Рассказики по истории

Продайдушу и Щакакдам

"Нам жизнь навязана; её водоворот Ошеломляет нас; но миг один - и вот Уже пора уйти, не зная цели жизни... Приход бессмысленный; бессмысленный уход!" (О.Хайям)

В городе Энске в коммунальной квартире № 5 дома 28 по улице Интернациональной на девяти квадратных метрах обитал Иван Иванович Щакакдам, плоховыбритый сорокалетний брюнет, выходец из мелкобуржуазной среды с незаконченным высшим образованием в размере четырёх с половиной курсов. Родственников по прямой линии, друзей и имущества у него не было. Самое ценное, чем он обладал – это залоговая квитанция № 333 государственной трудовой сберкассы на сумму 350 рублей. Каждый день, с восьми и до пяти, сбивал Щакакдам ящики на овощебазе. После работы, возвращаясь домой, пил чай с булкой и садился читать труд Шопенгауэра «Мир как воля и представление». Мысль, что каждый человек сохраняет своё «я» только пока он одинок, была ему очень близка. «Воздержание от людей даёт нам спокойствие духа, - записал Щакакдам в своём дневнике 4 октября 1936 года. - Одиночество, как духовное, так и физическое, несомненно, удел выдающихся умов». К выдающимся умам он себя, конечно, не причислял, но потенциальная близость к ним тешила самолюбие. Ещё Щакакдам сочинял, и преимущественно прозу. На его счету было три неопубликованных рассказа из жизни греческих богов и одна незавершённая повесть об аргонавтах. Окружающую действительность он недолюбливал, черпая сюжеты для своих произведений в тёмных глубинах далёкого прошлого... Под тем же примерно градусом долготы и широты, что и Щакакдам, только в коммунальной квартире № 6 на двадцати трёх полновесных, обставленных хорошей мебелью, квадратах проживал заведующий складом городского торга Иван Иванович Продайдушу, статный румянощёкий блондин тридцати пяти лет. Греческими богами, героями, аргонавтами он не увлекался. Шопенгауэра, Канта, Платона и Спинозу не читал. Зато говорил немного по-немецки, играл на бегах, гитаре и бильярде, одевался с большим вкусом. По вечерам завскладом посещал театры, чтобы в антрактах охмурять женщин, и исключительно замужних. Это занятие поглощало большую часть его досуга. Так и жили два Ивана под одной крышей, ничего друг о друге не знали и даже не подозревали, что их жизненные линии вскоре пересекутся... Одним слякотным ноябрьским вечером возвращался Щакакдам домой. У парадного дорогу ему преградили двое неизвестных грозного вида. Один из них спросил сурово: -Продайдушу? Щакакдам растерялся. Холодок прошёл у него по спине. И ноги стали вялыми. -В каком смысле? -В обыкновенном. -Не понимаю, о чём вы. -Это он, - сказал один. -Щас мы ему фотографию подпортим, - сказал другой. Побили Щакакдама крепко. Позже, лёжа на диване и прикладывая к лицу, источавшему жар, холодную алюминиевую кастрюлю, он рассуждал так. Что эти люди от него хотели? Просили, кажется, продать душу. Хорошенькое дело! Он им отказал. И правильно. А били-то за что? За то, что не продал? Бред какой-то! Умопомрачение! В голове у него окончательно всё спуталось...

* * * * *

Прошёл месяц. Наступила зима. Выпал снег. Темнеть стало рано. Это к тому, что 19 декабря, в пятницу, в семь часов вечера, всё повторилось снова, как под копирку. Угольная темнота парадного. Три фигуры отнюдь не миролюбивого вида. Вопрос металлическим голосом: -Продайдушу? -Нет. -Как зовут? -Кого? -Тебя. -Иван. -Фамилия? -Щакакдам. -Что-что-что? -Ща-как-дам! -Бля..! Он же ещё и угрожает! Побили Щакакдама сильнее, чем в прошлый раз. Он, кажется, сознание потерял. Очнулся дома в полном тумане. Как попал в комнату – остаётся загадкой. Кто-то, наверное, помог. Одно хорошо: он понял теперь, в чём соль. Ищут, оказывается, какого-то Продайдушу Ивана. Судя по всему, дело серьезное к нему имеют. В следующий раз (если подобное повторится, а оно повторится, в этом нет сомнения) он поведёт себя умнее. Н-д-а-а... Щакакдам выпил полстакана водки. Посмотрел в зеркало. Его лицо было бледно иссиня-зеленоватой бледностью, сквозь которую проступали тёмно-фиолетовые пятна размером с голубиное яйцо... Спокойно было до конца января 1937 года. А в начале белого мохнатого февраля Щакакдам в третий раз за последние полгода услышал вопрос: -Продайдушу? Была тихая морозная полночь. Дом спал. Спало небо с океаном звёзд. Не спали только четыре плечистых бугая с фосфорическими глазами. -Продайдушу? -Ну. -Иван? -Ну, Иван. -Иванович? -Иванович. -Здесь живёшь, в рот тебе тыква? -Живу. А что? -Тогда заказывай себе венок, недоносок хренов! Они его били, тесно обступив, деловито, душевно, в охотку. Хрустел снег у них под ногами. Хрустели рёбра в организме Щакакдама. «Раз сказали заказывать венок, значит, не убьют», - слабея, подумал он и рухнул в сугроб, как подкошенный...

