Рок и совесть: Волынская повесть

Глава I. Прощание в Балакове

Осень 1914 года выдалась сырой и тревожной. В воздухе пахло мокрой листвой, пороховой гарью дальних слухов и людскими слезами. На площади у волостного правления было не протолкнуться от телег. Объявили мобилизацию.Алексей Балаковский, крепко сбитый двадцатилетний крестьянин с прямым, гордым взглядом и мозолистыми руками пахаря, затягивал подпругу на своей кобыле. Он не боялся фронта. Настоящая беда ждала его здесь, на родной земле.— Далеко собрался, Балаковский? — раздался за спиной надменный, до боли знакомый голос.Алексей обернулся. Перед ним стоял поручик Илья Верейский — сын местного помещика, чьи земли граничили с наделами балаковских крестьян. Месяц назад Верейский-старший отсудил у семьи Алексея лучший покос, а сам Илья нагайкой ударил младшего брата Алексея за то, что тот не поклонился барской бричке. Алексей тогда заступился, едва не схватившись за топор. Вражда между их домами закипела лютая, вековая.— На германца, господин поручик, — глухо ответил Алексей, не снимая шапки. — Куда пошлют.— Ну гляди, — усмехнулся Верейский, поправляя новенькую портупею. — Война — дело господское. Там ты у меня в струну вытянешься. Рок — странная штука, Алексей. Мой батальон как раз принимает пополнение из вашей волости.Земля ушла у Алексея из-под ног. Судьба столкнула их лицом к лицу там, где у одного была абсолютная власть, а у другого — лишь крестьянская шинель и долг перед Родиной.

Глава II. В одном окопе

Ноябрь прижал окопы к замерзшей, израненной взрывами волынской земле. Свинцовое небо сеяло колючую крупку. Австрийская артиллерия била третий час подряд, превращая брустверы в крошево.Алексей сжимал в промерзших пальцах винтовку. В паре шагов от него, прижавшись спиной к сырой стене блиндажа, сидел поручик Верейский. От былого барского лоска не осталось и следа: шинель в грязных комьях, лицо бледное, глаза лихорадочно блестят. Вражда никуда не ушла, но здесь, под огнем, она превратилась в тяжелое, молчаливое ожидание.Вдруг страшный удар потряс бруствер. Оглушительный треск, темнота и удушливый дым накрыли окоп. Алексея отбросило волной, но он быстро пришел в себя. Место, где сидел поручик, завалило тяжелыми бревнами наката и землей. Из-под завала виднелась только окровавленная рука в офицерском обшлаге.Крестьянское сердце Алексея бешено забилось. В голове пронеслась мысль: «Вот он, суд Божий. Сама земля его покарала. Не надо и греха на душу брать — отвернусь, и поделом ему». Он вспомнил плачущую мать и отобранный покос.Но в следующую секунду сквозь грохот снарядов послышался глухой, хриплый стон из-под завала. Врожденное благородство и крестьянская совесть пересилили обиду. Алексей отбросил винтовку и голыми, окровавленными руками вцепился в тяжелое бревно.

Глава III. Общий рубеж

Земля еще осыпалась с разбитого наката, когда над окопом взвилась чужая ракета. Алексей только успел вытащить оглушенного Верейского из-под бревна, как сквозь пороховой дым выросли серые шинели. Австрийская пехота шла в штыковую.— К бою! — хрипло выкрикнул поручик, слепо шаря рукой по грязи в поисках револьвера.Алексей подхватил свою трехлинейку. Времени на раздумья и старые обиды не осталось: смерть уравняла барина и крестьянина, сделав их одной мишенью. Первого нападавшего Алексей встретил штыком в грудь, отпрянул и тут же передернул затвор, укладывая второго. Справа грянул выстрел — Верейский, прислонившись к стене окопа, твердой рукой отбивался из нагана.Но силы были не равны. Наш батальон отступал, и окоп стремительно занимал неприятель.— Назад, Балаковский! В ход сообщения, к лесу! — скомандовал Верейский, подбирая винтовку убитого солдата.Они бежали вдвоем по полузасыпанным ходам, пока не повалились в густой малинник на опушке леса. Позади ухал фронт, а здесь, в сырой глуши, воцарилась зловещая тишина. Они остались одни в тылу врага. Поручик тяжело дышал, держась за пробитое плечо, а Алексей молча осматривал патронташ. Каждый понимал: до своих пять верст через посты, и выжить можно только спина к спине.

