Рисунок Лезвием

Глава 1. Плохая компания.

Весна, Санкт‑Петербург, 1853 год.

Я сидел на стуле в своей мастерской и рисовал новый портрет. Напротив сидела моя младшая сестра — Марьяна Кардини. С того момента, как ей исполнилось 20, она часто помогала мне с картинами. Несмотря на большую разницу в 6 лет, мы очень хорошо ладили и почти не конфликтовали. Закончив портрет, я развернул полотно в сторону Мари. Она была очень довольна. Такие картины не продаются: это семейная реликвия. В основном я продавал картины, на которых изображал приглашённых натурщиц. Я приехал в Петербург как молодой и амбициозный художник из Сицилии. Мне хотелось признания, и я решил попытать удачу в чужой стране — подал документы в Петербургское училище. Спустя 8 лет я смог добиться признания. На улице солнце уходило за холм. Я встал с кровати и посмотрел в окно. Мои руки не падали, а голова не тянулась к подушке: силы остались. Я думал, чем заняться, куда направить свою оставшуюся энергию. Мне хотелось провести время в компании близких, но из семьи у меня никого нет, кроме сестры. Раздался стук, Маря открыла дверь. Посмотрев в дверной проём, я увидел своих друзей. — Рады вас видеть, Марьяна. Джузеппе дома? Я отодвинул сестру за спину и сказал: — Решили зайти без церемоний. На лицах моих друзей появились улыбки. — Не хочешь отдохнуть в компании? Читаешь мои мысли, друг. — Как раз думал, чем заняться, — сказал я в ответ, надевая жилетку с галстуком на чуть запылённую рубашку. Через несколько минут мы уже были на своём любимом месте — в Фонарном переулке. Это место запомнилось нам особенно сильно: именно здесь мы и познакомились. Именно в этой таверне напротив зародилась наша дружба.

Весна, Санкт‑Петербург, 1849 год.

В один из серых петербургских вечеров я сидел в таверне за карточной игрой. В какой‑то момент мне не посчастливилось проиграть — от злости хотелось убить своего соперника. В тот момент мы сильно разругались и кричали друг на друга. Краем глаза я увидел за соседним столиком высокого и крепкого мужчину в чёрном пальто с каштановыми волосами, растущими вперёд, на вид ему было не больше 30, он сидел в компании девушек. Также рядом с ним сидел худой и светловолосый юноша в чёрной рубашке с рукавами три четверти и с книгой в руках. Его волосы почти доставали до подбородка, но не закрывали голубые глаза, он выглядел на 25. В какой‑то момент высокий мужчина перестал говорить со своим другом, и они направились в сторону нашего столика. — Что тут происходит, господа? — спросил Высокий, стараясь смягчить конфликт. Соперник сменил гнев на аристократическую сдержанность и произнёс: — Ничего, просто мой соперник не может смириться со своим поражением. — Я убью тебя! — прокричал я и, опрокинув стол, кинулся на соперника. Кто‑то схватил меня за плечо и стал тянуть к барной стойке; я начал вырываться. — Was erlaubst du dir selbst zu tun! — услышал я за спиной и почувствовал удар под дых. Меня усадили за барную стойку. — Бармен, полный стакан ему! — передо мной поставили гранёный стакан, до краёв наполненный настойкой. — Пей! — еле двигая рукой, я взял стакан в правую руку, осушил его одним глотком и поставил обратно на стойку. — Пришёл в себя?! — спросил у меня Блондин. Я одобрительно кивнул, хотя моё лицо и морщилось от крепкой жидкости. — Я смотрю, ты чересчур вспыльчивый? — спросил меня Высокий. — Извините, не стоило переворачивать стол, — ответил я. — Здесь тебе не игорный дом! — обратился ко мне Блондин с книгой. — Спокойно, Верн, — обратился Высокий к своему другу-немцу. В ответ Блондин закатил глаза и скрестил руки на груди. — Зачем с ним церемониться, Гриша? — сказал немец спокойным голосом. — Сначала он переворачивает столы, а потом и всю таверну разгромит. — Фон, я тебе уже говорил: сначала нужно разобраться в ситуации, — сказал Григорий, перекручивая между пальцами два деревянных шарика. — Да что тут разбирать! — разозлился немец, вскинув руки кверху. — Он тебе чуть потенциального клиента не убил! В чём ты разбираться собрался?! — Прошу прощения, видимо, заработался за полотном, — последние четыре слова я проговорил чуть тише, но собеседники всё равно меня услышали. — Так ты художник? — громко сказал Высокий, посмотрев мне в глаза. В его сером взгляде читались спокойствие и любопытство. Он протянул мне руку. — Григорий Клыков. — Я пожал его руку. — Джузеппе Кардини. — Итальянец, что ли? — Я коротко кивнул. — Он тоже не местный, — Григорий указал на своего товарища. Голубоглазый блондин протянул мне руку. — Вернер фон Штерн, — я пожал его крепкую руку. — Штерн? Незаметно, что звезда сияет, — подшутил я, пытаясь поддержать разговор с новыми знакомыми. Вернер смерил меня подозрительным взглядом. — Коллега, значит, — неожиданно сказал Григорий. — Мы с товарищем актёры. Давайте выпьем за знакомство! — Он щёлкнул пальцами, и бармен налил всем по стакану. — За знакомство, Кардини! — Взаимно, Клыков! — Gläser erheben, господа! Зал в тот миг наполнился звоном стаканов. Этот вечер я запомнил навсегда.

