Разбор трех статей, помёщенных в записках Наполеона, Денисом Давыдовым

Глава 1

Разбор трех статей, помёщенных в записках Наполеона,

Денисом Давыдовым

Москва

Типография Семёна Селивановского

1825 г.

Оригинальный текст с сайта http://az.lib.ru/d/dawydow_d_w/text_0170oldorfo.shtml

Литературная обработка и адаптация к современному русскому языку Наумов-Готман С.В. 2021 г.

Недавно случилось мне читать Записки Наполеона. Владетель сей любопытной книги ссудил меня ею на короткое время: он спешил в путь далекий, невозвратный.

Я сдержал слово и, несмотря на пролётное чтение, успел вполне насладиться и смелыми очерками, и живописными картинами, и неожиданными мыслями и выражениями, и вообще какою-то воинственною оригинальностью пера сего чудесного человека. Смело можно сказать, что Наполеон явился на новом для него поприще, каковым бывал он на поле брани: везде исполин мысли, везде со своим собственным, цельным характером — но увы! и в том и в другом случае, играя легковерием людей, он представляет им обстоятельства и события так, как хочет, чтоб они их видели, a не такими, какие они в существе своём. Может быть, он считал средство сие как самое действенное, чтобы увлекать умы за колесницею победителя: но Поэт в душе, порабощённый сам увлекательным воображением своим, он мало-помалу уверил себя в истине всех ложных сказаний, им же самим вымышленных и для заблуждения других обнародованных. Так Руссо любил идеальную Юлию, как существо живое и его любившее, так пламенный Тассо уверился, наконец, что битвы под стенами Иерусалима происходили не иначе, как они изображались им в бессмертном его творении.

Я могу ошибаться, но правдоподобность на стороне моего мнения: смотрите, как решительно, с каким нетерпением, можно сказать, с какою досадою Наполеон опровергает в Записках своих неоспоримые доказательства и деяния, всему свету известные!.. Притворство не имеет подобных порывов. Впрочем, какая бы ни была причина неосновательным описаниям, разбросанным по сей сокровищнице военных и политических наблюдений — причина не оправдывает следствия, и мы не без удивления видим, как новый историк, опровергая и уничтожая описания подвигов тех войск и военачальников, которые против него сражались, касается, наконец, и до службы Русских Партизан.

«Ни один больной, — говорит он, — ни один отстранившийся (беглый солдат, бродяга – прим. ред.), ни одна эстафета (конный курьер, почтальон – прим. ред.), ни один подвоз не были взяты в течение сей кампании от Майнца до Москвы; не проходило дня без получения известия из Франции, не проходило дня без того, чтобы Париж не получал писем из армии…»

{Pas un malade, pas un homme isolé, pas une estafette, pas un convoi n'ont été enlevés pendant cette campagne, depuis Mayence jusqu'à Moscou; on n'a pas été un jour sans recevoir des nouvelles de France; Taris n'a pas été un jour sans recevoir des lettres de l'armée. Tom. II pag: 98.}

Потом через четырнадцать страниц он говорит:

«Во время движения на Москву [он] никогда не имел в тылу своём неприятеля. Во время двадцатидневного пребывания [его] в сей столице ни одна эстафета, ни один подвоз с зарядами не были перехвачены, ни один почтовый укреплённый дом (таковой находился на каждом посту) не был атакован; артиллерийские подвозы и военные экипажи доходили беспрепятственно».

{Dans sa marche sur Moscou il n'a jamais eu l'ennemi sur ses derrières. Pendant les vingt jours qu'il a séjourné dans cette capitale, pas une estafette, pas un conѵоі d'artillerie n'a été intercepté, pas une maison de station retranchée (il y en avoit à tous les postes) n'a été attaquée; les convois d'artillerie et d'équipages militaires arrivèrent sans accidents. –Tom: II. pag: 112.}

И наконец, через семь страниц далее опять обращается к тому же предмету и повторяет:

«Во время Австерлицкой, Иенской, Фридландской и Московской кампаний ни одна эстафета не была перехвачена, ни один обоз с больными не был взят; не проходило ни одного дня, чтобы главная квартира не получала известия из Парижа».

{Pendant les campagnes d'Austerlitz, d'Jéna, de Fried-land, de Moscou, pas une estafette ne fut interceptée, pas un convoi de malades ne fut pris; on n'a pas été un seul jour au quartier-général sans nouvelles de Paris, –Tom: II. pag: 119.}

Слова, упавшие с такой высоты, — уже не есть шипение раздражённой посредственности, столь давно преследующей Партизан наших — это удары Юпитера; звук их может увековечиться в общем мнении, как увековечились в нём все те ложные предания, кои равнодушие людей поленилось исследовать, повторяя беспечно то, что уже другими сказано.

Я один из обвиняемых. Честь вооружает меня против нареканий ужасных, сокрушительных, может быть, неотразимых. Но что делать? новым Леонидом иду на громады Ксеркса! Мнение моё о Партизанской моей службе не равняется с тем вниманием, коим почли её мои соотчичи (соотечественники – прим. ред.); однако оно не упадёт и до презрения. Я скажу более: я считаю себя рождённым единственно для рокового 1812 года, но рождённым подобно тому рядовому солдату, который в дыму и в сумятице Бородинской битвы, стреляя наудачу, убил десяток французов. Как ни мало употребил он на то и знания, и дарования, при всём том судьба определила его уменьшитъ неприятельскую армию десятью человеками и тем содействовать своим товарищам в общем её истреблении.

Так я думаю о себе, уменьшив неприятельскую армию по мере способов, предоставленных мне начальством, и способностей, данных мне природою.

В воле Наполеона налагать в числе прочих и на меня проклятие за пролитую кровь его воинов — но не отнимай он у меня дел моих, не стирай с сабли моей кровавых обрызгов, сих отпечатков чести, купленных трудами и ежеминутною жертвою жизни... Это моя собственность, это мой участок в славе земляков моих, тем для меня драгоценнее, что он один возвышается на моей жизни, бесплодной в своей юности и в наклонности своей ничего для честолюбия не обещающей. Но какой избрать способ к защите сей собственности?

Предать известности эфирные строки моих собственных Записок в надежде, что они затмят во мнении людей неизгладимое начертание чрезвычайного человека, было бы верх дерзости, смешной и бесполезной, да и кто возьмёт на себя труд читать описание, поступившее в область вымыслов с тех пор, как клеймо отвержения горит на каждом листе его?

Опровергнуть падшие на Партизан наших нарекания доказательствами, которые были бы основательнее нареканий; но где найти для сего документы? Постараемся отыскать их:

В бюллетенях Французской армии, как известно, самим Наполеоном сочинённых.

В Монитёре, в сём единственном официальном журнале Французского Правительства.

В письмах Маршала Бершье к начальникам корпусов большой армии.

В отбитых y неприятеля бумагах, хранящихся в Главном Штабе ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА.

И в тех описаниях Русской кампании, коих сочинителей нельзя упрекнуть в пристрастии к нашему войску.

Вот арсенал, откуда я изберу оружие мое — кажется, оно будет самое действенное.

Наполеон говорит: «Во время Австерилицкой, Иенской и Фридландской кампаний {я намеренно опускаю слово и Московской, дабы говорить о сей кампании особо}, ни одна эстафета не была перехвачена, ни один обоз с больными не был взят; не проходило дня, чтобы армия не получала известия из Парижа».

