de savon, как вы возможно догадались.

— А кто заказчик?

— Ну, милая моя! Конечно, он хотел бы остаться неизвестным. Ведь фотокарточки будут весьма фривольного содержания. — «Мыловар» гаденько захихикал и облизнул губы.

Первый фотоаппарат «Kodak» с катушечной пленкой 1885 г.

— Я буду кричать!

— О, это сколько угодно, рассматривать эмоции застывшие на бумаге это всегда интересно. Кричите, вокруг ни одной души на несколько верст.

Пелагея подергала веревки и смирилась. К чему волнение когда нет никакого способа избежать того что сейчас произойдет? Убивать он ее не собирается, а с остальным разберемся позже.

— Один вопрос. Зачем эта комедия на набережной? Вы же знали что я никакая не куртизанка.

— Был еще один план, но он не сработал, вы оказались девушкой не того склада как мне говорили.

Он расстегнул ворот платья и потянул за шнурки. Пелагея снова задергалась.

— Перестаньте, не отнимайте мое время. Вот так, моя хорошая, — приговаривал фотограф, раскрывая корсет, словно препарируя панцирь лангуста. — Хорошо что вы не надели сорочку, пришлось бы разрезать и портить, несомненно, дорогую вещь.

Пелагея ждала, когда это все закончится, отвернув голову. Ее похититель против ожидания руки не распускал — встал и подошел к диковинному аппарату.

— Смотрите на меня! Ну же! Иначе я сделаю вам больно.

Она зло посмотрела на фотографа, и он тут же снял крышку с объектива.

— Прелестно! Еще разок.

— Если ваша цель меня шантажировать, то у вас ничего не выйдет. Вас выдадут веревки.

— О, не беспокойтесь, они не попадут в кадр. Все будет выглядеть совершенно естественно. Пожалуй, я сделаю и для себя несколько экземпляров. С вашими формами вы бы затмили саму Кору Перл. Правда, теперь это не трудно, ведь ей уже пятьдесят и она, верно, трудится над мемуарами. Но лет пятнадцать назад, скажу я вам... — Фотограф закатил глаза и мечтательно улыбнулся. — Я имел честь фотографировать ее для каталога.

— Она куртизанка?

— Милая моя! Кора Перл это легенда. Этуаль[7], дерзкая красавица, чьи выходки заставляли бледнеть и восхищаться весь Париж. Эта англичанка меняла принцев крови, министров, лордов и графов как перчатки, разоряла, дралась на дуэли, являлась абсолютной нагой на приемы, швырялась в прямом смысле слова драгоценностями, была несметно богата, но все же из Парижа ее с позором выгнали из-за очередного непотребного поступка. Жаль.

— Сомнительная честь, — с ядом в голосе произнесла Пелагея.

— Не пытайтесь меня оскорбить. Это мое призвание, этим я зарабатываю на хлеб с маслом. Иногда даже с икрой. — Он плотоядно улыбнулся. — А теперь еще несколько кадров и мы навсегда с вами распрощаемся. Должен сказать, что карточки не попадут в чужие руки, я обещаю. Никто вас не собирается шантажировать, заказчик человек слова.

Фотограф быстро упаковал свою технику, распутал Пелагее руки и вышел из дома. Через минуту раздался удаляющийся топот лошадиных копыт.

— Все предусмотрел, мерзавец! — Она с трудом развязала ноги и неторопливо оделась, думая как быть дальше.

Сашуне говорить нельзя, ни в коем случае. Но кто же этот таинственный заказчик? Неужели негодяй Барков? Кто еще в Ницце знает ее и захочет шантажировать? Да ведь это он пытался ее напугать, советуя ей оглядываться! То что все это ради денег, не было никаких сомнений. Мало ли что обещал этот мыловар. Придется довериться Мишелю, больше в Ницце у нее никого нет. Может он знает этого лжефабриканта?

Осмотрев себя в зеркале, она вышла на воздух, с удовлетворением отметив что до порта совсем недалеко, нужно только спуститься с горы.

Через четверть часа она была уже на яхте Мишеля, но он встретил ее не совсем так, как ей бы хотелось. С прохладцей, впрочем, вежливо. А почему он должен вести себя по-другому? Это она сама придумала об их романтических отношениях. Прохиндей Барков тоже был здесь! Сидел, прохлаждался на корме, как ни в чем не бывало.

После отхода яхты капитан оставил Пелагею одну, разрешив гулять, где вздумается. Первым делом Пелагея решила выяснить права она на счет Баркова или нет.

— Вы подлец и шантажист, Барков! Я пойду в полицию....

— Что вам еще от меня нужно? — С усталым видом спросил Иван Николаевич.

— Вы похитили меня со своим сообщником, связали и фотографировали, словно я какая-то куртизанка!

У Ивана Николаевича от удивления вытянулось лицо.

— Да о чем вы? Я решительно ничего не понимаю.

— Не отпирайтесь! Все из-за денег? Отвечайте!

— Вы сумасшедшая, Пелагея Андреевна. Деньги свели вас с ума. Я клянусь здоровьем матери, что не похищал вас.

— Тогда кто? В Ницце меня никто не знает кроме вас.

— Вам лучше знать. А я бы предпочел держаться от вас подальше, вы как ядовитая змея, а мне мое здоровье дороже. Оставьте меня в покое!

Пелагея растерянно посмотрела ему в глаза, развернулась и спустилась в каюту. Прикрыла дверь и, упав на жесткий диван, разрыдалась. Выплакавшись, она с мрачным видом заходила по каюте.

— Кто? Кто?!

Неизвестность угнетала. Взгляд скользнул по запертому на простой крючок шкафу. Сквозь рифленое стекло виднелись корешки книг, атласов, фотоальбомов. Пелагея посмотрела в широкий как окно иллюминатор, и взгляд сам собой вернулся к книгам.

— Фотоальбомы!

Она нетерпеливо откинула крючок и распахнула стеклянные дверцы, все еще не веря в свою догадку. Вытащила богато оформленный альбом и, собравшись с духом, раскрыла на первой странице. У нее потемнело в глазах, альбом выпал из рук. Фотографии обнаженных в разной степени девиц усеяли пол каюты. На каждой карточке четким угловатым почерком были проставлены имена и какие-то даты. Некоторые аккуратно перечеркнуты крест-накрест красной тушью.

— Ну, что ж, вы меня раскрыли.

Пелагея вздрогнула, повернулась на голос и испуганно отбежала в угол каюты.

— Вы меня боитесь? — спокойно спросил Мишель. — Как хотите, но я не причиню вам вреда, если вы не….

— Но почему я? За что?

— Присядьте сударыня, я все расскажу.

Пелагея с опаской присела на широкий подоконник.

— Вы думаете, что я какой-то маньяк? Вовсе нет. Я совершенно здоров, но у меня есть принцип. Я ограждаю себя от таких как вы.

— Каких таких?