Весна, Санкт‑Петербург, 1853 год.

С того момента мы начали видеться в этой таверне всё чаще. Оказалось, Вернер не был таким мрачным и дерзким. В компании друзей он самый спокойный: каждый раз, когда мы сидели за одним столом, девушки больше всего тянулись именно к нему. Григорий был в нашей компании главный: сидишь за одним столом с Гришей — женского внимания не занимать. Как оказалось, он был одним из хозяев этой таверны и по совместительству сутенёром на «фонарных улицах». В обществе, конечно, самомнение выше гор, но с нами он более скромный. И вот мы вновь открываем двери привычной нам таверны. За Гришей вновь была толпа девушек. Мы сели за самый крайний столик. Мой взгляд привлекла девушка в платье, с чёрными волосами — она напомнила мне Марю. — Позвольте нарисовать ваш портрет, — обратился я к ней. У меня всегда были при себе простые карандаши и полотно. Она согласилась и приняла нужную позу. Я тщательно выводил каждый контур и не обращал внимания ни на что вокруг себя. Подняв готовое полотно, я предложил девушке выставить эту картину на продажу, но она попросила оставить этот портрет ей — я не стал противиться. Повернувшись к друзьям, я сказал: — Господа, не хотите заработать денег? — Решил кого‑то обмануть в картах? — Правильно думаешь, Вернер. Мой немецкий друг, как обычно, сидел за столом и читал русскую литературу. Я посмотрел на книгу в его руках — Пушкин. — Как думаешь, попадёшь в список шулеров? — насмешливо спросил у меня Вернер. — Сомнений нет, с моим характером, возможно, даже убьют, — усмехнулся я. — А мне интересно, получится ли сегодня уйти из таверны с деньгами, — сказал мне Гриша. — Давайте пригласим вон того офицера на игру. — Гриша указал пальцем на своего сослуживца, Александра Орлова. Он уже не раз упоминал его в наших разговорах, чаще всего в негативном ключе: «Я его ненавидел и хотел придушить», — рассказывал нам Гриша. Офицер Орлов был постоянным посетителем этой таверны, так же, как и мы. — Александр! — крикнул он офицеру у барной стойки. Наш клыкастый друг, натянув улыбку, приближался к бывшему сослуживцу. — Сколько лет, товарищ поручик, — сказал Александр, пожав Грише руку. — Не ожидал тебя здесь увидеть, Григорий. Что ты здесь забыл‑то? — Да так, отдыхаю с друзьями. Не хотите сыграть в карты? — Знаешь, чем меня завлечь, клыкастый. Пойдём. Они приближались к нам. Александр сел за стол. — Давайте первую партию с моим другом из Сицилии, — офицер протянул мне руку. — Александр Иванович Орлов. — Джузеппе Кардини, рад знакомству. Вернер достал колоду карт, в которой не доставало лишь одной карты — той, что у меня в рукаве. — Удачи, meine Herren! — Grazie, Вернер. — Спасибо. Вернер начал раздавать карты, начиная со второй, а не с той, что лежала сверху. Александр не обратил на это внимания. Я взял карты в руки: вот так удача! Три шестёрки разных мастей, тройка и пятёрка, но не хватает ещё одной. Я посмотрел на рукав, будто видел карту сквозь белую ткань: шестёрка треф. Григорий нервно перебирал шарики в руке. Вернер краем глаза смотрел на карты Орлова, не моргая, а затем начал потирать левую кисть правой рукой — в начале весны на первых этажах таверн всё ещё было холодновато. Я расшифровал жест немца: три пальца, два, один. Тройка, двойка, четвёрка. Вернер продолжил растирать руки и хрустеть