Розовые Сады

Глава 1

Есть места на планете, однажды посетив которые, больше не представляешь себя без них, они становятся навязчивой идеей, единственным стремлением в жизни. Постоянно манят, занимают большую часть мыслей и, даже закрыв глаза, все равно видишь их образы. Ни что не способно остановить: смерть товарищей, постоянная угроза жизни, неимоверные физические нагрузки— все это меркнет перед величественными белыми пиками, перед скудным, по общему мнению, миром снега и камней. И каждый раз, на грани, давая зарок больше не восходить, все равно, рано или поздно, оказываешься здесь. Потому что только тут, устремляя взгляд на подсвеченную утренним солнцем изумрудную вершину, чувствуешь, что душа по-настоящему свободна, едина c целым миром.

Даже сейчас, предвкушая близкий конец, я не сожалею о том, что пришел сюда. Мне это нужно, не только для искупления, но и для….не знаю, как это объяснить словами, просто я там, где и должен быть. Пусть этот камень, на который я облокотился, и станет скромным надгробием заядлому альпинисту, но больше я и шага не ступлю, не могу, устал, и вершина близко, вон, рукой подать... Горы поселились в моей голове, когда нам с братом еще и пятнадцати не исполнилось. Кстати, он тут, смотрит на пик, который я так и не покорил, он бы смог, не чета мне… Джулиан всегда был проворней, имел запал, так сильно ценящийся в нашем деле. Иногда даже забывал, что он мой брат, всегда считал его лучшим другом, а в горах такие люди на вес золота. Нас иногда путали, так сильно мы походили друг на друга, единственное различие — глаза.

Оторвав взгляд от вершины, брат устремил на меня взор своих разных по цвету глаз: один серый, другой зеленый. Горькая улыбка слегка исказила лицо цвета меди, светлые волосы еле шевелились под ураганным ветром Монблана, он стоял в обычной фланелевой рубашке, в то время, как я перестал чувствовать руки, тщетно пытаясь согреть их под курткой. Он не говорил, по взгляду я и сам все понимал.

У меня осталось меньше часа, не так много времени, по общему мнению, но достаточно, чтобы вспомнить, как все начиналось и чем все кончилось. Погода приходила в норму, буран, настигший меня, и благодаря которому я остался без сил, утихал. Тем не менее, было нестерпимо холодно, сейчас бы в палатку…жаль, что от неё мало что осталось. Вдали, чуть ниже, я уже мог разглядеть безмолвные вершины над облаками…

***

Облака, в тот день они были серые, свинцово-тяжелые. Когда мы с братом вернулись домой с прогулки, родители суетились, собирая вещи. Отец ожег нас суровым взглядом и произнес: «Мы уезжаем к тете Марте!».

Мы с Джулианом родились в Тироле, тогда, это была еще Австрия, а когда мне стукнуло четыре, я стал гражданином Италии. После войны, в рамках Сен-Жерменского договора, наша земля отошла во владение бывшим врагам. Помню, тяжелее всего переживал отец. Он стал частью того, против чего сражался. В первое время, говоря откровенно, все было не так уж и плохо, итальянский король пообещал не притеснять коренное население и не делать без того не простую жизнь еще тяжелее. Все изменилось с приходом фашистов, после кровавого воскресения в Больцано, многие жители боялись выходить из своих домов, в воздухе висело напряжение и страх. В таких условия, террора и страха, мы прожили еще несколько лет. Последней каплей стало избиение отца фашистскими молодчиками, он не рассказывал, что произошло, написал письмо тетке, а через две недели, мы оставили родное гнездышко.

Дом тети Марты располагался в окрестностях города Грац в Штирии. Небольшой трехэтажный особнячок, тесный со стороны, но весьма просторный внутри, в нем каждому нашлось место.

Так началась вторая глава моей совсем юной жизни. Однажды вечером, мы с тетей Мартой и братом гуляли, изучая новые владения. Подняв глаза на исполинские массивы родных Альп, увидели их верхушки в нежно-розовых тонах заходящего солнца — эта обыденность была настолько красивой, что все мы втроём остановились, дабы насладиться видом. Помню, тетя присела между нами двоими, обняла и тихо прошептала:

— А вы знаете, что такой цвет горы приобретают только утром и вечером, всего несколько минут на восходе и закате солнца!

— Почему так? — с любопытством спросил Джули.

Тетя загадочным голосом ответила:

- Когда-то очень, очень давно тут росли чудесные розовые сады, а среди них жил удивительно красивый народ. Однако, злые соседи решили разрушить их дом из зависти, а самих завоевать и поработить. Но жители прекрасных рощ не растерялись и прибегли к силам волшебства,— мы с братом слушали эту историю с открытыми ртами, в то время как тётя продолжала,— они сделали свой мир невидимым, превратив цветущие сады в неприступные скалы. И лишь, дважды в день, когда солнце соприкасается с вершинами гор, барьер приподнимается, демонстрируя нам необыкновенное цветение тех удивительных садов.

— А если мы заберемся туда вечером, мы сможем попасть в эти сады, тетя Марта?— с огоньком в голосе спросил брат.

— Конечно, Джули, но чтобы подняться так высоко, ты с Себастьяном должен быть сильным, должен быть в состоянии осилить такой путь.

Это были пророческие слова, которые навсегда изменили наши жизни, тётя тогда даже и не догадывалась, как сильно её рассказ повлиял на нас. Именно в тот вечер, когда верхушки гор розовели под лучами заходящего солнца, а наши сердца горели огнем приключений, мы в первый раз серьезно задумались о покорении безмолвных и холодных исполинов.