* * * * *

Щакакдам вышел из больницы, когда лето было на излёте. И немедленно направил стопы в домоуправление дома № 28. -Скажите, - обратился он к секретарю, - не живёт ли в нашем доме гражданин по фамилии Продайдуша? -А вам зачем? – осведомился секретарь, маленький человечишко в зелёном берете и кургузом вытертом пиджачке, смахивающий на вышедшего на пенсию жокея. -Нужно. -По нужде, товарищ, в другое место ходят, - философски заметил секретарь. -Видите ли, - объяснил Щакакдам, - я живу в пятой квартире. Три раза меня принимали за какого-то Ивана Продайдушу. И били вместо него. Лицо секретаря покрылось улыбковыми морщинами. Он спросил: -Кто бил? -Да разные. Никогда раньше их не видел. -Сильно били? -Сильно. -Ага! - вдруг воскликнул секретарь и хлопнул себя ладонью по лбу. - Теперь я понимаю... Ну конечно!.. О вашем Продайдуше уже наводили справки. Минимум - четыре раза за последние полгода. Сегодня утром тоже спрашивали. Щакакдам горько усмехнулся. -Вот видите... Тут явно замешаны женщины... Я уверен на все сто. Сомневаюсь, правда, что разговор с этим ловеласом что-либо изменит. Секретарь почесал затылок, хмыкнул, взял с полки толстую, переплетённую в шагрень тетрадь, зашелестел страницами. -Продайдуша Иван Иванович... Завскладом. Гм... Шестая квартира... В 22:00, преодолев тёмный, длинный и узкий, как кишка, коридор квартиры № 6, вошёл Щакакдам в комнату, где жил Продайдуша. Ещё переступая порог, понял инстинктом, что выбрал для визита крайне неудачный момент. На монументальной жилплощади заведующего складом всё было перевёрнуто вверх дном. На полу в беспорядке валялись книги, носки, граммофонные пластинки, бельё, галстуки, письма, фарфоровые статуэтки, газеты, посуда и прочее. В густом спёртом воздухе висел туман от табачного дыма. Белобрысый, взъерошенный, в сатиновых трусах и майке, с блуждающим взглядом, по-видимому, сам Продайдуша, прислонившись к стене, бормотал что-то невнятное себе под нос, время от времени всхлипывая, словно гиена. Трое хмурых мужчин в чёрных кожаных куртках одновременно повернули головы в сторону вошедшего Щакакдама, въедаясь в него глазами. -Ты откуда взялся? – строго спросил один из кожаных, похожий на пожилого еврея. -Я? -Ты. -Из квартиры напротив. Кивнув на белобрысого, кожаный спросил: -Друг? -Нет. -Сослуживец? -Нет. -Знакомый? -Нет. -Что – нет?! Щакакдам, сколько мог, овладел собой. -Его не знаю. И никогда не видел. Кожаный раздул ноздри, прошипел: -Как не знаешь? Как не видел? А припёрся тогда какого хрена? Заикаясь, Щакакдам, не узнав своего голоса, произнёс: -Я всё сейчас объясню. Тут такой казусный случай вышел... -Пи…дуй в машину, в управлении про казусы расскажешь. Рассказать ему, впрочем, не дали. На первый допрос вызвали только через три дня. Оперуполномоченный НКВД с двумя кубиками в петлицах, тучный, фальшивый, напыщенный, сверкая россыпью золотых коронок во рту, сверхъестественно быстро расставил точки над «i». -О тебе нам всё известно. Сын таможенного чиновника. До февраля 1917 учился в Петроградском политехническом институте. После революции работал на заводе «Красный Октябрь». В двадцать седьмом тебя оттуда вычистили. Так?.. После этого пошёл чернорабочим на овощебазу. Вступил в контрреволюционную фашистско-троцкистскую организацию, занимавшуюся шпионажем в пользу японо-немецкой разведки. Правильно? Щакакдам пожал плечами и скромно кашлянул в кулак. -Зря артачишься. Следствие располагает неопровержимыми доказательствами твоей антисоветской деятельности. Продайдуша нам всё рассказал. Произнеся эти слова, оперуполномоченный махнул перед носом у Щакакдама какой-то бумажкой. -Он рассказал, что передавал тебе секретные сведения о Красной Армии, а ты отсылал их дальше. Часть шпионских донесений, замаскированных под рассказы о греческих богах и аргонавтах, мы нашли при обыске в твоей комнате. Ерепениться поэтому не советую. Чистосердечное признание может спасти тебе жизнь. Как говорили древние римляне, ab initio nullum, semper nullum. Из ничего ничего и не выйдет. Молчание только усугубит, и никакого, как говорится, дефекта. Уразумел, гражданин Щакакдам? -Уразумел. -Тогда выкладывай, мать твою, куда рассказы свои направлял. А то у меня уже руки чешутся. Особенно правая, толчковая. -Ну, как... В разные издательства направлял, газеты... -Хитро... Хитро... Дальше-то что? -Ждал ответа. -В «Сельхозгиз» направлял? -Кажется. -Михайлова знаешь такого?.. Михаила Лазаревича? -Кто это? -Бывший директор «Сельхозгиза»... Немного погодя выяснилось, что Щакакдам хорошо знал не только Михаила Лазаревича Михайлова, но и Гегечкори, Токарева, Одинцова, Половинкина и других "видных троцкистов". Участь его была решена...