пальцами, глядя на стол. У Орлова слабая рука: он тянет время со слабыми картами. Хотя… стоп. Тройка, двойка, четвёрка. Флеш? Да быть не может. Хотя почему нет? У меня же каре! Многое может произойти. Я сделал вид, что поправил рукав, зацепил пальцами карту и вмиг прижал её к тройке, которая портила картину идеального каре. Григорий нервно передёрнулся. «Всё в порядке, не волнуйся», — проговорил я про себя. — Две тысячи, — сказал Орлов и кинул фишки. — Рейз, — ответил я, пододвинув фишки к центру стола. — Кол, — Александр пододвинул стопку фишек. — Ва‑банк! — я сдвинул все фишки к центру стола. У Григория отвисла челюсть, Вернер выпучил глаза. — Не рискуйте, Джузеппе, отмените ставку, пока не поздно, — издевательски сказал Орлов. — Я уверен, — рука пододвинула гору фишек к центру стола, — avanti, senza fermarsi. — Ein naiver Künstler und ein leidenschaftlicher Offizier — Ölgemälde, — прошептал Вернер и тихо посмеялся. — Ну что же, вскрываем карты, господа. — тут же сказал Вернер, отойдя от лёгкого смеха. Орлов демонстративно опустил руку с картами на стол: — Флеш. Я сильнее прижал шестёрку к тройке и медленно положил карты: — Каре. Победа за мной. — Ещё одну, Александр? — спросил я с улыбкой. — Пожалуй, да, — грустно ответил офицер. Вернер вновь раздавал карты, но теперь раздавал, начиная с первой карты в колоде. Второй раунд прошёл быстрее, чем я ожидал, но на второй раз удача меня обошла стороной — я проиграл половину того, что выиграл. — Porca miseria! — прокричал я, ударив по столу. — Спокойно, Джо, — сказал мне Гриша, — контролируй агрессию. Я могу контролировать себя во многих ситуациях, но за карточным столом эмоции всегда берут верх. Ещё в Сицилии меня признавали, как талантливого шулера, я не могу проиграть! Проиграть здесь — значит признать, что я никто! Рука сжалась в кулак, голова немного остыла, я посмотрел на собранного Соперника: — Осторожно, Кардини, следите за руками — сказал Орлов. Неужели он заметил подмену карт и ту, что была в рукаве? Тогда почему позволил мне выиграть в первом раунде и не остановил игру? Странный ты человек, Орлов, и интересный. Разжав руку, я медленно постучал пальцами по столу, показав Вернеру, что нужно снова сдавать со второй. Вернер моргнул, давая понять, что понял меня. Я надеялся, что третий раунд будет выигрышным. — Последний раунд, Александр. Давайте поставим всё, что есть на столе, — спокойно предложил я. Александр на мгновение застыл, затем немного качнулся на стуле. — Я согласен, — ответил соперник. Мы одновременно сдвинули все фишки на центр стола. Вернер раздал последние карты. Мне оставалось надеяться на Фортуну и молить её о выигрыше. Соперник вскрыл карты — стрит. Я вскрыл карты — тройка. Я проиграл. Гнев затмил разум, и рука потянулась к карману. Достав небольшой нож, я указал лезвием на Орлова. Гриша и Вернер схватили меня за руки и начали оттаскивать от стола. — Ti ucciderò, stronza! — Я вырвал руку с ножом, и лезвие угодило моему сопернику в глаз. Я вытащил нож, Александр упал на деревянный пол. В тот же миг эмоция гнева на лице сменилась удивлением и страхом. Бармен грозно смотрел на меня, протирая стакан. — Oh verdammt, — прошептал Вернер. Я выбежал из таверны как можно быстрее. Затем я увидел, что сзади бежали Гриша и Вернер, но не за мной, а в разные стороны.

