Рассказы о деде Трохиме.

Деда Трохим.

Деда Трохим

В одной из станиц Кубанской области, что у реки Марты, притока Кубани-Матушки, жил деда. Звали его Трохимом. Трофимом, значит, по-русски. Жил бобылем. Жинку свою давно схоронил. Дети в город подались. Вот и коротал свои оставшиеся дни в одиночку. Никто не знал из станичников сколько лет деду, да он и сам не помнил. Самый старший из всех стариков станишных. В церкву ходил изправно и по воскресным дням и особливо на Праздники. Любил на станичном майдане посидеть, со старикам за жизнь побалакать или молодых казаков уму-разуму поучить. Забьёт крепко в чубук ароматного тютюна, запалит и давай байки да притчи гонять. Да все со смыслом. Не любил дед лясы точить. "Байбаков гонять - то не казачье дело. Казак завсегда смыслом живёт" - говорил он частенько - "Посему и в каждой притче смысл заложен глубокий".

Вот и сего дня пришёл деда Трохим на Майдан. День субботний. Станишный люд отдыхает. Девки песни негромко спивают. Одна краше другой. Все в нарядах. Косы туго заплетены, в них ленты алые, да голубые. Плечи платками покрыты. Чуть поодаль, молодые казаки сгуртовались. Семечки лузгают, да на девок весело поглядывают. К казакам то и подошёл медленной, но ровной походкой деда Трохим. Расступились почтительно казаки, поприветствовали старика. И он им в ответ доброе слово. Сел на лавку, достал чубук. Неторопясь забил его тютюном, запалил, подождал пока сизый дымок ароматом в нос ударил и прищурив глаза жадно затянулся. Казаки притихли, в ожидании очередной байки. Но один, самый задористый из станишников, хитро улыбнувшись, спросил : "Деда, а ты вот каждую неделю к Исповеди идёшь. Неужто грехов столько?" Выждал старик паузу, пристально глядя в глаза молодому казаку и ответил:

" Спасение в простоте души. Столько шелухи греховной на нас цепляется, что мы под ее тяжестью слабеем . Слабеем настолько, что вся эта шелуха становится для нас ношей привычной. Так и бредем по дороге жизни согбенные. А дойдя в конце пути до перекрестка, задумываемся. Но куда груз сей потянет, известно. Распрямиться и воспрянуть духом, чтобы скинуть коросту шелухи сей греховной, пока идем. Пока не поздно. Никто не знает сколько шелухи греховной к нему прилипло. И я не знаю. Вот поэтому и хожу на Исповедь каждую неделю".

25.11.2020 год.

Деда Трохим и внук.

Солнечный диск, окрашенный в темно-оранжевый цвет, заигрывая тонкими, но все еще теплыми лучами с облаками-барашками, медленно катился к горизонту. Небосвод то вспыхивал, пурпурной краской, оповещая окрестности о рождении вечерней зари, то вновь угасал, разбавляя яркие тона дневного ярила более мягкими. Природа, как талантливый художник, смело смешивала холодный, синий цвет небес с теплым , оранжево-желтым солнечным светом, рисуя причудливой формы очертания облаков. Те, сбиваясь в кучки, цеплялись у горизонта за темные силуэты горных хребтов. Солнечный диск, спрятавшись наполовину за островерхими вершинами, разделил твердь небесную от тверди земной тускнеющей, переходящей от желтого в сиренево-голубой цвет полосой. Его лучи упали светлой дорожкой на темнеющую водную рябь реки Марты. Вся живность, активная днем, чувствуя приближение ночи, разбежалась по своим домикам, норкам, дуплам, уступая свои владения живности ночной. И, словно принимая эстафету, турчелки завели свои трели. Наперебой им и не уступая в громкости, цикады застрекотали среди зарослей ивняка, обильно росшего вдоль берега Марты. Воздух, как обычно летом, был напоен дневным теплом, но от реки веяло легкой прохладой. Солнце, укрывшись облаками, медленно опустилось за темные горные громады, уступая место на небосводе светилу ночному. Мрак ненадолго окутал все вокруг. Лишь громкие трели турчелок и цикад да всплески рыбы, бьющей хвостом в воде, попавшей по всей видимости в кем то умело поставленном вентире, нарушали тишину теплой кубанской ночи.

"Ну, что, унучок - тихим, густым голосом, обратился дед Трохим к внуку - запаляй лыхтарь, тай пийшлы вентирь проведаем". Тот, несмотря на малой возраст, деловито поднес горящую лучину к фонарю и с серьезным видом, отодвинув стеклышко, зажег его.

"Корзину трэба взять, дидо!" - все с тем же серьезным видом, по хозяйски суетился внук.

Любил дед Трохим внучка своего. Пуще жизни. Сын все в походах. Такова уж жизнь казачья. Молодость воюет, доблесть и честь добывает. Старость жизнь коротает. А с бабами - жинкой, двумя дочерями на выданье, да снохой и поговорить то не о чем. Одним словом - бабы. Вот и прикипел дед Трохим к внуку. Почитай с пеленок ему заместо батьки. Да и внук к деду тянулся. С малых лет брал дед Трохим внука с собой. То на базу вместе управляются, то во степу на байбаков охотятся, а то вместе вентири на шапараей в Марте наставят. А шапари добрые по осени с Кубани по ерыкам в Марту заплывают.

Вот и сейчас, как только за плетнем послышался несмолкаемый стрекот цикад, собрались дед с внуком вентирь проверить, что намедни поставили. Дед Трохим, по обыкновению "Царю Небесный..." прочел, на Святой угол образам помолился, осенил себя крестным знамением. Внучок не отстает. Глядя на деда и сам истово крестится, да губами перебирает, в пол-голоса молитву за дедом повторяет. "Ну, с Богом, драголюбчик" - подмигнув внуку, сказал дед Трохим. Взял корзину, плетеную собственноручно из лозы, внуку дал в руки лыхтарь и, отворив скрипнувшую петлями дверь вышел в звенящую темноту. Внук не отстает, лыхтарем дорогу освещает. Спуск к реке пологий. Идут легко. Вот и берег Марты. Чумацкий шлях разбросал свои звездочки, как серебро, по реке. Луна глядит своим желтым глазом с небес, словно проверяя все ли в порядке. Среди пения цикад слышится равномерный всплеск воды в реке аккурат с того места, где вентирь поставлен был.

Дед Трохим скинул сапоги, шаровары, да потертый бешмет. Остался в одних портках, отливающих белизной в свете луны. Внук, посмотрев на деда, улыбнулся. "Як тий Ангел" - подумал про себя малой. "Я шапарей тебе на берег бросать стану, а ты, унучок, не зевай, сразу в корзину их перебрасывай" - нарушил тишину дед Трохим. "Добрэ" - отозвался внук, глядя как дед медленно, нащупывая ногами дно, заходит в воду. Вот и портки его белые скрылись. "Нет бильшэ Ангела" - вновь подумал внук, как что то увесистое шмякнулось около него и заплясало, ударяясь о траву, словно лезгинку выводя. "Шапарь" - мелькнуло в голове. Реакция сработала мгновенно. Цепкими руками схватил рыбу за жабры и деревянной колотушкой оглушил. Успокоился шапарь, отправился в корзину. Не впервой ему, малому, рыбу в корзину собирать. Знал внук, протяни он хотя бы секунду и все...поминай как звали. Уж больно верткая и сильная рыба. Второй шапарь отправился вслед за первым, оглушенный и усмиренный. Семь, поблескивающих чешуей рыбин недвигаясь лежали в корзине. Одна ушла. Не успел схватить ее. "Поди, удержи ее. Верткая и скользкая, зубы, что батькин кинжал, да и темень. Дидо не забранит, мабуть." - рассуждал сам с собой малой казачонок. Послышались чередующиеся всплески воды. То дед Трохим, довольно кряхтя и радуясь доброму улову, выходил обратно на берег.

"Тай, бисово отродье - вдруг в сердцах, но как обычно, не злобливо, крикнул он - шоб ты варывся и воды три дни нэ було!"

"Шо там дидо?" - спросил внук.

