Обложка Релингенская охота

Релингенская охота

Белова Юлия Рудольфовна, Екатерина Александрова

0% прочитано
Стандартный
Белова Юлия Рудольфовна, Екатерина Александрова

Релингенская охота

Глава 1. Разбойники

Карл Кюнеберг, наместник Релингена, в раздражении рванул цепь — символ должности и власти.

Он вполне владел собой, выслушивая отчет молодых капитанов — они разгромили очередную банду, захватили трофеи, обнаружили логово мерзавцев… Впрочем «логовом мерзавцев» эта деревня была лишь в глазах наместника. Для молодых офицеров из Барруа это выглядело вполне обычным поселением.

Обычное поселение?! В годы юности Карл Кюнеберг немало слышал от отца о крестьянских войнах, тот часто встречал такие разбойничьи станы — целые деревни, с домами, хозяйством, мастерскими и церквями... У них были даже жены и дети. И пасторы водились — большей частью из беглых монахов. А еще он знал, что пока такие разбойничьи станы не будут уничтожены, выжжены как осиные гнезда, бандитские рейды не прекратятся. Пока негодяям есть, где зимовать, брать припасы, чинить оружие и одежду, зализывать раны, они не перестанут терзать Релинген. И это касается всех жителей таких логовищ. Лисица не виновата в том, что родилась лисицей, но пока не извести весь выводок, хозяин не может быть спокоен за свое достояние.

Он помнил свой разговор с бывшим учеником. Бретей, несомненно, говорил убедительно. Он вообще всегда говорит на удивление убедительно — не отнять, и ему очень трудно возразить, если вообще возможно. И все же Бретей не знает, что такое крестьянские войны. Вольно ему рассуждать о милосердии, будучи вожаком повстанцев-принцев и примкнувшим к ним горожан. И эти юнцы из Барруа туда же!

Молодые капитаны были решительны, смелы, в целом искусны в военном деле, но невозможно великодушны и наивны. Всю осень и ползимы они сражаются за своего принца, громят вольные отряды, а налеты так и не прекращаются. Он уже несколько раз разъяснял молодым людям, как надлежит действовать в отношении разбойников, их шлюх и их отродьев — его слушали, но не слышали. С этим нужно было что-то делать. И, кажется, он знает, на кого можно опереться в деле спасения Релингена. Он отпустил офицеров и велел послать за приемным сыном.

Его Леопольд — Лео Кюнеберг. Юноша выглядел старше своих лет, хотя ему едва исполнилось семнадцать. Но страдания, боль и испытания способны даже мальчика превратить в мужчину. Лео не смотрелся мальчиком. Военное облачение, решительные движения, короткий ежик седых волос, настороженный взгляд голубых глаз — так мог бы смотреть пойманный охотниками молодой волк. Волосы молодого человека были мокрыми от пота, и наместник чем угодно готов был поклясться, что и под доспехом куртку юноши можно было выжимать.

Карл довольно кивнул. Лео занимался военными упражнениями до изнеможения — Филипп поддерживал его в этом. А еще приемный сын был умен, образован и беззаветно предан спасшему его принцу. Что ж, пришла пора доказать свою преданность делом.

— Кюнеберги всегда служили Релингенам.

Карл решил, что приемный сын заслуживает небольшого вступления к его речам.

Молодой человек склонил голову, подтверждая, что готов продолжить традиции семьи, а Карл невольно залюбовался юношей. Хорошо все-таки, что он позаботился о спасенном, а Филипп позволил усыновить Лео. Никому и в голову не приходит, что Леопольд Кюнеберг Карлу не родня — спорят лишь о том, племянник это или бастрад.

Это было хорошо и правильно. Бедняга Людвиг фон Виссен не выдержал пытки и умер, зато его сын жив. И юные капитаны Барруа должны будут подчиниться сыну наместника Релингена, выполняющего его волю, его Тени.

И надменному Филиппу тоже пришлось по душе общество Лео. Карл вовсе не думал о возможности влияния на господина, он был счастлив тем, что у воспитанника появился кто-то, кому можно открыть сердце, не боясь получить смертельную рану — душевную или физическую.

Он размышлял об этом довольно долго, так что пришел в себя от того, что Лео слегка кашлянул, привлекая внимание, и деликатно попросил разрешения подать полотенце. И вновь Карл кивнул. Кажется, молодой человек действительно не щадил себя.

Да, теперь его жизнь принадлежала Филиппу, и лишняя забота о себе в этом служении не предполагалась.

Карл заговорил о разбойниках, об их логовищах и разбойничьих рейдах, о необходимости решительных действий.