Глава 2. Хищник в клетке.

Осень, Ростов‑на‑Дону, 1854 год.

Прошёл год с того момента, как мой вспыльчивый товарищ по имени Джузеппе убил моего бывшего сослуживца. А ведь я говорил ему: «Контролируй агрессию». Его не исправить… В тот же день я принял решение уехать как можно дальше — на юг. Я снял небольшую комнату на окраине города; мои накопившиеся финансы позволяли не работать и лишний раз не появляться на людях. Днём я не выходил из дома, а ночью отправлял своих людей проверять, есть ли розыскные объявления на улицах. Однажды ночью они вернулись и сообщили, что в каждой таверне я занесён в чёрный список. Это очень ударило по моему бизнесу: я не мог больше сотрудничать с тавернами, а собственный публичный дом потерпел крах. Слухи о группе иностранцев, которые убили русского офицера в таверне Петербурга, разошлись быстрее, чем я думал. Несмотря на то, что именно Джузеппе убил Александра, я всё равно могу пойти под трибунал за пособничество. А если узнают, что я ещё и бывший сослуживец Олова — сошлют в Сибирь, не иначе. Помню, как мы с ним служили на Кавказе: мне дали поручение доставить боеприпасы к артиллерии. Дойдя до позиции, я сказал ему: — Орлов, заряжай патроны! — Александр лежит и не реагирует на мои слова. — Поручик Орлов! Зарядить снаряды немедленно! — Ничего. Я тут упахиваюсь, еле ногами шевелю после переноски, а он спит с сигаретой в руке. — Прожги себе пальцы, нахлебник! — бросил я и ушёл с позиции.

