Рассказ о Дхарам-дасе

Глава 1

Прозрачное рыже-синее покрывало индийской ночи окутало небольшую деревушку Джайм, погрузив в тишину и духоту. Солнце село, и облака на закате казались ажурными кружевами, подсвеченными оранжевым и зеленым. Красноватая пыль осела, и дорога, ведущая к Хайдерабаду, казалась облитой кровью.

Дом, стоявший на отшибе, был обычным двухэтажным бунгало, какие строились для английских семей, решивших осесть в Индии. Тропинка от него спускалась вниз, к деревне, выглядевшей наброском художника в сгустившихся сумерках.

На плоской крыше дома, в шезлонгах расположились со всем удобством трое белых джентльменов. Двое из них попыхивали трубками, один раскуривал сигару. Легкий дымок струился к темному небу. Они курили молча, в задумчивости и нежданном приливе чувствительности созерцая прелестный закат.

Слуга-индус, высокий и сильный, с красивым смуглым лицом, молча и бесшумно скользнул к невысокому столику, стоящему перед джентльменами, опустив на него поднос, уставленный вазочками и чашками. Выгрузив содержимое подноса на стол, он ушел, но почти сразу вернулся, неся металлическую жаровню, полную углей, и большой медный чайник, из которого тут же разлил по чашкам ароматный чай.

— Иди, Дхарам, — один из белых мужчин, судя по всему, хозяин дома, седовласый старик с пышными белыми усами, жестом отпустил слугу, — возьми на столике в прихожей то, что тебе причитается, и можешь быть свободен. Да, зайди к Савитри и скажи, что я велел отдать тебе сверток, прибывший вчера из Хайдера. Там лекарства и снадобья для твоей матушки.

Слуга отвесил низкий поклон, коснувшись губ и лба в выражении почитания. Когда он исчез, один из гостей с удивлением взглянул на хозяина.

— А вы не слишком ли распустили своих слуг, Дэйнс? — спросил он, скорчив недовольную гримаску. — Как вы можете быть уверены, что он возьмет именно столько денег, сколько ему положено? И что это за сантименты с лекарствами?

— Я доверяю Дхарам-дасу, быть может, больше, чем следует, — хозяин дома вынул изо рта трубку и выпустил клуб дыма, — но поверьте, Бейли, ему при всем желании я не смог бы отплатить по достоинству за те благодеяния, что он оказал мне. Так же, как и его матери за её доброту.

— Благодеяния? От этого грязного индуса? — Бейли поморщился, словно унюхав запах гнили.

— Дхарам вовсе не грязен, — спокойно произнес Дэйнс, делая несколько коротких затяжек и беря со стола свою полную чашку, — а уж по части чистоты души он фору даст многим белым сахибам, наводнившим эти земли. Сахибам, что считают себя выше самого Господа.

— Что-то слишком уж много уважения с вашей стороны к этому индусу, — насмешливо протянул Бейли, — вы даже сравниваете его с белыми людьми. За что такие почести?

Дэйнс некоторое время попыхивал трубкой, видимо, собираясь с мыслями и утишая вспыхнувший гнев. Затем отложил трубку на серебряный поднос и отпил немного чая из своей чашки, аккуратно поставив её на поднос.

— Я расскажу, — голос его звучал спокойно и ровно, хотя знающий человек услышал бы за ним нотки глубинной ярости, — все по порядку, друзья. Попробуйте этот чай, он, правда, стоит вашего внимания. Его привозит мне старый друг, и я не встречал здесь и даже в Хайдерабаде лучшего сорта.

Заинтригованные гости взяли свои чашки. Воздав должное чаю, они одобрительно покивали и успокоились. Некоторое время царило молчание, затем хозяин дома начал свой рассказ.