Лео слушал молча… Уточнил только, как быть с теми, чей возраст infantiae proxima* и pubertati proxima**.

«Он понял, — довольно подумал Карл, — понял, раз перешел на латынь».

«Верный пес испанки», конечно, не мог щегольнуть изысканностью оборотов, но латынь знал хорошо. А еще понял, что его сын, хотя и верен, и предан, но все-таки очень молод. Что ж, раз ему удобнее слышать это на латыни — так тому и быть.

— Среди них нет невиновных, Лео. Нет тех, кто doii incapax***. Впрочем, если ты решишь, что кому-то из них можно сохранить его жалкую жизнь, быть по сему — в Релингене довольно шахт, где требуются добытчики руды, а дети способны пролезть в самые узкие щели. Но не забывай — тебе тогда придется контролировать и это..

Карл говорил о шахтах, о железе, горном хрустале и гранатах… Потом сказал о серебре. Лео слушал о сокровищах, скрывающихся в недрах Релингена молча, ничем не показывая волнения. Юноша быстро понял, что хотел сказать отец — в иных землях каторжников приставляют к галерному веслу, что же, кирка вполне может его заменить. И стоит велеть изготовить побольше цепей. Коль скоро люди не хотят трудиться на благо своего принца охотой, придется вернуть их в шахты неволей. И цену своих цепей каторжникам тоже придется отработать. А что касается слов наместника о необходимости решительных мер, так в старинных книгах сказано довольно о том, как надлежит обращаться с мятежниками, да и те, кого отец передаст под его начало, не подведут. А потом он подумает, как проявить милость к тем, кто будет покорен.

Первую экспедицию сына Карл ожидал в волнении и тревоге — сможет ли его Тень проявить решительность и твердость.

Когда капитан из Барруа и приемный сын в зале приемов встали в добром десятке шагов друг от друга, Филипп нахмурился. Выслушав доклад офицера, нахмурился еще больше, хотя и нашел для верного человека несколько милостивых слов. Зато после речи юного Кюнеберга поднялся со своего места и неожиданно для всех крепко пожал тому руку.

Карл хотел было сказать, что вот уж это принцу делать не стоило — в конце концов, жесткие решения могут вызывать волнения, и тогда кому-то надо заплатить за самоуправство головой, и не стоит его высочеству так прилюдно выказывать свое расположение Тени наместника. Но Филипп решил иначе, приказав изготовить для Лео копию знака наместника, чтобы тот с полным основанием мог вершить правосудие именем Релингена.

То, чего родители Филиппа не желали всей душой и от чего хотели его уберечь, свершилось.

_____________________

* aetas infantiae proxima — возраст, наиболее близкий к младенчеству — от семи до десяти с половиной лет; от рождения до конца этого периода к ребенку не могло применяться уголовное наказание (лат.)

** aetas pubertati proxima — возрастной период, предшествующий половой зрелости — от десяти с половиной до четырнадцати; в этот период ребенок подлежал наказанию, если суд признавал его способным нести ответственность (лат.).

*** Неспособный нести ответственность за свершенное деяние по возрасту (лат.)

Глава 2. Тень

Владение, подаренное Филиппом, Лео оставил напоследок. Отец, взяв с него слово молчать, со всей с серьезностью поведал о своих опасениях относительно отродья Метлахов, посетовав, что не может вспомнить, в каком из владений настиг мятежного барона и девку его сына. И, конечно, хотя барон и назвал жену и невестку покойных Метлахов неприличным словом, и старший, и младший Кюнеберги прекрасно понимали, что пока о наследнике Релингенов ничего не известно, никто из них не может быть спокоен. В отсутствии детей Филиппа именно внук Метлаха является наследником княжества, и это было недопустимо.

Мальчишку следовало найти и пленить. Карл Кюнеберг категорично заявил об этом сыну — слово Кюнеберга нерушимо, а он поклялся графу де Бретею не причинять вреда родственнику ее высочества…

Лео слушал отца почтительно, привычно не выказывая ни удивления, ни недовольства, и лишь при словах старшего Кюнеберга о клятве позволил себе изобразить улыбку, которая напугала бы даже тех, кто не знал об истинном положении молодого человека.

И Карл понял эту улыбку. Да, он давал слово, а вот Лео нет! Щенку Метлаха уже довольно лет, чтобы он мог скрестить оружие с его сыном и сдохнуть, как отпрыску благородного рода, а если тот не умеет держать в руках шпагу — что ж, тогда отродье мятежника умрет попросту, без затей.