"Та шо, шо - смеясь повторил вопрос внука дед Тохим - рак за ногу кусаэ, хай ему грэць. Скидай одежу, унучок пийшлы окунемся. Водичка як молоко парное. Погодь, а ты шо такий смурной? Губы шо накопулыл?"

"Шапарь, дидо, один втек. Не спаймал я его" - виновато ответил внук.

"Та хай з ним, драголючик ти мий - подбодрил внука дед - в другый раз спаймаем. От нас нэ втэчэ."

Внук, на радостях, что дед не бранился за упущенную рыбу, не заставил себя уговаривать. Скинул одежду и как был нагишом, так и плюхнулся в теплую воду родной реки. Рябь побежала по речной глади, колыша серебро звезд. Накупавшись вволю, дед с внуком вышли на пологий берег.

"Усе, унучок, до дому, до хаты пора - молвил дед Трохим, собираясь - Бабуля с мамкой поди, как на баштях станичники, стоят да выглядывают где мы с тобой запропали, Да и рыбу прибрать трэба, не то затухнэ в тепле."

Следуя примеру деда, внук покорно натянул на себя исподнее, шаровары и бешмет. Мокрые волосы сбились вперед в чуб. Потрепав их рукой, внук нахлобучил на голову папаху и, взяв догорающий лыхтарь, ответил: "Пийшлы с Богом, дидо". Дед Трохим поднял корзину с шапарями, взял внука за руку: "С Богом, унучок. С Богом".

Луна, повернувшись своим желтым глазом, смотрела в спины удаляющимся рыбакам. Идти рядом с дедом было легко и весело. Сама природа сопровождала их своими таинственными звуками. Дружный хор турчелок и цикад поутих. Слышались лишь единичные трели, но зато более четкие и ритмичные. Водяная крыса, метнувшись серой тенью, шмыгнула в камыши. Где то в ближайшем перелеске ухнул филин. Под ногами, неслышно прошуршал небольшой ужик, охотясь на мышей. У самого плетня копошился еж. Начиналась ночная жизнь. Невидимая, загадочная.

"Слава Богу за все!" - прошептал дед Трохим, когда они с внуком, оставив рыбу в сенях, вошли в хату.

"Слава Богу за все!" - лежа в кровати и засыпая, вторил внук молитву за дедом.

А дед Трохим, пыхтя чубуком, еще долго сидел на заваленке у хаты, рядом с бабулей, глядя по-хозяйски, как та старательно чистит и потрошит пойманных им с внуком шапарей.

"Слава Богу за все!" - на все голоса шептала природа.

На Майдане.

Майские грозы с кратковременными, но обильными дождями, плавно сменились первым летним месяцем, принесшим в Мартанскую новые заботы и хлопоты. Почти все трудоспособное население станицы с утра до вечера трудилось на бахче и винограднике. Со степу то и дело захаживал в гости суховей касаясь своим жарким дыханием всего живого. Июнь в своей второй декаде, обозначил конец Петрова поста, тем самым давая станичному люду вести жизнь менее строгую. Почти каждый из станичников старался в пост прийти в церковь, дабы исповедать накопленные грехи, и принять Святых Даров. Отгуляв апостольский праздник, станица занялась делами мирскими. В регулярных конфликтах с воинственными горцами наступила долгожданная передышка. Мужское население станицы, к радости их домашних, оставалось дома. Лишь казаки, определенные в пикеты, да на посты несли службу. Полуденный зной накрыл станицу и окрестности словно толстым покрывалом, не давая продуху. Казаки, да бабы, работавшие в поле и на виноградниках, укрылись от зноя, расположившись под арбами. Кто дремал, кто балакал меж собой за жизнь, за старину. Темы войны не касались, избегали умышленно. Ее и так было с избытком в каждой казачьей семье. Малые казачата, которым батькАми дозволено было, скинув портки, охлаждали свои, загорелые до шоколадного цвета, тела, в прохладных водах ерыка, прорытого от реки Марты к бахче. Те, кто постарше, сгуртовавшись потянулись к ближайшему перелеску проверить устроенные на фазанов пружки. Утомлённые избытком солнечного тепла, все кто был на работе в поле, отдыхали.

В станице оставались лишь старики, да немощные бабы, присматривающие за своими малыми внучатами. Во дворах ни души. Зной окутал и станицу. Единственным местом, где можно было укрыться от палящих лучей дневного светила был майдан. Росшие вкруг него высоченные и густолиственные раины давали обильную тень и некоторую прохладу. Майдан был излюбленным местом отдыха станичного люда. К вечеру, после дневных трудов, освежившись от полуденного зноя, стекались по станичным улочкам к майдану казаки и казачки. Молодежь, по обыкновению своему сбиралась в кучки подальше от старших, дабы своими шутками не вводить в смущение батьков да стариков. Те, кто постарше также сидели отдельно, причем бабы непременно чуть поодаль от казаков. «Не казачье то дело, с бабами лясы точить». Ну а у стариков, стало быть, свой круг интересов образовывался. Сейчас же майдан был пуст. Лишь на лавке, вырубленной из цельного бревна, где обычно собираются станичные старики, сидели трое. Самый старший, по виду, дремал, разморенный зноем. Голова его, накрытая длинношерстной папахой, лежала на руках, уперевшихся на вычурную по форме палку, с замысловатым рисунком, сделанную из ореховой ветки. Передний край папахи старика нависал над глазами, скрывая их. Седые волосы, выбивавшиеся из под папахи, оттеняли ее черный мех, сливаясь в одно. Морщины, которыми было испещрено все лицо, говорили о почтенном возрасте их владельца. Седые усы, подковой, как носили в основном потомки запорожских казаков, спускались концами ниже подбородка. На видавшем виды бешмете, того же цвета что и папаха, красовались две небольшие, ровно пришитые заплаты темно-серого цвета. Потертый от времени кожаный наборный пояс опоясывал худощавый живот казака. Небрежно заткнутые за голенища ичиг шаровары, были похожи на два мешка, что давало ногам старика свободу передвижения при ходьбе. Он выглядел лет на десять с небольшим гаком старше своих товарищей.

Двое других, дед Трохим и его шабэр Гаврило Кушнарэнко, негромко балакали меж собой, потягивая время от времени из пиньдюрок свежий узвар, настоянный на горных травах. Разговор шёл о вечном, нетленном. Видимо, только тем, кто с прожитыми годами обрёл мудрость, открывается глубокий смысл мироздания. "Скажи, Трохим - после короткой паузы, сказал Гаврило Кушнарэнко - Вот ты казак, вроде, учёный. И книжки умные читал, да и Писание, стало быть, знаешь наизусть. Что было в самом начале со дня сотворения Земли?"

"Эка хватил - с некоторым задором во взгляде, ответил дед Трохим - Сам, рази Евангелие не читаешь!? Изначально, драголюбчик мой, на земле и мир был и гармония, как в том Царстве Божьем, ибо Господом нашим и создана Земля то. Гармонию ту поддерживали люди. Все жили по законам Вселенной, по совести, интуиции, по закону безусловной любви. Все мирно жили, ясно осознавая себя частью Творца, Его творением. Никто не спрашивал, что полезно, а что вредно, что нужно делать, а что нет. Все чувствовали и осознавали всё. Да и сейчас некоторые так живут…"

" Так отож - перебил шабэра Гаврило, отгоняя рукой назойливую муху, то и дело садившуюся на его правую щеку - А что сейчас делается!? Что случилось с большинством, почему в мире беспорядок, почему люди забыли Бога? Где та любовь, в которой Господь нам жить заповедал?

"Человек - создание хоть и Божие, но неблагодарное - продолжил дед Трохим, слегка нахмурив густые, шо те кущи, с проседью брови - Заповеди забыл вот и стало зло им овладевать. От того и гармония была нарушена с развитием логики, мышления, потери чувствознания. С развитием ума человек стал присваивать всё себе, он возомнил, что сможет сделать нечто лучшее Господа. Желая создать нечто новое, люди отдалялись от Творца. Они создали свой, искусственный мир, который поработил их бесчисленными желаниями. Над людьми стала властвовать техника, деньги, красота, идеи-убеждения. Люди забыли о своей обязанности перед Творцом. А Он нам всем Отец Небесный."