Как вы знаете, я прибыл сюда совсем молодым. В день, когда я шагнул в красную индийскую пыль, мне исполнилось двадцать два года. У меня не было особенных перспектив, я был младшим сыном обедневшего эсквайра, и военное поприще было единственным для меня способом выбиться в люди. Как и многие из наших соплеменников, я прибыл сюда, чтобы сколотить состояние, а нашел землю, ставшую мне родной. Но моё чувство к этой жаркой земле, к Индии, может вызвать у вас лишь усмешку, потому оставим его. Я был молод, обладал пылким сердцем и любопытным нравом, и когда встретил на одном из светских раутов высших офицеров дочь нашего полковника, Дженни Дэвенпорт, все свершилось очень быстро. Дженни была одной из восьми дочерей Старины Тома Дэвенпорта, а я подавал неплохие надежды, потому её батюшка не стал чинить препятствий нашему браку.

У нас с Дженни оказалось скорее сродство душ и интересов, нежели страсть, она была весьма начитана, с ней было интересно беседовать обо всем на свете. Она приохотила меня к чтению книг, и я по сей день благодарен ей за это. Как бы там ни было, плотскими радостями мы тоже не пренебрегали. Так что спустя год на свет появилась наша старшая дочь Лиллин, а ещё через год близнецы Оливер и Эрик.

Мы обосновались в Дели: я снял небольшой, но уютный домик с садом в квартале, где селились семьи низшего командного состава. Это было уютное тихое место вдали от шумного центра, недалеко от квартала семей сипаев. Жили мы неплохо, даже удавалось что-то отложить на покупку собственного жилья. Дженни любила иной раз выйти в город и прогуляться, сходить на рынок вместе со служанками из местных.

Когда подросла Лиллин, то они ходили вместе. Дженни в то время была куда добрее и спокойнее к индусам, чем я. Случалось, помогала им из наших небольших запасов. Не всем, разумеется, тем, кто служил при доме. Я не лез в её дела, эти деньги принадлежали ей, поскольку она брала на дом работу по вышивке и узорному плетению, которому научилась у няни-индуски. Без заказов она никогда не сидела, и если не ходила за покупками или не была в гостях у одной из немногих подруг, то можно было услышать постукивание плетельных палочек в её комнате.

Дхарам-дас тогда был молод, как и все мы. Он происходил из семьи обедневших кшатриев и жил с матерью и сестрой неподалеку от нас, в том самом индийском квартале, где селились семьи служащих. Он пришел к нам наниматься на работу, готов был выполнять любую, просил только, чтобы его отпускали несколько раз в день проведывать больную мать и младшую сестренку. Я сомневался, но Дженни приняла его при условии, что всю заданную на день работу он будет выполнять до конца, пусть и с перерывами в течение дня. Дхарам согласился, и, надо сказать, скоро мы поняли, что жалеть нам не придется. Парень работал от всего сердца. Он делал почти всю работу по дому, чинил, убирал, ухаживал за лошадьми и чистил мое оружие, стирал белье и одежду. Добросовестность и честность его уже тогда выделялись. Как-то я выронил кошелек, выходя из дома, а он подобрал его и пошел за мной, чтобы вернуть деньги. Судите же сами, какова его честность. Что стоило ему, как многим его собратьям, спрятать деньги и позволить думать, что я выронил кошель на пути к рынку? Но Дхарам был кристально честен и мы могли полностью доверить ему дом и уехать погостить, не боясь, что нас обнесут. Он никогда не жаловался, даже когда падал с ног от усталости. Лишь улыбался своей чистой улыбкой и останавливался на несколько минут передохнуть. Поэтому когда однажды он пришел, совершенно потерянный, и попросил нас о помощи, мы с Дженни внимательно выслушали его.