Правда, что в кампаниях Австерлицкой и Иенской мы не слыхали ни об одном Партизанском покушении. Я полагаю причиною сему бездействию оцепенение Австрийских и Прусских военачальников от понесённых ими решительных поражений при самом открытии обеих кампаний. Оцепенение сие столь сильно охватило самые твёрдые души, что сам Блюхер, подобно прочим Прусским Генералам, не постыдился положить оружие в Раткове, имея под командою своею 54 эскадрона сверх 33 батальонов, с коими он мог, видя беду неминуемую, броситься к Гамбургу или к Лауенбургу и, перейдя Эльбу, долго наносить неприятельской армии чувствительнейшие удары Партизанскою войною. Я уверен, что будь отсрочка Иенскому сражению на столько времени, сколько нужно было, чтобы Прусское войско несколько приобвыкло к разнообразию военных случайностей, то не только Блюхер, но и Генералы менее его одарённые мужеством и духом предприятия, и они обратились бы к сему последнему средству погибающей храбрости и извлекли бы из него неожиданную пользу для отечества. Как бы то ни было, но слова Наполеона на счёт кампаний Австерлицкой и Иенской относительно к Партизанскому действию справедливы и не подлежат ни малейшему возражению.

Нельзя того же сказать о так называемой им Фридландской кампании (что мы называем Кампанией 1807 года в восточной Пруссии).

Хотя Партизанские удары в означенной кампании были плодом только частных внушений, a не соображениями главного начальства, и потому совершались, так сказать, на выдержку и без связи между собою, — однако удары сии существовали, в чём служат порукою (подтверждают – прим. ред.) сами бюллетени и Монитёр, — архивы истины относительно признания в неудачах Французской армии. — Чтобы в точности определить важность одной из перехваченных депешей в сей кампании, я выпишу из самых Записок Наполеона собственные слова его, весьма справедливо изображающие бедственное положение, коему подверглась бы армия наша, если депеша сия дошла бы до своего назначения. Между тем они принесут нам и другую услугу: в них мы увидим явное противоречие удостоверению, в той же книге изложенному и которое я оспориваю: «После сражения при Пультуске в декабре 1806 года командовавший Российской армией Генерал Бенингсен выступил к нижней Висле с тем, чтобы напасть на Маршала Принца Понте-Корво (Бернадота), занимавшего Эльбинг. Наполеон оставил Варшаву 13(25) января 1807 года, сосредоточил армию в Вилленберге и двинулся на левый фланг Русских в намерении опрокинуть их на Фриш-Гаф; снег и лёд покрывали землю; Бенингсенова армия находилась в крайней опасности; уже Французская армия достигала до её тыла, как вдруг козаки схватили Офицера Главного Штаба Принца Невшательского (Бертье). Взятые при нём депеши известили о движении. Бенингсен, испуганный, поспешно стянулся к Аленштейну».

{Après la bataille de Pultusk eu décembre 1806, le général Benigsen commandant l'armée russe, marcha sur la basse Vistule, pour attaquer le maréchal prince de Ponte -- Corvo qui occupait Elbing. Napoléon partit de Varsovie le 25 Janvier 1807, réunit son armée à Willenberg, marcha sur le flanc gauche des Russes pour les jet ter dans le Frisch-Haff: la terre était couverte de neige et de glace; Tannée de Benigsen était fort compromise; déjà l'armée franèaise gagnait ses derrières lorsque les cosaques prirent un officier d'état-major du Prince de Neuchâtel. Ses dépêches démasquèrent îe mouvement. Benigsen effrayé se reploya en toute hâte sur Allenstein... --Tom. II pag: 55.}

Вот, что объявлено было о том же в Монитёре:

«Французская армия ещё не трогалась с места, все другие корпуса оставались на своих квартирах в совершенном безопасении (безопасности – прим. ред.). Они медлили для того, чтобы действия неприятеля более обрисовались, и боялись малейшим движением обратить внимание его на бедствия, коим он подвергался».

«Между тем движение Русских прояснялось каждый день более и более. Они прошли Остероде и вступили в Либаву. Тогда по сигналу, поданному во Французской главной квартире, войска поднялись и совокупно устремились на левый фланг неприятеля, в намерении зайти ему в тыл. Но на войне встречаются обстоятельства, не подвластные расчётам! Офицер, принадлежащий Главному Штабу, послан был к Принцу Понте-Корво с описанием движения войск Французской армии. Начальник Главного Штаба извещал Принца о намерении Императора и предписывал ему отступать до самого Торна, дабы заманить далее неприятеля. Офицер сей был схвачен козаками и не успел разорвать депеши свои. И так Российский Генерал узнал заблаговременно об опасности, которая постигла бы его через 48 часов. Сие способствовало ему прибыть 22 января (5 февраля) со всей армией в Алентшейн и встретить в боевом порядке шедшую по сему пути Французскую армию. Таковое обстоятельство показалось неизъяснимым, тайна открылась на другой только день, когда узнали, что посланный Офицер был взят неприятелем и не успел сжечь депеши».

{L'année franèaise ne bougeoit pas encore; tous les antres corps restoient dans la plus profonde sécurité dans leurs quartiers. On vouloit voir se dessiner davantage les mouvemens de l'ennemi, et on craignoit par un prompt mouvement, de lui donner l'éveil sur les dangers où il alîoit se trouver.

Cependant les mouvemens des Russes acquérant tous les jours une nouvelle certitude, leur armée ayant déjà dépassé Osterode et se trouvant sur Lobau, le signal lut donné au quartier-général franèais; en peu d'instans les quartiers furent levés, les troupes réunies et dirigées en masse sur le flanc gauche de l'ennemi, de manière à le tourner. Mais la geurre a des événe-mens qui échappent aux calculs. Un adjoint à l'état-major portoit au prince de Ponte-Corvo Tordre de marche de l'armée franèaise. Le Major-général lui fai-soit connoitre le projet de L'Empereur, et lui ovdon-noit de battre en retraite jusqu' auprès de Thorn, pour attirer davantage l'ennemi. Cet officier fut pris par les Cosaques. Il n'eut pas le temps de déchirer ses dépêches. Le général russe connut dés-lors tout le danger de sa position, et apprit sur-le-champ ce qu'il n'auroit connu que 48 heures plus tard. Il se trouva le 3 à Allenstein, où il savoit que l'armée franèaise devoit arriver, rangé en bataille avec toute son armée réunie. Cet événement inattendu parut inconcevable, et on n'en eut l'explication que le lendemain, lorsqu'on sut que l'officier qui avoit été pris n'avoit pas blûlé les dépêches...}

Монитёр заключает статью сию повторением:

«Она [русская армия] была бы истреблёна, если бы офицер, посланный к Принцу Понте-Корво с депешами, сжег их; ибо всё было так разочтено, чтобы неприятель не прежде 48 часов мог известиться о том, что узнал по сим депешам. Российская армия избежала гибели посредством одного из тех происшествий, которые предоставлены случаю, дабы напоминать людям, что он вмешивается во все соображения, во все события — и что если решительные удары, истребляющие армию и преобразующие ход кампании, есть плоды опытности и гения, то не менее того они нуждаются и в содействии случая».

{Il (l'ennemi) eut été détruit si l'officier porteur des dépêches pour le prince de Ponte-Corvo, les eut brûlées; car tout étoit calculé pour que l'ennemi ne comprit que 48 heures plus tard ce qu'il apprit par ces dépêches. L'armée russe a échappé à sa perte par un de ces événemens que se reserve le hazard pour rappeler aux hommes qu'il est pour quelque chose dans tous les calculs, dans tous les événemens; et que les grands résultats qui détruisent une armée et changent la face d'une campagne, sont sans doute le fruit de l'expérience et du génie, mais qu'ils ont besoin d'ètro secondés par lui. – Moniteur de 1807.}

Таковой курьер стоит ста эстафет, часто привозивших известия о сплетнях Парижских актёров или о пустословии Брутов-болтунов, витийствующих по углам кофейных домов и чердаков Пале-Рояля.