Конечно, несколько неловко перед Бретеем за такую хитрость, но Бретею можно об этом и не говорить, да и клятва будет сдержана.

К тому же в их трудах по наведению порядка в княжестве не слишком много времени оставалось на поиски. Владения Метлахов были обширны, едва ли не четверть княжества — ближайшая же родня принцев — и все эти земли были нынче либо конфискованы в пользу короны, либо переданы преданным людям, так что проблем с дозволением на розыски у Лео не было.

С пособниками мятежников не церемонятся, но молодой человек не был жесток с людьми своего Филиппа. На дыбу приказывал вздергивать редко, только если находились безымянные могилы, да и то женские. И, конечно, не приказывал калечить людей, когда понимал, что те в ходе следствия показывали, что «взаправду ничего не ведаем, господин», лишь брал слово под страхом смерти молчать о розыске. Они молчали. Живьем в землю ложиться никто не хотел — угрозам Тени Релингена верили.

А кто на правеж не попадал, и вовсе не роптали — намучились от разбойников и потому готовы были простить все. Ну и что, что господин наместник перегибает чуток? Так для общего же блага и благоденствия он это делает, а старосту велел попытать — так дыма без огня не бывает, значит, тот подозрение какое вызвал. Но разобрался же господин! А что еще надо? Да и не убудет со старосты, только стараться больше станет.

В свои владения Лео заехал уже в самом конце расследования.

Он не собирался никого карать. В этой деревне не было ни разбойников, ни беглых, ни бунтовщиков. Но и дарить свою милость мужичью, готовому от пары слов затравить того, кто ни словом, ни делом не причинил никому вреда, он также не хотел. Теперь это были его владения, и он просто будет господином для этих людей. Требовательным и строгим господином, как они того и заслуживают, но не более того. А ещё здесь была церковь, и, значит, Метлах мог остановиться в селении.

Леопольд Кюнеберг, сын наместника Релингена и Тень его принца, оглядел собравшихся на площади людей. Перед десятком всадников в броне крестьяне, казалось, хотели сделаться меньше ростом, а он не собирался спешиваться перед ними.

Сержант представил поселянам их нового сеньора, и люди с оторопью смотрели на молодого командира, страшная слава которого бежала далеко впереди него.

Год назад эти люди опускались на колени перед Филиппом. Теперь они склонились перед ним, конечно же, не узнав того, кого…

Леопольд Кюнеберг привычно отогнал болезненные воспоминания. Те, кто были виновны, кормят собой земляных червей, а священник ему неподсуден.

И вообще, он приехал сюда не для того, чтобы карать или миловать. Он приехал, чтобы выяснить истину — где упокоилась невестка покойного Метлаха, и действительно ли она не родила.

Он не стал спрашивать у священника, не слышал ли тот о Метлахе и его отродье, а лишь коротко приказал проводить на могилу. Им осталось посетить всего две деревни, в одной из них они точно должны были найти место упокоения родни принца.

Леопольд Кюнеберг не верил священнику, уже раз преступившему закон, а тот смотрел со страхом на суровое лицо наследника Кюнеберга и лишь раз попытался запротестовать, когда молодой барон распорядился вскрыть могилу.

Лео пожал плечами. Его грех и его ответ, равно как и тех, кто мог солгать.

Крестьяне молчали, не смея противоречить приказу господина.

Только лишь косорылая девка, речами и сложением более напоминавшая солдата, чем благонравную девицу, попыталась им помешать и даже дала оплеуху одному из его людей, да так, что тот на ногах не устоял. Что ж, раз она не понимает, как должно вести себя с господином, после окончания дела он ей в подробностях разъяснит, что значит перечить сеньору. Жаль, не может он отдать ее своим людям на потеху — обещался быть милостивым, вот и держи слово, даже перед собой. Но шкуру с девки он спустить прикажет и в колодки велит забить, чтобы никому впредь спорить неповадно было.

Он не отвернулся и даже не прикрыл лицо ввиду полуистлевших останков. Внимательно изучил то, что показал могильщик. Тела младенца в гробу не было.

Он поборол искушение произнести слово «колдовство» и увидеть растерянность святого отца. В какой бы измене не был замешан Метлах, он был слишком близким родичем Филиппа.

Ах, ребенок умер, и его милости не о чем беспокоиться?

— Моя милость абсолютно спокойна. Да, я знаю, что священник мне неподсуден… Хотя лже-пасторов я вешаю. Впрочем, ты же верный сын церкви, и, конечно, я не собираюсь вмешиваться в дела церковных властей. Но ведь почтенный клирик не будет возражать против визита к епископу?