Все было просто, как сама жизнь. Его обожаемая сестренка полюбила мужчину. Человека своей касты, так что тут проблемы не возникло. Поначалу все было хорошо, даже объявили о дате свадьбы. Но тут появились более богатые сваты, очень сильно желавшие пристроить свою девушку. Они начали обхаживать родителей юноши, понемногу повышая ставку приданого и, в конце концов, доведя её до восьмидесяти рупий и ста грамм золотых украшений. Не имея достаточно храбрости, чтобы сразу разорвать помолвку, родня юноши выставила неподъемные требования к приданому — сотня рупий. При всем желании Дхарам не мог раздобыть столь большую сумму. Ему с большим трудом удалось накопить за несколько месяцев тяжкого труда двадцать рупий, что уж говорить о сотне. Кроме прочего родичи юноши требовали золото, двести граммов чистого золота или украшений из него. В противном случае грозились расторгнуть договор, опозорив девушку. Сами знаете, после такого бедняжке была одна дорога — в петлю.

Обожавший единственную свою сестру больше жизни, Дхарам искал и не находил выхода. Воровство он отвергал, как недостойное кшатрия, заработать просто не знал где и как. И, в конце концов, совершенно отчаявшись, решился обратиться за помощью к Дженни и ко мне. Я не слишком жаждал помочь ему, но, зная обычаи индусов, хорошо представлял, что придется пережить девчонке. Потому, наверное, не стал препятствовать Джен, когда она увела парня в свою комнату. О чем они говорили, я не знал, но когда Дхарам покинул дом, на лице его я увидел выражение надежды, а в руках он уносил увесистый узелок. В нем, как я позже узнал от жены, лежали сто рупий серебряными монетами — вся сумма, собранная Дженни на новое жилье — , и золотые серьги с браслетом, что она отложила в приданое Лиллин.

— Прости, милый, — сказала Джен, обняв меня, когда Дхарам ушел, — поверь, и золото и деньги ещё будут, а жизнь человеческая бесценна. Как и человеческое счастье.

Да, такова была моя Дженни, и такой женщины я уже никогда не найду и не встречу. Потому что второй такой нет, и не будет. Видит Бог, не было более благородного и великодушного сердца. Позже я узнал, что новые сваты, пытавшиеся отбить жениха, получили отказ. Дхарам выдал сестру замуж и вернулся к своим обязанностям. Работал он теперь с какой-то одухотворенной одержимостью, а на Дженни смотрел как на воплощение Богини-Матери. Он получал теперь всего одну рупию в месяц, иногда Дженни давала отрез ткани на сари его старой матери или одежду для него самого. Должен сказать, Дхарам исполнял свои обязанности столь ревностно, что Джен могла уделять все время нашим детям. Она занималась с мальчиками и Лиллин по нескольку часов в день, готовя их к школе, учила всему, что знала сама. Так прошло ещё два года.

Ну, вы сами знаете, с чего начались беспорядки и восстание, не мне вам рассказывать. Я жалею, что доверился мнимому спокойствию и чувству уверенности. Мне казалось, что в Дели мы в безопасности. К тому времени мы очень неплохо обжились в домике, который однажды надеялись выкупить в собственность. Мы не думали о восстании. Кто бы мог предугадать подобное?

Я был в казарме, когда пришел приказ разоружить моих людей. Сам не знаю, что меня тогда остановило от того, чтобы бросить всё и бежать через охваченный пламенем мятежа город к моей семье. Мои бенгальцы отказались сдать оружие и присоединились к повстанцам, но я не винил их. И я был благодарен им уже за то, что они не стали чинить мне препятствий, и позволили уйти. Быть может, случилось это потому, что я старался не наказывать и не терзать своих солдат, как это иногда делали из презрения и жестокости другие офицеры. Теперь уже не узнать, поскольку весь мой отряд был уничтожен. Между тем на пути своем я то и дело встречал разорванные и растерзанные тела офицеров-англичан, которым не так сильно повезло с их людьми. Быть может, вы назовете это трусостью, пусть, но в тот миг я ничего не мог изменить, кроме того, чтобы попытаться соединиться со своей семьей и спасти Дженни и малышей.