В течение сей кампании были взяты и другие курьеры, между коими находился известный Императорский ординарец Монтескью; — но так как о них не было упомянуто в официальных бумагах, то и я о них умалчиваю. Относительно же больных известно, что при нападении на корпус Маршала Нея 24 мая при Гутштате и 25 при Анкендорфе не только больные сего корпуса, но и обозы, парк, канцелярия и собственные экипажи Маршала достались в добычу козакам Платова (“козак” устар.= совр. “казак” – прим. ред.), переплывшим через Алле, a потом и через Пасаргу. В доказательство тому, что они действовали в тылу неприятеля, служит 78 бюллетень Французской армии, в коем сказано о деле при Анкендорфе: «Наш урон состоял в 160 человеках убитых, 200 раненых и 250 взятых в плен. Большая часть последних были схвачены козаками, которые утром перед атакой пришли в тыл армии».

{Notre perte a été de cent soixante hommes tués, deux cents blessés et deux cents cinquante laits prisonniers. Ceux-ci ont été, pour la plupart, enlevés par les Casaques qui, le matin de l'attaque, s'étaient portés sur les derrières de l'armée...78 bulletin, Heilsberg. 12 Juin 1807.}

Из сего видно, что отряд Платова, составленный из десяти казачьих полков, Павлоградского Гусарского, 1-го Егерьского и двенадцати орудий конной артиллерии, прежде атаки ещё пришел в тыл 14-ти тысячному корпусу, внезапно атакованному с трёх сторон 80-ти тысячной армией. Спрашиваю всякого истинно военного человека, мог ли Платов не похитить всё то, что находилось на самом удобнейшем месте для похищения? И впрямь, если уже там взяты все находившиеся при корпусе важнейшие бумаги, кои и поныне хранятся y Генерала Бенингсена, если, по словам самого бюллетеня, там же взяты и 250 здоровых солдат, то каким же способом могли избежать той же участи транспорты больных? Их перемещать было не легче самих артиллерийских парков и провиантских фур, которые, не имея времени заранее убраться от внезапной атаки в отдалённое и безопасное место, попались также в руки летучему корпусу Атамана.

Впрочем, зачем привязываться к словам? Намерение Наполеона очевидно: говоря о беспрепятственном ходе эстафет и о неприкосновенности больных его, он не столько имел в виду эстафеты и больных, сколько доказывал, что в течение сей кампании все затыльные (тыловые – прим. ред.) части его армии были недоступны и что от них войска наши ничего не отбили. Вот сущность обвинения; и так прибавим к сему следующее:

В одном из бюллетеней сказано: «Генерал Виктор» (он командовал тогда 2-м корпусом большой армии) «проездом в Штетин был с адъютантом своим схвачен партией (от “party”=”часть целого”, ”часть армии”, т.е. партизанами – прим. ред.), производившей в той стороне поиски и состоявшей из 25 гусар».

{Le Général Victor se rendant à Stetjn, et étant en voilure avec son aide-de-camp et un domestique, a été enlevé par un parti de vingt cinq hussards qui battoient le pays. – 53 bulletin. Warsovie 22 Ianv: 1807.}

В другом: «В стороне Вилленберга три тысячи Русских пленных были освобождены партией, состоявшей из 1000 козаков».

{Du côté de Willenberg, trois mille prisonniers russes ont été délivrés par un parti de raille Cosaques. – 60 bulletin, P: Eilau 17, Fevr: 1807.}

Тут нужно замечание: пленные были освобождены не козаками, a Киевским драгунским полком под командованием Генерал-Майора Львова. Генерал послан был для этой цели из отряда Седморацкого, занимавшего Йоганисбург. Он пришёл в тыл Французской армии во время движения оной к Прейсиш-Эйлау и, отбив в окрестностях Вилленберга не 3000 Русских, a до 5000 Прусских и Русских пленных, ведённых из армии в Варшаву, невредимо возвратился с ними в Иоганисбург.

Если этого недовольно, то вот ещё случай, служащий мне сильнейшею подпорою.

13го января Бернадот разбил наш авангард под Морунгеном и до глубокой ночи преследовал оный к Либштату, не заботясь о первом местечке, оставшемся в тылу победительного корпуса и прикрытым самим наступательным движением оного. К несчастию Французского Маршала, того же числа к вечеру прибыли в С. Лоокен полки Сумской гусарской и Курляндской драгунской под командованием: первый Графом Петром П. Паленом, a последний Флигель-Адъютантом Князем Михайлом Долгоруким. Приметя, что пушечный гул более и более подвигается к Либштату, Пален счёл за стыд оставаться в бездействии тогда, как другие дерутся, и рассудил самовольно пуститься в тыл Французского корпуса. Между тем, дабы не оставить пустым занятый им пункт, который мог входить в состав дальнейших предначертаний главного начальства — он в отважности соединил и благоразумие — взяв из всего отряда только 3 эскадрона драгун и 2 эскадрона гусар, с коими помчался на Экерсдорф и Гимельфорт и прибыл в глубокую ночь к Морунгену, упразднённому от войск, но заставленному тяжестями Французского корпуса. Пален и Долгорукий не медля ворвались в улицы и разбудили остриём и выстрелами стражу корпусной квартиры, покоившуюся под покровом победы. Всё, что ни находилось в Морунгене, всё попалось в руки эскадронам нашим, так что 15 числа, когда Бернадот вследствие наступательного на него движения всей нашей армии, возвратился с корпусом своим в Морунген, то не нашел в нём ничего, кроме одних мёртвых тел, изрубленных повозок и носимых ветром бумаг его Канцелярии. От карет и верховых лошадей до последней рубахи Бернадота — всё досталось в добычу предприимчивым исполнителям сего подвига. {Сущность дела сего взята из журнала донесений Главнокомандующего Государю Императору; некоторые подробности оного собраны мною на месте сражения.}

Сим мог бы я заключить возражения насчёт 1807 года кампании; но справедливость требует, чтобы я не умолчал и о собственном нашем неумении извлечь всю пользу, которую представляли нам огромные полчища, прибывшие в армию с берегов Дона, Кубани и Урала. И подлинно, исключая удары, мною упомянутые, из коих только два принадлежат козакам, вся служба их ограничилась содержанием передовой стражи и действием на одной черте с линейными войсками — действием совершенно разнородным с их склонностями, сковывающим и подвижность, и сноровку, и хитрость — главные качества всякого воинственного народа, коего методические уставы ещё не заключили в графы Европейского однообразия.

Отряд Атамана Платова состоял, как я уже сказал выше, из полков: десяти козачьих, одного гусарского, одного егерского и 12 орудий конной артиллерии; какое было назначение оному?

До марта месяца отряд Платова находился в авангарде главной армии, от 1 марта до 24 мая он составлял при Пасенгейме связь главной армии с корпусом, действовавшим на Нарве, a потом до Тильзита он не выходил из состава боевой линии той же главной армии. Какая произошла из сего польза? Никакой, или весьма скудная: козацкое войско било, было бито, нападало, отступало и, наконец, отступило до Тильзита вместе с прочими войсками армии — но, Боже мой! какое представлялось ему поле для развития его природной удачи!

По сию черту возражения мои относились к кампании, до которой Наполеон коснулся только мимоходом; теперь приступаю к той, в коей набеги и поиски вступили в состав общего предначертания главного начальства и, нанеся чувствительнейшие удары неприятелю, обратили на себя особенное внимание Наполеона.