— Не перебивайте! — в глазах Мишеля вспыхнул огонек ярости. — С тех пор, как я узнал о предательстве своей бывшей невесты, я завел свой анти-guide to pleasure чтобы ни одна женщина с такими взглядами не ступала на мою яхту. Это мой дом, а дом нужно содержать в чистоте. По мере сил я сделаю и этот мир чище. А почему фото в таком виде, спросите вы? Да просто я следовал стилю каталога. Мне не нужны ваши прелести, но во всем должен быть порядок.

— Вы больны, Мишель.

— Больны вы, Пелагея. После нашего разговора и вашего поцелуя, мне все стало ясно. Но если вы обещаете...

— Это была всего-навсего признательность за ваши слова. Уж простите, что я не из тех вакханок, которые на самом деле вам не нравятся. Вы вздумали меня проверять. Это низко! Верните меня на берег. Немедленно! Я пойду в полицию, таких как вы нужно оградить от общества.

— Вы мне надоели!

Мишель вздохнув, присел, обхватил Пелагею за ноги и легко как мешок перевалил через край иллюминатора. Плавать она не умела. Совсем. Не было причин учиться. Кому может понадобиться такое умение в пыльной Москве?

Опускаясь на дно, Пелагея думала не о смерти.

— Вот ты и владычица морская, что нужно тебе еще?

Белое платье раздулось колоколом, длинные рыжие волосы растрепались волнистыми прядями. Она как огромная медуза, шевеля ржавыми стрекалами, уходила в темноту и холод, в свое подводное царство. По центру белого круга открылось небольшое отверстие. Выпустив поток веселых юрких пузырьков, шевельнув последний раз усиками-руками, медуза пропала, скрывшись в темной глубине моря.

.......................................................

[1] Guide to pleasure (англ.) — «Гид по удовольствию» — каталог куртизанок для богатых господ, выпускавшийся в каждом округе Франции.

[2] Monsieur Ivan Nikolaevich (франц.) — Господин Иван Николаевич.

[3] Entendu trente-six fesses font dix-huit culs (франц.) — Дословно: я слышал, что восемнадцать задниц состоят из тридцати шести ягодиц. Значение фразы: «Ну, ладно, пусть так».

[4] Promenade des Anglais (франц.) — Английская набережная в Ницце.

[5] Combien valez-vous? (франц.) — Сколько вы стоите?

[6] Vladimir F. Sukhikh, fabricant de savon (франц.) — Владимир Ф. Сухих, мыловар.

[7] Этуаль (франц.) «Звезда» — Дама полусвета.

Реставрированные записки Акулины. Пролог

1830 год. Осень. Российская империя, Москва.

В Москве в Английском клубе говорили, что появилась новая болезнь, называемая холерой: тошнота, рвота, кружение головы, всегда сильное расстройство желудка, корчи и в несколько часов человек умирает.

В первых числах сентября в Москве вспыхнула губительная холера. Болезнь приняла чудовищные размеры — паника была всеобщая, погибла масса людей. Все учебные заведения, присутственные места закрыты, публичные увеселения запрещены, торговля остановилась. Москва оцеплена военным кордоном и учрежден карантин. Кто мог и успел, бежал из города. Из шумной веселой столицы Москва превратилась в пустынный безлюдный город. Оставшиеся жители заперлись в своих домах, никто без крайней необходимости не выходил на улицу, избегая общения.

Могильное удручающее безмолвие московских улиц по временам нарушалось тяжелым глухим стуком колес больших четырехместных карет запряженных парой тощих лошадей, тянувшихся небольшой рысью по направлению к одному из временно устроенных холерных лазаретов. Внутри карет или мучился умирающий или уже лежал обезображенный труп. Мрачную картину изображали эти движущиеся рыдваны, заставляя робкого напуганного прохожего бросаться опрометью в ворота или калитку первого попавшегося дома во избежание встречи с этими вместилищами ужасной смерти.

Эти страшные обстоятельства были на руку Акулине. Теперь она знала что ей делать, чтобы осуществить свой дерзкий план. Как бы не было строго карантинное начальство, все решили деньги. Пусть и крупная сумма, но Акулине деньги были не нужны. Все одно помирать.

***

1830 год. Осень. Российская империя, имение Гавриловка, Кирсановского уезда, Тамбовской губернии.

— Кто там?

— Отоприте, умоляю! Акулина Степанова я, из Москвы. У меня послание для Александра Федоровича. Дело не терпит, прошу вас!

Загремел засов, из-за приоткрытой двери опасливо выглянул дворецкий.

— Не бережете вы себя, сударыня. Какие времена нынче настали, а вы в ночь на улицу да одна совсем. Не ровен час…

— Прошу вас, скорее!

Неповоротливый грузный старик в ливрее открыл дверь, пропуская ночную гостью внутрь. После доклада ей на встречу вышел молодой человек лет тридцати. Бледное лицо его говорило о недавно перенесенной тяжелой болезни.

— Акулина Матвеевна, какими судьбами? Вот уж не чаял… что с вами?

Акулина прижав к себе саквояж, обессиленно осела на старомодный жесткий диванчик.

— Ах, я невежа, вы ведь с дороги! И как вы через карантины пробрались, чудо не иначе. Сейчас-сейчас, Варвара!

После того как горничная дородная деревенская баба помогла ей смыть с себя дорожную пыль и переодеться, Акулина вошла в гостиную найдя ее по кружащему голову запаху жаркого. Аромат жареного мяса и восточных специй перебивал даже привычный уже запах жженого можжевельника и уксуса — первейшего средства защиты от холеры.

— Прошу к столу, Акулина Матвеевна. Чем Бог послал.

— Благодарю, Александр Федорович, но сначала о деле.

Акулине совсем не хотелось есть. Тошнота и головокружение давало о себе знать все сильнее, вот-вот силы покинут ее и она не сможет выполнить задуманное.

— Ах, да! У вас же ко мне какое-то послание? На словах или на бумаге? И от кого?

— Послание от моего мужа.

— Но позвольте, …ведь он погиб.

— Послание — это я!

Акулина подошла к молодому человеку и, обняв за шею, впилась поцелуем в его сухие губы. Без страсти, равнодушно. Неожиданно Александр Федорович ответил на поцелуй, вспыхнув как факел, руки сами собой заметались по узкой спине молодой вдовы. Акулина вырвалась из объятий, и брезгливо вытерев губы зло рассмеялась.

Александр Федорович с недоумением смотрел на свою гостью. Смех, разбиравший ее, приобрел истерические нотки и стал вовсе уж каким-то демоническим, пугающим.

— Акулина Матвеевна, что все это значит?

Она, отсмеявшись, опустилась на стул и спокойно произнесла:

— Это ваша смерть.… Не угодно ли отужинать напоследок?

Александр Федорович все понял. Неслышно прошел к столу, беззвучно отодвинул стул и так же тихо присел не отрывая ошеломленного взгляда от Акулины.

— Что же теперь будет?

— Мы с вами умрем, неужели непонятно? Все эти глупые лазареты и беспомощные доктора нас уже не спасут.

— Но я не хочу! Я молод… и совсем не пожил.

Кривая улыбка на бледном лице ночной гостьи была ему красноречивым ответом. Акулине было забавно смотреть на растерянность отставного подпоручика. Для себя она все давно решила и никто на свете не смог бы ее отговорить или разжалобить. Она пожертвовала даже Лизонькой, отдав свою единственную дочь сестре Ладе в опекунство. Акулина переписала на нее все свое состояние, нажитое с Егоршей за семь недолгих, но счастливых лет.