* * * * *

Особая тройка УНКВД вкатала Щакакдаму десятку исправительно-трудовых лагерей с конфискацией лично принадлежавшего ему имущества - залоговой квитанции № 333 - и три года "намордника". Сидеть направили на Колыму, в Бутугычаг, туда, где зэки добывали олово и уран. Когда срок стал подходить к концу, ему добавили пять лет за вынашивание намерения совершить побег. Как он выжил – непонятно. Видимо, так Богу было угодно. Вышел в 1953, летом. С туберкулёзом, язвой желудка и полиартритом. Но в апатию не впал, а тут же, немедленно, совершил ряд удивительных поступков. Во-первых, женился на симпатичной вдове. Во-вторых, устроился мастером на стройку. В-третьих, взялся писать роман. И, как ни странно, написал. Через четыре года его опубликовал один толстый столичный журнал. Хотя выход романа остался незамеченным, Щакакдам не унывал. Ему таки удалось ухватить непокорную судьбу свою за вихор. Стрелки его жизненных часов пошли по новому, таинственному кругу. И всё благодаря загадочному и далёкому Продайдуше. Прав был старик Шопенгауэр: каждый имеет для другого лишь то значение, какое тот имеет для него. И никак, никак иначе...

2011

По справедливости

«Всему свойственна своя справедливость» (Квинтилиан)

