Русский рукопашный бой

Эпиграф

Я помню всё: как мы вставали на дробный стук чужих подков, я помню лязг немецкой стали и тонкий свист степных клинков,

такой, как все, я, если надо, ковал мечи, сажал зерно, я умирал у Сталинграда, держал каре в Бородино,

я выжил в пекле Кандагара, я полз вьетнамскою тропой, я – сила духа и удара, я – русский рукопашный бой!

Экзамен: схватка в степи

Вольга привстал на стременах, прикрыл глаза от солнца ладонью и внимательно посмотрел в сторону заката – туда, где оранжевое солнце приближалось к краю серо-зеленой степи.

– Что, заметил? – проворчал дядька Хват. – Полдня прошло, а он только сейчас усмотрел! А что будет, если в дозор пойдешь?

Вольга виновато опустил голову. Ну что тут скажешь – прав дядька! Сам-то он, поди, давно чужих всадников почуял. Только тут удивляться нечему – старый Хват сорок лет по степи воеводой дружину водил, каждую травинку знает, а теперь вот отроков да дружинничков молодых уму-разуму учит.

– Сколько их? – деловито спросил Хват, как будто задавал обычные свои вопросы про науку воинскую.

– Пятеро, – быстро ответил Вольга, – трое в латах, двое налегке.

Дядька промолчал. И это хорошо – если бы ошибся Вольга, то получил бы по первое число! Хват – он такой, слова доброго не услышишь! Два дня назад учил правильно через речку перебираться, а там дно илистое, Вольга по пояс провалился, еле вылез, да еще пиявки в порты заползли. А Хват даже пальцем не пошевелил помочь, а потом отправил на заставу котел медный песком драить, чтобы впредь осторожным был и под ноги смотрел!

– Стоять! – скомандовал вдруг Хват. – Здесь ночевать будем!

Вольга удивился. Это было против того, чему всегда учил старый воевода. Их двое, чужаков пятеро, похоже, хазары или разбойнички, от таких добра точно ждать нечего. А ночью, какие дозоры не ставь, все одно близко подберутся. Тут надо бы без остановки к заставе скакать, благо кони сильные, вынесут, если что. Но раз дядька сказал, значит так надо.

Вольга быстро и сноровисто расседлал лошадей, снял и разложил поклажу, набрал кизяка и развел малый костерчик. Хват же, по своему обычаю, неподвижно сидел на земле, поджав ноги и глядя прямо перед собой. Вроде бы ничего не замечает – но Вольга-то знал: что не так сделаешь – тотчас же голос подаст!

Всадники появились, когда солнце почти коснулось горизонта. Один – в латах богатых, с лисьим хвостом на шлеме, на красавце коне. По одежде и облику – хазарин. Двое, по виду византийцев, в доспехах попроще, держатся насторожено, зерцала на шлемах опущены, руки – на рукоятях мечей. Еще двое хазар в длиннополых халатах и луками у седла держались на своих низеньких степных лошадках поодаль.

Вольга выпрямился во весь рост. К мечу руку не тянул – команды дядька не давал, но если что – был готов тотчас же вступить в бой. Сам же Хват не спеша повернулся, осмотрел всадников и медленно встал. Казалось, его ничуть не обеспокоило появление незнакомцев.

– Кто такие? – резко спросил всадник с лисьим хостом.

Он говорил на хазарском наречии, спасибо дядькиным урокам, Вольга прекрасно понимал его слова.

– Люди прохожие, – уклончиво ответил Хват также по-хазарски, - а вы сами кто будете?

– Прохожие люди? Прохожие люди булатных мечей у пояса не носят, и доспех боевой у седла не возят. Назовите свои имена.

Все углядел чужак! Вольга даже немного позавидовал такому глазу – не всякий мог так запросто понять, что меч не простой, а из благородного булата!

– Зачем же благородному Джубарбеку наши имена? – вкрадчиво поинтересовался Хват. – Может, он потерял кого-то? Может, ему нужна помощь?

Всадник с лисьим хвостом тронул коня, подъехал вплотную к Хвату и посмотрел на него сверху вниз.