— Будьте мужчиной, Вадковский! Не побрезгуйте, возьмите себя в руки. — Акулина улыбнулась. — Попробуйте ваше жаркое, насладитесь каждым кусочком. Мы с вами выпьем вина, вы расскажете о себе, а потом… поживем — увидим.

Подпоручик дрожащими руками ухватил вилку и нож, но ему так и не удалось наколоть ни куска мяса. Он с досадой бросил приборы и с ненавистью уставился на Акулину.

— Участвовать в восстании было его решение! Только его!

— После встречи с вами и после вашего настойчивого подталкивания присоединиться к бунтовщикам. Я, к сожалению, была тогда глупа и неотесана, простая деревенская девушка. Даже читать толком не умела. Ни о чем не подозревала. Вы забрали его у меня, больше никто.

— Но позвольте…

В дверь гостиной постучали.

— Вон! Не входить! — В панике прокричал Вадковский.

— Налейте вина, Александр Федорович. И начните уже. Я вас совсем не знаю, несмотря на то что вы были его другом.

Бокал красного расслабил обоих, Вадковский порозовел щеками и откинулся на спинку стула.

— Как угодно. Слушайте. Теперь уж все равно. Родился я в Петербурге. Крещен 26 августа 1801 года в приходской церкви Святых и Праведных Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы. Мой отец бывший сенатор, мать в девичестве графиня Чернышева, фрейлина. Учился я в пансионе при Московском университете и в петербургских частных заведениях, брал уроки у преподавателя Пажеского корпуса. В девятнадцатом году зачислен подпрапорщиком в лейб-гвардии Семеновский полк. В двадцать первом был переведен в Кременчугский пехотный полк. С двадцать четвертого года — подпоручик семнадцатого егерского полка.

В двадцать третьем году во время пребывания в Туле узнал от старшего брата Федора о существовании тайного общества. На предложение в оное войти я согласился, в чем дал расписку, обещая сохранить все в тайне. Намерение общества было даровать народу вольность и прекратить всеобщее страдание. Способы достижения сей цели были мне неизвестны, но брат уверял что общество сильно и может во всем успеть.

Откровенно скажу что вольнодумческие и либеральные мысли врезались во мне со времени моего перевода в армию из бывшего Семеновского полка. Во-первых, что не позволено мне было служить в одном полку с братом. Во-вторых, что тем же чином был переведен в армию, а в-третьих, что в течение пяти лет службы в армии не позволено мне было иметь ни отпуска, ни отставки, ни перевода в другой полк, тогда как обстоятельства мои непременно сего требовали.

Во время восстания Черниговского полка я был вызван Муравьевым-Апостолом в город Васильков на совещание. В конце декабря двадцать пятого года уехал в местечко Белая Церковь организовать помощь повстанцам, однако был арестован и отправлен на гауптвахту третьего пехотного корпуса в Житомир. В январе переведен в главную квартиру первой армии в Могилев.

В начале двадцать шестого года я был заключен в Петропавловскую крепость, где находился до августа. После чего по приказу императора меня отправили в армию на Кавказ. Участвовал в русско-турецкой войне. Из-за болезни уволен в отставку девятнадцатого августа сего года.

Акулина медленно похлопала и улыбнулась.

— Сухо, по-военному. Вы это говорили на допросе? А речь готовили в камере?

— Я пережил много ужасных моментов, Акулина Матвеевна. Неизвестно, что страшнее, погибнуть в бою или видеть, как казнят твоих товарищей.

— Вас не было рядом, когда он погиб на Сенатской. Дайте-ка мне бутылку… всю, да. Себе возьмите еще одну. А теперь послушайте обо мне, о нас с Егоршей. Захотите что-то добавить, милости прошу.

Она глотнула из горлышка пузатой бутылки и начала рассказывать.

Запись первая

1823 год. Весна. Российская империя, имение Николаевка, Могилевской губернии.

«Мой дядя самых честных правил,

Когда не в шутку занемог,

Он уважать себя заставил

И лучше выдумать не мог.

Его пример другим наука;

Но, боже мой, какая скука

С больным сидеть и день и ночь,

Не отходя ни шагу прочь!»

28 мая 1823 года начата первая глава «Евгения Онегина»

Егор Алексеевич Степанов дослужился до ротмистра кавалерии, что соответствовало чину титулярного советника, и дальнейшая карьера уже по статской части манила его вдаль, в столицу. Следующий по классу чин давал право на потомственное дворянство. Поэтому-то на пути к коллежскому асессору лежала незримая преграда, преодолеть которую было чрезвычайно трудно — дворянство остерегалось чрезмерно пополняться за счет безродных.

Большинство из титулярных советников навсегда оставалось в этом чине, не рассчитывая на большее. Их называли вечными титулярными советниками, а насмешливо — штулярами или титуляшками. Разумеется, подобной преграды не существовало для детей знатных родителей, которые также начинали службу с одной из низших ступеней государственной иерархической лестницы. Егор Алексеевич такой преференцией не обладал — потомственный военный, он сделал карьеру, поднявшись с низов, а не купил себе чин как некоторые сынки дворян.

Но одно досадное обстоятельство спутало все планы. Взяв отпуск, он готовился унаследовать имение, с чем и прибыл в Николаевку по просьбе дядюшки. Евграф Семенович за неимением других родственников, оформил завещание на племянника, с собой ведь в могилу не унесешь. Егору Алексеевичу «грозило» стать владельцем поместья и двух деревень с тридцатью десятками крестьянских душ[1]. Впрочем, с имением племянник рассчитывал тут же расстаться — продать его за любые деньги или, в крайнем случае, сдать в аренду, как только душеприказчики сделают свое дело.

Все это скучно и несносно. Его поддерживало только что так или иначе он с этим покончит и тогда в столицу! Была у Егора Алексеевича крамольная мысль — отпустить и крестьян на все четыре стороны, но как это сделать он не имел понятия, не было в России еще прецедента.

Усадьба ему досталась деревянная двухэтажная с резьбой и светелками. Окна довольно широки, стекла с мелким переплетом. В средине — крыльцо разделявшее дом на две половины: жилую и для гостей. От крыльца по обе стороны сквозистые решетки образуют террасу. С террасы вход в просторные сени, соединяющие обе половины дома.

В передней приемной комнате стена увешана образами, многие в ценных киотах, перед иконами теплятся лампады. Видное место в комнате занимает дубовый стол, покрытый крахмальной скатертью. Кру́гом, вдоль стен — мягкие диваны. В жилых комнатах тоже в переднем углу образа. Кроме диванов стоит с полдюжины стульев простой незатейливой работы. Печь из узорчатых разноцветных изразцов с лежанкой.

Жилых комнат немного, но есть разные холодные, коридоры, чуланы, кладовые со съестными припасами, сушеными грибами, наливками и прочим. В сараях и амбарах хранится много всякой всячины — и старая изломанная мебель и сундуки с платьем для самых торжественных праздников.