На четвёртый день после храмового праздника, морозным ноябрьским утром того самого года, когда сбросили царя, в усадьбе около помещичьего дома с раскрытой крышей, сорванными с петель дверями и пустыми глазницами окон стоял крик и галдёж. Деревенские, кучками группируясь на вытоптанных клумбах, горячо обсуждали вопрос о дележе мёртвого господского инвентаря (с живым инвентарём они полностью разобрались неделей раньше). -Делить поровну! – сбив картуз на затылок, надрывал горло маленький, взъерошенный, как воробей, Андрюшка-гармонист. - Как намедни дойных коров делили! -Ага! И беднейшим давать в первый черёд! – утирая нос рукавицей, вторил ему рябой от оспы обтёрханный мужичок с бородой-метёлкой, облачённый в рыжую, с чужих плеч, дырявую поддёвку. -Правильно! По справедливости! Всё чичас обчее, народное! Чужого не требуем, но наше отдайте! – загомонили неимущие, и, хотя насчитывалось их около десятка, шум они производили такой, как если бы их было втрое больше. Тут поднял руку коренастый, невысокого роста, с большой во всю голову лысиной дядька лет пятидесяти, в белой ситцевой косоворотке навыпуск, овчинной безрукавке и «гамбургских» сапогах, покуривавший в кулак возле амбарных ворот. Все сразу смолкли, как по команде. Это был Прохор Ипатьич, арендатор, человек большого авторитета, когда-то – сельский староста, по духу и разуму принадлежавший к числу тех натур, которыми богата русская земля: мастер на все руки, и швец, и жнец, и на дуде игрец. У себя в хлеву соорудил он хитрую поилку: ткнёт корова мордой в железную раковину - появляется вода. Мужики уважительно-ласково называли его "мозгой"... -Говоришь, Андрюшка, хорошо коров делили? – притушив «козью ножку», начал Прохор Ипатьич голосом твёрдым и значительным, окинув хозяйским ястребиным взглядом «обчество». – И где они тапереча, энти дойные коровы, а? Ни одной ваш брат не сберёг. Или заморили, или на мясо продали, или на самогон обменяли… Вы, бедняки, только об себе и думаете, на людей вам начхать. Ранее в драных портках ходили, и тапереча в рванине шлёндраете. Живёте по-свински… крыши текут.. в сенях лужи… птица не кормлена… огороды бурьяном заросли… Хочь вам тут золотую гору насыпь, всё пропьёте, испохабите, по ветру пустите. -Хватит с голодранцами нянчиться! – поддержал арендатора кузнец Никифор. -Поделим всё промеж собой, а им остаток отдадим, - предложил выход бондарь. Голоса одобрения представителей имущей части деревни посыпались, словно горох, со всех сторон, только отсутствовала в них классовая железная убедительность, свойственная голосам партии беднейших. -Давно пора энтим горлопанам хвост прижать! -Бога забыли, мать вашу! -Точно, распоясалась нищета дырявая сверх меры! -Чужое добро легко раздавать! -Им бы только нахапать и надраться! И даже кто-то запустил такое диковинное словечко: -Вымогатели! После этого энергичного демарша имущих, молча поддержанного также середняцкой прослойкой, «обчество» опять зашевелилось, загудело возбуждённо, словно растревоженный улей. Однако беднейшие, оказавшись в явном меньшинстве, на попятный не пошли. Их заводила - Андрюшка-гармонист - сипло крикнул в толпу, мотнув вихрастой головой: -Хочут умными себя показать! Грамотеи! Сказано, что беднейшие чичас самые главные – и крышка!.. Все замолчали. Круглое лицо Прохора Ипатьича вытянулось. -Кем сказано? -Уполномоченным из волости, товарищем Халявко. Так что будем делить, дядя Прохор… по справедливости. Иначе... Иначе товарищ Халявко сотрёт вас, мироедов, в мелкую пыль и даже не чихнёт. А мы, бедняки то есть, ему подсобим. Прохор Ипатьич сплюнул под ноги, выпустил сквозь ноздри глубочайший вздох: -Из блохи шубы не выкроишь. Ладно, будет вам по справедливости. Только скажи-ка мне, Андрюшка, телега-то тебе на кой ляд? У тебя ж лошади нет. Кого в неё запрягать собрался? -Кто пондравицца, того и запрягу,– огрызнулся гармонист. В общем, открыли амбар. Сначала поделили серпы. Всем досталось по серпу, а некоторым даже два. Потом поделили косы и грабли. Та же благостная картина. Когда стали делить телеги, получилась нескладица: выяснилось, что претендентов на них больше, чем самих телег, ровно в четыре раза. Что делать? Снова заспорили. В итоге опять взяли верх безлошадные. Телеги разобрали на части и разделили по справедливости. Причём неимущие брали, в основном, рамы и оглобли, а имущие – оси и колёса. Та же плачевная участь постигла сенокосилки, сеялки и жатки-самосброски (их тоже не хватило на всех). До позднего вечера деревенские в полном штатном составе гайки крутили на господском дворе, словно барщину отрабатывали. Прошло дней шесть… У тех, кто взял оси и колёса, во дворах появились новые телеги, а в сараях у них вовсю кипела работа по сборке сенокосилок, сеялок и жаток. -Нешто угадаешь… - бурчали, глядя на всю эту вопиющую несправедливость беднейшие, сжимая кулаки. - Опять обмишурили, сукины дети! Погодите, ироды, придёт наше время, ужо мы вас тогда засупоним!