Станем отвечать по статьям:

Во время движения на Москву, он никогда не имел в тылу своем неприятеля.

Тут представляется некоторое затруднение. Как разуметь слова: dans sa marche sur Moscou, вo время Московского похода т. е. во время Московской кампании, или во время движения на Москву? По последнему смыслу Наполеон прав, ибо до вступления его в столицу лёгкая конница наша содержала только передовую стражу, a Партизанской войны ещё не было. Первый наезд оказался при Царёве-Займище 2 сентября в самый день занятия Москвы, a второй 9 сентября при с. Перхушкове. Я бы держался последнего смысла и, следовательно, не приступил бы к возражению, если бы сам Историк, продолжая говорить о том же предмете, не уничтожил сего смысла следующими словами: ни один подвоз не был взят в течение сей кампании; во время Московской кампании ни одна эстафета не была перехвачена, и пр. Доказательство, что он имел в виду всю кампанию, т. е. действие от Немана до Москвы, пребывание в Москве и отступление из сей столицы до Немана.

По решении сей задачи, надлежит объяснить и следующую: он не имел в тылу своём неприятеля. Как разуметь слова сии, в тактическом или в стратегическом смысле? Если в тактическом, то Наполеон опять прав, ибо армия его, расположенная по Московским предместьям лицом в поле, имела в тылу своём только Белый-город, Китай-город и Кремль {имена частей города, составляющих средину Москвы (Белый город — Бульварное кольцо Москвы – прим. ред.)}, занятые главною и корпусными армейскими квартирами. Но сего нельзя предположить: Наполеон был не Комендантом и не Начальником полиции, чтобы ограничить круг действия команды своей пределами шлагбаумов. Начальствуя несметными силами, обладающий важнейшими тайнами военного искусства, одарённый всеобъемлющим, дальновиднейшим взором и необыкновенным чувством соотношений, он, конечно, видел далее Камер-Коллежского вала {насыпь, окружающая Москву (следующая от Кремля после Земляного вала (Садового кольца) – прим. ред.)}, и потому нельзя думать, чтобы он хотел уверить нас в том, что тыл всякой армии граничит только с лазаретными фурами, хлебопёками и дежурствами. Из сего видно, что он говорит не о тактическом, a о стратегическом тыле своём, т. е. не о Белом-городе, Китай-городе и Кремле, a o пространстве, по которому армия его пришла, через которое получала она съестные и боевые подвозы, долженствовала иметь сношение с фланговыми своими корпусами, с союзными Государствами и с Францией и по которому надлежало ей отступать в случае неудачи. Разумея так — сказание Наполеоново ошибочно, ибо самый лагерь при Тарутине находился уже в тылу армии его, a когда прибавим к оному:

отряд Дорохова и партию Сеславина, производившие поиски между дорог Смоленской и Боровской в направлении к Вязьме, отдельные команды Князя Вадбольского между Вереёй и Можайском, Бенкендорфа между Можайском и Волоколамском, Чернозубова между Можайском и Сычёвкой, Фиглева {Не надобно принимать Фиглева за Фигнера. Первый служил в Белорусском гусарском полку, a последний в артиллерии. Первый находился в отряде Генерала Винценгероде, a последний был Партизаном и действовал в то время около Москвы, между дорогами Тульской и Калужской.} в окрестностях Звенигорода и мою партию между Гжатью и Дорогобужем —

тогда смело можно сказать, что слова Наполеона брошены весьма опрометчиво для писателя, стяжавшего в потомстве звание Историка.

Во время двадцатидневного пребывания в Москве...

Наполеоново пребывание в Москве продолжалось не 20 дней, a 34 дня. Он вступил в Москву 2 сентября, a выступил из неё 7 октября. Замечание сие весьма важно, ибо эти 14 дней есть главнейшие союзники превосходства Тарутинского пункта, имевшего столь непосредственное влияние на судьбу неприятельской армии. И подлинно, выступи армия на 14 дней раньше, то ни один замысел Фельдмаршала не достиг бы до полной зрелости! Армия наша не успела бы усилиться частию войск, сформированных Князем Лобановым; в лагере учение рекрутов и поступивших в линейные полки ратников не пришло бы к окончанию; с Дону не успели бы прибыть 24 полка козаков, что с находившимися при армии полками составило более 20 тысяч истинно легкой конницы, причинившей столь много вреда неприятелю во время его отступления; дух армии не возвысился бы от победы, одержанной над неприятельским авангардом 6 октября; и наконец, ход продовольствия не успел бы ещё вступить в колею навыка так, чтобы при преследовании неприятеля подвозы могли кругообращаться постоянно из армии в хлебороднейшие губернии, a из оных в армию, везде, где бы она ни находилась. Всё сие случилось между 23 сентября и 7 октября.

В противоположность сему, последние 14 дней довершили расстройство неприятельской армии. Недостаток в продовольствии оказался уже по истечении 20 дневного срока; ибо всё, что ещё оставалось под рукою, всё окончательно израсходовалось, a по израсходовании всего бродяги умножились и разврат обуял все части армии. Если бы армия сия выступила на 14 дней раньше, то она не только избежала бы голода, но и прошла бы всё расстояние от Москвы до Смоленска путём сухим и погодою ясною по той причине, что осень была необыкновенно тёплая, а стужи и вьюги поднялись только 22 октября под Вязьмой, т. е. в то время, в которое неприятель мог уже быть за Смоленском. Я не упрекаю, я не критикую, a рассказываю, оставляя самому читателю делать заключение о важности тех 14-ти дней, о которых Наполеон умалчивает.

Ни один почтовый укреплённый дом (таковой находился на каждом посте) не был атакован.

Партизаны не должны были этого предпринимать, ибо такие предприятия не в духе Партизанского действия. Что может понудитъ Партизана к приступу? Два предмета: или овладеть каким-либо подвозом, курьером и чиновником, остановившимся в укреплённом почтовом доме для кратковременного отдыха, или утвердиться на пути сообщения неприятеля.

Но первое всякий Партизан может достичь без тех усилий, которых требует приступ: ему стоит только расположиться в каком-либо скрытом месте, смежном с большой дорогой, между двумя почтовыми станциями (étapes) — и добыча, на которую он метит, вскоре явится пред ним в чистом поле; a последнее он никогда достичь не может, ибо при первом появлении пред ним самой малочисленной пехотной команды козаки его должны непременно оставить место, стоившее им столь дорого, или, защищая оное, погибнуть в нём для предмета, совершенно противного их назначению.

Но, полагая, что партия и удержит за собою означенный укреплённый пост, и тут успех произведёт более вреда, нежели пользы: он прикуёт партию к одному месту и через это принудит подвозы миновать оное окружными дорогами, тогда как при беспрестанной подвижности той же партии и появлении её в нескольких пунктах за одни сутки ничто от неё ускользнуть не может. Если же для того штурмовать укрепления, чтобы по взятии немедленно оставлять их, то это дело безумия, a не отважности, и такой Партизан не много напартизанит, как ни была бы огромна его партия.

Но когда нужда востребовала, то не только укреплённый дом, но и валом и полисадами обнесённый городок Верея сорван был отрядом Генерала Дорохова; и да не подумали бы, что городок сей защищаем был малым числом войск: в нём взято одними пленными 377 рядовых, 15 Штаб и Обер-офицеров и одно знамя.