За господским домом стоит просторная изба для служек, разделенная на мужскую и женскую половину. Дворовых не много — Глашка-ключница, Прасковья-кухарка да конюх Семен. Была еще пара сенных девушек тихо и не заметно выполнявших свою работу. С утра до вечера они шили, пряли и вязали в девичей, почти никогда не выходя из комнаты.

Егор Алексеевич налил себе настоечки на смородине и сыто откинулся на диване. Сегодня с ужином Прасковья угодила — к щам из кислой капусты подала любимую им кулебяку с мясной начинкой. В курительную идти было лень, а в чужой пока еще гостиной Егор Алексеевич не позволял себе дымить.

Мысли о встрече на реке три дня назад не давали покоя. Зеленые как изумруд глаза, аристократическая бледность кожи и огненно-рыжие волосы этой крестьянской девушки не выходили из головы. Рост ее небольшой и, даром что крестьянка, но осанка изумляла царственностью — хотелось вскочить на коня, проскакать пять верст и упасть к ее ногам…

— Влюбился ты, Егорка. Вот и с тобой это приключилось.

Чтобы отвлечься от жарких мыслей и видений кликнул экономку:

— Глафира! Поди-ка сюда!

— Здеся я, Егор Ляксеич!

— Как там дядюшка?

— Ох, плохо, барин. Худо ему совсем. А ведь не старый еще.

Евграф Семенович как чувствовал скорый уход, торопился с наследством. По приезду племянника уладив все дела слег и больше уж не вставал.

— Присядь, расскажи, что у вас в округе делается.

Глафира пошамкала беззубым ртом, глядя в потолок, начала:

— А вот сказывают в Сосновке зимой еще, свадьба была. Женил там местный барин одну девицу. Привезли, значит в церкву невесту для венчания. В нагольном тулупе[1], волосы распущены как у русалки, вдобавок у нее претолстое брюхо. Барин и спроси у родни ейной: что бы значило толстое брюхо? А они и говорят, мол, к брюху привязан пирог, который молодые должны будут съесть. Невеста-то была на сносях, скрыть от барина хотели. Как будто древний обычай какой. Барин как прознал про то, потом сильно ярился. Жениха высек и свадьбу расстроил. Первая ночь не ему досталась-то, а с брюхатой какой антирес?

— Да-а-а, — задумчиво протянул Егор Алексеевич и нахмурился. — Обычай этот вредный, отвратительный и унижает человеческое достоинство. Какая гадость!

Глафира посмотрела на барина, как на неразумное дитя. Умный, я чай, в столицах бывал, а в жизни не понимает.

— Толкуют, что барин щедрый да богатый, за первую кровь всегда цацку драгоценную дарит или деньгу. Как бы приданое получается, потому-то и не сильно люди против этого обычая ропщут. Десяток целковых в подарок за первую ночь не шутки. Три-четыре барана можно купить или бычка или кур штук двадцать.

Егор Алексеевич махнул рукой.

— Все одно, гадость. Нет бы, чего дельного рассказать. Ступай.

— Вам, Егор Ляксеич, если почивать охота настала так все готово уже. Приятность заждалась, поди.

Глафира, шаркая теплыми чеботами по паркету, скрылась за дверью.

— Какая еще приятность?

Но ключница не услышала. И то ладно, пора ему устраиваться на ночлег. Заглянул к дяде справиться о здоровье да тот уже спал или делал вид — не хотел он никого видеть и слушать причитания в свой адрес. Делать нечего, пошел к себе. Открыл дверь и остолбенел…

.......................................................

[1] Счет велся по так называемым ревизским душам, которыми считались только мужчины. Реальное количество «душ» было намного больше если включать женщин и детей.

[2]Нагольный тулуп — тулуп сшитый из шкур кожей наружу и не покрытый тканью.

Запись вторая

Жизнь как река — и устье и исток имеется. У каждого своя река. У кого-то извилистая с мелководьем и бурунами на нем так что не плыть, а тяжко брести приходится. У другого бурливая, клокочущая, несущая воды с яростью. Побурлит и вдруг встречается с другой рекой, теряет стремительность, шумливость и начинается у нее спокойное движение вперед к устью. Есть не река, а ручеек – коротенький и прозрачный как жизнь ребенка: родился, глянул на белый свет, не успел налюбоваться им и помер. Таким ручейком могла сейчас стать жизнь Акулины.

Акулина плакала. Громко, навзрыд. У воды все равно никто не услышит. Река Друть у них шумная, бурливая, отойди от человека на несколько саженей и не слыхать, что он там бормочет, громче говорить приходится.

– Почему я? Ладка нагуляла, сама и виновата. Плетей всыпят, авось не сломается.

И еще подумалось: «когда на кожу ложится кнут, получается шрам, а когда на женщину ложится мужчина, получается дитя. Так и так страшно выходит».

Акулина решительно встала, троекратно перекрестилась и вошла в холодную воду. Бурный поток обхватил босые ноги, заиграл, потянул на глубину. Вот уже и сарафан намок. Она сделала еще шаг. Еще один. Еще.

— Стой! Ты что удумала, дуреха, с ума своротила?

С берега, в страхе широко раскрыв глаза и придерживая большой живот, на нее смотрела Ульянка.

— А ну назад! Грех это! Не выйдешь, я тебя выловлю и придушу вот этими руками!

Акулина вдруг засмеялась и, развернувшись, побрела на берег. Какой прок утопленнику от того что его потом удушат? Вот глупая! Сама не знает, что говорит.

Ульянка ее лучшая подруга, с самого детства вместе. Прошлой осенью она замуж вышла, редко теперь заглядывает. Некогда ей с незамужними гулять да и живот уже вон какой огромный. Акулина вскарабкалась на высокий берег, опустилась на траву и потянула Ульяну за подол. Та сначала осторожно встала на колени, а потом уж мягко привалилась широким бедром к Акулине.

— Уля, не говори никому.

— Не скажу. А про тебя знаю все, мне твой отец рассказал. Насилу тебя нашла, вспомнила о нашем месте и точно ты тут. Топиться собралась.

Она крепко обняла Акулину, начала успокаивать, явно заранее подготовив речь:

— Не стоит оно мучений вечных, с жизнью так расставаться. Девство терять это совсем не страшно. Ты барина не бойся, он старый уже, пожамкает и отпустит. То что тебя вместо Ладки посылают это конечно обидно. А подумай, если ее высекут, а она ребеночка скинет. Что тогда?

— Сама виновата… Нечего было с Прошкой по сеновалам шастать.

— А если бы это был твой ребенок?

— Никому я не нужна! И детей у меня никогда не будет.

Акулина снова хотела заплакать, но Ульяна ткнула ее в бок.

— Не говори глупостей, все у тебя случится, надо только хотеть крепко. То что ты чахлая как барынька это ничего, кому-нибудь да приглянешься.

Акулина не в пример крепким деревенским девушкам выросла худенькая да маленькая. Восемнадцать уже, пять лет как на выданье, а выглядит как ее тринадцатилетняя сестренка Василиса. Еще и побаиваются Акулину за цвет волос. Виданное ли дело, рыжая? Все люди как люди, русые да чернявые, а она будто ведьма… мавка[1].