" Правильно говоришь, Трохим. Но одно не пойму, животные ведь продолжают выполнять свою роль на Земле? А животное - создание бездуховное. Чем лучше человека!? " - Кушнарэнко откашлялся и отхлебнул ароматного узвара из пиньдюрки. "Тай хай те грэць!" - крикнул он в сердцах, прихлопнув широкой мозолистой ладонью надоевшую муху.

" Дааа - вздохнув глубоко, протянул дед Трохим - Бездуховное, а предначертанное ему Создателем исполняет аккуратно. Каждое животное продолжает выполнять свою обязанность в Творении. Хищники как санитары поедают больных животных, пчёлы собирают мёд, домашние животные кормят и одевают человека… Солнце, луна, планеты, времена года… Вся основа Мироздания продолжает работать. Как и задумано Творцом при создании Мира. Трагедия в мире людей. Она заключается в том, что люди стали жаждать власти над всем живым миром. Вместо созидания люди занимаются разрушением ради временных удовольствий. Многие уже не чувствуют себя частью той Силы, которая постоянно определяет время рождения и пребывания на земле; ежесекундно поддерживает жизнь; ежедневно регулирует сон… Бог забыт, Бог покинут, Бог отвергнут… Бог пытался помочь людям через Сына, но его не приняли, распяли… Но Бог безмерно любит каждого человека, поэтому продолжает страдать за своё чадо, выбравшее Путь разрушения…"

" Вот я все кумекаю - вновь, не дав закончить мысль, сказал Гаврило - Но почему же тогда Творец не предугадал такой сценарий? Почему не подумал о том, что Его создание пойдёт совсем иным путем и порой даже супротив!? ". Кушнарэнко встал, заложив руку за спину, слегка прогнулся назад, распрямляя затекшие от долгого сидения члены и, посмотрев на дремавшего рядом односума, улыбнулся и снова сел рядом с дедом Трохимом.

" Творец, создав людей, как любящий Отец, наделил нас свободой воли, чтобы каждый человек мог испробовать всё, дабы в конечном итоге выбрать то, что является истинным и совершенным. Господь дает людям шанс на спасение. Человек сам выбирает принять ему или отвергнуть этот Дар Божий. Нужно быть всегда с Богом, шабэр и наша жизнь будет созидательной." - закончил дед Трохим.

" И то правда - откликнулся Кушнарэнко.

Старики замолчали, думая каждый о своём. Их товарищ, до сей поры мирно дремавший рядом, громко храпнул и встрепенувшись, произнес: "Я шо, снова усе проспав?". Дед Трохим, приподнял край его папахи, из под которого показались прищуренные безцветные глаза, затем преглянулся с Гаврило Кушнарэнко и оба засмеялись , по старчески кряхтя и покашливая.

Солнечный диск, сменив раскаленный, светло-жёлтый цвет на более мягкий, оранжевый, потихоньку катился к горизонт. Вечер незаметно опускался на станицу, даря прохладу и свежесть. Майдан постепенно наполнялся людом. После трудового дня станичники тянулись к отдыху. Бабы, стоя полукругом, лузгая семечки, негромко затянули "Ой чий то кинь стоить..." Казаки, сгуртовавшись о чем то спорили. Старики, сидевшие жарким днем по хатам, истосковавшись по односумам и жаждущие побалакать за жизнь тоже потепали к майдану. Жизнь станичная шла своим чередом. Шла тем путем, что предначертанное был Создателем.

26.08.2021 год

Наука под кулеш.

Над рекой Мартой незаметно спустился вечер. По обыкновению, в предгорных районах темнеет быстро. Вот и сейчас ярило поспешило уступить свое место ночной красавице желтоглазой Луне, считавшейся у древних тюрков отражением лика Тенгри — духа неба. Звезды, словно мириады светляков, поднявшихся в небо, зажгли свои мерцающие огоньки. Чумачий шлях, как то коромысло, что казачки пользуют, идя по воду, изогнулся на чернеющем небосводе. И Луна и Висожары и Шлях Чумачий создавали тот неповторимый пейзаж, который присущ лишь южным губерниям. Нечто сказочное и таинственное проглядывалось в желтовато-золотом свете, изливаемым ночными светилами на благодатную кубанскую землю.

Вечернее время — начало станичной жизни. Уставшие за день от работы, казаки и казачки сходились небольшими группками. Кто лузгал семечки, держа в руках семенушники, похожие на огромные сковороды, кто негромко напевал народные казачьи песни, кочевавшие от пращуров из поколение в поколение. Казаки же в основном, прихватив с собой макитерки с чихирем, (родительское, покрепче, потребляли лишь по праздникам, да выходным) гуртовались на Майдане, «от греха и баб подальше», дабы побалакать за жизнь. Станица, на первый взгляд пустовавшая в дневное время, оживала с приходом времени вечернего.

У хаты, начисто выбеленной, с нависающей, словно чуб, стрехой, стояла кабыця. Через приоткрытую дверцу было видно, как языки пламени лижут сухие чурки. На каждое подкинутое полешко кабыця отзывалась приятным потрескиванием. Из дымаря подымался вверх сизый дымок и мгновенно растворялся в воздухе, сливаясь с чернеющей бездной неба. Вкусно пахло жженым деревом, кизяком и готовящейся в чугунном казане, едой.

Дед Трохим, решив побаловать своих домашних сытной трапезой, заварил кулеша.

Хотел было один выйти кабыцю запалить, да куда там! Внучок причыпывся: «Дидо я с тобой !» А деду Трохиму то и надо. Шо малый , шо старый — одна душа. Не просто дед и внук были эти двое друг другу, друзяками стали не разлей вода. Завсегда вместе. «Гуртом и батька лэгше бить» — шутил дед Трохим. Куда деда, туда и внук.

Вот и сейчас унучок тут как тут. Деду помогает и наставления его слушает. Внимает. А дед от любви к внуку с радостью показывает как дрова в кабыце сложить, чтобы горели добре, как кулеша заварить, чтобы не подгорел и все с шутками да прибаутками. А внучок знай старается, от деда не отстает. Знает, что как управятся они с кабыцей и пока кулеш готовиться будет дед непременно что нибудь да расскажет интересного. Страсть как любил внук деда Трохима слушать. У того разные истории припасены. И за старину казачью и за веру и за славное дедово прошлое, когда лихим казаком черкеса воевать ходил. Да и песни дед спивать дюже горазд был. Такие, что слушаешь и не переслушать.

В кабыце весело танцевал огонь, чурки потрескивали, выбрасывая мелкие искорки. Дед, поправив длинношерстную, черного цвета папаху, кряхтя уселся на траву у кабыци, сложив ноги по-ногайски. Внук последовал дедовскому примеру и устроился рядом, скрестив ноги также. Забил дед люльку с крепким тютюном. Запалил. Затянулся. Пустил в небо кольцо ароматного дымка. Кулеш в казане пыхтит, дух наваристый в ноздри ударяет, аппетит разжигает. Тепло от кабыци живое исходит, костер искрами в ночи играет. Дымит дед люлькой.

Внук, улучшив момент вопрос деду задал. Да такой заковыристый, что не каждый взрослый ответ сразу дать сможет. «Деда, а зачем на свете белом зло живет? Хорошо, же когда все добрые были бы. Мир был бы на Земле».

Улыбнулся дед Трохим: « Який малэнькый а мысли то як у взрослого чоловика». Задумался: «Як же ш тэбэ по прощэ сказать то, шоб разумев!?». Посмотрел с любовью на внучка и говорит: «Послухай, мий драголюбчик. У кажном чоловике живэ начало добрэ и, стало быть нэ добрэ. Нэ даром кажуть шо сэрцэ наше — е поле для битвы. Битва та идэ пока жыв чоловик. Борьба, дюжэ схожа на борьбу двух зверей. Один звирь то е зло и заместо оружия у него зависть, ревность, сожаление, обида, эгоизм, ложь. Другой зверь — цэ добро. И супротив зла вин воюе миром, любовью, надеждой, истиной, добротой та верностью.» Дед Трохим на минутку замолчал, пустил из люльки густое кольцо сладкого дыма. Кряхтя встал, подошел к казану, деловито открыл крышку и причмокивая, довольный тем, как готовится кулеш, перемешал его деревянной лопаткой. Внук, тронутый до глубины души словами деда, сидел тихо. Подождал, пока дед не подошел к нему и не сел рядом, а потом, глядя своим чистым, по-детски искренним взглядом, спросил:

«Деда, а який звирь в конце побеждаэ?» Старик улыбнулся и ответил: «Тут усе просто, унучок. Всегда побеждаэ звирь, на сторону которого становишься ты сам».