Александру, видите ли, всё готовым подавай. Вернулся в родной город — его медалью наградили да звание повысили, а я три года бегал по горам и рисковал жизнью ради шеврона поручика. Где-то в дальнем шкафу всё ещё лежит моя офицерская форма с этими проклятыми шевронами, сжечь бы её! Трёх лет войн на Северном Кавказе мне хватило, чтобы понять: рисковать жизнью ради медалей — не для меня. Подумал: на кой мне нужны эти медали да звания? Я же актёр. А ведь я никогда не был военизированным человеком — лишь увлекался оружием. На стене висел трофейный пистолет, который я снял с противника на поле боя. Периодически я им пользовался, хоть он и был ненастоящим. Когда я вернуться в родной Петербург и начал выступать, этот пистолет превратился в реквизит: я брал его в руки, когда репетировал сцены. Ещё в 1839 году поступал в Петербургское Императорское театральное училище, но выступать на сцене начал лишь спустя семь лет. Дёрнул же меня чёрт после получения образования пойти служить! В комнату вошла девушка — Софья. Стройная, невысокая, худая блондинка. Она была моей правой рукой и вторым по важности человеком в моей жизни — первым был Вернер. У неё не было ни документов, ни права уйти: она была крепостной. Я мог бы её перевести, выдать замуж, продать, но не стал. Не потому, что она полезна — хотя полезна, и ещё как. А потому, что я не из тех, кто ранит и подставляет своих, как офицер Орлов. В разговорах порой проскакивало его имя; при его упоминании Софья вздрагивала и морщилась. До того как попасть ко мне, её барином был очень жестокий и набожный человек, не ценивший своих крепостных. Когда я узнал об этом, имя офицера Орлова больше никогда не упоминалось в разговорах. Я поручил ей договориться с определёнными людьми, которые могут спасти моё финансовое положение. — Григорий Васильевич, извиняюсь за опоздание. Встреча затянулась, и я… — Софья топталась на месте, пытаясь что‑то сказать, но заикалась. Её глаза бегали по деталям интерьера, руки нервно перебирали договор без второй подписи. Я поднял ладонь, останавливая тревожный голос моей соратницы. — Не переживай, сядь и расскажи спокойно, без оправданий. Софья поспешно села на диван. Когда дело касалось жизненно важных вопросов, она начинала нервничать. Прошло около двух лет, а она до сих пор не привыкла к серьёзным делам — вроде подписания договора. — Григорий Васильевич, я не смогла договориться о совместном бизнесе. Я нервно передёрнулся: последняя надежда на безбедную жизнь умерла. — Я виновата в этой ситуации, я понимаю, — она встала с дивана, повернулась ко мне и упала на колени, опустив голову. — Можете вынести мне наказание, я заслужила. Сколько себя помню, я никогда не позволял себе замахнуться на барышень. Ни‑ко‑гда. А Софья покорно стояла на коленях, опустив руки и ожидая удара в нос, челюсть или глаз. Я встал с мягкого дивана, подошёл к Софье поближе. Она нервно дёрнула головой. Я опустился на колени и обнял её холодными руками в перчатках: — Ты ни в чём не виновата. Я поднялся с колен и свысока посмотрел на неё. — Иди, — холодно сказал я. Софья поднялась с колен. Кланяясь и чуть ли не падая мне в ноги, она ответила: — Спасибо, барин, спасибо за милосердие. — Софья, ну не надо же в ноги кланяться, иди спокойно. Софья поспешно удалилась из комнаты. Я вернулся на диван. — Ты этого не заслужила, здесь виноват шулер, а поднимать руку на крепостных — это варварство. Я наполнил стакан водой, добавил пятнадцать капель парегорика, выпил горькую микстуру и лёг на диван. Помню, как Софья предложила мне сбежать как можно дальше — не в другой город, а в другую страну. Я не знал, чем может обернуться такой побег: возможно, меня вообще застрелят на границе, а Софью оставят умирать на улице. Какое‑то время я пережду в Ростове, а потом найду пристанище поспокойнее. Желательно в таком месте, куда не долетели слухи о нашей компании. Ночами я почти не спал, одной ночью мой покой потревожили волки. Я закрыл глаза, мне привиделось, что я стою посреди леса, привязанный к дереву. Вскоре появляется стая волков и разрывает меня на части. После чего я вижу, как они несут меня в своё логово к остальным волкам. Я вскочил с дивана от громкого треска и увидел, как мою дверь сняли с петель. В комнату ворвались офицеры и скрутили меня лицом в пол. Один из стражников, увидев пистолет на стене, сорвал его с арматуры и бросил в коридор. — Ты что творишь, он всё равно ненастоящий! — крикнул я. — И что с того! Вдруг настоящий! — сказал за моей спиной офицер. — Всё‑таки добрались, архаровцы чёртовы. — полушёпотом сказал я.. — А как иначе, поручик Клыков? — Остаток своих дней вы проведёте на каторге в Сибири. Я не сопротивлялся, когда меня выводили из дома. Чего ещё было ожидать от такого идиота, как Джузеппе? Меня посадили в повозку, и сквозь толстое стекло я увидел Софью. Она спокойно стояла возле дома, пряча в рукаве мой трофейный пистолет.