Все было как в кошмарном сне. Пыль, кровь, стрельба и людские вопли смешались в адскую музыку, которой никогда мне не забыть. Много позже, когда этот ад закончился, спустя годы я просыпался с криками ужаса. Мало кто мог бы сохранить рассудок после всего увиденного.

Я шел сквозь дым и разрывы пушечных ядер, выстрелы. И я не знаю, какие добрые духи подсказали мне в тот день сорвать одежду с какого-то мертвого патхана, набросить на себя и обмотать лицо куском чалмы. Я надеялся, что мое темное от загара лицо обманет врагов, а мои светло-зеленые глаза не были редкостью для патханов. Среди них встречались светлоглазые блондины или же рыжеволосые, хотя и не так часто, как в нашей родной Британии. Я подобрал чью-то окровавленную саблю и двинулся через переулки к кварталу, где стоял наш дом. Как описать вам те чувства, с которыми я шел по залитым кровью улицам? Как передать весь ужас и всю глубину отчаяния при виде растерзанных частей, валяющихся тут и там? Моя окровавленная одежда и сабля в руке избавили меня от любопытства восставших. Очевидно, они решали, глядя на всклокоченное чудовище, что это одержимый кровью и жаждой мести безумец. Я шел так быстро, как позволяли ноги, не рискуя сорваться в бег, чтобы не смутить бродивших тут и там аборигенов. Но добравшись до своего квартала, бросился со всех ног к первому попавшемуся дому и распахнул дверь, и без того державшуюся на одной петле. Дом был пуст, и внутри было все порушено и забрызгано кровью. Я бросился бежать, не помня себя от ужаса и отчаяния, словно помешанный мечась от дома к дому, пока не услышал в одном из них слабый детский плач. Ноги мои подломились, и пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть.

Переждав прилив отчаяния, я вошел и огляделся. Плач доносился из-за опрокинутой чарпаи, на которую было наброшено темное покрывало. За чарпаи я нашел девчонку лет шести или семи, напуганную и измученную, потерявшую от ужаса дар речи. При виде меня она тоненько заскулила и молитвенно сложила ручонки, прося оставить ей жизнь. Я открыл лицо, показав ей свои рыжие усы, ласково заговорил с ней по-английски и она немного успокоилась. Я взял её за руку, и мы пошли вдвоем к моему дому. С каждым шагом все больше падало мое сердце и в глазах темнело от подступающего ужаса. Я словно чувствовал, что найду свое жилище пустым, разоренным и покинутым, так оно и случилось. В комнатах словно ураган прошелся, разбито было все, что можно было разбить, сломано все, что можно было сломать, осколки горшков и тарелок валялись повсюду, но хотя бы крови я нигде не увидел. У стены в дальней комнате, служившей нам с Дженни спальней, я нашел брошенную дупатту малышки Лиллин. Моя крошка сходила с ума от всех этих покрывал и вышитых одеяний местных женщин, и мы потакали ей в этой её слабости. В изнеможении я опустился на ступеньку и прижал к лицу дупатту, ещё хранившую запах волос моей девочки. Меня начала бить дрожь при мысли о том, что с малышами и Дженни могло что-то произойти. В себя меня привела маленькая ладошка чужой крохи.

— Дядя, — тихо прошептала она, — вы же папа Лиллин? От неожиданности я подскочил на месте и схватил её за плечи.

— Лиллин… да, я папа Лиллин. А ты, как тебя зовут, детка? Ты, верно, дружила с моей девочкой?- так спрашивал я, слегка потряхивая её в нервном возбуждении.

— Я Дестини Блэквуд, но меня все зовут просто Диси, — она со страхом смотрела на меня, видимо, не ожидая грубости. — Мы с Лиллин дружили, играли вместе.

— Ты дочка Брантона Блэквуда?- спросил я, глядя на её милое личико. С её отцом мы не были близки, но это был хороший человек и мужественный воин, всегда горой стоявший за своих людей.