Диоген и Ксениад

Однажды шёл Диоген по Коринфу, по обыкновению ломая голову над тем, как привить соотечественникам презрение к материальным благам, и недалеко от храма Афродиты встретил Ксениада. -Здорово, Диоген, - приветствовал его Ксениад. -Здоровей видали, - ответил Диоген. – По-прежнему считаешь, что всё сущее ложно? -Я свои убеждения, как перчатки, не меняю. -Философ, который не становится глубже, всегда остается на поверхности, - саркастически заметил Диоген. -Лучше быть на поверхности, чем на дне глиняной бочки, как ты, - едко возразил Ксениад. -Не называй моё обиталище бочкой. Ты же знаешь, что это пифос. И дно его уже давно не дно, а стенка. -Стенка?.. Хорошо... И всё же, почему ты не живёшь в доме, как все нормальные люди? -Зачем мне то, без чего можно обойтись?.. -Ты доводишь всё до абсурда. -Да. Для доходчивости. Алчность заразна, она разъедает душу... Человек обязан жить просто. Только тогда он будет счастлив. -Странное представление о счастье... Знаешь, про тебя говорят, что ты притворяешься дураком. -Прекрасно! – смеясь, воскликнул Диоген. – Я чувствую себя осыпанным цветами триумфа. -О чём ты? -Ну как же… всё предельно ясно. Если я притворяюсь дураком, значит, в действительности я – умён. А тем, кто обо мне так отзывается, передай, что они притворяются умными. Будь здоров и не кашляй, Ксениад!

* * *

Вывод из этой давней, но весьма актуальной истории не столь очевиден, как кажется. На мой взгляд, сформулировать его можно так. Разуму людей доверяйтесь смело, не задумываясь. Ведь многого они понять не в состоянии.

Вольтер и лошадь

Швейцарский художник Жан Гюбер регулярно посещал Вольтера, когда тот жил сначала в Женеве, а потом в своём замке в Ферне. Используя любую возможность для живописания великого мыслителя*, Гюбер вместе с тем не упускал случая переброситься со своим кумиром парой-тройкой фраз. Даже во время этих кратких приятельских бесед блистательный гений Вольтера умудрялся создавать настоящие жемчужины мысли. 15 сентября 1774 года**, в очередной свой приезд, Гюбер, увидев бодро расхаживающего по кабинету жизнерадостного старика, облачённого, как обычно, в легкомысленный красный халат, воскликнул: -Безумно рад видеть вас, дорогой Вольтер, в добром здравии! -Жив, слава Богу, и то хорошо, - озорно подмигнув, ответил Вольтер. Художник, пытливо взглянув на него, осторожно осведомился: -Может быть, вы, наконец, помирились с Богом? Вольтер поднял язвительно одну бровь: -Как сказать… Теперь, правда, я с ним здороваюсь. Но, как и раньше, не разговариваю. Гюбер посмотрел на него с восхищением. -И вы по-прежнему не верите в сохранение души? -Боже упаси! – Вольтер всплеснул измазанными чернилами руками. - Вечная душа! Нет ничего страшнее в мире! -И вы до сих пор сомневаетесь в том, что после смерти люди попадают на небо? Вольтер скептически повёл широким ноздристым носом: -По этому поводу, дружище, я вам вот что скажу. Если мы туда и попадём, то будем сильно удивлены. -Удивлены? -Трижды. -Трижды? Чем же? Вольтер начал загибать пальцы: -В первую очередь тем, что мы встретим на небесах того, кого не ожидали там встретить. Это – раз. -Стойте! - сложив ладони вместе, умоляюще вскричал Гюбер. - Я знаю, что - во-вторых! Вольтер хитро прищурился, будто взрослый, который терпеливо беседует с бестолковым ребенком: -Говорите же… Я - весь внимание. -Пожалуйста: мы будем удивлены, что не встретим там того, кого надеялись встретить! – одним дыханием выпалил Гюбер. – Угадал? -В точку, - подтвердил немного удивлённый Вольтер, загнув второй палец. - Вы делаете ощутимые успехи… Художник просиял. На щеках его выступили помидорные пятна. -Ну, а в-третьих сможете угадать? -В-третьих? - Гюбер наморщил лоб. - Так быстро... Не знаю, право... Едва ли... Скорее нет, чем да... -Тогда слушайте: в-третьих, мы будем крайне удивлены, что сами там оказались. Гюбер залился смехом так, что закашлялся: -Кхе-кхе-кха-кха-хмы!.. Браво! Брависсимо! Блеск! Кха-кха-кхе!.. Тонко, мудро и философично! Вольтер покачал шишковатой головой, покрытой седыми буклями. Лицо его, похожее на изъеденный временем камень, приняло обычное насмешливое выражение. -Тут вы ошибаетесь. Это как раз не философия... Философия – это когда вы не понимаете, о чём говорю я, а я не знаю, что имею в виду, когда говорю с вами... Простите, я должен идти. Шутливо раскланявшись, хозяин замка в Ферне, покидая кабинет, добродушно бросил на ходу: -Сейчас у меня по распорядку прогулка верхом на лошади… А вы можете заняться своим любимым ремеслом. Гюбер так и поступил. Вскоре на свет появилось новое полотно - «Вольтер и лошадь»...