Жизнь постепенно входила в прежнее русло, отец устроился на фабрику, а матушка посвятила себя делам бытовым. Вскоре, нас отправили в школу и все пошло своим чередом. Но, как говорится у русских, свято место пусто не бывает, так же как и для любого счастья найдется своя ложка горя. В конце двадцатых от нас уходит отец. Старые раны под Сан Матео дали о себе знать, умер прямо на рабочем месте, коллеги рассказывали, что он просто уткнулся головой в сложенные на столе руки. Со стороны казалось, он устал и вот-вот придет в себя, но тяжелый хрип опроверг это предположение. Мама рыдала ночи напролет, а мы с Джули, не могли до конца осознать весь ужас случившегося.

Папа был суровым человеком, разговаривал мало, но и без слов было понятно, как он к нам относится. Иногда, он улыбался, это была такая редкость, подобно затмению луны. Именно он впервые познакомил нас с Альпами, только лишь нам исполнилось по девять лет, повел меня с братом в горы. Рассказывал, как правильно вязать узлы, как растапливать воду, чтоб не таскать её с собой, учил всему, что связано с «миром снега и камней», так он называл горы. Далее походы стали чаще, мы делали очень простые восхождения, сейчас, конечно, с высоты прожитых лет, это кажется смешным, но тогда мы были уверены, что дотянулись до самого неба! И вот папы не стало…

Не смотря на то, что мама нашла работу, да и тетя Марта помогала, финансовое положение оставляло желать лучшего. Поэтому, в четырнадцать лет мы с Джули устроились на подработку после школы: я в подмастерья к портному, он стал доставлять вино в альпийские гостиницы. В свободное время продолжали походы в горы.

В те времена хотелось попробовать все, юношеский максимализм и любопытство сыграли свою роль. В начале тридцатых на политической арене Австрии активно сражались две организации «Союз защиты Родины» и «Союз обороны». Первые были профашисты, более того, сам выродок Муссолини поддерживал их, чтобы те официально признали нашу малую родину, Южную Тироль, частью Италии. Я не остался в стороне, выразил свою гражданскую позицию, и весной тридцатого года сделал переломный выбор во всей моей жизни, вступил в «Союз Обороны». Брат с мамой восприняли это решение без особого энтузиазма, Джули назвал меня слабоумным, сам он всегда старался держаться подальше от политики и всего, что с ней связано. Я тогда обиделся на него, негодовал, как это так, проитальянские прихлебатели топчут родную землю, а он в стороне остаётся? Тем не менее, тетя Марта гордилась мной, она-то и подвигла на этот непростой шаг.

С Джули мы могли ругаться по любому поводу, один раз даже подрались из-за светловолосой Софи с параллельного класса. Физиономию братец мне хорошо наполировал. Но было нечто объединяющее нас так сильно, что все споры, недомолвки и обиды отходили на второй план, да вы и сами уже догадались, о чем речь. Осенью тридцать второго, мы обманом сбежали из дома и отправились на запад, перед нами стояла грандиозная и весьма авантюрная задача: покорить самый высокий пик страны — Гросглокнер. Путь до него составил три дня на попутках, к границе Восточной Тироли. Когда мы впервые увидели нашу цель, сердца замерли от восторга. Над пожелтевшей еловой флорой, укутанной снегом, высился заснеженный массив каменного гиганта. Помню я обескураженный, спросил: «Как же нам на него залезть…». «Спросишь об этом на вершине, в прошедшем времени!» — ухмыльнулся Джули, похлопал меня по плечу и двинулся вперед. Палатку разбили на берегу у небольшого озера. В спокойной глади его вод, бриллиантовая вершина резко контрастировала с желтеющими хвойниками. После двухдневной подготовки, рано утром, начали восхождение.

Мама не разделяла нашу любовь к горам, поэтому приходилось делать не очень хорошие вещи, в частности, на нужды семьи шла не вся сумма кровно-заработанных средств. Из каждой зарплаты мы откладывали часть денег, чтобы в дальнейшем приобретать снаряжение для восхождения. Весь купленный скарб прятали в сарае под грудой старого барахла. С высоты прожитых лет это кажется не совсем правильным поступком, но в те времена, жажда восхождений подавляла многие моральные нормы, ровно, как и сейчас.

К вечеру мы достигли вершины. Помню, у самого её подножья, я неудачно поставил ногу на выступ и чуть не соскользнул вниз, реакция брата меня поразила, он шел первый и словно почувствовал, что вот-вот случится беда. Джули так быстро натянул веревку, что просто не позволил мне съехать, более того, этот мерзавец даже успел пошутить: «Куда собрался? Волшебные сады в другом направлении!». Разноцветные очи сверкнули безжалостным азартом, свойственным только настоящим альпинистам.

Вершина оказалась сногсшибательной, в прямом и переносном смысле. Дул ледяной ветер и мы еле могли удержаться на ногах. Воздух стал тяжелый, а тело словно обленилось, не желая подчиняться командам, однако, глубоко синее небо и игрушечный мир под ногами затмевали все негативные чувства. Это была наша первая, совместная победа, первый шаг к большому альпинизму. Сейчас, по сравнению с тем гигантами, которые мне покорились, Гросглоккнер кажется обычным холмом.

Волшебных садов мы так и не увидели, возможно из-за того, что вершина окрасилась в нежно-розовый цвет, когда я с Джули был на полдороги к подножию, зато мы увидели гнев мамы, вернувшись через несколько дней домой. Отлупить нас как раньше, она уже была не в состоянии, тем не менее, пришлось изрядно поуворачиваться от сосновой оглобли, заблаговременно припасенной для приезда любимых детишек.