Мужикам-то подавай бабу крепкую, дородную, чтобы и в поле управляться могла и по хозяйству с детишками. Вот и открестились от нее отец с матерью, думая что так она в старых девах и останется. Потому отец и задумал через нее Ладку выручить от наказания.

И откуда этот обычай чтоб в первую брачную ночь невесте не с мужем своим девство терять, а с барином? Никто уж верно и не помнит. А какая девица честь не сберегла, тут уж секли ее нещадно, чтобы другим неповадно было. Кому ж охота битой быть? До свадьбы девушки ни-ни, целовались только. Так что уж больно неохота родителям чтобы их доченька любимая такой позор приняла. А нелюбимую не жалко ее можно и на поруганье отправить. Какое такое право у барина женское естество портить? Женился бы, на какой-никакой барыне и жил себе по-христиански. Чтоб ему черту проклятому, все что ниже пупка поотсыхало!

От горьких мыслей ее отвлек дробный топот копыт. Ульяна согнув ладонь козырьком, уже вглядывалась в приближающегося всадника.

— Чужанин какой-то. Интересный! Прям цельный генерал.

Акулина тоже посмотрела на седока. Брюнет с подкрученными усами в темно-синем мундире с лампасами, локти вразлет. В седле как влитой сидит, видно что служба у него такая, с лошадьми управляться. Она вскочила, склонилась в поклоне, не дожидаясь, когда поднимется неуклюжая Ульянка. «Генерал» хотел проскакать дальше по своим делам, но взглянув на Акулину, резко осадил вороного, подняв дорожную пыль.

— Доброго утра, девушки-красавицы. Далеко ль до Николаевки?

Ульянка пихнув вперед Акулину, смело ответила:

— Вот подрунька моя покажет ежели с собой возьмете. Живет она там.

Бравый военный протянул руку.

— Не откажи девица, укажи дорогу.

Пришлось лезть на лошадь да сарафан задирать, чтобы ногой в стремя сунуться. Вот Ульянка, сколопендра! А если этот барин меня в лес увезет и снасильничает? Перевалилась через конскую шею, повиснув мешком, только ноги барахтаются. Сильные руки подняли ее как пушинку, и барин усадил Акулину боком, придерживая рукой, чтобы не свалилась.

— Поехали!

Акулина украдкой показала Ульяне кулак и сделала большие глаза. Но та только хитро улыбнулась, махнула рукой и пошла вдоль дороги, сторожко переступая через сухие комья глины. Ехать-то недолго, два поворота вот уже и околица, но барин почему-то не спешил, пустил лошадь шагом.

— Как зовут тебя, красавица?

— Акулина…

— А меня Егор. Ты чего плакала? — Егор Алексеевич достал из кармана платок. — Вытрись вот, а то пыльные дороги на лице.

Ей стало жалко чистую батистовую тряпицу, крепко пахнущую духами.

— Испачкаю ведь…

— Ничего, возьми себе.

Она наскоро обтерла лицо, спрятала платок с искусно вышитым вензелем за пазуху.

— Так кто тебя обидел?

— Да ничего, все прошло уже.

Не говорить же первому встречному, пускай и такому генералу что ее вместо Ладки под барина подложить хотят. Позор будет.

У Акулины гулко стучало сердце от того что барин держит ее за пояс и щекотно дышит в волосы почти касаясь губами. Жалко что поездка так быстро закончилась. Высадил ее любезный генерал у дома, сам спешился и пошел по деревне, оглядывая дворы, будто искал что-то. Оглянулся, помахал, увидев что Акулина не уходит. Она улыбнулась, вошла в избу и тут же получила нагоняй от маменьки.

— Где тебя носит? Свадьба через три дня, все готовятся, а она шлендает!

От подзатыльника обидно не было. Обида была от того что всех заставляют работать, а Ладка строит из себя немощную барыню, лежит на лавке и стонет. Будто плохо ей. Подумаешь, беременная! Еще толком живота и не видно. Многие в поле ходят до самых сносей и ничего.

Два дня пролетели как в тумане. Акулина вскакивала чуть свет, на пару с Василисой резала, пекла, жарила и готовила, готовила, готовила.… Только за полночь, упав на топчан, засыпала мертвым сном. Но перед сном доставала платок, вдыхала вкусный цветочный запах, разглядывала при свете луны маленькие крендельки вышитых буковок и снова прятала его в ворохе тряпок.

Настал день свадьбы. Акулина накрывала на столы, помогала обряжать невесту, а пока молодые ездили в церковь, снова что-то готовила, мыла, подавала. К концу дня уже валилась с ног. Хорошо, что маменька отпустила ее помыться да переодеться в чистое, не ехать же к барину растрепой.

Подошло время везти невесту в усадьбу. Отец подкатил на украшенной цветами и лентами телеге к воротам и крикнул:

— Отдавай невесту, не сойти мне с места!

Ладку, с шутками и прибаутками проводили за ворота и вернулись к столу. Подумаешь, невесту увезли, завтра вернется, никуда не денется. Вот если бы выпивку увезли — это да, а без невесты не хуже пьется.

Отец погнал лошадь в сторону барской усадьбы. Акулина уже ждала за околицей, прибежав сюда заранее. В красном сарафане, белой рубахе и лаптях с чистыми опорками — при всем свадебном параде. Стояла, привалившись к дереву, и жевала сладкий пирожок. Поесть-то нормально не удалось за весь день. Услышав перестук копыт, вышла из-за дерева.

— Ступай, в бане схоронись, там тебе уже постелено. Да смотри чтобы как мышь сидела, как уговаривались!

Отец давал наставления Ладке, а та нос воротила. Как же, она в бане сиди, а Прошка с мужиками наливку будет пить. Где справедливость? Акулина влезла на телегу, нацепила свадебный убор и с тоской посмотрела на сестру, споро пробирающуюся в сумерках через огороды, чтобы напрямки к бане выйти. Ей-то хорошо, выспится. А мне доля лихая. Как оно все выйдет? Может права Ульянка, пожамкает и отпустит, барин-то?

Отец на Акулину даже не взглянул. То ли совестно ему, то ли все равно. Так и доехали до усадьбы в полном молчании. Уже стемнело, когда перед ними выросли барские хоромы, и отец, заломив шапку, с поклоном обратился к какой-то старушке вышедшей из сеней.

— Вот невесту привез, на первую кровь барину.

— Ох, принесла вас нелегкая! Какая еще невеста? Барин не здоров, да и гости у него важные. Что мне с вами делать?

— Но ведь… осерчает барин-то! Никак нельзя. Обычай…

— Обычай! — Старушка поджав губы, задумалась и вдруг посветлела лицом.

— Добро, ступай. Как войдешь в сени, четвертая дверь ошую[2]. Считать обучена хоть?

Считать она умела аж до сотни. А как в хозяйстве без этого? Акулина кивнула, и нарядный кокошник съехал на глаза. Вот Ладка, кочан отрастила!

— Войдешь, приготовься и жди.