– А ты не прост, старик! Поляковать витязя молодого вывез? Поединщика в степи ищешь?

– Нет, – спокойно ответствовал Хват, – полякование князь запретил, как дело недостойное. Негоже витязю без войны человека жизни лишать и грудь свою под удары подставлять. Как будет война – тогда и сойдемся в честной брани.

Джубарбек ловко соскочил с коня, не глядя больше на Хвата, подошел к Вольге и спросил по-русски, гортанно растягивая слова:

– Как твое имя, витязь юный?

Вольге зазорно было не отвечать, тем более что имя вопрошавшего он знал. С каких это пор русские витязи имена свои скрывать будут?

– Вольгой Добрыничем меня зовут. А ты, я слышал, зовешься Джубарбеком?

– О, да, витязь, я Джубарбек, сын младшей сестры большого кагана. Выехал я в степь по старинному обычаю и праву, чтобы найти поединщика, равного и достойного. Ты, случаем не боярина Добрыни сын?

– Да, это мой отец!

Джубарбек повернулся и сделал знак своим людям. Византийцы обнажили мечи и подъехали с двух сторон к Вольге, а стоявшие поодаль хазары достали из колчанов луки и нацелились на Хвата.

– Слушай, сын боярина. Род твой мне известен, ты можешь выйти со мной на поединок. Согласишься – хорошо, нет – значит, недостоин быть свободным человеком, пойдешь рабом в каган. Что скажешь, сын боярина?

Джубарбек говорил, растянув губы в улыбке, но глаза его оставались жесткими и колючими, как ветки шиповника.

Вольга, не медля, выхватил из ножен меч. Привычная тяжесть булатного клинка вселяла уверенность и, казалось, придавала силы.

– Погоди, Джубарбек, – быстро заговорил вдруг Хват, и в его голосе Вольга с удивлением услышал явственное волнение, – витязь слишком юн, в дружину еще не вошел. Если хочешь биться – бейся со мной, я…

– Я знаю, кто ты, воевода Хват, – сказал Джубарбек, не отрывая взгляда от Вольги, – я помню тебя. Это ты убил моего брата у Киева, а я видел его смерть. Живи, воевода, и смотри, что будет с твоим витязем. Я вижу, он дорог тебе?

Воевода шагнул было вперед, но один из всадников-византийцев мигом подъехал и наставил острие меча. Хват остановился. Сам он давно уже не носил оружия – дядька-обучатель не должен иметь железа у пояса.

А Вольга почувствовал, как закипает в груди ярость и как растекается она по телу горячей волной. Вольга заговорил, голос его дрожал, но это не был страх – наоборот, он жаждал боя!

– Хорошо же, Джубарбек, садись на коня, сразимся!

– Нет, сын боярина, тогда половина победы будет принадлежать коню!

– Пусть он оденет латы, – подал голос Хват, – да и темно скоро будет.

– Если воин латы не носит, значит, не нужны они ему, – возразил Джубарбек, – пусть бьется так! А до темноты, не беспокойся, успеем!

Джубарбек обнажил меч и взмахнул им, со свистом рассекая воздух. Вольга взял свой клинок поухватистее.

– Удачи тебе, витязь, – тихо сказал воевода.

– Не бойся, дядька Хват, ты меня всему научил! – ответил Вольга почти весело.

В следующее мгновение он едва успел отбить удар Джубарбека. Потом еще и еще! Хазарин рубил мечом быстро и умело, Вольга успевал только отбиваться.

Хват хотел что-то сказать, но византиец приставил ему клинок к самой груди.

Вольге удалось, наконец, отскочить, хазарин потерял равновесие и едва не упал, но все же удержался на ногах.

– Хорошо бьешься, – сказал Джубарбек, – только что ты будешь делать дальше?!

А Вольга даже не собирался об этом задумываться. Почему-то вспомнились слова Хвата: твое тело само будет знать, что делать, надо только вложить в него это знание! И вкладывал дядька, да так, что к полудню уже с ног валились, а к вечеру еле уползали с бойцовской поляны! А еще говорил Хват, что имея в руках меч, нельзя забывать о руках и ногах – они ведь тоже оружие, да еще какое.