Диси кивнула. Внутри у меня все оборвалось от боли и сострадания. Я мог лишь надеяться, что она никогда не узнает, что отец её лежит на одной из улиц Дели, изрубленный на куски кривыми саблями. Очевидно, он попытался вернуть своих людей с присущей ему яростной уверенностью, и нарвался на битву. Я смог лишь закрыть ему глаза, притворившись, что обыскиваю труп.

— Где все? Я не очень знаю других… но моя семья, и Лиллин. Где они? — спросил я, выпустив худенькие плечи девочки.

— Ушли, — ответила она, глядя на меня круглыми серыми глазенками, совсем такими же, как у её отца, — а кого-то забрали.

— А почему ты осталась? — спросил я, недоумевая, как дитя могли оставить одно. — Почему мама не забрала тебя?

— Бернис мне не мама, — насупилась малышка, и обиженно прибавила, — она спасала Джеки, он-то ей родной сын.

— Слушай меня, Диси, — сказал я, поднимаясь и беря её на руки, — надень это и завернись. Она послушно надела дупатту, прикрыв личико, и положила головку мне на плечо, доверчиво обняв за шею своими тонкими ручками. Я вернул повязку на лицо и двинулся, вслушиваясь в далекие звуки бойни. После чудовищного напряжения меня вдруг охватило жуткое безразличие. Изнутри разлился холод, перекрывший все чувства и эмоции. Это было спасением для меня на тот момент, потому что паника могла погубить и меня и малышку, оказавшуюся на моем попечении. Я пошел по дороге между домов, держа на сгибе локтя ребенка и сжимая в другой руке залитую кровью саблю. Из-за угла навстречу мне выбежал рослый патхан с саблей и в залитой кровью одежде, усы его стояли дыбом, а глаза были красными от бешенства. Он бросился ко мне, сощурившись и всматриваясь в малышку на моем плече. Я поднял саблю, давая ему понять, что буду сражаться. И тут же понял, что сделал ошибку. Этот зверь увидел обручальное кольцо на моем безымянном пальце. Он открыл было рот, видимо, готовясь закричать и позвать своих соплеменников, но я не дал ему этого сделать. Шагнул и рубанул наискось, так, что он даже заслониться не успел. Лезвие рассекло ему горло так, что он смог лишь хрипеть и булькать. Он выронил саблю и схватился за рану, оседая наземь, а я ускорил шаг и нырнул в какой-то двор, от души надеясь, что он проходной. Невысокий заборчик не был для меня препятствием. Я подсадил Диси и запрыгнул сам, перемахнув на другую сторону. Малышка перебралась мне на руки, я посадил её на плечо и мы пошли через сады, то и дело, перебираясь через низкие глинобитные заборчики, или проходя через маленькие калитки. Все дома пустовали, обитатели покинули их. Мертвая тишина и ветер царили там, где всего несколько дней тому назад был слышен детский смех и беседы женщин. Словами не передать, какое тягостное впечатление оказывала эта тишина, прерываемая только разве что далекими звуками выстрелов и криками. Скоро мы оказались на тропе, ведущей между домов, и вышли к кварталу, где жил Дхарам. Я не рискнул бы таскать с собой малышку, и намеревался поручить её на время Дхарам-дасу. Он бы никогда не отдал беспомощное дитя на растерзание даже под угрозой смерти, так что тут я мог быть спокоен. Я должен был разыскать мою семью, но когда приблизился к дому Дхарама, то он поднялся навстречу мне, держа в руке старый выщербленный тальвар. Лицо у него было осунувшееся и серое от усталости и переживаний.

— Чего ты ищешь здесь, брат? — голос его звучал глухо и надтреснуто. — В этом доме лишь моя старая мать и моя сестра с детьми.