Жизнь шла своим чередом, мама вскоре познакомилась с дядей Хансом, работающим Альпийским проводником. Свел их вместе Джули, с которым Ханс вместе возвращался из гостиницы. Через полгода он стал нашим отчимом, но что более важно, наставником по любимому делу, отныне, в горы мы ходили втроём. При восхождениях Ханс был очень похож на покойного отца, по характеру- это два разных человека, но по повадкам, по манере двигаться и принимать решения они не сильно различались.

Тридцать третий принес перемены, к власти в стране пришел Энгельберт Дольфус, фашистский прихлебатель. Организация, в которой состояли мы с тетей Мартой стала официально запрещена. «Союз обороны» ушел в подполье. Спустя год, в Вене вспыхнуло восстание, после того, как боевики Хэймвера устроили обыск в штаб-квартире организации. Многие тогда и в Граце вышли на митинг, но благодаря подонку Дольфусу, он закончился побоищем. Чтобы подавить восстание в столице, была привлечена армия, такие же средства применили и к моим землякам. Несколько хороших знакомых были застрелены без суда и следствия. Через четыре дня к нам заявились жандармы, арестовали меня и тетю Марту. Как не препятствовали родные, ничего сделать не удалось. Нас посадили в автомобиль и повезли в неизвестном направлении. Вот тут я испытал второе потрясение в жизни, после смерти папы.

Мы сидели втроем на заднем сидении: жандарм посередине с автоматом на коленях, мы по бокам. На одном из поворотов, машину остановил патруль. Один из незнакомцев подошел к водителю проверить документы, другой, как бы, невзначай, пытаясь прикурить, уронил спички на дорогу, прямо перед автомобилем, кинулся их поднимать. Когда он выпрямился во весь рост, в руках его оказался револьвер, доли секунды, хлопки, и со стоном жандарм повалился на меня. Человек, проверявший документы, уже убрал оружие в кобуру и, открыв дверцу, протянул руку тете Марте. Я был в таком шоке, что даже сначала не осознал произошедшего, но больше всего удивило поведение тетушки, она не кричала и не паниковала, словно ситуация, в которую попала, была обыденностью. То, что на глазах погибло трое человек ничуть её не смутило.

Меня вытащили из машины и поволокли в ближайшую подворотню, там тетя вцепившись мне в плечи, заговорила, в то время как двое жандармов убивших своих товарищей, покорно ожидали в стороне. Её взгляд был столь же холоден, как вершина Гросглоккнера. Я хорошо помню те слова.

— Себастьян, больше ты не можешь тут оставаться, все кончено, у тебя только один шанс выжить, я помогу перебраться через границу в Чехословакию…

— А как же семья, Джу…— только и успел я возразить, как получил мощную пощечину.

— Их больше для тебя нет, если хочешь остаться в живых, не перебивай, чтобы не случилось, будь мужчиной, достойным своего отца! — тетушка улыбнулась и поцеловала меня в щеку,— прости, что я тебя во все это втянула…

На следующий день меня переправили через границу, всё это время в голове крутились те три жандарма, вот еще вчера утром их жены провожали на работу, а детишки кидались в объятия с любимым папой. Теперь они все мертвы, погибли из-за меня… Тогда я и не догадывался, что добрая, веселая тетя Марта была далеко не последним человеком в «Союзе обороны». Пока я состоял в партии, пересекались мы с ней редко, знал лишь только, что работала она в подпольной редакции журнала. На деле, мне до сих пор не известно, кем же тетя на самом деле была, да и тогда, в подворотне, видел её в последний раз.

На границе меня и еще нескольких человек приняли местные полицейские. Далее сопроводили в город Брно. В северной его части располагался лагерь для политических беженцев, оборудованный на территории стадиона. Там мы и нашли пристанище.

Что я чувствовал тогда, спросите вы? Страх, отчаяние и вину, вину перед мамой и Джули, а также перед семьёй тети Марты, из-за нашего побега никто не мог сказать, что с ними может произойти. А без брата, я был словно четвертован, как будто что-то живое умерло внутри. Тем не менее, на этой скорбной ноте, я ворвался в третью главу своей жизни.

Таких же бедолаг, как и я на стадионе нашлось не мало, и через несколько дней нам предложили выбор, отправится в Штаты, Францию или в… Россию. Эта далекая страна на востоке была для меня такой же загадкой, как и разум женщины. Подумав и взвесив все «за» и «против», я выбрал именно её. Все просто, Штаты слишком далеко, Французские Перенеи не сильно отличаются от родных Альп, а вот Кавказ, Памир и Тянь-Шань — это совсем другой уровень, это то, что мне тогда было нужно. Если я больше и не увижу свою семью, а эту рану нужно чем-то лечить, я покорю все пики этих гигантов. Так я тогда и думал, не было никаких политических предпочтений, перед мысленным взором высились безмолвные каменные исполины, манящие тебя на самый верх.

Через несколько дней я и с сотню моих земляков пересекли границу Союза. Пристанище нам дали в городе Харьков. Обживать новый дом было нелегко, кругом русские и ни одного знакомого словечка. Общались в основном на языке жестов, иногда получалось очень комично, и не раз собеседники заливались добродушным хохотом. К тому моменту, в своей юной жизни я научился делать хорошо только два дела: штопать одежду и лазить по горам. Первое я совершал с неохотой, это было вынужденной мерой, помогать семье держаться на плаву и иметь хоть какие-то карманные деньги. Второе — смысл моей жизни, самое любимое дело, не приносящее, к сожалению, никакого дохода, только траты. Русские осуществили мечту, они позволили не только заниматься тем, что я поистине любил, но и сделали это моей работой. Но, давайте не будем забегать вперед. Немного освоившись на новом месте, я получил работу на фабрике «Текстиль-ткань», параллельно вступил и в местную горную секцию.