Внук прижался к деду. Тот обнял его со словами: «Нэ журысь, унучок, будь завсегда на стороне правды и усе улагодытся».

Дед Трохим докурил, выбил остатки тютюна, продул люльку и спрятав ее в нагрудный карман бешмета, продолжил:

«Послухай, унучок историю. Много лет назад то было, малым я был, почитай чуть старше тебя. Взял мий батько, твий прадед, меня с собой до кунака своего, шо в ауле жил. Дорога через горы шла. Батько впереди, я за ним. На подъеме я споткнулся и чуть было не слетел вниз. Батько обернулся и сказал, чтобы я ступал обережно и был внимательным. Но я ему ответил, что иду по его следам и чтобы он сам был внимательным. Батько мий ничего не сказал, только махнул головой, чтобы я прошел вперед, а он теперь следовал за мной.»

Дед Трохим снова поднялся, проверил кулеш, зачерпнул деревянной лопаткой немного, попробовал, пошмякал губами: «Сыроват». Закрыв крышку казана, вновь присел к внуку и продолжил рассказ:

«Идем мы, значит, с батькой дальше. Я вновь споткнулся о камень, упал, больно ударился и закричал: – А-а-а-й!!! И тут же услышал откуда-то из-за горы голос, который повторил за мной: « А-а-а-й!!!» Любопытство одержало верх над страхом и болью и я прокричал: « Кто тут есть?». И мгновенно получил ответ: «Тут есть!». Я не вытерпел и рассерженно закричал: «Ты трус!». И услышал: «Ты трус!» С желанием отомстить обидчику, я вновь позвал его : «Выходи!» И в ответ до меня донеслось: « Выходи!» Я тогда в нерешимости посмотрел на отца и спросил: «Батько, шо цэ?» Вин засмеялся и сказал: « Сын мой, я тебе говорил, будь внимателен!» – и крикнул в горы: « Ты хороший!» И в ответ донеслось: «Ты хороший!» « Я тебя люблю!». И голос ответил: « Я тебя люблю!». Батько снова крикнул: «Ты не злой!». И голос ответил: «Ты не злой!» Я был удивлен и ничего не понимал. Тогда батько объяснил мне: « Сынок, мы называем это эхом - это отражение звука о любую твёрдую поверхность. Но все же, это похоже на жизнь, тебе возвращается все, что ты говоришь и делаешь.» Дед Трохим перевел дыхание. Откашлялся. Посмотрел на внука. Тот сидел, погруженный в свои детские думы, пытаясь осознать, то, что услышал от деда.

Дед Трохим, приподнял голову внуку, слегка надавив пальцем на подбородок, заглянул в его детские глаза, смотревшие на него каким то повзрослевшим взглядом и добавил: «Унучок, наша жизнь – это отражение наших действий и даже мыслей. Если хочешь больше любви от мира, отдавай больше любви тем, кто с тобой рядом. Желаешь счастья – дай счастье тем, кто вокруг тебя. Хочешь улыбки от души – улыбнись тем, кого знаешь. Жизнь возвращает нам все, что мы ей дали. Наша жизнь – это отражение нас самих. Словно эхо в горах».

«Спаси Христос, дидо, за науку» — промолвил наконец внук.

Дед Трохим разгладил усы, перекрестил внука, сам себя осенил крестным знамением и негромко ответил: «Будем с Богом, мий драголюбчик! Вин завсегда допоможэ».

Из казана пахнуло вкусным и наваристым кулешом.

«Усе, унучок, пийшлы вечерять. — и добавил, смеясь в усы — Бабанька с мамкой, поди уж слюни пускають»

Внук вторил деду веселой улыбкой: «Пийшлы дидо. У самого живот к спине прирос. Ийсти трэба!»

Дед Трохим, держа в руках казан с кулешом, в сопровождении внука, твердым шагом вошел в сени хаты. Вскоре, через открытое окно донесся стук по деревянным мискам , вырезанными дедом Трохимом из ореха ложек. Семья казачья вечеряла. Станичный люд отдыхал после трудового дня. А Тенгри — дух неба, управлял своим хозяйством, распределяя звездные светила и созвездия по своим местам.

Четыре дочери

Осень пришла в станицу Мартанскую, по своему обыкновению, почти сразу после Праздника церковного Новолетия. Неторопясь, постепенно вступая в свои права, разливая по предгорьям и лесам неповторимый аромат, смешанный из прохлады чистого воздуха, белесого тумана, висящего по утрам, словно огромная папаха, над рекой Мартой и сероватого дыма, вылетающего из дымарей станичных хат и устремляющегося к, насыщенному синью, небу. Переклички, улетающих на юг птиц, раздавались все чаще, извещая о приближении , хотя и не скорых, холодов. Природа следовала своему ритму, заданному ей Создателем. За Успением шло Бабье лето, щедро одаривавшее мартанцев богатым урожаем, а уж за ним, неслышно ступая появлялась и сама золотая осень во всей своей красе.

С наступлением осени дел и забот у станичников прибавлялось. Дед Трохим с внуком тоже байбаков не гоняли. День год кормит. Но и между делами неотложными находил дед Трохим время, чтобы уделить его внуку. А как иначе? Ведь дед — это ж не просто бабушкин муж. Дед — что то волшебник из сказки, которые сам и рассказывает. Добрый человек с умными глазами, седой бородой и натруженными, крепкими, шо те лещетки, руками. Он и приласкает и сладость какую всегда припасет про запас. И если даже пожурит порой, за дело, то не повышая голоса, с улыбкой. Так и хотелось внучку прижаться к деду. От него пахло по особенному. Ароматным тютюном и солнечным теплом. Деда Трохим сгробастает тебя своими крепкими руками, усадит на колени и давай рассказывать о далеких звездах и великих героях-запорожцах, предках черноморских казаков. Деда смешной бывает. Бабулю он называет «мать», а маму — «доня». И вроде всех любит, но только с внуком настоящая дружба у него. Они посвящены в одну тайну, которую не раскроют ни бабуле, не маме, ни даже батьке, да что там, мир не узнает их тайны. И этот мир для них одинаково свеж и загадочен. Не даром говорят, шо старый, шо малый.

Сегодня за вечерней трапезой дед Трохим с внуком хитро подмигивали друг другу и смеялись глазами. На замечание бабули и немой вопрос мамы, не сговариваясь ответили, мол не женских ушей тайна сия. После трапезы, как и следует, помолились, благодаря Господа за хлеб насущный и молча кивнув друг другу головами, пошли к двери, ведущей в сени. «И куды ото понесло, темень на дворе» — попыталась было остановить заговорщиков бабуля, но куда там. Отмахнулся дед Трохим и бросил, выходя их хаты: « Мабуть шапарей рыбалить пийдем, а мабуть ще шо.» И внучок, вторя деду, с серьезным видом добавил: «Дело у нас, бабуля». Улыбнулась хозяйка, головой покачала: «Да и оттож, добре.Внуку и жить интереснее с таким дедом. Да и деду Трохиму умирать не страшно.»

А дед Трохим с внуком вышли с хаты, прошли через баз, оттуда на пологий берег Марты. У деда Трохима лоза виноградная сухая припасена была, да несколько поленьев. Обещал внучку за былые времена, за старину седую побалакать. А какие истории по вечеру, да без костра. От него и дух живой, теплый исходит и красота, хоть смотри не отрываясь. Запалил дед Трохим костер. Сел на тапчан из сухого чакана. Внук рядом примостился, к деду прижался. Тепло, уютно. Тиха ночь над станицей. Белесым туманом подернуты облака, медленно плывущие, как казачьи чайки, меж звездных островков. От легкого дуновения ветерка, камыш шепчется меж собой. Языки костра жадно лижут сухие чурки, выстреливая в темень россыпи темно-красных искр. Лунный диск, как огромный серебристый шар, выкатился из облака-барашка, освещая округу. Словно свободный казачий дух, распростер свои перекрестки безкрайнего пути Чумацкий шлях.