Вольга, как и учил воевода, уже разобрался в противнике. Боец опытный, быстрый, дерзкий. Шагает легко, кружится как перышко. Шея – как у быка, руки толстые, видно любит бороться на кушаках, как это водится у хазар! Что там дядька говорил делать надо?

Следующий удар Джубарбека был таким быстрым и сильным, что не смог бы Вольга его отбить. Но клинок хазарина просвистел впустую, сам он невольно последовал за замахом…

Вольга в мгновение ока ухватил хазарина за рукав, потянул на себя, заставив шагнуть, и хлестко подсек ударом ноги по щиколотке. Джубарбек тяжело рухнул на землю. Вольга краем глаза увидел, как выцеливают его из луков конные хазары и не стал добивать врага мечом, а обхватив сзади за шею и голову, сжал так, что захрустели внутри косточки!

– Скажи своим бросить оружие, – тихо по-хазарски сказал Вольга на ухо Джубарбеку, – шею мигом сверну!

Джубарбеку хватило сил только прохрипеть команду. Византийцы и хазары с луками тут же послушно отъехали на два полета стрелы.

– Не обессудь, младший каган, – сказал повеселевший Хват, – придется тебе с нами до заставы проехать. Но не волнуйся, там отпустим…

Наутро следующего дня Вольга без спроса вошел в палатку Хвата и сразу же спросил:

– Почему ты это допустил? Я же все видел, дядька Хват! Это же полякование, а князь…

– Постой!

Хват встал в полный рост, налил кружку воды из кувшина, медленно выпил и со стуком поставил кружку на стол.

– Князь, князь… да разве я что-то без княжьей воли сотворить могу? Полякование это было, самое настоящее.

– А почему биться вместо меня хотел?

– Испугался, – признался Воевода, – вы же мне, как дети… Но выдержал ты, показал себя воином, и теперь путь тебе в ближнюю княжью дружину… А мне, старому, скоро придется других добрых молодцев в степь вести… Тяжело это, не все такие ловкие как ты. А тебе – добрый путь, и славных дел, Вольга, сын боярина Добрыни!

Русская Правда

Кузнец Федор по прозвищу Жердина, ходил взад-вперед вдоль стола, сокрушенно качал головой и говорил, отчаянно размахивая руками:

– Да как же так?! Разве ж так можно?! Что же будет-то, а, православные?! Какой же это суд?!

Впрочем, говорил кузнец не слишком громко – не дай Бог услышит кто недобрый, да донесет посаднику или грамоту какую подметнет – тут уж шутить не будут!

Никита же, первейший на посаде мастер-пищальник, сидел за столом и преспокойно хлебал вчерашние щи, словно это не он только что вернулся с княжьего суда.

– Как же ты теперь, а? – жалостливо спросил кузнец, сняв шапку и прижав ее двумя руками к груди.

– Я-то как? – переспросил Никита, – Я как все. Сказал суд биться на поле до смерти – значит, буду биться.

Кузнец скривился, как от зубной боли.

– Да разве ж это суд? Виданное это дело – посадскому человеку с детьми боярскими судиться? Все же знают, что Мишка-лихоимец с тиуном пиры пировали! Нешто теперь тиун ему плохо сделает?

– А что тебе не нравится? Что не так вышло? – мрачно спросил Никита, отодвинув миску.

Он так глянул на кузнеца, что тот даже отпрянул, хоть и сам был силы недюжинной и не робкого десятка. Непонятный человек этот Никитка, ой непонятный! Высокий, жилистый, даже сразу не скажешь, сколько лет ему. То ли сорок, а то ли все пятьдесят. Приехал в посад лет пять назад, домик справил, поселился, и оказалось, что руки у него из алтын-золота сделаны, не иначе! Пищали такие у него получались, что, говорят, их чужеземцам за море возили продавать! И поди ж ты – глянулась его дочка Марфуша сыну боярскому Мишке-лихоимцу.