**************

*С 1750 по 1778 гг. Жан Гюбер создал целую серию картин и рисунков, представляющих Вольтера в его повседневной жизни. **За точность даты автор не ручается.

А третий где?

Заглянул как-то граф Аракчеев в книжную лавку № 13, что в Гостином Дворе, и среди выставленных для продажи сонников, травников, катехизисов и букварей нашёл лубочную картинку, изображавшую двух дерущихся мужиков. Сопровождал рисунок текст, помещённый внизу: «Два дурака дерутся, а третий смотрит». Долго держал граф в руках дешёвую гравюрку, разгадывая скрытый смысл надписи на ней, а когда, наконец, разгадал, немедленно приобрёл. По дороге к поджидавшему его экипажу нос к носу столкнулся с М. М. Сперанским. -Смотрите, Михаил Михайлович, чем сейчас в книжных лавках торгуют! – с искренним возмущением сказал Аракчеев, показывая картинку государственному секретарю. Сперанский, внимательно изучив странную покупку коллеги по Госсовету, молвил добродушно: -На злобу дня вещица. Высмеивает пагубную страсть к кулачным боям. -И всё? -Что ж ещё? -Вы, Михаил Михайлович, внизу приписку прочитайте. «Два дурака дерутся, а третий смотрит». Сперанский в недоумении пожал стянутыми тесным сюртуком плечами: -Всё так и есть. Дерутся именно двое. -А третий где? -Третий… Хм… Кхм… Третий, по всей видимости, где-то рядом стоит. Его просто не нарисовали. На мой взгляд, исключительно в целях экономии бумаги. Простите, Алексей Андреевич, очень спешу. Кивнув, Сперанский удалился. По лицу Аракчеева пробежала тень. Дёрнув правой щекой, он произнёс вполголоса: «Я этого так не оставлю!» И действительно, через неделю, в кабинете Большого Царскосельского дворца, где его принимал Александр I, военный министр не замедлил продемонстрировать злополучный лубок. -Как вы это находите, государь? – спросил он в надежде на особое чутьё самодержца. Самодержец, однако, никакого особого чутья не проявил: -Забавно. Мне нравится. Честное благородное. -И слова? Те, что внизу? -Особенно слова. В первую очередь слова, любезный Алексей Андреевич. -Вы шутите, ваше величество? -Нисколько. Аракчеев бледно усмехнулся, пытаясь выразить деликатную мысль как можно более дипломатично: -Но право же, государь… Выпад против вас очевиден… Александр I с любопытством посмотрел на Аракчеева: -И в чём он заключается, позвольте узнать? Тут военный министр растерялся, возможно, впервые в жизни. Язык у него не повернулся бы сказать, что когда могущественный император и самодержец Всероссийский разглядывает двух дураков на картинке, он немедленно становится тем третьим дураком, о котором говорится в незамысловатой сопроводительной надписи. -Простите, государь, ошибка вышла, - с досадой выдавил он из себя. И губы его застыли в верноподданическом изгибе...

* * *

Впрочем, всесильный «временщик» своего всё-таки добился. Через десять лет после описываемых событий, в 1822 году, для печатания лубков ввели цензуру полиции. Некоторые лубки были вовсе запрещены, а гравировальные доски уничтожены.

Синий карандаш

"Никому на слово, товарищи, верить нельзя, я извиняюсь

перед Вами, может быть, это неприятно, но это крайне

необходимо... За органы бдительности во всесоюзном

масштабе, за чекистов, за самых малых и больших!"

(Из речи И.В.Сталина на приёме депутатов Верховного

Совета СССР в Кремле 21 января 1938 г.)

Пропажу карандаша И.В.Сталин обнаружил в субботу, второго апреля 1938 года. Это был его любимый синий шестигранный карандаш. С его помощью он накладывал на шифровках с мест и записках, поступавших из различных наркоматов, важнейшие резолюции, как-то: «согласен», «за», «утверждаю» и прочее. И вот письменная принадлежность, к которой Иосиф Виссарионович за последние два года неожиданно сильно привязался, исчезла бесследно, словно в воду канула. Негласные поиски её силами крайне узкого круга лиц на втором этаже Совнаркома результата не дали.

Тогда Вождь вызвал к себе Ежова. С места в карьер объявил:

-Из моего кабинета пропал карандаш. Ты должен найти его.