«Деда — негромко спросил внук — так шо там с историей?».

Дед Трохим улыбнулся, потрепал малого по волосам. Неторопясь забил любимую люльку тютюном, запалил от горящей головешки, вдохнул сладкий ароматный дымок, пустил сизое кольцо в прохладный воздух и начал тихим, с хрипотцой голосом:

«Давно это было, внучок. В то время переселились наши предки с Сечи-Матушки на Чорноморию. Пришел с обозом, да хозяйством своим и Михайло Сусло. Старый вояка. . В одном из куреней Чорноморских поселили его. Землицы то вволю давали войску, а вот жизнь поначалу тяжела была. Но с Божией помощью Михайло обжился на новом месте. Хату поставил, мазанку. По причине ран боевых от службы ратной, казачьей отошел со временем.Хозяйство свое приумножил. Было у него, как у казака зажиточного хозяйство доброе. Оженился. Дал Бог им с супругой четырех дочерей.. Но он заботился только о последних трёх и обделял первую.

Четвёртую , последнюю дочь казак любил больше остальных. Одевал её в красивые платья и одаривал дорогими серьгами, да бусами. Михайло баловал и лелеял её.

Третью дочь Михайло Сусло также любил очень крепко. Он очень гордился ею и при каждом удобном случае старался показать её своим односумам, да друзьям. Однако он всегда боялся, что когда-то она может уйти от него, встретив своего возлюбленного.

Вторую дочь он любил тоже. Она была очень внимательна и всегда терпелива. Каждый раз, когда казак сталкивался с трудностями, он обращался к ней за помощью. И она помогала ему пережить тяжёлые времена советами, да делами.

Первая, самая старшая дочь Михайло была очень покладистой и часто жертвовала собой ради того, чтобы в доме царил мир да благодать. Как ни странно, но казак относился к ней совершенно холодно и едва мог уделять ей внимание, хотя она горячо и преданно любила его, своего отца.

Однажды казак слёг. Сказались старые раны. Страдал от тяжёлой болезни долго и вскоре понял, что конец его близок. И тогда он вдруг оглянулся на прожитую жизнь и подумал: «Сейчас у меня есть четыре дочери, но в момент смерти все ли они будут рядом или же я останусь совершенно один. Ох, как я буду одинок…»

И тогда сказал казак своей самой младшей дочери, когда она вошла к нему:

— Я любил тебя больше всех, одевал во всё самое лучшее и лелеял тебя. Теперь, когда я умираю, останешься ли ты со мной, чтобы я не был одиноким в другой жизни?

— Ни за что! — ответила дочь и, не сказав более ни слова, ушла.

Ответ вонзился в самое сердце отца, как острый клинок.

Опечаленный, он обратился к третьей дочери:

— Я так сильно любил тебя всю жизнь и заботился о тебе. Последуешь ли ты за мной в час смерти?

— Нет, — ответила третья дочь. — Жизнь так прекрасна. Как только ты умрёшь, я выйду замуж. Не держи обиды на меня.

От этих слов сердце казака застонало и похолодело.

Затем купец спросил вторую дочь:

— Я всегда обращался к тебе за помощью в трудные минуты, и ты помогала мне. Поможешь ли сейчас, не покинешь ли и ты меня?

— Мне очень жаль, — отвечала она, — но в этот раз я не смогу тебе помочь. Самое большее, что я смогу сделать, это проводить тебя до могилы и похоронить согласно обычаю.

Ответ, как молния поразил казака, и он совершенно сник.

И вдруг в тишине раздался голос:

— Я пойду за тобой. Я пойду туда, куда пойдёшь ты. И я никогда не оставлю тебя.

Михайло поднял голову и увидел свою первую, самую старшую дочь. Она была такой худой и хрупкой, вероятно от регулярного недоедания. Глубоко опечаленный, казак сказал:

— Мне следовало уделять тебе больше внимания, когда я мог это сделать. Я был не прав. Прости.

— Господь простит — ответила таким же тихим голосом первая дочь — И ты меня прости.

«Такая вот история, унучок» — делая паузы между словами, подытожил дед Трохим.

«Даааа — как то уж совсем по-взрослому отозвался внук и сильнее прижался к деду. Дед Трохим ободряюще потрепал малого за плечо: «В действительности, драголюбчик мой, мы все имеем четырёх дочерей при жизни… Все просто.

Четвёртая дочь — то наше бренное тело. Как бы мы заботу о нем не проявляли и не ублажали его, оно покинет нас в час смерти и в прах превратится, откуда и вышло.

Третья дочь — то наше имущество, состояние, все шо нажито. Все шо у хате, на базу. Как уйдет человек в мир иной, всё это непременно перейдёт в другие руки по наследству от отца к сыну.

Вторая дочь — то семья и друзья. Я, ты, батька твой, бабуля, мамка. Как бы они не были к нам близки при жизни, они лишь могут быть рядом в час расставания и проводить нас в последний путь, к нашим пращурам.

Ну а первая дочь — то, что мы не можем увидеть своими глазами. То — душа человеческая. Часто отвергаем мы ее в наших гонениях за мирскими удовольствиями. Но она действительно всегда и везде остаётся с нами. И после, как окончится путь земной, пойдет душа живая в мир вечный, ко Господу на Суд где и будет ответ держать за все соделанное . Но бывает, что люди отрицают существование души, мол не видима она для нас, стало быть нет её. Оттож и корни, шо остаются невидимыми, когда мы смотрим на дерево. Но дерево то за счет корней и питается и живет. А в ком души нэма, то и мертвый еще при жизни то»

Дед Трохим втянул в себя сладковатый дымок тютюна, пыхнул, выпуская колечко. То задержалось на мгновение и расширяясь, теряя четкие контуры медленно стало подыматься в потоках воздуха, пока не растворилось вовсе.

Дед Трохим проводил его задумчивым взглядом. Посмотрел на мерцающие высоко в темном небе звезды, на Чумацкий шлях. Догорающая в костре чурка громко треснула, рассыпая в прохладном воздухе рубины искр. Дед Трохим, оставив мысли, перевел взгляд на внука. Тот, прислонив голову к дедовой груди мерно посапывал.

«Умаялси» — прошептал дед Трохим. Он выбил из люльки остатки тютюна, бережно положил ее в карман бешмета. Аккуратно, чтобы не разбудить внучка, поднял его на руки и неторопясь зашагал к хате. А малой, убаюканный дедовой притчей, крепко спал. И снились ему четыре сестрички, каждую из которых он любил не меньше другой. Но только с первой он еще и дружил.

21.09.2021 год

Дедовские разговоры. (Дидовские побрехэнькы.)

Осень необъезженной кобылицей пронеслась по всей Кубанской области, раскрасив деревья в рыжевато-коричневые тона. Горы - эти природные великаны, свидетели седой древности, выбелили свои острые вершины-пики свежим снежком. Живность, та, что по воле Создателя, должна укладываться в зимнюю спячку, нагуляла положенный жирок и попряталась в своих, заранее приготовленных, норах да берлогах. Лишь горный орёл, выслеживающий редкую, в это время года, добычу, парил порой высоко под отяжелевшими, серыми облаками, да по утрам раздавался рев изюбра, вызывающего другого самца на поединок за гарем самок.

Суховей — частый гость в знойное, залитое солнечным светом, лето, уступил место вихорам, да витрюганам, приносящим с собой с, покрытых белыми снеговыми шапками, гор холодное дыхание предзимья.

«Бильшэ вдевай на сэбэ, бо витрюган ходэ» — говорили станишные замужние девки своим детям, выходящим на улицу погулять.

В станице Мартанской, как впрочем и по всей линии, настала пора подготовки к зиме. Кто из казаков снаряжался на рубку чакана, идущего на отделку стрех на хатах. Кто шел на работу к виноградникам и бахче. Очищали хайван — главную дорожку в виноградных садах и огородах, от опавшей листвы, поправляли плетень из хвороста, которым были обнесены виноградники, густо накладывая на него терновник наверх, в защиту от воришек. Терновник также служил своего рода укреплением, что не раз спасало жизнь казачкам, при набегах горцев.