Трудно возражать человеку в доспехах с мечом на поясе и в сопровождении десяти солдат.

Лео приказал старосте вывести телегу для святого отца.

Оставалось велеть наказать дерзкую крестьянку, а она на его слова про кнут и колодки лишь зыркнула зло из-под платка, и тут он вспомнил…

Да, это же старостова девка, из-за перекошенного лица которой его тогда и потянули на костер!

«Колдовство», как же! Конечно, на пытку и расправу его отправили не из-за косой рожи этой шлюхи, а чтобы захапать их мызу, пока наследник покойного фон Виссена не опамятовал после смерти отца и свои права на владения не предъявил.

Что ж тогда-то на несправедливость слова ни молвила, а?!

Ненависть захлестнула горячей волной, лишая разума и заставляя забыть о своих же клятвах. И в ответ на дерзкий взгляд, оскалился по-волчьи, кивнув своим людям:

— Некогда тут возиться! В телегу бабу к попу под бок, — добавил еще несколько слов — грязных и злых.

Грузили девку с шутками, да прибаутками, как положено, веселясь начет «девки и попа».

Лео не мешал — злился по-прежнему, похабные речи не обрывал. Веру здесь меняли иной раз чаще, чем рубашки, и посмеяться над попом или пастором за грех не считали. А его солдаты вполне были довольны тем, что командир берет для них с собой бабу. Конечно для них, не себе же, сам только что сказал. Да и зачем ему крестьянка косоротая? Возьмет от девки своё, что господину положено, и им потом потешиться отдаст, вот какая крепкая, да сильная. А что рожа кривая, так рожу-то не видать будет…

Днем на привале Лео сидел мрачнее тучи. От гнева он уже отошел и теперь с досадой размышлял, что нужно было ему все-таки задержаться и ввалить девке кнута, оставив ее в деревне. А теперь что делать? Слова и шутки его людей сомнений не оставляли — они и не думали даже, что их командир будет в своих сгоряча сказанных словах сомневаться.

Так что, когда сержант попросился с ним на разговор от имени «общества», Лео сперва едва не вспылил, а потом подумал, что это удачный повод как-то договориться с солдатами насчет косорылой.

Карл Кюнеберг в сержанты и капралы пригласил к молодым военным из Барруа своих товарищей-ветеранов, а те скоро нанесли в армию старинные обычаи немецких наемников. Эти обычаи временами Лео злили, временами дивили, но он должен был признать, что с буйными головами так управляться намного легче. И пусть не по чину было сержанту заговаривать с полковником напрямую, это был старинный сослуживец отца, воевавший еще в те времена, когда Лео и на свете-то не было, и за это ему должна была быть поблажка.

Сержант пришел просить за девку. «Общество» просит отдать ее заике Готлибу — храброму солдату, после контузии только слегка заикающемуся, ну, тому, кого она по морде приголубила.

Лео даже удивиться не успел, да что удивиться — моргнуть! — как сержант принялся приводить ему доводы «за». Да из нее кампен-фрау получится любо-дорого! Боевая, крепкая, не визжит, не воет, лается только на них и даже слова похабные знает. Что по мордасам съездила, так Заика тоже может, уж как-нибудь не убьют они друг друга насмерть, зато потом и любовь крепче. А что рожа кривая — так с нее воду не пить, а то у них мало беззубых, да одноглазых баб. Зато и за ранами доглядит, и мертвяков обдерет, и с маркитантами сладит, а то Заику от его речей всяк обмануть норовит… А раненых прикалывать я ее сам научу!

Лео на слова сержанта молча кивнул — мол, продолжай, и подумал, что, пожалуй, так и будет лучше всего.

Сержант, ободренный кивком молодого человека, свою речь продолжил, не думая совершенно о том, что помощнику наместника всего Релингена его рассказ может быть неинтересен. Лео же стало занятно. Про кампен-фрау и каково их положение в армии он хоть и слышал, но в детали не вникал. Что ж теперь узнает про них побольше — лишних знаний не бывает!

Так что и окончание речи выслушал.

Мол, общество поступит с девкой по-честному, пусть командир не сомневается. К солдатским ласкам та не приучена, так что будут на нее жребий кидать, чтобы не обидеть. А потом за старания справят ей одежду, какую кампен-фрау положена — ну, не в этом же крестьянском убожестве ей ходить! И рубашки будут, и юбки цветные из шелка да бархата, и чулки, и туфли, и перчатки, и берет с пером, и оружие, чтобы за себя и за свое добро могла постоять, и кинжал добрый, и пистолет — пусть только командир дозволит, раз девка из его владений.