Я отнял от лица повязку и опустил на землю маленькую Диси. Тальвар выпал из руки Дхарама, со звоном ударившись о каменистую землю. Дхарам несколько мгновений стоял, как вкопанный, а потом бросился ко мне, ощупывая, словно желая убедиться в том, что я не бхут. Затем он торопливо завел меня и Диси в дом, не забыв прихватить свое древнее оружие и запереть за нами дверь.

— Папа вернулся! — радостно пискнули близнецы, как всегда, хором. Я растерялся при виде высокой женщины, протянувшей ко мне руки, пока не понял, что передо мной моя Дженни. Меня смутил жуткий грим, сделавший её лицо коричнево-желтым. Я прижал её к себе одной рукой, другой подхватив в объятия Лиллин и мальчиков, таких же коричневых и устрашающих. Мне казалось, я сплю и вижу сон. Но то был не сон, и мои любимые были со мной, в моих объятиях. Я целовал то Дженни, то детей и не помнил себя от радости. Позже мы сидели возле очага. Дхарам передал мне пресные лепешки и немного вареного риса с чатни, который я поровну разделил между нами, а так же придвинул большой медный кувшин с чистой водой.

— Поешьте и попейте, сааб, — сказал он тихо, чтобы не потревожить свою уснувшую мать, — я постелю вам в соседней комнате. И смажьте лицо и руки хной себе и той малышке, которую привели. Ибо теперь вы — мой троюродный брат Дев, приехавший из Лакхнау, эта женщина — моя невестка Сита, а это мои племянники. Доброй ночи, сааб.

С этими словами он ушел в соседнюю комнатушку, служившую гостевой комнатой. Там он постлал на землю чистые соломенные циновки, а поверх них бросил грубые шерстяные одеяла. Но и такому жалкому ложу мы с Дженни обрадовались. Покормив детей, мы уложили их и прилегли у стены. Когда дети уснули, Дженни склонила голову мне на плечо и тихо поведала о мужестве Дхарам-даса. О том, как он, рискуя собой, вытащил её с детьми из колонны беглянок, покинувших офицерский квартал, и привел к себе в дом. Его мать склонилась к ногам мем-сааб и призвала благословение на ту, что спасла их семью от позора. Она целовала руки Дженни, благодаря её за спасение дочери, и говорила, что телом своим и душой будет защищать её и детей. Затем она растерла хну, которой красила ладони и ступни для здоровья, и велела Дженни и детям как следует смазать лица и руки до самых плеч. Отсюда был устрашающий коричневый цвет, так смутивший меня. Затем мать Дхарама уложила детей спать, а Дженни усадила подальше от очага и поставила перед ней каменную мельницу, велев крутить колесо и молоть муку для чапати. Пришедшей соседке она рассказала все ту же историю о родне, приехавшей ночью из Лакхнау. Скоро к дому подошли несколько мужчин и стали пререкаться с Дхарам-дасом, который спокойно возражал им, говоря, что в его доме нет никаких сааби, нет никого кроме его невестки и племянников. Он не позволил войти в дом, встав с отцовским тальваром у входа и пригрозив отрубить голову любому, кто посмеет переступить порог. Мужчины поворчали, но не стали испытывать судьбу. Кроме всего прочего Дхарам, по-видимому, пользовался определенным уважением в деревне, потому что поверили ему на слово.

Я слушал Дженни и все больше изумлялся силе духа и благодарности слуги. Наверное, именно тогда понял я, что перед Богом равны все, и что в душе темнокожего индуса может быть не меньше благородства и мужества, чем в душе белого человека. Вы можете осуждать меня, но мнения своего я не изменил ни разу после той ночи. Несколько дней мы пребывали под защитой Дхарам-даса, а потом он ушел и вернулся вместе с маленькой хрупкой женщиной, кутавшейся в красивую, тканую узором дупатту. То была его сестра, которую Дхарам-дас привел, чтобы она присмотрела за матерью в его отсутствие.