Летом тридцать пятого наш клуб выезжает на Кавказ. Тогда я впервые увидел его вживую. Огромная горная система с потрясающими видами, помню, мы ехали по дороге меж сочно-зеленых деревьев, все вокруг было свежо и красочно, а на горизонте высились белоснежные пики, я всегда удивлялся этому, внизу лето, а наверху всегда зима. Лагерь, в котором мы остановились, был на высоте, которые мы обычно покоряли с Джули в родных Альпах, ха, а тут только маршрут начинался.

Постепенно акклиматизировавшись, мы предпринимали простые тренировочные восхождения. Нашим инструктором был Павел, парень, чуть старше меня с каштановыми волосами и отличительным атрибутом каждого альпиниста — пылающим взором, полным жаждой приключений! Мы с ним хорошо сдружились, хоть я и мало понимал, что он говорит, его поступки были красноречивее всяких слов.

Русские оказались первоклассными альпинистами, работать с ними было одно удовольствие! Больше всего меня поразила сама концепция их восхождений: если хоть одному члену группы становилось плохо, то все остальные прерывали подъем и помогали товарищу добраться до лагеря. Товарищество у них было приоритетней жажды высоты.

Следующие несколько лет были самими счастливыми в моей жизни, мой «золотой» век. В связке с Пашей в тридцать шестом мы поднялись на Конштантау, почти покорили Казбек, но у вершины одному из членов группы стало плохо, началось обильное кровотечение из носа. Было принято решение закончить подъем, я возразил, мол, нельзя же так, вон она вершина, рукой подать, мы столько шли к ней… а парень может и тут нас подождать. Во мне кипела жажда, жуткая жажда, но Павел ожег меня таким взглядом, что я моментально замолчал. Уже внизу, он подошел ко мне и сказал: «Она,— указал он на вершину— от нас никуда не уйдет, а как ты потом будешь жить, если из-за тебя погибнет человек, еще раз такое услышу, и будешь забираться только на ледовые горки. Такие как ты на высоте мне не нужны». Тогда я обиделся на него, а сейчас понимаю, Паша был не только одним из лучших скалолазов, но и одним из лучших людей, которых я когда-либо знал. Будь он тут, я бы не сидел окоченевший и заметаемый снегом у богом забытого камня, но не этого ли я искал? Пришлось извиниться перед ним за тот случай, хотя вины за собой тогда не видел, но перспектива поругаться с другом не льстила.

Следующая попытка оказалось удачной, спустя три месяца Казбек стал нашим, Паша был прав, гора осталась на прежнем месте.

В этом восхождении к нам в группу присоединилась молодая девушка Марина, студентка медицинского вуза, в свободное время заядлая скалолазка. Увидев впервые её глаза, цвета неба, которое открылось перед нами с Джули на вершине Гросглокнера, я самозабвенно влюбился, она отвоевала почти все пространство моих мыслей у гор! Было время, еще в школе я пытался заговорить с красавицей параллельного класса Софи, подойдя к объекту симпатии, понял, что в голове моей лютует буран, разметавший все мысли. Поэтому, когда Софи обратила на меня взор, я стоял как баран и тупо таращился на неё, без слов. Тут была похожая история, осложненная лишь тем, что Марина была на порядок прекрасней Софи, и если бы я даже и смог собрать мысли воедино, она меня все равно не поймет. Проклятый языковой барьер. Однако, в лагере, я нашел силы подойти к ней и вымолвить: «Моя зовот Себастьян». Она так звонко засмеялась, а я так сильно покраснел, что стало очевидно — это провал и позор. Тем не менее, Марина тоже представилась и протянула миниатюрную ручку для знакомства. Коснувшись тогда её ладошки, я понял, что жить без этой девушки больше не могу. Вы не поверите, но это прекрасное создание испытывало ко мне схожие чувства и через полгода мы расписались. С тех пор, почти все восхождения совершали вместе.

В мае тридцать восьмого произошло знаменательное событие. Мы отдыхали в лагере «Адыл-Су», готовясь к очередному восхождению. Марина стряпала обед, а мы с Пашей играли в преферанс и планировали маршрут. Благодаря моей дорогой женушке, я научился говорить по-русски и даже иногда понимал местный юмор, к тому моменту я уже был высокогорным проводником-инструктором и с Пашей мы теперь стояли на ровне, тем не менее, в горах я продолжал следовать его советам, так как Кавказ знал еще плохо. В помещение забежал наш товарищ Петр, молодой искатель приключений из города Киров, помню, он воскликнул тогда: «Немцы приехали!». Мы вышли на улицу познакомиться с гостями, возле барака стояла группа, человек семнадцать, от них исходила знакомая речь. Когда один из них, в темной куртке оторвавшись от беседы с товарищем повернулся ко мне. Я обомлел, моё сердце остановилось на несколько мгновений. «Джули! Брат! Этот ты!»— выкрикнул я и бросился к рослому белоголовому юноше, а он ко мне, тоже узнал, широкая улыбка озарила загорелое лицо. Мы крепко обнялись. Брат меня нашел.