Командир дозволил. Не только дозволил, расцеловал бы и обнял сержанта от души, за то, что тот снял камень с его сердца, но вида от своей радости не показал, зато со строгостью в голосе велел девку не обижать, и дал ей от себя на обзаведения несколько серебряных монет.

Шума и свары от косорылой хвала Всевышнему не случилось, видно, та поняла, что лучшего от Лео Кюнеберга и его людей ей не дождаться, и он уже на следующее утро и думать о девке забыл и даже имя ее узнать не захотел.

Его забота была — наследник Метлаха, он размышлял, как бы разговорить попа, но тот упрямо молчал, и оставалось только надеяться, что князь-архиепископ с неразговорчивым священником церемониться не станет. Так и ехали двое наследников Метлаха — один по закону, другая по крови — бок о бок до самого Меца, не зная о том и не догадываясь друг о друге.

А Лео в пути вдруг сообразил, отчего он учил латынь по описаниям греческих и римских войн и сражений нынешнего времени. Отец его был скуповат и, прибрав к рукам то, что Метлах припас для своего отродья, не слишком задумывался над тем, что будущему юристу эти знания бесполезны. Но вот ведь как все повернулось — знания из тех книжек ему куда больше пригодились, чем своды законов, зазубренные в университете. Эх, скорее бы доехать до Меца и узнать, наконец, обо всем…

Князь-архиепископ принял юношу сразу, не томя ожиданием. Сердечно благословил его и его людей, и, хоть и удивился неурочному визиту, вида не подал. Видел, что молодой человек в нетерпении и хочет сказать что-то важное. Но нетерпение юного Кюнеберга заметно было только человеку опытному. Внешне Леопольд был спокоен, в манерах строг, в речах немногословен.

На сдержанные слова юного Кюнеберга о своих розысках, давших, наконец, результат, и на рассказ об упрямом священнике епископ только улыбнулся. Внучатый племянник нашел себе достойного соратника, способного твердостью и стойкостью укрепить решимость правителя Релингена. И вот теперь юноша, кажется, притащил с собой того, кто способен дать ответы на вопросы и наместника, и правителя княжества, и его преосвященства. Да, пусть барон Кюнеберг не сомневается, у епископа есть власть над сельским пастырем, как и есть те, кто может заставить заговорить даже камень. А вот Лео и его люди заслужили отдых, но скоро молодому человеку будет, что поведать своему принцу.

Через день епископ вновь давал аудиенцию седому юноше. На этот раз он был уже не так весел и любезен, но, скорее всего, немолодой епископ был просто утомлен беседой со святым отцом, оказавшимся весьма далеким от святости.

Впрочем — хвала Небесам! — преступник видел в Лео Кюнеберге лишь страшную тень пожилого барона и юного волка, не привыкшего щадить врагов. А Лео так и не понял, о ком говорил священник, когда уверял его, будто мальчик умер.

Да, они все уверились, что спасенный принцем юноша не пережил пытки — иначе он непременно возвратился бы за своим достоянием, а раз не вернулся, да и мать его через полгода исчезла, значит, и вспоминать не о ком. Священник был рад радешенек такому исходу — а кому охота вновь пережить страшное время мятежей?! — хотя, конечно, и вздохнул лицемерно о своей «ошибке».

Что ж, он заплатит за знание заточением. Главное, чтобы ни приемный сын Кюнеберга, ни Филипп не догадались, что тот, о ком преступный священник думал как об умершем, и Тень принца Релингена — один и тот же человек.

Епископ почти по-отечески благословил молодого офицера и сказал тому, что ни Карлу Кюнебергу, ни Филиппу более нет нужды беспокоиться о внуке Метлаха — мальчик и вправду умер и никому не причинит вреда. И священник также более никого не побеспокоит и не сможет смутить чьи-либо умы, признав права какого-нибудь самозванца.

Когда же юный Кюнеберг удалился, преосвященный Лодвейк с облегчением отер влажный лоб. Двое из знавших о внуке барона умерли, а один никогда не выйдет из стен монастырской тюрьмы. Оставалась ещё женщина, но и её от мира укрывали монастырские стены. И, судя по всему, она не собиралась открывать названному сыну тайну его рождения. Иначе Леопольд Кюнеберг сейчас стоял бы не перед ним, а перед императором. Да и зачем, если рассуждать здраво, все это было бы ей нужно?

Так утешал себя преосвященный Лодвейк, не желавший в глубине души причинять вред женщине, уже дважды лишившейся единственного ребенка. Конечно, он присмотрит за кормилицей Лео и, если его мысли верны, пусть всё идет, как идёт.