Глава 3. Погасшая звезда.

Осень, Рига, 1854 год. После того рокового дня в таверне я больше никогда не видел своих товарищей. Григорий сказал мне, что решил бежать в Ростов-на-Дону, — если захочу его навестить, теперь буду знать, где искать. Не знаю, куда сбежал Джузеппе, желательно — как можно дальше от меня. Из-за этого умалишённого я был вынужден скитаться по многим городам, пока наконец не нашёл своё пристанище в Риге. Вечером я сидел на диване в компании жены — Луизы. Мы познакомились благодаря Грише: однажды она была в нашей компании. Скажем так, раньше Луиза была одной из «работниц» Гриши, но отличалась от всех остальных — чем‑то выделялась из толпы. Возможно, она отличалась своей внешней красотой: чёрные кудрявые волосы, слегка загорелая кожа, тонкая талия. Даже родинка на левой щеке добавляла ей очарования. Я решил заговорить с ней, и почти сразу мы нашли общий язык. Она тоже была причастна к искусству, хоть и немного другой направленности, а моё чтение в тавернах никогда её не отталкивало. Я предложил ей жить вместе, если она уволится с работы и будет уделять время только мне. Она согласилась. Моего актёрского мастерства хватало, чтобы обеспечить нам безбедную жизнь. Но после безрассудного поступка Кардини я не могу заставить себя выйти на сцену. — Это действительно для тебя так важно? — спросила Луиза. — Они были для меня не просто друзьями — они были мне семьёй. Теперь каждый мой выход на сцену — опасность для нас, — ответил я. Луиза обняла меня своими тонкими руками, я прижал её к себе левой рукой. — Это ради нашей новой семьи, — сказал я ей. Она кивнула. Семья для меня — только эта девушка. Я помню, как мне раньше говорили: «Der Stern muss leuchten, Werner» — «Звезда должна сиять, Вернер». — Даже не знаю, что сейчас делать, — сказал я Луизе. Она разжала объятия и задумчиво посмотрела на меня. — Я не могу вернуться в публичный дом, помнишь? Я дала тебе обещание. — Я помню. Оттого и пытаюсь придумать, что делать дальше, — ответил я, нервно потирая руки. Мать была заслуженной артисткой Германии, а отец — простым русским работягой. И куда бежать? В Берлин? Или, что хуже, на родину? С раннего детства я был погружён в закулисную работу: помогал перетаскивать декорации, двигать кулисы и выполнять прочую мелкую работу. Можно сказать, я не просто работал в театре, а жил в нём. Меня поставили на должность дизайнера-костюмера. В перерывах между выступлениями я часто баловался на сцене, и мать поняла: актёром у меня получится лучше, чем придумывать костюмы. Не то чтобы мне это не нравилось, но каждый день наблюдать тысячи лиц в зале и стараться угодить каждому — изнурительная работа. Какое-то время я даже хотел покинуть родную Пруссию, но мать сказала, что за границей актёры никому не нужны. Как будто на родине мы были востребованы: плясали по сцене за медяки, а здесь меня хотя бы ценят! Я решил самостоятельно перебраться в Российскую империю — благо, немцев там не считали врагами. В театрах нет честных людей: почти каждый мой коллега был лицемером, за исключением Григория, хотя и он не отличался особым благородством. Мы познакомились с ним на одном из выступлений в Петербурге — нас поставили напарниками. Мы начали ходить по тавернам и сдружились. Для Гриши подпольные таверны и бизнес были важнее актёрской карьеры: параллельно с выступлениями он сотрудничал с хозяевами пабов, таверн и публичных домов — он им устраивал шоу, а они платили ему деньги. Я тоже не мог отказаться от лишних денег и периодически выступал для пьяной публики. Постепенно Гриша стал хозяином публичного дома, а я — его помощником по бизнесу. Сколько себя помнил, я всегда относился к этому бизнесу максимально серьёзно. Когда посетитель таверны переворачивал столы, он представлял опасность для других. «Raufbold!» — говорил я, вышвыривая дебоширов на улицу! А Гриша в каждом видел как минимум потенциального коллегу, а как максимум — товарища. Раздался стук в дверь. Я подскочил с дивана. — Кто это? — отшатнулась Луиза. — Похоже, всё, и до нас добрались, — ответил я. — Пойду открою. Что делать? — Стой! — Луиза схватила меня за плечо. — Давай немного подождём. Если за нами пришли — они выломают дверь, если мы её не откроем. Вдруг это не стражники? Мы просидели на диване около получаса. Стук был всего один, и не похоже, что это были стражники. Я встал с дивана и открыл дверь. На пороге лежало письмо. Я быстро забрал его и закрыл дверь на замок. — Что там? — спросила Луиза. — Не знаю, письмо какое-то. Давай посмотрим, — я открыл конверт и вынул листок. На обратной стороне был приклеен пакет с неизвестным содержимым; на ощупь там было что-то тяжёлое и металлическое. Я принялся читать письмо:

«Вернер… Григория Александровича увезли в Сибирь. Я понимаю, ты не сможешь помочь мне или стать мне новым барином. Очень скоро меня передадут в руки другого дворянина. На память о твоём лучшем друге и товарище я отправляю тебе его трофейное оружие, что он снял с вражеского противника на Кавказе. Пусть оно будет напоминать тебе о его преданности искусству. Если бы его не забрали стражники, его могли убить бывшие коллеги по бизнесу. Он часто говорил мне: „Когда ты забрался в теневой бизнес, ожидай либо удара от своей тени, либо от сырой темницы“. Я рада, что он остался жив.

Софья, Васильева дочка, Зайцева».

Я тяжело выдохнул. — Гриша, Гриша, — я оторвал приклеенный пакет и развернул его. Черкесский кремнёвый пистолет, сорванный с какого-нибудь кавказца, теперь лежал у меня в руке. Луиза округлила глаза: — Я помню этот пистолет. — Для Григория он был очень дорог, — сказал я. — Чуть только он начинал нервничать перед выступлением, хватался за рукоять и повторял выученные слова. Я положил пистолет на столик возле дивана. — Ну что ж, спасибо Софье. — Помню, как мы пересекались с ней в таверне — до смерти преданная Григорию, — сказала Луиза. — Действительно, сколько её ни видел, она Грише ни слова поперёк не скажет, при этом сама готова стоять за него до последнего, хоть у неё и не всегда получалось. Арест Гриши — прямое доказательство того, что от поступка Джузеппе могут пострадать и другие. Нужно найти выход из этой ситуации как можно скорее. Это просто очередное испытание на моём пути. Нет, я не могу опустить руки из‑за какого‑то там итальянца! Я вновь сел на диван, приобняв Луизу. — Видимо, единственный выход — ехать в Берлин и искать новое предназначение. — Я поеду с тобой, куда ты пожелаешь, Вернер, — ответила мне Луиза. Она положила руку мне на сердце, я повторил её жест: — Um der Familie willen, — одновременно сказали мы. В тот же день мы собрали вещи и отправились в Берлин навстречу новой судьбе.

Глава 4. Плата за гнев.

Лето, Одесса, 1854 год.