{Из Histoire de l'expédition en Russie, par M… (Chambray) — Mémoires pour servir à l'histoire de la guerre entre la Russie et la France, par Vaudoncourt — донесения Дорохова к Фельдмаршалу от 29 сентября и 2 октября}

Ни один больной, ни один отстранившийся не были взяты.

Справедливее было бы сказать: ни один гошпиталь не был взят, пока армия шла к Москве и пока находилась она в сей столице, и вот почему: когда армия следовала к Москве, то, как уже я упомянул, Партизан ещё не было, a неприятельские больные оставляемы были на пути по городам и по обнесённым оградами монастырям, где вместе с ними оставлялись и войска как для охранения их, так и для прикрытия подвозов съестных и боевых припасов, следующих к армии.

Когда же армия сия вступила в Москву, то больные не отсылались уже назад, a помещались в самой столице; итак, мудрёно было Партизанам нашим врываться в улицы городов и лезть чрез ограды монастырей для подвига, хотя освящённого пользою отечества, но в существе своём всегда ненавистного для сердца всякого истинного воина! К тому же это были бы тоже приступы, но приступы чуждые всего того, что составляет прелесть отважного предприятия: чуждые великодушной, возвышенной цели и той поэзии кровавого ремесла нашего, без коей мы не что иное, как привилегированные душегубцы.

Впрочем, отсрочка продолжилась не долго: не всякий ли знает, что при общем отливе неприятельской армии ни один гошпиталь не успел быть упразднён и все они без малейшего усилия попадись в руки победителям.

Что же касается до безопасного перемещения больных из гошпиталя в гошпиталь, по случаю стечения их в одном и уменьшения в другом; что касается до благополучного проживания в тылу неприятельской армии отстранившихся от оной, по нашему называемых бродягами — то нарекание уничтожается одним уже пребыванием партий наших на самом том пространстве, на коем Наполеон рассеял и больных, и бродяг своих. Кого уверить можно, чтобы многочисленные партии наши, рыскавшие вдоль большой Смоленской дороги от Москвы до Дорогобужа, хладнокровно смотрели на все сии тянувшиеся мимо их и грабившие всё вокруг них необузданные шайки разбойников, не причиняя оным ни малейшего вреда? Да если бы партии на сие и решились, то возможно ли, чтобы поселяне, имевшие столь сильное право на личное мщение, возможно ли, чтобы поселяне допустили шайки сии беспрепятственно предавать огню и мечу их самих и их имущества? В доказательство, что не так безопасно было кругообращение людей и подвозов по неприятельскому пути сообщения, как о том сказано в сочинении, мною оспориваемом, служит предложение, сделанное 23 сентября Лористоном о прекращении народной войны, которая, возбуждаемая и поддерживаемая Партизанами, причиняла некоторый вред неприятелю. Фельдмаршал отвечал: «Народ разумеет войну сию нашествием Татар, следовательно, считает всякое средство к избавлению себя от врагов не только не предосудительным, но похвальным и священным». Этого мало: встревоженный умножением бедствий в тылу своей армии Наполеон побеждает гордость свою и возобновляет предложение Лористона 8го октября из села Троицкого: Маршал Бертье в письме своём к Князю Кутузову говорит помимо прочего: «Генералу Лористону препоручено было предложить Вашей Светлости меры, чтобы сообразовать военные действия с правилами, установленными во всех войнах, дабы Государство несло не более бедствия, как то, которое происходит от самой сущности войны».

{Le Général Lauriston avoit été chargé de proposer à Voire Altesse des arrangemens pour donner à la geur-re un caractère conforme aux règles établies et prendre des mesures pour ne pas supporter au pays que les maux indispensables qui resultent de l'état de guerre... etc. etc. Lettre du Ml. Berthier au Ml. Pсe. Koutousoff. 8/20 Oct: Troitzkoe.}

На сие Фельдмаршал отвечал: «Весьма трудно обуздать народ, оскорблённый всем тем, что пред ним происходит; народ, не видавший уже 300 лет войны в недрах своего отечества, готов за него погибнуть и не умеет различать принятые обычаи от тех, кои отвергаемы в обыкновенных войнах».

{...Il est difficile d'arrêter un peuple aigri par tout ce qu'il voit, un peuple qui depuis З00 ans n'a point connu de guerre intérieure, qui est prêt à s'immoler pour sa pairie et qui n'est point succeplible de ces distinctions entre ce qui est ou ce qui n'est pas d'usage dans les geurres ordinaires... etc. etc. Lettre du Ml. Pce Koutousofl au Ml. Berthier. 9/21 Oct: Taroutino.}

Я думаю, что после сего мудрёно уверить кого-либо в том, что ни один больной, ни один отстранившийся не был взят в течение сей кампании. Если точно Партизаны и поселяне сложа руки глядели на неистовства, производимые безопасною для них сволочью, то зачем было и Бертье, и Лористону делать предложения о принятии мер, чтобы сообразовать военные действия с установленными во всех войнах правилами? (Т.е. прекратить народную войну без правил – прим. ред.)

Ни одна эстафета не была перехвачена...

Не говоря уже о тех, кои попались мне в руки, я упомяну только о некоторых перехваченных курьерах другими Партизанами.

Мне, может быть, скажут, что донесения Начальству не есть документы верные и неоспоримые. Согласен, но только в случае, когда они представляют одно число убитых:во всех нациях и во всех армиях всегда преувеличено относительно к неприятелю и уменьшено относительно к своим. Что же касается донесений о пленных или о перехваченных курьерах и депешах, ими возимых, то сомнительность в это вкрасться не может, ибо пленный или курьер лично представляется в главную квартиру, допрашивается и поступает в список тех пленных, кои прежде его были взяты, a депеши, отобранные у них, хранятся под номерами; что можно и теперь видеть в Главном Штабе ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА.

Итак, вот мои доказательства.

В рапорте Фельдмаршала к ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ от 22го сентября сказано:

«Сентября 11го Генерал-Майор Дорохов, продолжая действия с своим отрядом, доставил перехваченную им y неприятеля почту в двух запечатанных ящиках, a третий ящик с ограбленными церковными вещами...»

«12го сентября поймано его же отрядом на Можайской дороге два курьера с депешами» и пр.

В рапорте Генерала Винценгероде к Государю Императору из г. Клина от 3го октября сказано:

«На сих днях [Полковником Чернозубовым] взяты два Французские курьера, ехавшие из Москвы с депешами».

Фельдмаршал доносит (докладывает – прим. ред.) также Государю Императору от 1го октября о взятии 24го сентября курьера близь Вереи Полковником Князем Вадбольским.

Генерал Винценгероде доносит Государю Императору от 8го октября из села Чашникова о взятии курьера в следующих словах:

«Я получил рапорт от Полковника Чернозубова, находящегося с вверенным ему полком на Можайской дороге между городами Гжатском и Вязьмою, который доносит о взятии курьера с весьма важными бумагами, кои Вашему Императорскому Величеству при сём счастье имею представить».

Верность показаний сих скрепляет сам неприятель: взгляните на письмо Бертье к Генералу Жюно от 23(11) октября из Фоминского; он говорит: «Мы не получали эстафет после прибывшей 19(7) октября. Недостает тех, кои должны были прибыть 20(8), 21(9) и 22(10)».

{Nous n'avons pas d'estafettes depuis celle arrivée le 9, il nous manque celles des 20, 21 et 22. – Lettre du Ml. Berthier au Gl. Junot. 11(23) Oct: Fominskoe.}

Наконец, я спрашиваю всякого беспристрастного человека, могли ли партии наши, рыскавшие, как я говорил, по краям Смоленской дороги от Москвы до Дорогобужа, пропускать невредимыми и бродяг, и больных, и эстафеты, когда самые отряды неприятельские были ими так часто атакованы и истребляемы? Вот, что говорят о том бюллетени Наполеона и бумаги того же Бертье.