Иные промышляли рыбалкой, по осени шапари устраивали жор в ериках. А кто в хате засиделся и затосковал по воле вольной, собирались гуртом по 5-6 человек, брали в торбы провиант, налаживали рушницы и уходили на тыждень — другой в горы дичи добыть. Стреляли в основном птицу, но порой и покрупней добывали зверя — медведя, козла или оленя горного.

Жизнь станичная, текла в обычном своем русле. Отгуляли свадьбы, кому следовало. Кто по возрасту не вышел, жил надеждой обрести семейное счастье в следующем году. Урожай был собран и прибран в закрома. Хозяйство станичное отлажено и подготовлено к холодам.

К концу ноября погода разом повернула на зиму. Задул со степи холодный бора, срывая с деревьев остатки листьев.

«Колы хозяйнуе бора, сыды на берегу, ожидай затишья.» — говаривали станишные старики.

Казаки с казачками, выходя на улицу по хозяйству, али погулять, утеплялись, сменив легкую одежду на более теплую. Полушубки, стеганные на вате кафтаны и бешметы, зипуны, шились как и черкеска «в талию». Те, кто был зажиточнее, позволяли себе сшить и шубы «до пят». Все, без исключения казаки носили длинношерстные папахи с малиновыми тумаками.

Казачки же облачались в теплушки — стеганные на вате кафтанчики, на полчетверти ниже пояса и курпейки. Головы непременно повязывали двумя платками. Первый из хлопка, а поверх шел расписной из шерсти.

Шубы и полушубки шили, как правило, из овчины, а для утепленных на вате бешметов и зипунов брали суконную ткань. Шубы шили мехом вовнутрь, лицевую сторону шуб и полушубков обшивали так же сукном.

По вечерам, управившись по хозяйству, девки, да замужние молодые казачки собирались на вечеринки в одной из хат, пели песни, рассказывали друг другу станичные новости, да вышивали, кто рушник, кто рубаху - на подарок будущему жениху.

Старики же, лишенные временно погодными условиями своего излюбленного места на станичном майдане, тоже старались сгуртоваться, по обыкновению у одного из своих односумов, в хате. Там, за пиндюркой доброго вина вели они свои безконечные разговоры на темы стариковские, только их уму подвластные.

В это раз собрались старики побалакать в хате у самого старого станишника — Ивана Буряка. От величины своих годов и от немощи, не мог уже казак на двор выходить, все в хате хамылял и то мелкими шажками. Пришли навестить его старики-односумы и, как водится, без глэчика доброго вина какой разговор.

В хате было тепло. С утра грубку топили. Сын Ивана Буряка колосники прочистил на днях, на что Иван довольно заметил: «Ось доброе дило! Теперича грубка нэ бздыть, но дымится. И у хате тепло и дух свежий!»

Зашли бородачи седовласые в хату, как и подобает, на образа, в Красном углу стоящие, перекрестились, с хозяином поздоровкались. Духом жарким на них грубка пахнула. Вспрели. Поскидали полушубки свои овчинные, в бешметах остались.

Расселись старики на лавку, вкруг стола. Глэчик с чихирем, как и полагается, в центр стола поставили. Почитали сию традицию, приводя глэчик по значимости к братыне - большой чаше, наполненной хмелем, которую предки черноморских пластунов - казаки запорожские - по кругу пускали, говоря слова заздравные после битвы славной.

Иван Буряк снохе сказал, чтобы пиндюрки принесла, да кавуна соленого с лёха достала. Налили, «За зустрич!», крякнули довольно, бороды отерли, закусили и полилась беседа стариковская душевная. За старину, за жизнь, как обычно, за молодость лихую, горячую, ну и непременно за то, « шо у наше время усе по иншому було».

«А я братэ всэ помню. Хоть и було цэ при царе Митрохе, колы людэй було трохе… — дед Трохим, обняв ладонью густую, седую бороду, произнес задумчиво — Теберда - Архыз. Там в мэнэ кунаки з карачаевцив, и друзи казаки е. Колысь цэ був Баталпашинский Отдел Кубанского КВ . Входыв в Кубанську Область. В 1828 -м туды пырывылы Екатеринославське КВ и часть Черноморского КВ. Друга половына була з динцив. Но в их бильше було показаченных переселенных крестьян с Расее.»

«Балакають, шо Тамерлан, проходячи через Зеленчукську долыну, полоныв дивчыну по имени Ай-Бетли, шо означаэ Лунолыка. Але зробыв ее не рабынею, а коханою дружиною. Вид злиття двух слов, "аріу" та "кыз", тобто красуня-дыва, и походить название "Архыз". Колысь там жилы алани, шо прийняли в 916 року хрыстыянство.» — заметил самый молодой из присутствующих, недавно принятый в станичный гурт стариков.

Старики промолчали, выдерживая паузу. Но больше говорившему нечего было добавить и разговор за иногородних продолжился.

«Тай тих показаченных кацапив було до грэця посред линейцыв» — отозвался Гаврыло Кушнарэнко. Старые раны давали о себе знать и здоровье казака пошатнулось. Родные думали даже. что сляжет Гаврыло. Но вопреки всему, с Божией помощью ожил старик и, хотя и скрипя, но приковылял на очередной сход своих односумов. Вздохнул глубоко старик и добавил в сердцах - "21-го сэмптября 1793 году, козакы Вийська Чорноморського заснувалы город Нова Сич, пизнише названый Катэрынодаром. Уси родычи казалы мини з малку: "Запомны Гаврылко! Ны яки мы ны кубаньськи казаки. Мы чорноморьськи козакы, нащадкы запорижцив. Панувалы наши диды в Украини, панувалы и мы в Чорномории, покы ны прыйшлы хазяинувать расейци, та крипакы з Украины. Их Днепровський отряд тоди так лютовав, шо гамсэлам и ны снылось."

«Та цэ ж я хочу податы пример козакам, хто ще ныврозумив, шо хто чипляе имя казацкое, хай ны позорять памнять козацького риду. А дурноголовым мужикам - нащадкам крипакив, за цэ и казать обрыдло. Хай им грэць.» — в сердцах продолжил дед Трохим. - Дидо мий, як жив був, так мене научав: "Не одружуйся з багатою — вижене з хаты! Не одружуйся и з убогою — проживеш недовго, а одружуйся, ти, Трохимчику, на вильной Воле — на Казачей доли, як була вона - такою будэ повик з тобою!"

"У нас родычи, тай и у станице казаки, бильше осаула ны пиднималысь. Но, тоди ж козацька служба була. А те кацапы, яки прыдуркы служать абы как, чиргыкають як ти волы, а погоны як носять. Стыдоба. - включился в разговор Иван Буряк — Тай и традиций наших не знают. Шапки як ту макитру задирут на башке, а то и восе без шапки, тильки хфуражка. Тьфу, бисовы диты. Портится казак - портится семья, испортится казачка - портится весь народ. Так у нас балакают»

"Загалом наши пращуры жилы чисто, тай и мы отак же живем. Хаты выбилэны, вымыты тай прыбраны, щосуботи жинка мые и билыть хату, а перед кожным святом обмазуе ее з наружи. У передньому кутку – икони прикрашены, литом свижими, зимою сухими кольорами, хата – з дымарем, потому николи не закопчена. Лучына не горыть у зимку, а горыть якщо не свичка сальна, то каганець. Палатей немає, житло не обнесене глухим двором, але завжди обгороджене тыном тай плетнем. Сараюха для худобы на базу стоить сама по соби, все це з чакану, а амбар тож стоить окремо. У всьому простор и легкисть. И одяг наш охайний и чистиший, ниж росийський: лаптей не носили николи, а ходимо у сапогах або в поршнях. Ми, чорноморці, безтурботны щодо майбутнього. Не бережемо хлиба на голодний час. Все, що було на поле, звозимо и обмолочуэмо. Багато чого продаэмо, щоб заплатити подати або купыти обновы жинке и соби. Так то." - поддержал односума дед Трохим.

«Ходылы всегда, чорноморци, ныколы ны помню без шапки, всегда шапка! — поддержал разговор один из стариков. - А то шо старших гукалы на ВЫ, то було - закон !