Уехал Никита за железом, вернулся – дочки единственной нет… одна она у него, жена давно как померла. Бросились искать – нашли в роще у пруда дальнего, живого места нет, что сделал с ней лиходей – сказать страшно. Сейчас, вот, лежит, слова вымолвить не может, и не помнит ничего… Совсем плохая девка, того и гляди помрет.

Все знали, что Мишкино это дело, да и видели его около Никиткина дома – но кто будет с ним рядиться?! Много детей боярских в посаде, да у всех у них острые сабельки наточены!

Не побоялся Никита, пошел на суд к тиуну. Отговаривал Федор, да разве его остановишь? Упрямый, как кабан весной!

Да только не суд вышел, а одна беда. Мишка крестное целование принял и перед Богом говорил, что невиновен! По его выходит, не трогал он девки. Грязная, говорит, да страшная… Врет ведь, злодей, красавица она писаная! А тиун княжеский что – сидит себе и головой кивает. А то, что прилюдно Мишка похвалялся, что девку непокорную поучил – это, выходит ничего! А то, что Никите при суде в лицо смеялся и говорил, что еще в гости зайдет?

Поднялся тогда Никита и потребовал суда Божьего! И откуда у него голос такой взялся? Тихий-тихий, а так сказал, что аж мурашки по спине пробежали! В Божьем суде отказа нет – тут дело такое, что и Великого князя дойти может!

Но и тут тиун пособил дружку своему. Мишка тут же сказался увечным, мол, ноги немощны да руки слабы и испросил дозволения выставить вместо себя наймита. Тиун, ясное дело, разрешил… Ворон ворону глаз не выклюет!

– Знаешь, кто наймитом Мишкиным будет? – воскликнул кузнец, но тут же снова сбавил голос. – Миронка Косой! Он уже который раз за боярских детей на поле идет! Знаешь, скольким уже голову снес?

– Знаю, – спокойно ответил Никита, – пятерым. Бог, стало быть, против них был!

Еще бы! Кто же не знает наймита Миронку? Их таких на дворе у Боярина Василия с десяток наберется. Ничего не делают, только рубятся друг с дружкой тупыми мечами. А что – за каждый бой в поле им ой как хорошо перепадает!

– А сейчас, стало быть, Бог за тебя? – сварливо переспросил Федор.

– За меня!

– Не так! Надо было тебе в Москву на суд Великого князя ехать.

– А, что, – удивился Никита, – великокняжий суд выше Божьего будет?

– А знаешь ли ты, – кузнец оглянулся, наклонился к Никите и заговорил громким шепотом: – знаешь ли, что наймитов боярских колдуны да ведуньи пользуют? Железо их не берет и дерево отскакивает! Вот, что люди говорят!

– Ну и пусть себе говорят! Что там колдуны против слова и дела Божьего!

Никита поднялся из-за стола, перекрестился на иконы, поклонился и вышел на улицу.

Федор посмотрел ему вслед и тяжело вздохнул.

Утро следующего дня выдалось пасмурное, собирался дождь, и тиун с неудовольствием поглядывал на небо – не дай Боже, прольется, надо будет расходиться и на следующий день все заново начинать.

Тиун, дьяк и стряпчий с пером и листом бумаги сидели на длинной скамье, покрытой серым сукном. Поле огородили прямо у палат княжеского посадника, сам он не вышел, но смотрел из раскрытого окна. По углам поля стояли приставы с бердышами, еще двое сидели на длинной жерди – если тиун присудит, то надлежит эту самую жердь бросить между поединщиками, чтобы остановить бой.

Раньше, бывало, приставы гнали народ, чтобы не пялились и не смущали бойцов, а сегодня – пожалуйста, приходи, смотри! Не иначе, Мишкины дружки постарались… Среди зевак стоял даже высокий чужестранец, судя по одежде – немчин, он, склонив голову, внимательно слушал толмача.

Мишкин наймит Мирон явно красовался перед зеваками – горделиво выпятил грудь и подбоченился, держась за рукоять сабли. На голове – железная шапка с суконным подбоем, за воротом красного кафтана поблескивала кольчужная рубаха. Рядом с ним – сам Мишка и два его дружка-поручника.