Лодвейк фон Виссен упокоился с миром, а Леопольд фон Кюнеберг и впредь будет Тенью его племянника.

Глава 3. Изменник

Наместник Релингена, барон Кюнеберг с удовольствием пробежал взглядом письмо правителя Низинных Земель. Граф Гента и сеньор Влиланда, господин де Бретей выражал полную готовность поддерживать своих соседей, заключить союзнический договор с юным принцем и оказать любую помощь, какая только понадобится Филиппу Релингену.

За полтора года, что Филипп Релинген правил княжеством, они сумели навести порядок в этих землях. Разбойники, считавшиеся себя вольными отрядами, и вольные отряды, ведущие себя как разбойники, сперва довольно легкомысленно отнеслись к рейдам молодых дворян, прибывших из Бар-сюр-Орнена вместе с принцем, однако свою ошибку осознали быстро. Молодость бесстрашна, безжалостна и решительна, а уж когда эти замечательные качества подкреплены идеей борьбы за благое дело, кто может устоять? Да и немецким ветеранам, по старой памяти собранным Кюнебергом по окрестным землям обещаниями земельных наделов и выгодных браков — релингенским вдовам грех было жаловаться на наместника — противостоять было трудно. Его волчата под рукой юного принца учились быстро, превращаясь в подающих надежды молодых волков, и Карл еще раз с удовольствием перечитал письмо Александра де Бретея. Скоро им тоже будет, что предложить в качестве поддержки Нидерландам, и, в конце концов, весьма неплохо, когда сын твоего друга прикрывает тебе спину. «Волки Барруа» становились серьезной силой в Релингене и окрестных землях.

Письмо нужно было показать Филиппу, а еще очень убедительно поговорить с принцем, кажется, как-то совсем не вовремя увлекшимся идеей союза с крестным. Следовало предостеречь сына мадам Аньес от удушающей дружбы Испании, более напоминающей ошейник и поводок, чем отношения равных. К счастью, у него был Лео.

Спасенный им мальчик оказался не только хорошим фехтовальщиком — такого способного ученика у него не было со времени занятий с принцем Георгом. Юноша был еще и блестяще образован, даже более образован, чем Карл, постигавший науку управления в качестве охранника юной инфанты.

Филипп позволил ему усыновить Лео. Филипп приблизил к себе его приемного сына. За год Лео стал для Филиппа большим, чем просто телохранителем, и теперь Карл думал, что вдвоем с Тенью молодого правителя, они непременно убедят юного принца принять верное решение в пользу Низинных Земель и их дружбы. Не может же Лео, с его умом и образованностью не понимать очевидного…

В приемном зале замка Хаузен Филипп выслушивал доклады двух покрытых грязью и пороховой гарью молодых людей. Судя по довольным лицам присутствующих, вести были благие, и Карл, несомненно, присоединился бы к общему радостному настроению, если бы мгновенье спустя не сообразил, что и немецкий, и фламандский офицеры докладывают принцу на испанском.

Наместник Релингена нахмурился. Филипп был упрям — весь в родителей! — и, кажется, пока он болел и не появлялся в замке, юный правитель княжества только укрепился в идее губительного для независимости княжества союза. Следовало как можно скорее развеять этот морок. Карл знал, как обходителен и обаятелен может быть король Испании, и как искусно его советники умеют играть на чувствах юных принцев — да тот же герцог Арсхот! Не случайно он не понравился Карлу с первого взгляда — он мгновенно почувствовал Змея Искусителя.

Филипп приветствовал своего наставника стоя, молодые офицеры, составлявшие его свиту, почтительно поклонились. Приемный сын Кюнеберга с фамильной шпагой на поясе вошел вслед за наместником и остановился в шаге от своего принца, и от него приемному отцу достался не только поклон, но и искренняя улыбка. И с той же улыбкой молодой офицер поведал, что он позаботился о том, чтобы подданные его высочества были полностью осведомлены об избавлении их земель от разбойников. Отныне им больше нет нужды бояться за свою жизнь, имущество и честь жен и дочерей, потому что с одной лишь головой на колу заниматься разбоем несколько затруднительно…

Свою Тень Филипп обнял. А потом с абсолютно довольным видом юный принц поведал старому барону об окончательном разгроме разбойничьих отрядов, а также о том, что с этого дня его сын будет генерал-капитаном замковой стражи.

Карл Кюнеберг поблагодарил своего государя сдержанно. Радостная часть аудиенции, кажется, завершилась, и его принцу следовало выслушать уже не праздничные, но не менее полезные для Релингена речи.