-Карандаш? – переспросил нарком внутренних дел, полагая, что ослышался.

-Именно. Подойди ближе.

Ежов подошёл.

Вождь, уставившись на Ежова водянистыми, никогда не расстающимися со скептическим выражением глазами, произнёс, указывая пальцем на стол:

-Смотри, он был точно такой же, как вот этот красный карандаш или вот этот чёрный, только короче и синего цвета. Понятно?

-Так точно! – с энтузиазмом отчеканил «внутренний» нарком.

-Кто мог его взять, как думаешь?

-Без право-троцкистских элементов здесь не обошлось, - с форсированной убеждённостью ответил угодливый Ежов.

Кивнув неопределённо, Сталин поспешил закруглить разговор:

-Не сомневаюсь, что в твоих руках дело выиграет. Сроку на выполнение даю на три дня меньше, чем было потрачено на сотворение мира.

Как кость вдохновляет пса, так Ежова вдохновляли руководящие указания Вождя. Их он был готов выполнять денно и нощно, не щадя ни вверенных ему подчинённых, ни тем более врагов народа. Проконсультировавшись у сведущих людей по поводу первой и второй глав книги Бытия, где сообщалось о создании мира, Ежов для начала прочесал частым гребнем все углы и закоулки Совнаркома. Не найдя ничего, кроме пыли и паутины, он арестовал двадцать человек из числа прислуги и охраны, чья причастность к вредительству была наиболее вероятной. Трое суток он лично допрашивал их, применяя к задержанным самые жестокие и изощрённые пытки, которые были ему известны. А на четвёртые отправился на ковёр к «хозяину».

Сталин с порога встретил вопросом:

-Как успехи, товарищ Ежов?

Вытянувшись, нарком начал доклад:

-Мной арестованы…

Вождь остановил его жестом руки:

-Карандаш, товарищ Ежов, нашёлся.

-Нашёлся? Где?

Нарком растерянно посмотрел на Сталина. За два года своего пребывания в Кремле он так и не научился по лицу Вождя угадывать, что тот скажет либо сделает в следующую минуту.

-Под диваном. А ты по этому вопросу что сообщить можешь?

Ежов совершенно ошалел. Он не знал, чему верить: смыслу ли слов, произнесённых "хозяином", или интонациям его голоса. Промямлил:

-Мной арестованы… двадцать человек. Все… кроме одного… признались… во… вредительстве.

Сталин, заложив руки за спину, вкрадчивым, тигровым шагом прошёлся по кабинету. Остановился у окна и, раскурив трубку, произнёс:

-Знаешь, товарищ Ежов, какой про вас, чекистов, анекдот рассказывают? Нет? Тогда слушай. Спросили у чекиста, как в пустыне Каракум поймать льва. Чекист отвечает: очень просто. Надо поймать кошку и бить, пока не признается, что она – лев. А? Как тебе это нравится? В пустыне Каракум! Кошку! Смешно? Что скажешь, товарищ Ежов?

Нарком, чувствуя в голове звон и суматоху, ответил:

-Вы же сами, товарищ Сталин, говорили, что никому на слово верить нельзя.

-Когда говорил?

-В январе, на приёме депутатов в Кремле.

Приблизившись к своему визави, Вождь, ощетинившись усами, посмотрел на него сверху вниз, словно в лупу. Во взгляде его было что-то более глубокое, чем мысль.

-Хорошая у тебя память, Ежов.

В глазах у «железного наркома» помутилось. По щекам его пошли гулять алые пятна. Усилием воли поборов страх, он, чуть не плача, дрожащим голосом, как баран проблеял:

-Что же мне делать, товарищ Сталин?

-Как что делать? Продолжать расследование. Теперь не спеша. Ведь один у тебя, говоришь, всё же не сознался?

Когда за потерянным и смятым Ежовым закрылась дверь, Сталин вдруг и совершенно отчётливо понял, что дни кипучего «карлика» сочтены. Карандаш стал последней каплей. Правильно писал товарищ Горький: «Рождённый ползать - летать не может»…

И действительно: хотя и медленно, но верно покатился после этого Ежов по наклонной. С должностей его сняли, из состава ЦК вывели, заключили в тюрьму. 4 февраля 1940 года за шпионаж в пользу иностранных разведок, вредительство, подготовку восстания, организацию убийств и мужеложство расстрельная пуля поставила в его биографии последнюю точку.