Из письма последнего к Мюрату от 22(10) сентября:

«...козаки показались на Смоленской дороге в 24х или 28ми верстах отсюда. Они в числе 30ти человек напали нечаянно (неожиданно – прим. ред.) на подвоз артиллерийских снарядов, состоявший в 15ти ящиках, и сожгли оный» и пр.

{Des Kosaquеs ont paru sur la route de Smolensk à six ou sept lieues d'ici, ils etoient une trentaine qui ont surpris un convoi d'une quinzaine de caissons qu'ils ont brulés. Lettre du Ml. Berthier au roi de Naple (Murât). 10/22 Sept: Moscou.}

Из письма Бертье к Бессьеру от того же числа:

«...Вы конечно уже извещены о том, что произошло на Можайской дороге; но это не что иное, как козаки, которые в числе около 40 человек, нечаянно напали в одной деревне на 15 артиллерийских полубов (возможно, полубатальонов – прим. ред.) и подорвали оныя. Император послал Майора Летора с 250-ю драгунами на Можайскую дорогу в самое то место, где мы ночевали. Майор Летор имеет повеление остановить все кавалерийские команды, которые следуют в армию, от чего отряд его достигнет до полутора тысяч или до двух тысяч человек. С сим отрядом он назначен прикрывать дорогу» и пр.

{...Vous aurez su ce qui s'est passé sur la route de Mojaisk; mais cela n'est autre chose qu'une quarantaine de Kosaques qui ont surpris dans un village une quinzaine de caissons qu'ils ont fait sauter. L'Empereur a envoyé le Major Letort avec deux cent cinquante dragons sur la route de Mojaisk où nous avons couché. Le Major Letort a ordre d'arrêter toute la cavalerie de marche, ce qui fera bientôt quinze cent ou deux mille hommes, avec lesquels il protégera la route. Lettre du Ml. Berthier au Ml. Bessieres. 10/22 Sept: Moscou.}

Наезд, который так встревожил Маршала Бертье, был точно произведён 40 козаками, но потеря неприятеля состояла не в 15ти, a в 36ти полубах, пленными же взято два Капитана, 5 Офицеров и 92 рядовых. Сие можно видеть в рапорте Дорохова, хранящемся в Главном Штабе Его Императорского Величества вместе с прочими бумагами кампании 1812го года. Нападение учинено было на село Перхушково Сотником Юдиным.

Другая выписка из письма Бертье к Бессьеру от 23(11) сентября:

«...пятьcот или шестьcот козаков, пересекшие Можайскую дорогу, нам причинили много вреда; они подорвали 15ть артиллерийских полубов и взяли два резервные эскадрона, шедшие в армию, т. е. около двухсот конных солдат. Эскадроны сии принадлежали резервной колонне Генерала Ланюса, который по неосторожности своей расположил их справа от себя. После сего козаки хотели атаковать большой подвоз артиллерийских снарядов, но ружейная стрельба от него их удалила. Так как я уже извещал вас вчера, Майор Летор прибыл вчера в дом Князя Голицына на Можайской дороге с двумястами конных солдат. По известиям вашим, а также по известиям, полученным от Короля (Мюрата), Е. В. приказал Генералу Сент-Сюлпису выступить со всеми своими драгунами на подкрепление Майора Летора, если нужда востребует. Это может быть лишнее, но не противно пользе, ибо движение войск, посылаемых вами к Подольску и к Десне, должно совершенно удалить козаков от Можайской дороги».

{... Les cinq à six cents Kosaques qui ont infeste's la route de Mojaisk nous ont fait bien du mal; ils ont fait sauter quinze caissons et pris deux escadrons de marche de cavalerie, c'est à dire environ deux cent chevaux: ces escadrons appartenoient à la colonne de marche que conduit le général Lanusse qui les avoit imprudemment portés sur sa droite. Ils ont voulu ensuite attaquer un plus grand convoi d'artillerie, mais la fusillade les a eloignés. Comme je vous l'ai mandé hier, le major Letort s'est rendu hier à la maison du Prince Galitzin avec deux cent chevaux sur la route de Mojaisk. D'après le renseignement de votre dernière lettre et d'après ceux donnés par le roi, Sa Majesté vient d'ordonner au général St. Sulpice de partir avec tous ses dragons pour appuyer le major Letort si cela est necessaire, ce qui sera probablement superflu, mais qui est sans inconvénient; car les marches que vous faites faire par Padol et Desna, doivent éloigner les Kosaques de la route de Mojaisk. – Lettre du Ml. Berthier au Ml. Bessieres. 11/23 Septem. Moscou.}

Выписка из третьего письма Бертье к Бессьеру от 26(14) сентября:

«Канонада, которую вы вчера утром слышали на правой стороне от вас, была предпринята по наблюдательному отряду гвардейских драгун, не так как должно введённых в дело Майором Мортодом, который взят или убит. Мы потеряли в сей безрассудной схватке несколько гвардейских драгун взятыми или убитыми, Майора, Капитана, старшего Адъютанта и до двадцати драгун ранеными; мы также потеряли несколько человек и пехоты. Безрассудно введённый отряд был нечаянно атакован тремя тысячами человек войска с орудиями».

{La canonnade que vous avez entendu hier matin sur votre droite a eu lieu sur une reconnoissanec de dragons de lа garde qui a été mal engagée par Je Major Marthod qui a été pris ou lue. Nous avons perdu dans ce mauvais engagement quelques dragons de la garde pris ou tués, le major, un capitaine, un adjudant-major et une vingtaine de dragons blessés; nous avons aussi perdu quelques hommes d'infanterie. La reconnoissance mal engagée, a été surprise par trois mille hommes qui avoient du canon ... etc. etc. – Lettre du Ml. Berthier au Ml. Bessieres. – Septem. Moscou.}

Выписка из 23го бюллетеня большой армии:

«Козаки рыщут на флангах наших. Разъезд, состоявший в 150 гвардейских драгунах под командою Майора Мартода, попался в засаду козаков между дорогами Московской и Калужской. Драгуны изрубили 300, пробились, но оставили 20 человек на поле сражения; они были взяты, a вместе с ними и Майор, тяжело раненный».

{Les Cosaques rôdent sur nos flancs. Une patrouille de 150 dragons de la garde commandée par le major Marthod est tombée dans une embuscade de Cosaques, entre le chemin de Moscou et de Kalouga. Les dragons en ont sabré trois cents, se sont fait jour, mais ils ont eu vingt hommes restés sur le champ de bataille, ils ont été pris, parmi lesquels le Major blessé grievement. – 23me bulletin. 27 Sept./9 Oct. Moscou.}

Я перевёл слово в слово, не считая за нужное оспоривать странное мнение Маршала Бертье, что будто бы посредством движений кавалерии Бессьера к Подольску и Десне можно было остановить покушения партий наших на Смоленскую дорогу! Нелепость такого мнения недостойна опровержения. Но то, что считаю необходимым, это объяснение дел, о коих упоминает сей Маршал. Дело, означенное в выписке второго письма, принадлежит Полковнику Сиверсу: он взял в плен ехавшего с повелениями Адъютанта Маршала Нея, одного Капитана и 111 рядовых. В последнем письме и в бюллетене упоминается о другом деле: оно произошло y села Бурцева, что на Боровской дороге. В оном деле взят Майор Мартод, 4 Офицера и 186 рядовых. С нашей стороны урон был значительный: убит Полковник Сиверс, тяжело ранены Полковник Князь Хилков и Майор Граф Гудовичь, нижних чинов ранено и убито 25.