Никита стоял один, даже кузнец Федор не решился пойти поручником. Мишка и его дружки припомнят потом – это точно! Одет был Никита в простую рубаху, без доспехов, на широком поясе – гнутая, как у турчин, сабля в простых ножнах.

Тиун подозвал Мирона и скучным голосом спросил имя, прозвище, за кого бьется, хочет ли чего сказать. Мирон отвечал громко и лихо, оглядываясь на зевак, словно для них пришел на поле. После подозвали Мишку и велели крест целовать, что не было никакого чародейства и ворожбы на врага и на оружие. Мишка истово целовал крест и отбил поклон, да такой, что руку о землю замарал.

Никита подошел спокойно, на лице его не было волнения или страха.

– Имя? – сухо спросил тиун, и быстро стряпчий заскрипел пером.

– Никита Сабуров сын Власов.

Тиун покачал головой – сын тут выискался, но промолчал, а стряпчий принялся записывать.

Скучавший до этого дьяк вдруг оживился, и так внимательно вгляделся в Никиту, что даже привстал со скамьи.

– А ну-ка, постой, мил человек! Не ты ли в дружине князя Глинского ходил?

– Я, – просто ответил Никита.

– Так это не ты ли в поединке пана Мерзляковского, первого бойца литовского зарубил?

– Я.

– И не ты ли государеву дружину бою сабельному учил?

– Я

– Так что же ты здесь делаешь? Почему не в войске?

– Князь дозволил уйти. Навоевался я. Оружие-пищали делать умею – этим и живу.

Мишка и Мирон слышали разговор, но не ничуть не обеспокоились – мало ли, что этот посадский человек говорит! Даже если и воевал когда – с наймитом ему не совладать.

Дьяк между тем спросил с неожиданным участием:

– Ты можешь одеть латы. Или он, – дьяк кивнул на Мирона, – снимет их.

– Мне латы не нужны, – все также спокойно ответил Никита, – а он пусть одевает что хочет… дозвольте вопрос задать?

Дьяк с тиуном переглянулись.

– Дозволяю, – важно сказал тиун.

– Он, вот, крест целовал, что невиновен, – Никита повернулся к Мишке, – выставил против меня наймита… Если Божий суд покажет, что правда за мной, ответит ли он как клятвопреступник?

Тиун замешкался от неожиданного вопроса, и за него ответил дьяк:

– Ответит перед Богом и людьми. Оскорбление креста есть оскорбление Государя.

Никита низко поклонился:

– Благодарствуйте.

Тиун быстро задал положенные вопросы, приставы оттеснили зевак, и поединщики встали друг против друга.

Мирон лихо взмахнул саблей, так что запел потревоженный железом воздух. Народ ахнул.

Никита не шевельнулся и не изменился в лице. Он неторопливо достал саблю, перехватил поудобнее, примериваясь, и сказал со своим обычным спокойствием:

– Ты не враг мне, можешь уйти. Будет жизнь. Как сабли скрестятся – смерть. Выбирай.

Мирон усмехнулся, снова взмахнул саблей, издал тонкий с привизгом клич, метнулся в прыжке к Никите, намериваясь закончить все одним ударом.

То, что произошло дальше, смогли углядеть лишь немногие. Никита отступил на шаг, заставив Мирона тянуться, легко отвел его саблю и с силой ударил мыском под коленку. Наймит вскрикнул, споткнулся и тут же получил еще один удар – ногой в грудь. Он и представить не мог, что можно ударить так сильно – так, чтобы хрустнули ребра, а железный нагрудник разорвал кожу!

Но долго размышлять Мирону не пришлось. Никита длинным ударом с похожим на разбойничий свист выдохом, отсек ему голову.

На поле воцарилась тишина.

Никита грозно направил окровавленную саблю на попятившегося Мишку.

– Это Божий суд, клятвопреступник!

На поле Русской Правды воцарилась тишина.

Рекрут

Подполковник Лейб-гвардии Семеновского Полка Петр Александрович Райский имел крутой нрав и если был недоволен подчиненными, то не стеснял себя в выражении неудовольствия. Попавший под горячую руку Лейб-гвардии поручик Ершов стоял, вытянувшись в струнку, и не мигая, смотрел прямо перед собой.