Я познакомил его с Мариночкой, брат одобрил мой выбор. С Пашей они тоже быстро нашли общий язык, объявив себя клубом холостяков-скалолазов и благополучно исключив меня из своих рядов. В тот день мы болтали всю ночь, вплоть до утра. Обсуждали все: прошлое настоящее, будущее. Брат рассказал, что теперь у нас есть сестра, мама родила от дяди Ханса. Два годика малышки. Сам Джули думал, что я мертв. От тети Марты до сих пор не было известий. Мама первое время рыдала ночи напролет, думая, что меня расстреляли. Когда все это Джули излагал, мне стало дурно. «А как же письма!» — воскликнул я. «Мы все живем теперь у дяди Ханса, ну, после того случая, письма скорее всего приходили на старый адрес…а новые хозяева их выбрасывали видимо» — грустно ответил брат. Далее, после долгой паузы, произнес: «Я долго тебя искал, Себастьян, тебя и тетю Марту. Боже… я думал, что больше никогда тебя не увижу, я похоронил тебя…». После этих слов я впервые увидел на глазах брата слезы, в детстве, когда нам перепадало ремня, брат ни разу не заплакал, от этого отец вваливал ему сильнее меня, я вообще на памяти не припомню, чтобы он когда-нибудь демонстрировал так явно свои чувства. Что там говорить, даже на похоронах отца был бледен, но не проронил ни слезинки, а тут… уткнулся носом мне в плечо и просто зарыдал. Я гладил его по светлым волосам, приговаривая: «Ну, ну что ты, Джули — это все русская водка, успокойся, братишка…»

В следующие несколько дней мы совершали совместные небольшие восхождения, после акклиматизации наших товарищей, были готовы к чему-то большему. И это «большее» оказалась двухпиковая гора Ушба. Мы решили устроить что-то вроде социалистического соревнования, как это называли русские. Кто быстрее доберется до вершин. С группой Джулиана пошел я, как проводник, наша вершина — южная, что повыше. Паша пошел с Мариной и остальными к северной. Поднимаясь вверх, мы оба вспоминали Гросглокнер, снова вдвоем, в общей связке, есть только горы, я и брат, все остальное отходило на второй план. К слову, не смотря на наши старания, в итоге победила группа Паши.

После двухдневного отдыха, повысили планку и за день двумя группами покорили Эльбрус. Как не нравилось Паше слово «покорять». Он мне всегда говорил: «Это не ты покоряешь гору, а она тебя, и то, что ты достиг вершины, не твоя заслуга, это гора позволила на себя взойти!». Ох уж эти романтики…

В тридцать девятом мы вновь встретились с братом, на этот раз в Тянь-Шане, у подножья горы Хан- Тенгри. Погода стояла пасмурная, но однажды вечером, сквозь разрыв в плотных облаках мы увидели её вершину, подсвеченную оранжевыми лучами заходящего солнца. Помню, брат спросил:

— Как думаешь, может и там есть волшебные сады?

— Хм, тетя Марта дальше наших Альп не выезжала, кто знает… — с улыбкой ответил я. Возникла неловкая пауза, брат прошептал:

— Да, тетя Марта…мне её так не хватает.

— Предлагаю это восхождение посвятить в её честь! Если бы не она, боюсь предположить, как бы все сложилось,— похлопав Джули по спине я пошел в палатку, а он остался наблюдать за той, что должна завтра нам покориться.

Мы взошли на Хан-Тенги, вместе с Пашей установили красный флаг. Это чувство, когда стоишь на вершине мира, переворачивало все внутри. Имей ты богатую, разнообразную жизнь, путешествуй по всему миру, но нигде не увидишь и сотую долю той красоты, что открывается здесь, на высоте семи километров над уровнем моря. Сфотографировавшись на память, мы отправились на спуск.

Конец «золотого века» моей жизни пришелся на зиму сорокового года. К подножию Сонгути расположенной на центральном Кавказе прибыли две группы, наша с Пашей — двадцать человек и группа Джули — семнадцать человек. По доброй традиции я стал проводником брата. В первый день восхождения, погода сильно ухудшилась, поднялся буран, пришлось все отложить, ждали три дня. Погода разгулялась на четвертый, но времени у брата и его группы оставалось мало, через два дня им нужно было возвращаться домой. Поэтому мной было принято решение о скоростном подъеме. Группа Паши отправилась вперед, мы за ней. Когда достигли высоты три километра, ветер усилился, задувал под шапку. Переставляя ногу на соседний уступ, внезапно, сверху услышал шум, что-то вроде треска. Подняв голову, булыжник с высоты летел мне прямо в голову. В последний момент удалось чуть уйти в сторону, поэтому удар оказался скользящим, тем не менее, нестерпимая боль пронзила половину лица, в глазах все начало темнеть. Не в силах больше держаться, я рухнул вниз.

В себя стал приходить от мерного покачивания, сначала и не понял, где нахожусь. Перед глазами маячил бриллиантовый снег, то и дело, приправляясь каплями крови. Вскоре понял, брат тащит меня на спине обратно, в базовый лагерь.

— Где остальные? — еле вымолвил я.

— На подъеме, держись братишка, я тебя дота…

Последних слов так и не услышал, черная поволока и боль вновь затянули сознание, очнулся уже в госпитале.

Камень, упавший на меня, был не особо-то и большим, однако устроить сильное сотрясение мозга с переломом скулы и обширным рассечением он смог. Благо очки спасли от потери глаза. Не убери тогда голову, был бы труп. Сейчас жалею о том, что все-таки сдвинулся в сторону, лучше бы я тогда погиб. После несчастного случая, Джули хотел свернуть восхождение, чтобы доставить меня до базового лагеря, но его группа отказалась, так как вершина была уже очень близко, они предложили оставить меня, а на обратном пути забрать. Брат отказался, и в одиночку спустился со мной вниз.

В госпитале пролежал месяц. Все это время Марина с Пашей навещали меня. Брат так и не пришел, его время пребывания в Союзе кончилось. Он оставил записку и пообещал в ней приехать, как только появится время. Сказал не падать духом, а то розовых садов мне не видать. В один из этих хмурых дней, Марина сообщила, что ждет от меня ребенка — это была самая лучшая новость за последние недели, а так же она стала жирной точкой ознаменовавшей конец счастливых времен.