Глава IV. Суд милосердия

Лес густел, окутанный сизым вечерним туманом. Алексей шел впереди, раздвигая тяжелые еловые лапы; Верейский, бледный и осунувшийся от потери крови, едва поспевал следом, придерживая раненую руку.Вдруг Алексей замер как вкопанный и вскинул винтовку. На заиндевелой траве возле поваленной березы лежал человек. Это был молодой австрийский егерь. Его шинель на животе потемнела от крови, а в широко раскрытых глазах застыл смертный ужас. Завидев русских, он не схватился за оружие, а лишь слабо поднял сухую ладонь, шепча на своем языке:— Bitte... Mutter... (Прошу... Мама...)Алексей медленно опустил дуло. Крестьянская душа его не выносила напрасного мучительства. Он шагнул к раненому и достал из кармана сухарь.— Стоять, Балаковский! — хрипло, но властно оборвал его Верейский. Поручик тяжело дышал, его глаза недобро блестели. — Это враг. Из-за таких, как он, наш батальон сегодня лег в окопах. Кончай его, и идем дальше. Он обуза, к тому же выдаст нас, если его найдут свои.— Да куда он выдаст, ваше благородие? — тихо, но твердо ответил Алексей, глядя барину прямо в глаза. — Он же отходит уже. У него дома, поди, такая же матушка плачет, как моя в Балакове. Человек он, хоть и в чужой шинели. По-божески надо.— На войне нет Бога, есть приказ! — Верейский шагнул вперед, здоровой рукой пытаясь выхватить наган. — Или ты забыл, кто здесь офицер? Приказываю: добей!Два заклятых врага снова сошлись в невидимой дуэли — один защищал уцелевшую человечность, другой верил лишь в жестокую справедливость войны.

Глава V. Выстрел из тумана

Верейский рванул наган из кобуры. Алексей, поддавшись крестьянскому чутью, перехватил его запястье. Они сцепились — барин и мужик, разделенные веками сословий, но равные в своей ярости. Поручик хрипел от боли в раненом плече, Алексей давил своей силой. Оружие смотрело в землю.Вдруг за их спинами раздался сухой металлический щелчок.Оба замерли и обернулись. Умирающий австрийский егерь, собрав последние силы, приподнялся на локте. В его дрожащей руке, выуженной из-под шинели, был маленький карманный пистолет. Страх и жажда выжить затуманили его разум: он видел перед собой двух врагов в чужой форме, которые дрались, но в любой момент могли повернуться к нему.Раздался глухой выстрел. Пуля свистнула в дюйме от головы Алексея и срезала ветку ели.Австриец не успел выстрелить второй раз. Верейский, чья рука оказалась свободной, навскидку нажал на спуск нагана. Грянул ответный выстрел, и егерь безжизненно повалился навзничь на окровавленный мох. Пистолет выпал из его пальцев.В лесу снова повисла тяжелая, звенящая тишина. Пороховой дым медленно таял в тумане. Алексей стоял, тяжело дыша, и смотрел на убитого, к которому секунду назад шел с милосердием. Поручик опустил дымящийся наган и посмотрел на Алексея — без торжества, а с мрачным, усталым укором. Война жестоко рассудила их спор.

Глава VI. Возвращение в Балаково

На рассвете они вышли к передовым позициям полка. Алексей буквально тащил на себе беспамятного, бредившего поручика. Старую вражду смыло фронтовой грязью и кровью, уступив место молчаливому мужскому уговору. Обоих сразу распределили: Верейского — в тыловой госпиталь, Балаковского — обратно в окопы. Перед отправкой поезда поручик, бледный, с рукой на перевязи, нашел Алексея на перроне. Они не обнялись, но обменялись крепким, долгим рукопожатием. Обиды были забыты.Через три недели Алексей получил из дома долгожданное письмо от матери. Развернув пожелтевший листок, он присел на ящик из-под патронов. Строчки, писанные корявым почерком волостного писаря, заставили его сердце сжаться:«...А еще известие у нас в волости, Алешенька. Старый барин Верейский, как узнал, что сынка его на фронте ранило, занемог сердцем и преставился на прошлой неделе. А перед кончиной совестно ему, видно, стало. Позвал старосту и велел бумагу отписать — вернул нашему семейству тот проклятый покос у речки, да еще и лесу в придачу отрезал. Прощения просил у Бога и у нас...»Алексей медленно опустил письмо. Рок, о котором говорил молодой поручик в день мобилизации, рассудил всё иначе. Война забрала старые дворянские спеси и мужицкие обиды, вернув долги самым неожиданным образом. Алексей посмотрел в серое небо Волыни и впервые за долгие месяцы улыбнулся — дома его ждала мирная земля.