Ульянка сказывала что надо совсем нагишом в постель залечь. Можно глаза закрыть, чтобы не так страшно было. А как дело сделается, барин уснет, прежде сунув подарок тогда можно и уходить. Акулина сняла ненавистный кокошник, перекрестилась и пошла в дом, не дослушав разговора с отцом. Добравшись впотьмах до четвертой двери, как указано, постучала. Никого. Толкнула дверь.

Господи! Красота-то какая! В уютной спаленке горела свеча, освещая расправленную широкую постель и диковинную мебель на крученых ножках. Стены обиты то ли бумагой, то ли тканью в полоску. Стол с дырой, а в дыре лохань, тут же кувшин стоит. Ага, умывало. Шкап высокий, тоже на ножках. И ковер на полу с узорами. Акулина нерешительно присела на кровать, покачалась. Мягко!

Делать нечего, надо готовиться. Дрожащими от страха руками развязала опорки, скинула лапти. Ступила босыми ногами на холодный пол, стянула сарафан. Нижнюю рубаху пока оставила, стыдно.

Вот и все! Или кнут или девство. Да поздно уж выбирать, нет дороги назад. А если сбежать? Нет, беглой еще хуже. Если насмерть не забьют, так на поташный завод[3] отправят, и прощай раба Божия, Акулина. Тоже смерть, только мученическая.

Легла. Из прикрытых глаз сами собой потекли горячие слезы, капая на подушку. Что же барин не идет? Ждать во сто крат хуже. Раздались шаги, Акулина зажмурилась еще сильнее. Открылась дверь. Тишина. Снова шаги. Сквозь плотно сжатые веки она почувствовала, что стало светлее, лицо обдало жаром свечи.

— Акулина?!

Что за наваждение? Голос молодой, на старого барина не похож. И такой знакомый. Открыла один глаз и облегченно улыбнулась.

— Егор,… барин?

Молодой барин рассмеялся, показав крепкие белые зубы. Возле глаз собрались морщинки, почему-то сделав его лицо еще моложе.

— Да какой я тебе барин? То что я дядюшкин наследник еще не значит, что я считаю себя выше других людей. Матушка моя — дочь крестьянина из деревни в Тульской губернии. Полк моего отца в ней на постой останавливался, вот он и влюбился в матушку с первого взгляда. Это у нас, видимо, семейное.

— Как это… семейное?

— А так, что встретив, ни минуты не переставал я думать о тебе.

Акулине стало жарко от таких слов, глаза заволокло пеленой, будто она нырнула в реку с головой и открыла глаза. Снова полились слезы. Теплые пальцы коснулись щеки, вытирая влажные дорожки.

— Ну, а сейчас почему плачешь?

— От радости.

Егор присел рядом. Поглаживая Акулину по голове, задумался.

— Как же ты тут очутилась?

— Так ведь по обычаю… первая ночь за барином по праву.

Егор Алексеевич помрачнел.

— Ты сегодня венчалась?

— Нет, нет! Это все Ладка, моя сестра. Меня вместо Ладки старому барину хотели отдать, ребеночек у нее. Скрыть хотели…

Акулина увидев, как у барина гуляют желваки, торопливо продолжила:

— Не гневайся так, барин. Если б ее высекли, а она ребеночка скинула? Никак нельзя было по-другому.

— Я на тебя не сержусь. Стыдно мне за это самоуправство. Вот вступлю в наследство, не бывать больше этому обычаю, обещаю.

— Так-то оно так… только тогда наши девицы все как одна под венец брюхатые ходить будут, барин…

— Пускай ходят, лишь бы по любви. Но Глафира-то, какова? Вот почему она мне только что рассказала историю о первой ночи, пройдоха!

.......................................................

[1] Мавка — русалка. До XX века слово «русалка» воспринимали как книжное, «ученое».

[2]Ошую (устар.) — слева, по левую сторону чего-либо.

[3]Поташный завод — предприятие по производству поташа (углекислый калий). Поташ применялся для изготовления красок, мыла, сукна, ценных сортов стекла, отбеливания тканей, выделки кож и т.д.

Запись третья

Свадьба устроилась чрез посредство третьего лица, по давнему обычаю. Родители невесты сначала роптали. Кто же свадьбы посреди лета устраивает? Все в поле, не до того. И сундук пустой. Приданое что копилось годами Ладке отошло. Да разве против барского слова скажешь? Егор Алексеевич, не желая ждать октября, отправил свахой Глафиру, узнать — желают ли родители отдать за него дочь. Отправляясь на сватовство, экономка связала ножки стула кушаком.

— Глафира, что это? Что за мракобесие?

— Егор Ляксеич, раз уж ты, батюшка, меня сватать снарядил, не мешай. Обычай такой чтобы свадьба лучше вязалась.

Егор Алексеевич только рукой махнул. Глафира перекрестилась, взяла испеченный кухаркой пирог «для запытывания», кликнула конюха и укатила в сумерки на барской коляске.

Говорить о предстоящем бракосочетании напрямую не полагалось, чтобы не сглазить. Вот Глафира и наводила тень на плетень. Невеста у нее была то «уточка», то «гусочка», на что фантазии хватало — лишь бы сбить с толку нечистую силу. Начала так:

— Говорят, у вас овечка есть. А у нас — купец.

Родители как положено сначала отказали. Христа ради невест не выдают.

— Овечка нам и самим надобна. А сколько ж купец за нее даст?

Но в глазах было такое нетерпение и радость, что мать не выдержала, в тот же вечер дала согласие, зачем Егор Алексеевич и посылал старушку. «Непременно сегодня все обговорить и согласие привезти, ждать нет никаких сил».

На следующий день жених сам отправился в деревню. Принимали его очень торжественно. Виданное ли дело, барин сватается к простой крестьянке? Пригласили родственников, дом привели в наилучший порядок — комнаты украсили всем, что было новое и лежало про запас. Все отмыли, отчистили и сами принарядились. Встали рядком. Тут и Ульянка с животом, счастливая что все так устроилось. Ладка с мужем переглядываются, понять не могут, как же такое могло случиться.

Акулина стесняясь гостей, стояла, опустив глаза. Нарядная как городская барыня, в белом платье с шелковой фатой. Егор Алексеевич заранее озаботился, прислал подарок со свахой. Очень странно было видеть ее в таком наряде в крестьянской избе.

После взаимных приветствий и поклонов жених сделал предложение, а священник Анастасий сейчас же их благословил. На том дело и кончилось, повез Егор Алексеевич суженую в церковь, а оттуда уж в свой дом.

Запись четвертая

1825 год. Осень. Российская империя, деревня Николаевка, Могилевской губернии.

Съезд вожаков Южного общества на контрактовой ярмарке в Киеве. Обсуждался вопрос о способах устранения царствующего дома и всех его членов. Решение опять отложено.

— Вам депеша, Егор Ляксеич! — Глафира внесла письмо на подносе как дворовая знающая хорошие порядки.

Егор Алексеевич развернул плотный лист бумаги, надломив сургучную кляксу.

«Дорогой мой товарищ и друг!