Сорок первый год пришел внезапно, зима выдалась холодной, а вот лето откровенно жарким. К моменту вторжения моих сородичей в Союз, я уже имел советское гражданство, звание мастера спорта по альпинизму и не затухнувшую за долгие годы ненависть к фашистам. Больше всего меня расстраивало, что соплеменники подверглись этой заразе, нацизм — та же каша, только с другим маслом. Я безумно негодовал, когда узнал что, и австрийцы, мои земляки встречали с цветами этих новоиспеченных выродков. А когда на Кавказе в сорок втором стало известно, что почти треть егерей, с которыми мы сталкивались, были родом из моей родной Тироли, я полностью отчаялся в жизни, предатели! Их заставили лизать ботинки, а они восприняли это как дар с выше. Не будем забегать вперед.

Сразу на четвертый день после начала войны, которая нас всех застала в горах, мы записались добровольцами в армию, а через неделю после ускоренных курсов молодого бойца, попали на фронт. Я не хотел воевать, тем более убивать своих земляков, кем бы эти бедные придурки теперь не стали. Но я был австриец, хоть и советский гражданин, но австриец. Многих из тех, кого я знал, с кем прибыл сюда, арестовали за шпионаж, часть распихали по лагерям, другую депортировали на родину, где их счастье точно не ждало. Честно, я боялся, боялся что и меня постигнет такая учесть, а если бы отказался идти на фронт— это стала бы финальная снежинка, для спуска лавины, уничтожившей меня.

В июле бьёмся за Смоленск и несем огромные потери. Иногда, в городских руинах, с гитлеровцами оказывались так близко друг к другу, что можно было разобрать их речь, я ужаснулся, узнав, что те думают о той стране, которая дала мне кров и хлеб. Они считали русских свиньями, недалекими животными, которых нужно истребить, якобы кровь у них не чистая. Я подумал сначала — это шутка, туповатый солдатский юмор, но чем дольше воевал, тем сильнее убеждался в серьезности их слов. Русские были такие же люди, как и все, да, у них специфический менталитет, они эмоциональны, но в большинстве своём великолепные люди, зачем далеко ходить, моя Мариночка и Паша, язык не повернется назвать их животными. На этой почве я начал «втягиваться», а через пару месяцев мне было плевать, в кого я стреляю, для меня гитлеровцы стали обезличенными тупыми скотами, все на одно лицо.

Осенью, моя любимая написала, что родился сын, и она хочет назвать его Лешей. Мне понравилось имя, возражать не стал.

В битве за столицу, Москву, зимой сорок первого получил ранение в плечо. После двухнедельного лечения, мне наконец-то дали отпуск. Поехал в Куйбышев, к Марине и годовалому сыночку. Отпуск был оазисом счастья и спокойствия, посреди пустыни горя.

По возвращении на фронт, меня ждали приятные новости. Вместо стрелковой дивизии, в которой все это время сражался, назначают на Кавказ, где вовсю кипела подготовка перевалов к обороне. Благодаря обширному горному опыту, знанию местного рельефа и перевалов, мне дают должность заместителя командира высокогорной стрелковой роты.

Все время до начала битвы за Кавказ, проводили в тренировках, самое сложное было научиться стрелять в условиях высот. С первой серьезной проблемой столкнулись при стрельбе под большими углами. Все пули, выпускаемые нами по целям, уходили в молоко, и понять почему так происходит мы не могли, спустя десяток попыток, и сотни израсходованных боеприпасов пришло осознание, что открывая огонь под такими углами к горизонту траектория полета пули меняется, становится более пологой. А в наставлениях о стрельбе, об этом и строчки не написали. Первое время, об удобной обуви и специальном альпинистском снаряжении только и могли мечтать. На складах всего этого просто не было. Приходилась в кирзачах и шинелях карабкаться по утесам, месить полуметровый снег. Это был настоящий кошмар. Лишь в мае получили горные ботинки, ледорубы, лыжные костюмы, сами лыжи, палатки и индивидуальные спиртовые печки.

Нацисты пришли в разгар сорок второго. Одна стрела ударила по Сталинграду, другая по нам. Гитлер рвался к нефти, а на пути их гротескной машины смерти стояла наша 46-я армия. Иллюзий по поводу тех, против кого придется сражаться, не испытывал. Я должен буду убивать своих товарищей по мечте, мечте покорить самый высокий пик, мечте прикоснуться к небесам. Теперь Кавказ стал другим, больше он не был тем замечательным местом, куда тянуло каждую секунду. Рельеф, исполины, воздух — все осталось прежнем, изменилась атмосфера, восприятие всего окружающего.

Русские переоценили готовность местности к обороне. Нацисты ударили резко и свирепо, однако, достигнуть основной цели им так не удалось, перевалы держались. Тем не менее, потери были катастрофические, многие из тех, кто оборонял Кавказ, не были альпинистами, более того, половина из них горы видели только на картинках. Егеря без особых трудов загоняли бедолаг в такие места, откуда не было выхода. Несчастные, словно звери в капкане, гибли от лавин, камнепадов, пуль, срывались с утесов, проваливались в бездонные расщелины и умирали от холода, в забвении и одиночестве, прямо как я сейчас. Кавказ стал большой могилой, белой и безмолвной.

Шли месяцы, наше горное подразделение боролось с захватчиками в верховьях центрального Кавказского хребта, соперники попадались в большинстве своём из первой горнострелковой дивизии, прозванной солдатами «Эдельвейс». Их подготовка была намного лучше нашей, но и мы не лыком шиты, перевал за перевалом чистили Кавказ от коричневой чумы.