– Вы, поручик, шутить изволите? Вы, кажется, позабыли мои указания?! Вам доверено дело, а вы? – гремел Райский.

Поручик, зная характер подполковника, не пытался оправдываться и ждал, пока гнев его остынет.

И правда, подобно всем горячим людям, Петр Александрович легко выходил из себя, но и так же быстро успокаивался. Он, наконец, перестал расхаживать по комнате, уселся в кресло и буркнул уже потише:

– Извольте объясниться!

Поручик только и ждал этого момента. С ловкостью фокусника он выудил из подсумка бутылец зеленого стекла и поставил перед подполковником.

– Из Москвы, от Феофанова, вишневая наливочка. Как велели, первый сорт, сам проверял!

Райский на наливку не взглянул, но заговорил уже куда мягче:

– Что вы тут говорите, поручик, какая наливка! Вы понимаете, что сейчас будет? Доставить в Лейб-гвардию рекрута безо всяких кондиций – это, знаете ли… Да к нам сам Государь Петр Алексеевич именным указом солдат приписывал, а вы рекрута-недомерка привезли?! Вы, начальник рекрутской команды, куда смотрели?

Поручик снова вытянулся во фрунт и отчеканил:

– Выполнял ваше приказание!

Райский от удивления даже привстал с кресла.

– Да в уме ли ты, поручик?

Ершов тут же добавил, говоря быстро, чтобы успеть все разъяснить:

– Вы велели выбирать рекрутов статных, высоких, с чистым лицом и целыми зубами…

– Так что же ты… высоких, слышишь, высоких!

– А еще, – невозмутимо продолжал Ершов, – людишек из посадских, кто грамоте обучен, разумом не обделен, а равно и силу с ловкостью особую имеет.

Райский тут же успокоился и цепко глянул на поручика.

– Говори!

– Увидел я его сначала в рекрутской команде. Да, росту невеликого, в гренадеры да на парад не выставить такого. Только смотрю я, рядом мужики здоровые, косая сажень в плечах, а к нему не подходят, с одного края стола он один сидит, остальные, дюжина, на другом сгрудились. Подзываю я капрала, в чем дело, спрашиваю, почему непорядок? За столом все ровно должны сидеть? А тот говорит…

Тут Ершов сделал многозначительную паузу, и Райский не выдержал:

– Дальше, дальше рассказывай!

– А говорит он, что в команде людишки скверные подобрались. Вино пили да играли на хлеб. Этот маленький пить не хотел, играть отказывался, так решили его поучить ночью. Только вышло-то как: он один ночью все команду побил.

– Как побил?

– Так и побил. Как точно – не говорят, боятся. Знаю только, что руками и ногами, но без увечий. Морды знатно разрисовал, один вроде слегка хромал, да и все. Такой, вот, недомерок получается. Я его выспрашивал – голова на плечах есть. Ежели виноват, ваше высокоблагородие, каюсь!

Райский поднялся с кресла, подошел к окну и взглянул на плац, где капралы гоняли прибывших рекрутов.

– Значит так… поручик, давайте сюда этого вашего недомерка… как, бишь, его?

– Егорий Курносов!

– Нет, не сюда. Во двор за гауптвахтой. И туда же кликнуть капрала Никифорова и трех… нет, двух хватит, гренадеров, которые посильнее.

– Слушаюсь!

Ершов лихо отдал честь, повернулся и бегом отправился исполнять приказ – подполковник Лейб-гвардии Семеновского полка Райский не терпел промедлений.

Не прошло и получаса, как за гауптвахтой на вытоптанной площадке перед очами подполковника предстал рекрут Курносов. Взглянув на него, Райский подумал, что парень, действительно, не прост. Ростом, да, не вышел, но крепок, широк в плечах и шагает ладно, словно хозяин по своей земле идет.

– Драться умеешь? – сразу спросил Райский.

Рекрут чуть помедлил, затем ответил:

– А что? Можно и подраться. Ежели без смертоубийства–то, отчего не подраться?