— Ваше высочество, Нидерланды предлагают нам союз и помощь, и я хотел бы обсудить это с вами наедине, — Карл перешел на-немецкий, полагая, что его воспитанник правильно поймет своего советника.

Филипп потребовал говорить по-испански. Резко и нетерпимо, так, словно разговаривал с провинившимся офицером, а не со своим старым наставником.

Молодые люди из свиты принца как один перестали перешептываться, улыбки погасли, в зале повисла тишина. Лео нахмурился и сделал шаг вперед, положив руку на эфес шпаги.

Наместник Релингена поведал о письме Бретея. По-испански, значит, по-испански. Он вновь попросил принца о личной беседе.

— Бретей?! Ты переписываешься с Бретеем?!

Неизвестно, что вызвало большее изумление Кюнеберга — полный отвращения и ненависти тон молодого принца или то, что тот в волнении забыл о своем приказе, заговорив по-немецки. Правда, спустя миг юноша овладел собой.

— Бретей, значит? А разве я не запретил переговоры с Бретеем? Скажите, наместник, как назвать человека, который состоит в переписке с врагом своего государя?

Карл остолбенело замолчал. Филипп никогда прямо не запрещал писать правителю соседней страны, вернее, как-то сообщил, что не хочет, чтобы кто-либо из близких ему людей поддерживал отношения с «этим выскочкой и кондотьером». Но «не хочу» и «запрещаю» — это ведь разные вещи, так? И даже если Филипп по каким-то причинам невзлюбил друга и родственника своего отца, как это может повлиять на необходимую для обеих стран дипломатическую переписку наместника и регента двух соседних государств?

Юный принц воспользовался паузой в разговоре.

— Это называется мятеж и измена, — громко и четко заявил Филипп Релинген.

И как будто со стороны Карл Кюнеберг увидел, что его приемный сын — спасенный им мальчик, которому он отдал свое имя и свою фамильную шпагу! — с непроницаемым лицом зовет стражу, одновременно обнажая клинок.

Филипп бросил взгляд на свою Тень и кивнул. Кажется, он был очень доволен выбором молодого советника. Но все-таки остановил Лео взмахом руки. Шпага вернулась на место.

— Впрочем, к вам, дорогой барон, это, конечно же, не относится. Боюсь, вы слишком устали от государственных дел и не вполне оправились от болезни, так что путаете друзей и врагов, добро и зло и даже родной вам язык забыли. Думаю, вам пора отойти от государственных дел — они излишне тяготят вас.

Филипп решил проявить великодушие. Филипп решил проявить милосердие. Он не стал требовать от Кюнеберга сложить оружие, вернуть цепь и печать наместника, а всего лишь попросил Лео выделить людей «сопроводить его отца домой и обеспечить ему охрану».

Лео пришел на третий день. Карл подготовился к визиту сына: проверил завещание — кроме Тени принца других наследников у барона не было, собрал в шкатулку регалии наместника, поговорил со священником… Исповедь вышла долгой, но отпущение грехов он получил, написал несколько писем — кто их отправит, старый советник знал. Кому бы ни служил его приемный сын, последняя воля отца — это свято.

Юноша коротко пояснил, что пришел за печатью и очень сожалеет о болезни отца. Но за его здоровье он непременно станет молиться.

Это что — издевка? Карл Кюнеберг не сразу, но понял, что его приемный сын легко подбирал слова, позволяющие пристойно обозначить все что угодно.

— Мы оба знаем, для чего вы здесь, Леопольд. Моя болезнь внезапно стала смертельной, не так ли?

В умении подбирать слова старому барону было далеко до Тени принца, но он довольно времени провел подле владетельных особ и тоже научился подбирать обтекаемые выражения для обозначения вопросов жизни и смерти.

Юноша вспыхнул как порох, залился краской:

— Как вы могли подумать, отец, что я забудусь настолько, что предам священные узы, связывающие нас!!!

Карл Кюнеберг непривычно грустно для себя взглянул на искренне расстроенного приемного сына. «Ты уже предал эти узы, мальчик, а еще ты предал дело тех, кто защищал независимость этого княжества последние полсотни лет». Но вслух сказал другое:

— Коль скоро вы вспомнили об этих узах, примите совет от вашего старого отца. Постарайтесь научиться отличать дружбу от лести, союз от кабалы, искренность от лицемерия. Испания никогда и никому не становилась другом. Их священные клятвы для тех, кто не имеет в своем гербе льва Леона или башню Кастилии, не значат ничего. Постарайтесь, когда меня не станет и вас некому будет защитить, не оказаться со своим принцем на эшафоте. Дайте мне слово, что сделаете все, чтобы этого не случилось.