Радуюсь твоему благополучию, долгом считаю поздравить тебя с законным браком и засвидетельствовать тебе свое искреннее желание, чтобы Всевышний благословил тебя всеми возможными благами, даровал тебе безмятежное спокойствие и ничем не нарушаемое согласие. Прошу тебя не лишать меня прежней дружбы, ценимой мною очень высоко. Буду проездом из Тулы в ваших краях, надеюсь, примешь старого друга.

Глубоко уважающий тебя и неизменно преданный А. Вадковский».

— Что там, Егорша? — Акулина с интересом заглянула Егору Алексеевичу через плечо.

— А вот сама почитай.

Акулина пропустила все эти скучные «примите уверения в совершеннейшем к вам почтении», уловив главное.

— У нас будут гости!

— Надеюсь, он успеет до продажи имения. Я присмотрел уютный домик в Москве, так что наш переезд не за горами.

Гость появился в конце ноября, когда уж по обыкновению намело сугробов, и только-только раскатали дорогу. Иначе и не проехать по такой распутице. Александр Федорович Вадковский оказался статным двадцатичетырехлетним подпоручиком. Учтив, любезен. Узнав что Акулина из крестьян, растрогано поцеловал ей руку и обнял Егора Алексеевича. Причина такого отношения, выяснилась в приватном разговоре двух друзей, когда Акулина зашла к ним в кабинет с наливкой и закусками.

— … пора тебе подумать о более прочном положении. И еще — я никогда не был ни любитель революций, ни бунтов, но напротив, всегда желал истинного спокойствия и блага моему отечеству, в жертву которому и готов принесть все что имею и самую мою жизнь, если то надобно. Есть общество людей желающих блага, процветания, счастья и свободы России. Ты с нами?

— Знаешь, при встрече с дядей я ему объявил, что желаю освободить крестьян. Я не очень понимал, ни как это можно было устроить, ни того, что из этого выйдет; но имея полное убеждение, что крепостное состояние — мерзость, я чувствовал что это моя прямая обязанность, освободить людей от меня зависящих. Мое предложение дядя выслушал даже без удивления, но с каким-то скорбным чувством. Он был уверен, что я сошел с ума. Теперь ты мне объявляешь, что у меня есть единомышленники. Конечно я с вами.

— Да ведь и Пушкин с нами. А это много значит.

Акулина вмешалась, вспомнив случай оставивший в ее душе глубокий след:

— А мы знакомы с Александром Сергеевичем!

— Как? Расскажите, Акулина Матвеевна! — В глазах Вадковского горел неподдельный интерес.

— Я вам лучше прочитаю. Егорша меня два года учил, как обращаться с пером и бумагой.

Акулина забыв все наставления, как следует себя вести при гостях, опрометью бросилась в спальню за тетрадью.

Запись пятая, без исправлений и дополнений

Пятого августа 24-го года мы с Егоршей отправились в Могилев, где произошла совершенно удивительная встреча. В губернском городе Могилеве расположена главная квартира первой армии, при ней состояла учебная кавалерийская команда для усовершенствования по службе молодых офицеров, в числе коих находился Распопов Александр Петрович, Егоршин друг.

Шестого августа мы втроем прогуливались по Шкловской улице. Перед манежем полковая музыка играла вечернюю зарю. Мимо нас проехала шагом коляска на почтовых лошадях. Впереди шел кто-то в офицерской фуражке, шинель внакидку, в красной шелковой, русского покроя рубахе. Такое одеяние показалось мне весьма необычным для города. Коляска поворотила по Ветряной улице на почту. Александр Петрович немедленно потащил нас вслед за нею, желая узнать кто приезжает. Смотритель сказал нам что едет из Одессы коллежский асессор Пушкин. Распопов тотчас бросился в пассажирскую комнату и, взявши Пушкина за руку, спросил его:

— Вы, Александр Сергеевич, верно, меня не узнаете? Я племянник бывшего директора Лицея, Егора Антоновича Эндел Энгельгардта. По праздникам меня брали из корпуса в Царское Село, где вы с Дельвигом заставляли меня декламировать стихи.

Пушкин, обнял его и сказал:

— Помню, помню, Саша, ты проворный был кадет.

Обнимая Распопова, Александр Сергеевич посмотрел на меня. Наши глаза встретились, и на его некрасивом, да, чего уж лукавить, некрасивом лице промелькнула заинтересованность. Надо сказать что до встречи с Егоршей я не имела понятия кто такой Пушкин. Я счастлива что мой муж, обучая меня грамоте, познакомил меня с творениями этого великого человека.

Наш друг от радости не знал что делать. Он, бросив нас, опрометью побежал к гулявшим неподалеку офицерам известить их, что через город проезжает наш дорогой Поэт. Тем временем Пушкин приблизился к нам, вежливо кивнул Егорше и, сняв фуражку, поцеловал мне руку. Признаться, мне было не по себе. Но я только глупо рассматривала коротко стриженые волосы Александра Сергеевича, недоумевая, куда делась его знаменитая курчавая шевелюра.

— Александр, — коротко представился он.

Мы с Егоршей назвались, но тут нас окружила толпа восторженных офицеров, и ему стало не до нас. Радость поклонников была неописуема! Пушкин приказал раскупорить несколько бутылок шампанского. Пили за все что приходило на мысль. Но это для них не было достаточно: в восторге что между ними великий поэт Пушкин, офицеры взяли его на руки и отнесли на квартиру к Распопову. Пушкин был восхищен таким энтузиазмом, они поднимали на руки дорогого гостя, пили за его здоровье, в честь и славу всего им созданного.

Я чувствовала себя белой вороной в своем летнем платье среди мундиров и ловила на себе нескромные изучающие взгляды. А пускай! Смотреть не возбраняется. Он тоже смотрел, как мне показалось с тоской во взгляде. Может я напомнила ему кого-то? Это лестно. Однако Пушкин был в самом веселом и приятном расположении духа, он вскочил на стол и продекламировал:

Я люблю вечерний пир,

Где веселье председатель,

И свобода, мой кумир,

За столом законодатель,

Где сутра Где до утра слово пей

Заглушает крики песен.[1]

Дальше не запомнилось. Снявши Александра Сергеевича со стола, они начали его качать на руках, а князь Оболенский закричал:

— Господа, это торжество выходит из пределов общей радости, оно должно быть ознаменовано чем-нибудь особенным. Господа! Сделаем нашему кумиру ванну из шампанского!

Все согласились, но Пушкин, улыбнувшись, сказал:

— Друзья мои, душевно благодарю, действительно было бы отлично, я не прочь пополоскаться в шампанском, но спешу. Ехать надо.

Это было в четыре часа утра. Мы всей гурьбой проводили его на почту, где опять выпили шампанского и, простившись, пожелали ему счастливого пути. Но я медлила уходить. Выждав, когда разгоряченная вином толпа удалится, я подтолкнула Егоршу к двери, за которой скрылся Александр Сергеевич.

— Пригласи его к нам! Пусть выспится человек, нехорошо это на почте ночевать.

Но Поэт отказался. Он догнал нас уже на улице и вручил мне всего лишь один листок, исписанный быстрым почерком, небрежно почерканный. Видно что писалось второпях. Вот эти строки:

Все кончено: меж нами связи нет.