— Упади в ноги мем-сааб, — сурово велел ей брат, указав на Дженни, — ибо лишь её доброте и милосердию ты обязана своим счастьем. Проси её благословения, ибо перед тобой та, на ком дух и милость Великой Матери.

И его сестра склонилась, коснувшись стоп моей Дженни. Она ничего не сказала, но её сияющие глаза говорили яснее всяких слов. Дженни благословила её, пожелав долгой жизни на наречии индусов, которое хорошо знала. Нам предстоял долгий путь, и Дхарам-дас вызвался быть нашим проводником. Мы держали совет в ночь перед отправлением, уложив детей и погасив огонь в очаге. Дхарам говорил, что на Юге не поддержали мятеж против англичан, потому двигаться нам нужно именно на Юг, в Хайдерабад, где собрались почти все уцелевшие гражданские и та часть семей военных, что уцелела в чудовищной резне.

Об этом путешествии я как-нибудь расскажу вам подробнее. Оно было долгим и опасным, и прошло немало дней прежде, чем мы после приключений и ужасов войны оказались в безопасности, в Хайдерабаде, в доме у дальней родственницы Дженни, миссис Дорси. Дхарам сопровождал нас до самого конца, и решился оставить, лишь, когда убедился, что мы в безопасности. Позже мы узнали, что ни одна из семей, бежавших в тот проклятый день из квартала, не уцелела, спаслись только несколько женщин с детьми, бывших в гостях у родных или друзей за пределами Дели. А из нашего квартала в живых остались только мы, да малышка Диси. Та самая Диси, которую я выдал замуж три года тому назад за сына полковника Кэвендиша, молодого Ричарда. Все мои дети покинули меня, Лиллин тоже уехала, предпочтя лондонские туманы и любовь Эвергрина Джойса своему старому отцу и индийскому пеклу. Дженни же, как вы знаете, покинула меня лишь год тому назад, и вместе с ней проклятый тиф забрал у меня моих мальчишек. Я сложил погребальный костер по обычаю индусов, поскольку такова была воля Дженни, и на нём сжег остатки былого своего счастья. Вместе со мной жену и детей моих оплакивал Дхарам, для которого Дженни навсегда осталась воплощением Великой Богини.

Дэйнс замолк и сунул в рот остывшую трубку. Один из его собеседников прокашлялся.

— Как же вы потом встретились с Дхарам-дасом, если он ушел, оставив вас в Хайдерабаде? --- спросил один из гостей.

Дэйнс усмехнулся. Проводил взглядом темную тень, упорхнувшую в темноту. Летучих мышей тут было великое множество. Маленькими быстрыми тенями они то и дело проносились над головами, точно призраки прошлого. Помолчав, Дэйнс ответил:

— Я увидел его побирающимся с ослепшей матерью на спине год тому назад. Его сестра вместе со своей семьей погибла во время эпидемии холеры, а дом был сожжен вместе с другими домами поселения. Дхарам здорово исхудал и узнать его было мудрено. Но сердце моей Дженни не ошиблось и в тот миг. Она бросилась к Дхараму и назвала его по имени, и тогда впервые увидел я, как по щекам этого мужественного человека текут слезы.

Я забрал их с матерью к себе и поселил в маленьком домике по другую сторону двора. Думаю, этот парень был послан судьбой мне и моей семье, потому что всегда оказывался рядом именно тогда, когда мир рушился. Так случилось и позже, когда я потерял Дженни и мальчиков… Кто знает, что случилось бы, не будь Дхарама рядом? Я ведь не знал тогда, для чего мне жить дальше…

Установилось долгое молчание. Небо на Востоке начало бледнеть, звезды гасли одна за другой. Красная пыль струилась в порывах знойного уже ветра, укрывая пути и заметая следы. А трое мужчин сидели в тишине, изредка прихлебывая из чашек остывший чай, быть может, размышляя о том, как проявленное милосердие способно изменить судьбы людей. И о том, что благородство и доброта не имеют ни расы, ни религии, ни пределов земных.