Лео молчал.

Карл и представить себе не мог, что молодой человек в этот момент размышлял о том, что он не станет омрачать остаток жизни своего приемного отца горькой правдой об истинном облике коварного Бретея, опутавшего паутиной лжи старших Релингенов и преданных им людей и желающего погубить молодого принца.

Старый барон тоже молчал. Два дорогих его сердцу мальчика совершали ошибку, готовясь сунуть голову в пасть тигра, а он был слишком стар, чтобы этому помешать. Филипп Испанский с привычной готовностью уничтожает тех, кто вызывает его разочарование и неудовольствие. Оставалось надеяться, что познакомившись с мрачными законами и обычаями Вальядолида, Филипп и Лео вернутся в Релинген с абсолютной уверенностью в необходимости союза с Нидерландами, а их княжество слишком далеко от Испании, чтобы ощутить на себе гнев ее короля и ярость ее вторжения. Вот только Испанская дорога никуда не делась, — с тревогой и страхом подумал Карл.

Молчание становилось тягостным, но отцу и сыну нечего было сказать друг другу.

Они неловко попрощались, и Карл удивился, как чуждо и отстраненно для каждого из них звучат обычно теплые слова.

Лео не стал ничего обещать приемному отцу. Юноша поклонился, взял шкатулку, испытывая понятную неловкость, чуть не выронил ее, попытался скрыть эту неловкость, посетовав на тяжесть… Еще поклонился. Вышел.

«Ты скоро поймешь, какая эта тяжесть — быть наместником и отвечать за все», — подумал старый барон и позволил себе, наконец, провалиться в забытьё.

Глава 4. Послесловие

Они сидели рядом, смотрели на шкатулку и ощущали полную опустошенность.

Им больше не на кого было опереться. Не с кем посоветоваться. Даже поплакаться было некому. Они остались одни. Двое мальчишек — чего уж обманывать себе! — а вовсе не принц и его наместник. Двое мальчишек, на плечи которых свалилась невыносимая тяжесть. Двое мальчишек, от которых отвернулись отцы ради благополучия и славы лжеца и негодяя.

Воздуха не хватало, своды замка давили, и обоим казалось, будто они раньше времени сошли в каменную крипту старого собора. И тогда Филипп крикнул подать лошадей — самых резвых, самых выносливых, а потом они неслись вскачь, не разбирая дороги, даже без свиты и слуг. Да и кого им было бояться, если всех разбойников они уже извели?

На вершине горы дышать было легче. Ветер обдувал гудящие головы, и они стояли под куполом небес — одни в целом свете, брошенные и забытые, так им казалось. Молча уселись на обломках разрушенной в незапамятные времена стены. Камень был горячим, и Филипп с Лео сидели бок о бок, любуясь на раскинувшейся перед ними Релинген. Эти леса, пашни, горы и реки принадлежали им, а больше у них не было ничего. Только земля и они двое.

— Помирись с отцом, — заговорил Филипп, и Лео молча кивнул. — Если подумать, он вовсе не так уж и виноват — ты даже не представляешь, как Бретей умеет задурить голову.

И опять они молчали.

— Ты его не видел… А я… если бы я верил в колдовство, то сказал бы, что это оно…

Лео Кюнеберг вскинул голову.

— Да знаю я, знаю, что колдовства не существует! — продолжал Филипп. — Отец мне все разъяснил… Бретей, кстати, тоже… Знаешь, колдовство — это только мошенничество и всегда корысть. Вот это все про него. Он может убедить любого. Вот, вроде, и понимаешь, что он неправ, а все равно хочется верить. Ты представляешь, он даже в простолюдина не стеснялся переодеваться ради своих интриг… Его ничего не остановит!

— Я клянусь…

— Мы клянемся! — перебил свою Тень принц. — Спасем нашим отцов, разрушим козни негодяя, и обязательно победим!

Они больше не колебались. По древнему обычаю смешали кровь, не просто соратники — братья. Обнялись, скрепляя свой союз.

На душе стало легко. Солнце ласково касалось своими лучами земли Релингена, и среди тишины они неожиданно расслышали стрекотание кузнечиков.

Приближался сезон охоты. Охоты, в которой им не понадобятся ни свора, ни ловчие птицы, ни загонщика, ни егеря.

Самая важная охота в их жизни — охота на Бретея!

Спасибо за чтение

Вернуться к книге