Вечером на окраине города группа вооружённых офицеров направлялась к небольшому деревянному дому. Территория вокруг дома выглядела заброшенной: заросший палисадник, деревянная пристройка, в которой лежала давно затупившаяся коса, фонтан, вода в котором была тёмно‑болотного цвета. По бокам территории располагались небольшой вишнёвый сад и виноградники. Они резко выделялись на фоне ветхого дома. Возле оборванных ветвей винограда находился виноградный пресс для выжимания сока, а рядом стояло несколько стеклянных бутылок с красной жидкостью. Один из офицеров взял бутылку, открыл её и вдохнул затхлый запах.

— Самопальное, с добавлением вишни.

— Поручик Орлов, я смотрю, вы у нас сомелье?

Сергей Александрович улыбнулся, закрыл бутылку, откинул её в сторону и ответил:

— Было дело, товарищ капитан.

Отряд офицеров подошёл к порогу дома. Капитан постучал в дверь —никто не ответил. Тогда капитан немного отошёл в сторону и выбил дверь плечом. Офицеры зашли в помещение и увидели свою цель — Джузеппе Кардини, шулера, убившего майора в таверне в Фонарном переулке. Это было ужасное зрелище: некогда молодой черноволосый итальянец теперь лежал на кровати, бледный и полумёртвый. В руке он держал бутылку вина собственного производства. Он открыл глаза и повернул голову в сторону офицеров. В тот же миг, вскочив с кровати, он закричал на весь дом:

— Чёрти, исчадия ада, прочь! Хотите моей смерти?!

Он швырнул бутылку в стену и попятился. Поручик Орлов схватил преступника и связал ему руки за спиной. Офицеры вывели Кардини из дома и усадили в повозку. Лошади поскакали в сторону заброшенных полей, но вскоре повозки остановились. Итальянца вытащили из повозки и бросили на землю.

— Позвольте, товарищ капитан, — обратился к главнокомандующему Сергей Александрович.

Капитан кивнул юноше и протянул ему военный клинок. Поручик взял клинок и подошёл к Джузеппе.

— Отойди, чёрт, убери вилы! — кричал Кардини, отползая от приближающегося военного.

Орлов нанёс итальянцу несколько ударов ножом в правое плечо. Затем достал из кармана керосин и вылил его на рубашку Кардини. После этого он зажёг спичку, чиркнув ею об офицерскую форму, и поджёг итальянца. Художник завопил от боли:

— Не надо! Хватит! Жжёт!

Джузеппе катался по земле, пытаясь затушить огонь, но пламя уже перебросилось на тело.

Сергей Александрович, сын убитого офицера, наблюдал за этой картиной с безумным взглядом: не было видно ни пощады, ни милосердия, ни сострадания — лишь желание мести и животный гнев. Настоящий маньяк.

— Черти! — завопил Кардини.

Джузеппе видел сквозь пламя силуэты офицеров — для него они были служителями Сатаны. Он слышал их насмешливый, издевательский смех. Офицеры развернулись и направились к обозу. За их спинами тело убийцы догорало на фоне заката — того самого заката, который он когда‑то наблюдал из окна и думал, куда деть свою энергию.

Эпилог.

Осень, Санкт‑Петербург, 1854 год.

Через несколько дней Марьяна получила письмо о смерти брата. Она стояла у могилы, не в силах найти утешение, и положила на неё букет любимых цветов Джузеппе — роз.

Вернувшись в Петербург, Марьяна не могла уснуть. Ночью, со слезами на глазах, она взялась за кисть. На холсте постепенно вырисовывалась картина: мазок за мазком появлялся образ старшего брата, обнимающего младшую сестру посреди чёрной комнаты. Эта картина стала новой семейной реликвией и заняла место на стене рядом с работами Джузеппе.

Потом Марьяна написала ещё одну картину: трое друзей за карточным столом. Слева — голубоглазый актёр Вернер, справа — высокий сутенёр Григорий, а в центре — черноволосый художник Джузеппе Меризи Кардини (для младшей сестры — просто Джузи). Некогда радостная компания теперь останется только на этом полотне.

Марьяна знала: брат не ушёл до конца. Он продолжает жить в своих картинах — и в её памяти.