Пойдем далее.

В 25-м бюллетене от 20(8) октября сказано: «…неприятель выказывает много козаков, которые беспокоят кавалерию».

{L'ennemi montre beaucoup de Cosaques qui inquiétent la cavalerie. – 25me bulletin 8/20 Oct. Noïlskoe.}

В 28-м бюллетене от 30 октября (11 ноября) сказано: «От самого Малоярославского дела авангард не видал неприятеля, разве одних козаков, которые как Аравитяне, рыщут на флангах и гарцуют вокруг, чтобы беспокоить».

«...С тех пор уже не видали Русской пехоты, но одних козаков...»

{Depuis le combat de Malojaroslavetz l'avant garde n'a pas vu l'ennemi, si ce n'est les cosaques qui comme les Arabes rôdent sur les flancs et voltigent pour inquiéter ...

...Depuis on n'a plus vu l'infanterie russe, mais seulement les Cosaques. – 28 me bulletin 30 Oct./11 Nov. Smolensk.}

В 29-м бюллетене от 21 ноября (3 декабря) сказано: «Неприятель, видевший на дороге следы ужасного злополучия, поражающего Французскую армию, старался оным воспользоваться. Он окружал все колонны козаками, которые отхватывали, как Аравитяне в пустынях, отставшие фуры и повозки».

{L'ennemi qui voyoit sur le chemin les traces de cette affreuse calamité qui frappoit l'armée franèaise, chercha à en profiter. Il enveloppoit toutes les colonnes par les Cosaques qui enlevoient comme les Arabes dans les déserts les trains et les voitures qui s'ecartoient. – 29 me bulletin, 21 Nov./3 Dec. Molodeczno.}

Наконец, как поверить, чтобы лёгкая конница наша не взяла ни одного 6ольнаго, ни одного бродяги, ни одной эстафеты и что она никогда не находилась в тылу неприятельской армии, когда в течение всей кампании 1812го года сам Наполеон два раза едва не попался в руки наездникам нашим; a ведь известно, что место Полководцев не впереди своих войск, но в тылу оных.

Вот первый случай: не я, — a неустрашимый и прямодушный Генерал Рапп, находившийся тогда y стремени Наполеона, рассказывает:

«Наполеон кочевал в полумиле от Малоярославца. На другой день мы сели на коней в 7 с половиною часов, чтобы осмотреть место, на коем накануне сражались; Император находился между Герцогом Виценским (Коленкуром), Принцом Невшательским (Бертье) и мною. Едва успели мы оставить шалаши, где провели ночь, как приметили тучи козаков: они выезжали из леса, находившегося впереди нас на правой стороне; они были порядочно (упорядоченно, рядами – прим. ред.) построены, и мы приняли их за Французскую кавалерию.

Герцог Виценской первый догадался: — Государь! это козаки. — Не может быть, отвечал Наполеон. — Они уже скакали на нас с ужасным криком. Я схватил лошадь его за узду и поворотил её сам собою — да это наши. — Это козаки, не медлите. — Точно они, — сказал Бертье. — Без малейшего сомнения, — прибавил Мутон. Наполеон дал несколько повелений и отъехал, я двинулся вперед с конвойным эскадроном; нас опрокинули. Лошадь моя получила удар пикою в шесть пальцев глубины и повалилась на меня; мы были затоптаны сими варварами. К счастью, они приметили артиллерийский парк в некотором расстоянии от нас и бросились на оный. Маршал Бессьер имел время прибыть с конногвардейскими гренадерами…»

{Napoléon bivouaqua à une demi lieue de là (de Malojaroslavetz): le lendemain nous montâmes à cheval à sept heures et demie pour visiter le terrain où l'on avoit combatu; L'Empereur étoit placé entre le Duc de Vicence, le Pce, de Neuchâtel et moi. Nous avions à peine quitté les chaumières où nous avions passé la nuit, que nous aperèûmes une nuée de Cosaques: ils sôrtoiènt d'un bois en avant sur la droite; ils étoient assez bien pelotonés; nous les primes pour de la cavalerie franèaise. Le duc de Vicence fut le premier qui les reconnut. "Sire, ce sont les cosaques." – "Cela n'est pas possible" repondit Napoléon. Ils fondoient sur nous en criant à tue-tète. Je saisis son cheval par la bride, je le tournai moi-même. – "Mais ce sont les nôtres"–"Ce sont les cosaques, bâtez vous" – "Ce sont bien eux" dit Berthier "Sans aucun doute" ajouta Mouton. Napoléon donna quelques ordres et s'éloigna; je m'avanèai à la tête de l'escadron de service; nous fûmes culbutés, mon cheval reèut un coup de lance de six pouces de profondeur; il se renversa sur mpi: nous fûmes foules aux pieds par ces barbares. Ils aperèurent eureusement à quelque dislance un parc d'artillerie; ils y coururent: le Maréchal Bessieres eut le temps d'arriver avec les grenadiers à cheval de la garde. . . etc. etc. Mémoires du Général lia pp. pag. 226 et 227.}

О том же деле сказано в бюллетене так:

«Император перенёс главную квартиру свою в деревню Городню. В семь часов утра шесть тысяч козаков, прокравшиеся в леса, произвели общее ура в тыл позиции и взяли 6 орудий, в парке стоявшие. Герцог Истрийский (Бессьер) двинулся вскачь со всею гвардейскою кавалерией; он осыпал сабельными ударами орду сию, опрокинул её, втоптал в реку, возвратил взятую артиллерию и отбил несколько фур, принадлежащих неприятелю; 600 козаков убито, ранено и взято в плен; 30 гвардейцов ранено и три убито; под дивизионным Генералом Раппом убита лошадь. Неустрашимость, столько раз оказанная генералом сим, является во всех случаях.

Драгунский Майор Летор отличился. В 8 часов все вошло в порядок».

{L'Empereur porta son quartier-général lе 24 au village de Gorodnia. A sept heures du matin six mille cosaques qui s'étoient glissés dans les bois firent un houra, général sur les derrières de la position et enlevèrent six pièces de canon qui etoient parquées. Le Duc d'Istrie se porta au galop avec toute la garde à cheval. Cette horde fut sabrée, ramenée et jetée dans la rivière; on lui prit l'artillerie qu'elle avoit prise et plusieurs voitures qui lui appartenoieat; six cents de ces Cosaques ont été tués, blessés ou pris; trente hommes de la garde ont été blessés, et trois pris. Le Général de division Rapp a eu un cheval tué sous lui: l'intrépidité dont ce général a donné tant de preuves, se montre dans toutes les occasions. . . . etc.

Le Major de dragons Letort s'etoit fait remarquer. A huit heures, l'ordre étoit retabli. 15/27 Oct. Vereia. 27 bulletin.}

Это дело, называемое во Французской армии Le houra de l'Empereur (Императорское ура), было произведено Атаманом Платовым, который 13го перед рассветом переправился с отрядом своим чрез реку Лужу, несколько вёрст выше Малоярославца с тем, чтобы действовать в тыл войскам, сражавшимся под сим городом. Если бы козаки знали, за кого они, так сказать, рукою хватались, то конечно не променяли бы добычу сию на 11 орудий, которые, невзирая на слова Раппа и 27го бюллетеня, остались в их власти и никогда не были отбиты обратно Французской кавалерией.