В последний раз обняв твои колени,

Произносил я горестные пени.

Все кончено — я слышу твой ответ.

Обманывать себя не стану вновь,

Тебя тоской преследовать не буду,

Прошедшее, быть может, позабуду —

Не для меня сотворена любовь.

Ты молода: душа твоя прекрасна,

И многими любима будешь ты.[2]

Я не смею надеяться, что он так быстро сочинил это именно для меня. Кого же я ему напоминаю? Возможно, его любимую?

Тот самый листок. Рукопись стихотворения "Все кончено..."

***

Акулина закрыла тетрадь, вопросительно посмотрев на гостя.

— Поистине вам благоволит судьба, Акулина Матвеевна. Я много бы отдал, чтобы быть там с вами. А написано преотлично, будто не два года грамоту учили. Эти записки не бросайте, память будет.

Ночью Акулина вспомнила о доме в Москве.

— А расскажи, Егорша, какой он? Дом в городе?

— Тебе понравится. Дом в два жилья, с четырьмя боковушками. На каменном фундаменте, на улицу шесть окон выходит. Лицевая стена охрой на олифе крашена, крыша с красной черепицей. Красота! Печи-голландки, кафельные, с горячими лежанками.

— Ох, скорей бы, Егорша! Люди-то на меня косо смотрят.

— Зависть – сестра соревнования, следственно из хорошего роду. Так Александр Сергеевич говаривал. Пусть смотрят, еще год-два и сами себе хозяевами станут.

Но пророчеству Егора Алексеевича не суждено было сбыться так скоро, как он рассчитывал.

.......................................................

[1] Стихотворение Пушкина «Веселый пир», 1819 год.

[2] Стихотворение датируется январем — началом (до 8) февраля 1824 г. При жизни Пушкина напечатано не было.

Запись шестая

1825 год. Зима. Российская империя, С-Петербург.

В начале года в Северном обществе получил преобладание К. Ф. Рылеев. Он высказывался, что можно предпочитать в принципе республику, но только когда на это согласится народ.

Егор оглянулся и увидел цесаревича Николая с вытаращенными глазами. Корнет кавалергардского полка Александр Муравьев насмешливо сказал:

– Гляди, Степанов! Вот он, престолонаследник! Жалкая скотина. Видишь, как он озирается? В такую скотину и стрелять тошно.

И не выстрелил. Может именно потому что все видели, каким трусоватым и жалким был претендент на престол?

Потом – картечь. Комья утоптанного снега, крики, стон и свист пуль. Они беспорядочно отступили кто куда. Егор этого уже не видел, он упал и остался лежать на красном снегу. Его лицо было обезображено попаданием картечи, превратившись в кровавое месиво.

Запись седьмая

Вадковского вывели из камеры, молча кинули парадный мундир и он оделся. Александр Федорович не знал, какое было число и какой месяц. Жандарм принял его от надзирателя и провел на гласис[1], где находились участники неудавшегося восстания 14 декабря[2], размещенные по категориям. Перед глазами маячила виселица с пятью веревками на одной перекладине. Дымились костры. Вадковский не понимал к чему этот театр с виселицей. Чуть в стороне ближе к площади в кронверке[3] крепости, в плотном кольце жандармов стояли пятеро: Пестель, Муравьев-Апостол, Бестужев, Каховский и поэт Рылеев. Страшась своей мысли, Александр Федорович поглядел на перекладину с пятью веревками. Не может быть!

Генерал-адъютант Чернышев гарцуя на коне, подал знак, и началась церемония разжалования и чтение приговоров. Заслуженный герой Отечественной войны, молодой генерал-майор Сергей Волконский снял с себя сюртук, увешанный боевыми регалиями, и кинул в костер – не хотел, чтобы жандармы сорвали его. Его примеру последовали и другие.

Постепенно весь гласис заволокло чадом сжигаемого сукна. Затем над головами осужденных стали ломать шпаги.

– По высочайшему повелению…

Зачинался рассвет, но казалось, будто над гласисом крепости, над плац-кронверком, где мрачно вырисовывалась виселица, над всем Петербургом с холодной Невой опускалась долгая ночь, которой некоторым из них не пережить. Солдаты били в барабаны. На золотом шпиле собора вспыхнули золотые лучи.

Пятерых построили под перекладиной. Тех самых, пятерых. Как позже узнал Вадковский, им изменили наказание. Суд вместо мучительной смертной казни четвертованием приговорил их повесить, «сообразуясь с Высокомонаршим милосердием, в сем самом деле явленным смягчением казней и наказаний, прочим преступникам определенных». Над каждым спускалась пеньковая петля. Когда трое сорвались – Муравьев-Апостол, Рылеев, Каховский, – среди осужденных на каторгу послышались стоны.

Кто-то крикнул:

– Дважды не вешают!

И звонкий голос Рылеева:

– Я счастлив, что дважды за Отечество умираю!

Генерал-адъютант Чернышев гарцевал на коне…. Вадковский не помнил, как жандарм отводил его в камеру. Двери камеры захлопнулись, как крышка гроба.

.......................................................

[1] Гласис. (франц. glacis - скат, откос), пологая земляная насыпь впереди наружного рва крепости, долговременного сооружения или полевого укрепления. Возводится для улучшения обстрела местности, маскировки и защиты укрепления.

[2] По Юлианскому календарю.

[3] Кронверк (нем. Kronwerk — «коронообразное укрепление») — наружное вспомогательное укрепление, служившее для усиления крепостного фронта и состоявшее из одного бастиона и двух полубастионов на флангах, придававших ему вид короны.

Запись восьмая

— А теперь, Вадковский, мне нужно кое-что записать.

Акулина сдерживая рвоту и головокружение с трудом поднялась, подошла к конторке, в которой обнаружилась чернильница, перо и песочница.

— То, что нужно! Как вы себя чувствуете Александр Федорович?

Странно, но состояние его было самым обычным, разве что хотелось спать. Небо уже серело, наступило утро. Подпоручик ощупал себя, потер лицо и слабо улыбнулся.

— Прекрасно, как всегда.

— Что ж, значит так угодно Богу…

Она сосредоточилась на своих записках, не проронив больше ни слова. Александр Федорович вышагивал у Акулины за спиной, прислушиваясь к своему состоянию. Но по-прежнему с ним было все в порядке.

«… Я, отсмеявшись, опустилась на стул и спокойно произнесла:

— Это ваша смерть. Я больна холерой. Не угодно ли отужинать напоследок?»

На большее сил не хватило. Тело свело судорогой, Акулина выронила перо и осела на пол. Подпоручик перенес Акулину Матвеевну на диван, задумчиво перелистал записи, замечая что четкий круглый почерк постепенно сменяется неуверенной со слабым нажимом писаниной. К первой записи почерк стал совсем уж детский. Он представил, как Акулина старательно выводит буквы непослушным пером, от усердия высунув язык:

«1823 годъ, іюл. Первая запис. Егоръ я лублю тибя всѣмъ серцем».

Гамбург — Аренсбург, декабрь 2018 — апрель 2020