«Оттож — в сердцах добавил дед Трохим — Но Боже сохраны. Старшый идэ, а ты шапку ны скынув. Боже сохраны! Шапку скынув и поклонысь ище»

«Так воно и було! — вновь включился в разговор Гаврыло Кушнарэнко — за порушення пидпарубкамы сиэй нормы дид, перед яким не зняли шапку, забырав ее за умовы, що пидпарубок розповидае про порушення етикету батьку. Ясно, що на дитыну чекало покарання, а батько повинен був сам прийти за шапкою.»

« А ще звистно, шо шапка заминяла собою ее власника — дида — хриплым голосом, покашливая, больше для формы, произнес Иван Буряк — Колысь старых, пока ны умыра, почитали и слухалы. Так було так. Вже старый батько, старый, и уже нычого ны робэ, тико туда-сюда, посыдыть дэ. Так от вин, оцэ батько сыдыть, сыдыть, шось йёму надо, може, по нужди, може, чого так, он палочку оставив, шапку скынув, повисив на палку, а хто идэ, должен дойты и от так поклоныця шапке».

« А як наши малые казачата с дитынства знають, шо за то, шо биз шапкы, покаранне наступа — поддержал разговор молчавший до этого старик, брат Ивана Буряка, Матвей — у хлопчячих играх, дюже гарно показано. Наприклад, у игры «в сракача»: Сидить одын, на нього шапку одягають. Бижыть наступний, перестрибуэ, свою шапку одягнув, потим ще й ще, и ось потим хто скильки збыв, ну ось впало там тры шапкы, ну цей, що сидив, став раком, а того беруть за руки – за ноги тай дупой об жопу бьють. А в иншых играх так шапкы просто забиралы и не виддавалы власныку»

«А дитыну ставилы у куток. Кожна хата була малэнькою церквою. У казакив вира була и е невычерпна тай тверда. Дух був и е мицниый. У кожной хаты Червоный кут е, Святий угол. З Иконамы та Розпяттям. Ось у цей кут и ставилы семидергу неслухану. Шоб Господь навчыв дитыну Свою.» — кряхтя довольно, после глотка чихиря, высказался Гаврыло Кушнарэнко.

«Ось так и було — заметил дед Трохим — Тай и слава Богу, шо мы — нащадкы запорижцев, сии традиции з молоком матери впытываем. Тай и наши казачата, не чета крипаким показаченным. Я Васыля, унука научаю: Воля – не грих, не гордыня! Лихисть – не розбий, а доблесть – не жорстокисть! Хоробры людыны — завжди добры, бо воны сильны у правди и видважны у справи! Ходы прямо! Дывысь браво! Говоры – вильний ми народ - Казаки!»

"Добре казав, Трохиме! За то и по чарке выпьемо!" - раздались одобрительные возгласы стариков. Разлили по пиндюркам ароматное вино, выпили неторопясь, закусили кавуном соленым. Зачмакали губами.

«Дви вещи маэ берегты козак: свою папаху, али шапку и свое имя. Папаху збэрэжэ той, хто маэ пид папахою голову. Имя збэрэжэ той у когось у серци вогонь.» — добавил, отирая мокрые от чихиря усы, хозяин хаты Иван Буряк.

«Добре казав» — дружно ответили сидящие за столом старики, довольно цокая языками.

Пока старики за жизнь балакали, сноха Ивана Буряка, казачка дородная, статная, не смотря на то, что уж полвека разменяла, бойкая, подбеливала грубку в «малой хате», а снизу подводила жёлтой глиной. «Малой хатой» в кубанских, черноморских станицах называли кухню. В каждой хате обязательно выделялась «вылыка хата» (зал) и «мала» (кухня). В зимний период «доливку» (земляной пол) после мазки покрывали, «шоб було теплише», соломой. К тому же свежая солома очищала воздух. К весне большой утехой для детей были мгновения, когда внезапно на соломе оказывался утром мокрый телёночек. Малые казачата внимательно следили за тем, чтобы теленок не окропил солому, подсовывали вмиг небольшое ведёрко. После прихода на Кубань казаков с Запорожья в первых хатах коровье стойло находилось под одной крышей, из хаты в стойло был прямой ход. Для гостей в праздничные дни открывались двери коридора, откуда можно попасть в «вылыку хату».

«Так, односумы. Е шо згадаты. А як малыми булы прыгадуэтэ? Стадо прыпасуваты ходилы з пастухом. Из черкесив вин був. Жыв у нашой станици. Алимом кликалы. Вин з бидных горцев був. Абрэкы у нього родыну выризалы. А двух донек на Турэччину продалы. Вин вид пережитого розумом трохы порушив, але добрий був. Нас малых дуже любыв. То свыстулю з вербы выриже, то покаже мисце, де вовк задер косулю.» — задумчиво, слегка растягивая слова, произнес дед Трохим.

«Тай як же ш. Помятаемо того товарчия. Добрый дядько був. Аллах его приюти.

Мени й тэпэр бачиться стадо коров, шо повертаэться надвечор у станицю. Майже уси станичаны мого краю йдуть против чэрэди ( значить, проти стада). Корови йдуть важко, похитуючи в такт головами, збиваючи копытами нагритый пил. А над усим краем висить запах степовых трав.

Ось вид стада видокремылася наша Марта, ее на честь рички нашой то й назвали. Так ось вона наблыжаэться до менэ, проходыть повз менэ, и тепер уже не я, а вона ведэ на баз и менэ, и свого телиця Борьку. Вин у нас того року кольору цэглы був. Як зараз памятаю усе це.» — ударился в воспоминания и Гаврыло Кушнарэнко.

«Помятаэте, друзи, станиця наша тоди на куты, края дилылася. Найбагатшым и найзаможнишым, куркульским краем вважався кут Мельниковскый, а найбиднишым, сиромахинским – «Мослаки». Булы ще «базаряне» та «рыбныкы». Вечорами почитай на всю станицю розносылысь писни . За дивчын схоплювалыся миж краями бийки. Молодому козаку ходиты на чужий край без цепка було небезпэчно». — отозвался Иван Буряк.

«Так. Усяко було. Залышылося лише у спогадах.» — с ноками грусти в голосе, глубоко вздохнув произнес Матвей Буряк и к чему то добавил. — Шумлять вэрбы в конци грэбли.

«Тю. Ти це до чого за вэрбы то, братэ?» — спросил Иван Буряк.

«Та згадав шо то за ти грэбли на Марте, де малыми лазилы.» — отозвался брат.

Сноха Ивана Буряка закончила подбеливать грубку и услыхав краем уха о чем балакали деды, запела тихонько старинную казачью песню:

«В конци грэбли шумлять вэрбы, шо я насадыла...Нэма того козаченька, шо я полюбыла.Ой нэмае козаченька — пойихав за Десну;Рости, рости, дивчынонько,на другую вэсну!Росла, росла дивчынонька та й на поры стала;Ждала, ждала козаченька та й плакати стала.Ой нэ плачтэ, кари очи, — така ваша доля:Полюбила козаченька, пры мисяци стоя!Зелененькы огирочкы, жовтеньки цвиточки…Нэма мого миленького, плачуть кари очки!

Посияла огирочки блызко над водою.

Сама буду полывати дрибною слезою»

«Пизно вже односумы. — выждав паузу, сказал Гаврыло Кушнарэнко, когда закончилась песня — Пора и честь знати. Трохимчику, драголюбчику, розкажы нам наостанок хисторию, яку недавно не доказав, та по хатам розходитися трэба.»

Дед Трохим, довольный тем, что уважают его друзья-товарищи, что его рассказы всегда слушают с интересом и постоянно просят рассказать что то новое, выждал минутную паузу и обратился к самому молодому из всех стариков:

«Тады наливай, друже по пиндюрке чихирю, шоб слово до язика не липло». И добавил промежду прочим: «Друг - та людына, у присутности який ти можеш думати вслух!»

«Так воно и е» — раздались голоса стариков.

Деды подняли чарки за хозяина хаты, за его гостеприимство и дед Трохим, отерев бороду и усы начал свой рассказ:

«Як козаки оперували раньше на вийни.

Через нестачу ликарив козаки сами проводили операции. Робилы их на заходи сонця, колы було менше мух, - хворого клалы на чисто выструганы дошки и давали маковий узвар або пиндюрку горилки.