Вот другой случай:

Партизан Сеславин занял с боя местечко Забреж, в коем взял Генерала Доржанса, и Штаб, и Обер-Офицеров. «23 октября (4 ноября) Наполеон, оставя Молодечно, в 9 часов утра перенёс главную квартиру свою в Бьеницу. Луазон должен был прибыть в Ошмяны на другой день; a так как Сморгони и Молодечно были заняты войсками, то пользуясь безопасностью пути сообщения, Наполеон решился оставить армию и приступил втайне к исполнению сего намерения. 24 октября (5 ноября) в 8 часов утра он оставил Бьеницу и приехал в Сморгони в час пополудни. Там, окончательно приготовясь к отъезду, он собрал Генералов: Мюрата, Евгения, Бертье, Нея, Давуста, Лефебра, Мортье и Весьера; объявил им, что оставляет армию и едет в Париж, где присутствие его необходимо. Сдал начальство Мюрату и в 7 часов вечера отправился в путь в обыкновенной своей карете, за коей ехали сани. Он взял с собою только Генералов: Коленкура, Дюрока и Мутона. Первый сидел с ним в карете, два последние в санях; на козлах сидели Мамелюк и Ротимистр Польских гвардейских уланов, который должен был служить ему за переводчика. Наполеон ехал тайно под именем Герцога Виценского и, полагая, что путь никем не угрожаем, взял в прикрытие один слабый конвой Неаполитанской кавалерии.

Луазон только что прибыл в Ошмяны после полудня и по причине жестокой стужи разместил войско своё по домам. Русский Полковник Сеславин, шедший также на Ошмяны, но боковыми путями, лежащими на левой стороне большой дороги, прибыл в сумерки пред сие же местечко с гусарским полком, козаками и орудиями. Не зная, что местечко занимаемо пехотною дивизиею, он ворвался в него с кавалерией, но немедленно принужден был оное оставить. Сделав несколько выстрелов из орудий, он расположился на бивуаках в малом расстоянии от дороги. Наполеон благополучно доехал до Ошмян, но легко, однако, мог попасть в руки Сеславина, что несомненно случилось бы, если б Партизан сей знал о его проезде.»

{L'Empereur quitta Molodeczno le 4 Novembre à neuf heures du matin et transporta son quartier-général à Bénitza. Loison devoit arriver le lendemain à Ozmiana et il y avoit garnison à Smorgoni et à Medniki. La communication ainsi assurée, Napoléon se décida à quitter l'année et commenèa dans le secret les préparatifs de son départ. Le 5 à huit heures du matin il partit pour Smorgoni où il arriva à une heure de l'après midi. Après avoir achevé les préparatifs de son départ, il réunit en conseil les généraux Murât, Eugène, Ber-tliier, Ney, Davoust, Lefebre, Mortier et Bessieres, leur fit connoîlre qu'il quittoit l'armée pour se rendre à Taris où sa personne devenoit nécessaire, remit le commandement à Murât et partit aussitôt après à 7 heures du soir avec Colincourt, Duroc et Mouton. Le premier étoit dans sa voilure, les deux autres dans le trainaux; sur le siège de sa voiture étoit son Mameluck et un capitaine de lanciers polonois de sa garde qui devoit lui servir d'inlevprète. Il voyageoit incognito sous le nom du duc de Vicence et croyant la route libre n'eloit escorté que par un foible detachement de cavalerie Napolitaine. Loison venoit d'arriver dans)'après midi et à cause de la rigeur du froid il avoit reparti ses soldats dans les maisons. Le colonel russe Sesîavin qui se dirigeoit aussi à Ozmiana, mais par des chemins de traverse situés sur la gauche de la roule, arriva à la chute du jour devant cette ville, avec un régiment de hussards, des cosaques et du canon; ignorant qu'elle éloit occupée par une division d'infanterie, il y pénétra brusquement à la tête de la cavalerie, mais il en lut chassé aussitôt et après l'avoir canonnée pendant quelques instans il bivouaqua sur la gauche à peu de distance de la route. Napoléon atteignit heureusement Ozmiana; l'on voit pourtant qu'il auroit pu tomber entre les mains de Sesîavin; c'est ce qui seroit indubitablement arrivé si ce partisan eut oie instruit de son, passage.--Histoire de l'expédition en Russie par M**** (Chambray) Tom. II. pag. 353, 354, 355.}

Дело сие произошло так:

За один час до въезда Наполеона в Ошмяны, — Сеславин не знал и не мог знать о сём обстоятельстве, но только искал неприятеля и кипел желанием сразиться, где бы и с кем бы то ни было, — ворвался в Ошмяны с Ахтырскими гусарами и с козаками, в одно время и орудия его открыли огонь по магазейну (по военному складу – прим. ред.), находившемуся в местечке; главный караул, стоявший y квартиры, приготовленной для Наполеона, был изрублен и магазейн объялся пламенем. Французские войска, рассеянные от стужи по домам, стали выбегать к ружью, смущённые и в беспорядке, который умножаем был мраком ночи. Некоторые войска, объятые страхом, убежали по дороге к Табарниякам, но другие, находившиеся вне местечка, бросились туда и открыли со всех сторон огонь по Сеславину. Не имея пехоты, он отвечал им саблями и дротиками, но, видя, что борьба не под силу, принужден был оставить местечко. В эту же минуту туда въехал Наполеон и, переменив лошадей, отправился через Медники в Вильну, a оттуда во Францию.

Будь атака сия часом позже, то Наполеон не избежал бы плена. Конечно, подобная развязка была бы против правил драматического искусства и выгод Парижских рестораторов, красавиц Пале-Рояля и наших вооружённых путешественников, совершивших на чужой счёт столь неожиданное путешествие — зато какая слава для Русских: всё кончили бы дома... и без чужеземцов!

Сеславин не виноват, ибо успех в подобном случае зависит от судьбы, a не от расчётов человеческих.

----

Не можно меня упрекать в том, чтобы я уступал кому-либо во вражде к посягателю на независимость и честь моей родины: не в той вражде, которая шипит и прячется, но в той, которая молча хватает за горло. Товарищи мои помнят если и не удачи, то по крайней мере усилия мои, все склонявшиеся к вреду неприятеля в течение войны отечественной и заграничной; но они помнят так же и удивления, и восторги мои, подвигами Наполеона возбуждённые, и уважение к войскам его, которое питал я в душе моей среди борьбы военной. Солдат, я и с оружием в руках отдавал справедливость первому солдату веков и мира; я любовался, я обворожаем был храбростию, какою одеждою она ни была бы облекаема, в каких рядах она ни ознаменовывалась, и Багратионово браво, вырвавшееся в похвалу неприятеля среди самого пыла Бородинской битвы, отозвалось в душе моей, но её не удивило. {Известно, что Князь Багратион за несколько минут перед тем, как получил смертельную рану, закричал браво 58му линейному Французскому полку, первому из полков Давустова корпуса, который вскочил на флеши (на земляные укрепления, насыпь – прим. ред.), расположенные перед селом Семёновским и самим Князем Багратионом защищаемым.} Так чувствовал я, когда сердце мое билось под гусарским ментиком, так я чувствую за плугом и в мирном кабинете. Нет, не ненависть, но любовь к истине водили пером моим; впрочем я не сочинял, a подводил статьи противоречащие некоторым статьям, помещённым в Записках Наполеона, писанным наобум, наскоро и без документов. Читатель решит, на чьей стороне правда — но, во всяком случае, он, конечно, отдаст мне справедливость в том, что Русский, я не забыл приличия и вежливости в выражениях, опровергая сказания того, чья память бесстыдно тревожима некоторыми соотечественниками его, сослуживцами и даже людьми, им облагодетельствованными!