– Хорошо. Капрал Никифоров!

– Я!

Огромный, на две головы выше самого подполковника, капрал молодцевато выпятил грудь. Имел он страшную силу, в прошлом году на марше один приподнял застрявшую подводу – а в ней пудов тридцать будет.

– А ну-ка, капрал, побей вот этого.

Райский показал на Курносова.

Никифоров не медлил ни секунды. Гаркнул «Слушаюсь!» и, расставив руки, ринулся на маленького рекрута.

Тот же, однако, не стушевался, очень быстро схватил капрала за ворот, извернулся, как змея, согнулся и с размаху швырнул его через себя. Великан потерял вдруг опору, взлетел в воздух и, сделав чуть не полный оборот, грянулся спиной о землю.

– Знатно, – коротко сказал Райский.

Он повернулся к двум гренадерам, вытянувшимся во фрунт.

– А ну-ка, молодцы, отделайте мне этого по первое число!

Схватка длилась немногим дольше поединка с Никифоровым. Курносов подпрыгнул, как мячик, и стукнул одного гренадера кулаком по темечку, а второго опрокинул на землю и вывернул руку, да так, что тот завопил от боли.

– Молодец, – похвалил подполковник, – и кто же тебя такому научил?

– Так дед, – ответил Курносов.

Он даже не запыхался, говорил спокойно и неторопливо:

– Вот он силен был. А с прадедом вообще никто сладить не мог. Он еще при государе Алексее Михайловиче посла бусурманского, что силой да ловкостью похвалялся, три раза на спину положил. А посол тот во всем мире, говорят, первейший поединщик был.

Райский рассеянно глядел на тяжело поднимавшихся с земли гренадер и капрала, все никак не способного отдышаться после падения.

– Значится так… Ершов!

– Я!

– Отведи-ка этого в отдельное место…

– Прощения прошу, в какое именно?

– Да куда хочешь, хоть в гауптвахту! Чтобы ни с кем больше встреч не имел! И держать до моего распоряжения!

Вскоре подполковник Лейб-гвардии Семеновского полка Райский сидел за столом в кабинете и быстро писал:

«Канцлеру Бестужеву-Рюмину…

Помятуя ваше указание о нахождении людей, способных к умениям кулачным и борьбе всяческой, рекомендую вам рекрута Егория Курносова. Показал умения, справившись с тремя сильнейшими гренадерами разом. Со слов оного рекрута, обучался у родного деда, помнящего искусство старого боя…

Полагаю, что со временем, при должном учении, сможет он сравняться в искусстве боя безоружного с вашими людьми, исполняющими долг на тайной службе Государыне и быть полезным в ваших делах…»

Рыбалка

Щука сорвалась с крючка, плюхнулась в воду и, издевательски плеснув хвостом, ушла в глубину.

Рыбак, немолодой уже, с короткими седыми волосами, в пятнистом костюме и высоких бахилах удрученно покачал головой.

Товарищ его подбросил в костер полешко, поправил над огнем котелок и усмехнулся:

– Этак, Петрович, мы без ухи останемся!

– Не останемся! – буркнул Петрович и принялся прилаживать на крючок новую наживку.

Делал он это медленно и неумело, что не преминул отметить его спутник.

– Ты, Петрович, человек, конечно, талантливый и все такое… Но рыбак, прости, ты никудышный. Третью щуку упускаешь! Щуку! По нынешним временам – драгоценность!

– Ты, Саш, сам ничего не понимаешь. Главное – процесс. На уху ты уже наловил, а я вот тренируюсь. Люблю учиться!

– А учиться не поздно?

– Мальчишка! Учение – свет!

– Дедушка просит света, – передразнил Саша, хотя по виду он был никак не моложе Петровича.

– Не хами, а, давай, разливай понемногу.

– Пора, считаешь?

– А то! Для правильного восприятия ухи, между прочим, нужно возбудить нужные вкусовые рецепторы. А лучшее средство для этого – холодная водка! Не знал?

Саша рассмеялся, поднялся, достал из воды притопленную бутылку, распечатал и разлил по кружкам.