О знаках внимания

Утром, 15 сентября 1956 года, в кабинет Первого секретаря Глубокоямского райкома партии торопливо вошла модно одетая стройная блондинка лет примерно сорока с красными заплаканными глазами и, не дожидаясь приглашения, с убитым видом опустилась на стул.

Первый секретарь Пётр Митрофанович Выпуклов, сухой, худой, угловатый, в двубортном тёмно-синем бостоновом пиджаке с ватными плечами, отложил бумаги в сторону, встал из-за стола, подошёл к женщине и участливо осведомился:

-Что-то случилось, Анна Николаевна?

Первый секретарь знал эту женщину - она была женой одного из сотрудников аппарата райкома.

-Случилось! – ответила Анна Николаевна, вынимая из ридикюля носовой платок.

Выпуклов помедлил немного, справедливо полагая, что посетительница начнёт рассказывать о случившемся. Но она молчала… Чтобы как-то разрядить обстановку, он налил в стакан воды из графина.

-Выпейте!

Она выпила воду залпом, со стуком поставила стакан на стол и после небольшой заминки так же залпом произнесла вполголоса:

-Саша перестал выполнять обязанности мужа…

Первый секретарь испытующе посмотрел на женщину, задумчиво почесал затылок и спросил первое, что пришло на ум:

-Он что, зарплату вам не отдаёт?

-Отдаёт.

-По хозяйству не помогает?

-Помогает.

-В кино с вами не ходит?

-Ходит.

-Детей не воспитывает?

-Воспитывает.

-Тогда в чём же дело? – искренне удивился Выпуклов.

Анна Николаевна грустно улыбнулась, вздохнула, на голубых глазах её выступили слёзы:

-Он перестал интересоваться мной как женщиной.

-Гм-м-м, - сочувственно протянул Первый секретарь и бросил быстрый взгляд на соблазнительное декольте и стройные ноги в чёрных чулках. – Успокойтесь, пожалуйста… Я с ним поговорю… Всё выясню. Сегодня же. Честное партийное слово.

Проводив женщину до дверей и ещё раз твёрдо пообещав ей разобраться в щекотливом вопросе, Выпуклов несколько минут ходил взад и вперёд по кабинету, обдумывая предстоящий разговор с мужем Анны Николаевны, а затем вызвал к себе Плюхина, заведующего отделом пропаганды и агитации.

Прибывший через непродолжительное время Плюхин, невысокий плотный, с большими залысинами и красным неравнодушным лицом идейного борца, был, безусловно, очень удивлён, когда Первый спросил у него с места в карьер, безо всяких приготовлений:

-У тебя, Саша, на личном фронте всё в ажуре?

Медно-красный завотделом пригладил ладонью несуществующие волосы на покатом лбу.

-В каком плане?

-В плане выполнения супружеского долга.

Плюхин вздрогнул, словно пронизанный электрической искрой.

-Откуда ты знаешь? – вырвалось у него.

-Партия всё знает, - многозначительно сказал Выпуклов, показывая пальцем вверх. – Жена у тебя симпатичная. А ты ей не оказываешь знаки внимания. Нехорошо. Скажу больше – недальновидно.

Плюхин страдальчески поморщился:

-С этим у меня большая проблема.

-С чем?

-Со знаками внимания.

Выпуклов сделал пригласительный жест:

-Излагай свою проблему. Завтра провентилируем её на бюро, обмозгуем, и коллегиально найдём решение.

Плюхин нервно дёрнул уголком рта:

-Боюсь, бюро не поможет... Я, Петя, импотент. Три месяца уже. Но это – сугубо между нами.

Признание завотделом произвело на Выпуклова глубокое впечатление.

Он сказал лаконично:

-Понимаю.

После чего опустился за стол, подпер кулаками голову и, нахмурив брови, застыл, вперив немигающий взгляд в полное собрание сочинений Ленина в книжном шкафу, словно вождь мирового пролетариата мог помочь ему советом в деле борьбы с половым бессилием, неожиданно поразившим его подчинённого. Повисла тягостная пауза... Длилась бы она, наверное, до самого обеденного перерыва, если бы не телефонный звонок, внезапно прорезавший тишину кабинета. Выпуклов вздрогнул, снял и тут же повесил трубку. И в этот момент его, по всей видимости, осенило.

Поднявшись, Первый секретарь, словно на пленуме обкома, отчеканил жёстким металлическим тоном:

-А супружеский долг, тем не менее, придётся выполнять как положено. Невзирая, так сказать, на импотенцию. Здесь тебе, Саша, партия никаких поблажек не даст. Запомни: прежде всего, ты - коммунист…