После победы наших войск под городом Сталина, прыти у оппонентов поубавилось, под угрозой окружения им пришлось отступать, легче война не стала, но аромат победы уже витал в воздухе.

В начале января вернули себе гостиницу «Приют одиннадцати», а спустя четыре дня я ботинком сбил ненавистную тряпку с вершины Эльбруса, тем самым вторично покорив его, самую высокую точку Кавказского горного массива. Всю дорогу к вершине вспоминал, как мы с Джули тогда карабкались на него, а он причитал: «Самая высокая, самая высокая! Глупости, да наш Гросглокнер выше!»

Все началось двадцатого января. Наша группа отдыхала в «приюте», когда на связь вышел командир бригады и сообщил, что в районе неподалеку, в южной части перевала Хотютао, воздушной разведкой были замечены вражеские солдаты, примерно в трех днях пути. Перед нами ставилась задача, скооперировавшись со стрелками Егорова, нагнать противника и уничтожить.

Натянув маскхалаты, упаковав рюкзаки и взяв ледорубы, встали на лыжи и выдвинулись в путь. Через сутки встретились с отрядом Егорова. Тут меня ждал сюрприз. Замом Егорова оказался, как вы думаете кто? Паша! Мой друг с которым нас разлучила война еще в сорок первом! Мы крепко обнялись и от души посмеялись, радостно было видеть его живым. Мир тесен, а Кавказ куда уж там, еще теснее. Разбив лагерь на ночевку среди заснеженных сосен, выставили караул. Всю ночь с ним вспоминали былые времена, покоренные пики и поминали павших товарищей. Он спрашивал о Марине и Джули. Про жену с сыном я ему рассказал, а вот от брата вестей, к сожалению, не было. Оставалось гадать, как он там, дома.

Через два дня вышли на еле заметный след от лыж, наши тут не проходили, значит, мы на верном пути.

Ещё трое суток и мы столкнулись с ними на перемычке Хотютао. Егеря из «Эдельвейс», двенадцать человек, половина в серой форме, другая в маскхалатах. Они тоже нас заметили. Начался бой. Враги отступали к отвесному склону, одна часть прикрывала, другая забрасывала кошки на подъем. Обойдя выступ справа, я нашел хорошую позицию для стрельбы, нацисты были словно на ладони. Группа Егорова развернула пулемет и прижала егерей к земле, не давая им и головы поднять.

Отбросив ледоруб в сторону, я залег в снегу. Расчехлив винтовку с оптическим прицелом, обмотанную белой тканью, установил её на камень и стал настраивать прицел, выставив корректную дистанцию, рассмотрел цели. По склону вверх поднимались егеря, трое. У подножья стоял еще один, спиной ко мне, с автоматом на плече. Готовился прицепить карабин к веревке. На нем я и решил пристреляться. Подняв черный штрих мушки чуть выше головы врага, задержал дыхание, в то время как егерь уже потянулся к тросу. Выстрел. Винтовка дернулась, Еще один хлопок к хору остальных. Кровь окропила холодный камень. Точно в спину, выше рюкзака. Враг упал на колени, а затем рухнул лицом в снег. Дистанция верная. Через минуту к нему присоединились и трое остальных на веревке, повисли, словно чеснок на косе. Поняв, что путь через склон отрезан, а со всех сторон они окружены превосходящими силами противника, егеря замахали кепками и закричали: «Не стреляйте, сдаемся!». Убрав винтовку за спину, и взяв ледоруб, отправился к своим. В живых осталось пять человек, с нашей стороны было ранено трое. Связав горе-альпинистов, они, кстати, были крайне удивлены, что я так хорошо знаю их язык, пошли осматривать трупы. Четверо у склона и трое замыкающих, снег багровел под телами: горами жили, горами и умерли. Один, правда еще шевелился, но пуля из пистолета упокоила и его.

Подойдя к первой своей жертве, я присел. Никогда не заменял в сознании людей на цели, я прекрасно осознавал, что убиваю оголтелых сородичей.

Он лежал в снегу, с карабином в руке, который так и не прицепил, серо-зеленая кепка с альпийским цветком валялась в стороне неподалеку, а светлые волосы шевелились под свежим ветерком холодного Кавказа. Я с усилием перевернул труп, густая светлая борода запятнанная кровью покрывала молодое лицо, такое родное… я сначала не понял, а может, не хотел понимать. Он смотрел на меня своими разноцветными стеклянными глазами, в них было столько непонимания, да, в них застыло удивление. Я…я отпрыгнул от него и заорал, так, как никогда прежде. Это было все не правда, это был мой сон, ведь он тут, верно, вот он стоит рядом со мной, я же не мог его…

***

— Ты не виноват Себастьян, у тебя не было выбора,— он подошел ко мне и присел прямо напротив, взял меня за почерневшие руки.