Петрович укрепил на берегу удочку, взял кружку и критически осмотрел.

– Веточки какие-то плавают…

– Все стерильно! Это же природа!

Петрович вздохнул и сказал уже серьезно:

– Ну ладно. Давай за ребят ушедших. Как положено.

Не чокаясь, выпили и молча постояли.

Саша засуетился и бросился отодвигать бурлящий котелок от жара.

И в этот момент раздался шум мотора одного, а затем и второго подъезжающего автомобиля. Зазвучала музыка с закладывающими уши басами и послышались громкие голоса.

– Вот и посидели, – печально сказал Саша и снял с огня котелок.

Через минуту на берег вышли четыре парня – все как один здоровые, с разрисованными по локоть тату руками, и две девчонки. Увидев рыбаков, они остановились и переглянулись.

– Так, уважаемые, – высокий парень в темных очках подошел к Петровичу и оглядел его с ног до головы, – у нас тут, типа, дела. Пять минут на сборы, и будет вам счастье. Вот за беспокойство, получи.

Он протянул Петровичу тысячную купюру.

Петрович, не принимая денег, поинтересовался с искренним любопытством:

– Что это?

– Слепой? – удивился парень, – Бабосы. Лавэ. Бери, пока, дают.

– Зачем?

Казалось, Петрович отличался особой непонятливостью.

Парень, впрочем, понял, что над ним издеваются, убрал деньги и сказал уже угрожающе:

– Я сказал – пять минут. Собирай манатки и вали.

Он был на голову выше Петровича и нависал над ним, как гора. Большой, широкоплечий, накачанный.

– А если останусь, что будет?

Петрович сохранял полнейшую безмятежность.

Парень оглянулся. Ему явно хотелось проучить занудного деда, но странное спокойствие вызывало недоумение.

– А если останешься – башку сверну и бабке твоей отправлю. Понял?

– Серьезно? – улыбнулся Петрович. – А зачем? Удовольствие доставит?

К парню подошли трое товарищей, девчонки остались на месте.

– Что за базар? – недовольно спросил один из подошедших. – Поляну освобождай!

– Ребят, – подал голос Саша, – не стоит! Петрович как-то шестерых террористов одним ножом положил. Петрович – он строгий.

Четверо парней переглянулись. Сила явно на их стороне, еще бы – в спортзале сколько железа перетягано, Олег, вот, самый здоровый, сто пятьдесят жмет без проблем. У двоих, вообще разряд по боксу… Но что-то в поведении рыбаков настораживало. Скорее всего, их непонятная уверенность. Сказки про террористов, само собой лажа, но ведь что-то не так!

– Шутит он про террористов, – улыбнулся Петрович, – шутник! Не было такого.

– Слушайте, – сказал Олег, – по-хорошему уйдите!

Его голос уже не был угрожающим. Скорее, просительным.

И тут Петрович сделал шаг вперед. Всего один шаг, но в движении его было столько энергии, что на миг показалось, как вокруг затрещали срывающиеся с рук электрические заряды.

Парни, все четверо разом, отшатнулись. Стоявший перед ними человек улыбался, в словах его не было угрозы, но, Боже, как же он был страшен! Такой же скрытый ужас вызывает приближающаяся туча, рокочущая скрытыми перекатами грома.

– Да ну их… – пробормотал Олег, повернулся и пошел прочь. Трое приятелей без промедления последовали за ним.

Петрович радостно потер руки.

– Вот и все! Что там у нас с ухой?

– Готово, – Саша показал на котелок, – добрый ты, Петрович. Мог бы размазать их ровным слоем.

– Не мог! – жестко ответил Петрович. – Не мог! Это наши люди, не понимающие, но наши!

– А зачем сказал, что я пошутил про террористов? Ты же, вроде, теперь только правду говоришь?

– А это и есть правда. Их было не шесть, а девять. И ножа у меня не было… Только, Саш, мне теперь жить с этим… И, давай, договоримся, больше про это никогда не говорим! Никогда. Договорились?

– Ладно! – кивнул Саша.

– Тогда наливай! За спокойствие.

Петрович тяжело вздохнул и протянул кружку.