Инструменти кипятили в солоний води, проносили через полымя вогню, ногу перетягувалы джгутом и обкладалы льодом - вона немила и втрачала чутлывисть.

Той, хто робыв операцию, довго мыв руки та полоскав их горилкою. Рану розширювалы специальними гачкамы та «викочувалы» кулю з ноги. Потим у внутрь закладалы зилля з трав, вставляли довге кинський волосся и рану зашивалы. Волосся выполняло роль дренажу. Прооперовану ногу укладалы в самшитови лубки и забинтовувалы. До ранку пораненому не давали заснути: билы в бубен и танцювалы. Знаменитого хирурга Миколу Пирогова, який був присутний на одний из таких операций, вразило, наскильки злагоджено диялы козаки – и ти, хто оперував, и хто трымав пораненого, и хто безперервно читав молитвы.»

«Да….. — протянул Иван Буряк — Горы памятають тих, чии души булы им по росту.»

«Ну шо, друзи, — сказал дед Трохим — пора додому до хаты. И господарям спочивати, не хворати.

«Спаси Христос, драголюбчики» — отозвался Иван Буряк - И меня попроведовали и вас я побачив."

Деды накинули полушубки и неторопясь, поскрипывая сапогами, вышли на двор.

В таких разговорах проводили зимние, холодные вечера нащадки славных запорожцев. Спешить им было уже некуда. За спиной была добрая часть жизненного шляха. Лихая молодость, проведенная в боях и походах, ранения, награды. Дети, внуки. И теперь их жизнь текла совершенно в ином русле. Тихом и спокойном.

Также тихо и спокойно было сейчас в станице. По темному, холодному небу были рассыпаны мириады звезд. Нарождающийся месяц, царапающий небосвод своими рожками, был похож на чайку — быстроходную лодку предков черноморских казаков — запорожцев. На чайках, обладавших хорошей скоростью, предки мартанцев нападали на боевые корабли противников, нанося порой сокрушительный, внезапный удар, решающий исход битвы.

Свежий, морозный воздух, щекочащий ноздри, был смешен с запахом печного дыма, серыми струйками на фоне черного неба, подымающийся из дымарей хат.

Оргомными великанами неподалеку, у майдана, темнели раины. В некоторых хатах мерцали огоньки свечей. Где то на краю станицы слышался негромкий лай собаки, проснувшейся, видимо от шороха хорька или еще какой мелкой живности.

Деды, постояв минутку, жадно вдыхая густой, пьянящий воздух, разошлись каждый к своей хате. «Портится мужчина - портится семья, испортится женщина - портится весь народ.» — слышалось в скрипе сапогов.

Станица, окутанная мглой, засыпала до утра.

Сказка о Присуде - земле казачьей.

Лыхтарь помигивал тусклым светом свечи. Дед Трохим, по своему обыкновению обошёл весь баз, проверил замки-щеколды на сарае да амбаре - "от дурного люда" - и наконец вошёл в хату. Всё домашние уже положились почивать. День был тяжелый. С утра и до вечерней зори косили траву на деляне и метали в стог сено. До хаты вернулись уже когда первая звезда на небе зажглась . После вечерней трапезы, помолясь, улеглись в хате каждый на своём месте. Внук спал на лавке у красного угла. Дед тихонечко прикрыл за собой дверь и задвинул, тщательно смазанную гусиным жиром, щеколду. Тихо. Дед, аккуратно, чтобы не скрипеть половицей, прошёл к красному углу. Прочёл молитву и потянулся к лампаде, чтобы убавить огонек на ночь. Лик Христа строго смотрел на старого казака. "Прости, Господи" - прошептал старик и перекрестился.

"Деда" - с лавки, где спал внучек, донесся заговорщеский шёпот.

"Ты чего не спишь, унучок!? - так же тихо спросил дед, склоняясь над внуком - Ночь на дворе. У хате спят все"

"Не спится, деда - прошептал внук, потирая глаза - Сказку ты обещал, вот жду"

Дед улыбнулся, покачал головой: "Гляньте-ка, ждет он". Но вслух произнес, касаясь своей широкой ладонью головы внука:

"Раз обещал, значит слухай". Внук тут же оживился и приподнялся на локте. Дед Трохим всегда с интересом рассказывал разные истории. И слушать его было одно удовольствие. Со вкусом рассказывал.

"Только одно условие - дед коснулся указательным пальцем носа внука - Я рассказываю, а ты засыпаешь. А то, если бабуля твоя увидит, обоим нам достанется на табак"

Внук закивал головой в темноте: "Добре, деда. Сказывай уже"

"Ну, слухай:

Давно это было. Очень давно. Седой стариной поросло сказание то. Создал Бог людей, а потом и народы из тех людей сотворил. И чтобы тем народам было где жить, решил Бог расселить их по миру и всем землю дать. И решил Бог землю раздать по справедливости. Лучшую тому, кто первый придет. Собрались все народы, землю в то время населявшие и выстроились в очередь. Все, кроме казаков. Казаки в то время только что из очередного похода вертались. И, стало быть, в конце всей очереди оказались. Стоят, оселедцы свои мнут, затылки чешут. Самый старший из них, атаман, и говорит: «Ну, шо, братцы, решать будем!?». Побалакали меж собой казаки. Мол какой смысл стоять, все одно, как в очереди последним, земля достанется не ахти какая, из которой и выбрать то нечего будет.

«Пошли, братья, трапезничать сядем, да за то, шо с похода вернулись, выпьем!» - сказал старший. Сели казаки невдалеке, под деревом, костер развели, в казане кулеша наварили, да горилку по пиндюркам разлили. Празднуют. Тосты подымают.

Господь дальше земли раздает, да незаметно, к тому, что казаки говорят, прислушивается. А казаки каждый тост, шо подымают, со слов «Слава Богу!» начинают.

«Слава Богу! Что Атаман толковый, истинный батько! За него, братцы, будьмо!»

«Будьмо!» - в ответ.

Другой тост: «Слава Богу! Что почти все мы с похода живыми вернулись!»

Дошло и до третьего тоста. Казаки на минуту замолчали, встали дружно: «Помяни, Господи…»

И так дальше, пока не насытились казаки, да горилка не кончилась.

А Бог все слышит, все видит. Понравилось Ему, что казаки Его безконечно поминают и решил Он им добром ответить.

«Пошли, братцы – молвил атаман – Господь есть отец наш Небесный, почитай батько нам, самый главный атаман. Неужто обидит!?»

«Истина, атаман! – казаки в ответ – Он – Судия! Неужто не рассудит!?»

Вот стоят они перед Господом. Атаман, как водится, на шаг впереди казаков своих. Склонили головы пред Создателем, а Бог и говорит: «Слышал я речи ваши, казаки. Нравится мрне, что ни одно дело без упоминания обо мне не делаете. И в ратных подвигах и на отдыхе. Особенно уважили, что Судией считаете. За это присужу вам землями владеть, которые для себя оставлял. Реками Кубанью, Тереком и Доном земли те ограничены. Там и степи раздольные, широкие и горы высокие и реки быстрые. На века земли за вами останутся. Владейте ими по чести и вере. А теперь идите и по-братски разделите, что присудил вам. А чтобы мне сверху вас видно было и с другим народом не спутать, носить вам шапки с верхами, крестом шитые и цветом различные».

Склонили казаки головы снова. «Слава тебе, Господи!» - хором сказали. Недолго посовещавшись, обнялись друг с другом троекратно и разошлись на три стороны. Первые напрямую к Кубани подались, там и осели. Нэнькой ее ласково окрестили.

Вторые, в сторону Терека, Горынычем прозванным им, отправились. А третьи, всем гуртом, Дон, ставшего казакам батюшкой, заселили.

С тех времен и пошли казаки кубанские, терские, да донские, по землям, Богом им присуждённые, названные. И земли те, Присудом казаки нарекли, Создателю во славу. Да и о шапках с верхами-тумаками крестом расшитые не забыли."

Дед закончил рассказывать. Прислушался. Внучок мерно посапывал, лёжа на спине. Дед перекрестил его, спящего и, бросив на пол старый тулуп, улегся рядом с лавкой, где спал его внук. "Казачьему роду нема переводу" - подумал дед Трохим, засыпая.

16.05.2023 год