Слезы вновь хлынули по щекам, которых я не чувствовал, все, что я мог сейчас выдавить, все на что я способен — это «прости Джули, мне так жаль…»

***

В тот день я умер, тело осталось, а душа погибла, её завалило лавиной горя и отчаяния. Я ненавидел себя, почему, почему начал именно с него, выбери я сначала тех, что на веревке, он бы обернулся, я бы его узнал…

Поганая война закончилась для меня на родине, в Австрии. Попасть домой я не мог, так как Грац был теперь в руках американцев. Жизнь вновь поставила меня перед выбором, она это любила, смотреть, как я мучаюсь, как страдаю. Все было просто: либо я дезертирую из армии, перебираюсь домой и больше никогда не смогу увидеть Мариночку с Лешей, либо возвращаюсь к ним, и мама с семьёй так и не узнают, что я сотворил с родным братом, которого любил больше жизни. Я не мог написать об этом в письме, я хотел, чтобы они лично посмотрели мне в глаза, прокляли меня…

Паша меня отговаривал, с момента той трагедии мы сражались бок о бок, в те ужасные дни друг стал опорой, он поддерживал меня вплоть до самого конца, до того дня, когда я сделал выбор. Мне было несказанно тяжело, но долг висел над головой, словно дамоклов меч. Я попросил его присмотреть за Мариночкой и сыном и никогда, никогда не рассказывать, что совершил их любимый папа и муж. У друга навернулись слезы, но он пообещал и одновременно понял, он понял, что видит меня в последний раз. Крепко обнявшись, мы распрощались, я знал, что Паша не бросит мою семью в беде, он стал родным, родным, как мой брат.

Я ушел ночью. Сменив советскую форму на гражданскую, просочился через кордоны и вернулся в родные края. Все здесь оказалось, как и прежде. Война не затронула город, майские сады были по-прежнему сочны, а горы, ставшие ненавистными, так же розовели в предвечерние часы. Найдя дом дяди Ханса, постучал в дверь. Помню этот момент, как тошнота подкатывала к горлу, от предстоящей встречи. Открыла мне мама, она была так же прекрасна, как помнил её в тридцать четвертом, несколько морщин в уголках глаз, не смогли испортить врожденную красоту. Вначале, она просто смотрела на меня в непонимании, «знает» — ужаснулся я, но в следующий миг улыбка озарила родное лицо и она кинулась в объятья с криками «Ханс, Луиза, Эльза все сюда, Себастьян вернулся!!!». Встреча была поистине счастливой, дядя Ханс крепко обнял меня, как и племянница, а сестренка, оказавшаяся почти точной копией мамы, стесняясь, стояла в сторонке. Я опустился перед ней на колени и крепко обнял, мне было противно трогать её этими руками, руками братоубийцы, я пересилил себя. Слезы катились градом из глаз, все они думали, что от счастья, лишь один я понимал, от горя, от бесконечной тоски по старым временам, по тому времени, когда он был жив. Я был готов все рассказать, был готов принять их гнев, но смотря на эти счастливые лица, не смог, о боже, я не смог и словечка вымолвить.

Потом настало время обеда, все мы расселись по своим местам за столом. Мама принесла кастрюлю с супом и начала разливать его по тарелкам. Стул Джули был пуст, задвинут, но тарелка стояла. Ком встал в горле и пропал аппетит, я так сильно сжал кулак, что ногти пробили ладонь.

— Ну вот, мы почти все в сборе, скоро и Джули появится, помяните моё слово, война же закончилась! Пропал без вести, это же не погиб, верно?— с надеждой мама посмотрела на меня.

Зажевало под ложечкой, я не мог унять слезы и закрыл лицо руками.

— С тобой все в порядке, сынок?— спросил дядя Ханс.

— Да, просто болит голова, сейчас пройдет,— выдавил я, а мама продолжала:

— Бедный Джули, все это из-за нас. Его призвали в армию, как только эта проклятая война началась, как же он не хотел идти… Ханс предложил его спрятать, но он воспротивился, сказал что, если все раскроется, пострадает не только он, но и все мы. Сказал, чтобы мы не волновались, хотел найти тебя и домой вернуть,—мама улыбнулась.

Я вскочил из-за стола и побежал в туалет, меня рвало так, как никогда раньше. Сославшись на плохое самочувствие, отказался от обеда, сестренка проводила меня в комнату, чтобы я отдохнул.

Джули не вернулся: не через месяц, не через год, не через десять лет. У меня не нашлось сил признаться лично, я жил с этим, а их обрек на бесцельную надежду.

Марине написал письмо, не очень длинное, сказал, что не вернусь. Не стал объяснять причин. Пусть возненавидят меня, я это заслужил.

В семье зарабатывал только дядя Ханс. Муж тети Марты погиб под Воронежем, осталась только их дочь, Эльза, которая жила с нами. Я устроился в портняжную мастерскую, и работал там вплоть до середины пятидесятых, все это время, надеясь, время залечит раны, но тарелка со стола так и не пропадала, а мама каждый день ждала звонка в дверь.

Я больше не мог так жить, смотреть на эту бесплодную надежду. Две недели готовился, собирал снаряжение. Вечером двадцать седьмого января пятьдесят пятого года написал письмо, в котором рассказал правду, все, как было, как Себастьян Вебер выстрелил из винтовки в спину своему другу и брату. Оставив признание на столе, я покинул дом и направился сюда, на запад. Это последнее восхождение посвятил Джули, лучшему другу и альпинисту. Метеорологи предупреждали, что погода на высоте в ближайшую неделю будет очень не стабильная, а соло восхождения до этого мной еще не практиковались, тем не менее, пути назад уже не было. Вот и всё, что я хотел вам рассказать.

***

Джули поднялся и посмотрел на вершину подсвеченную лучами заходящего солнца:

— Сейчас, вот уже… смотри!

В глазах все плыло и очень хотелось спать, но я увидел, увидел, как вся вершина покрылась волшебными деревьями с розовыми листьями. Это было похоже на цветущие весной вишни, но куда красивее, среди них я увидел прекрасных и счастливых людей: женщин, детей, мужчин, Боже, там и тетя Марта, вон и папа! Все они улыбались и махали руками, приветствуя нас. Стало сразу так жарко, так радостно, я сбросил куртку, а Джули протянул мне ладонь:

— Пошли, братишка, они нас ждут, наши розовые сады!

Саундтрек "Radical Face – Ghost Towns"

2017