Протоколы

Миша Платов. Видел Вия!

Михаил с товарищами сидел у плетня на траве, пока те курили махорку. Сегодня ему посчастливилось побывать на посту, когда командиры обсуждали тактику. Он видел сам, как те чертили на карте возможные пути наступления на беляков и был рад этому, словно ребёнок, получивший в подарок пряник. С каждым днём его мечта — вытеснить белогвардейцев из страны и отомстить за родную деревню становилась всё ближе.

Мимо красноармейцев прошли две старухи и бурно что-то обсуждали.

— Хороша була дівка, шкода померла рано, — сказала одна из старух.

— Та відьма вона була, відьма! — заголосила другая. — Коли осиковий їй вбити треба було. Так не вийшло…

Обе женщины прошли рядом с Михаилом. Он сразу навострил уши и стал наблюдать.

— …три рази вбити намагалися і три рази то рука змаже, — продолжала причитать старуха.

Бабы ушли дальше, а Миша начал беспокоиться. Один из товарищей спросил:

— Чаво это у них случилось?

— Помер видать кто-то, дивчинка какая небось, да ещё ведьма.

Тут Миша сорвался и бросился бежать по дороге.

— Мишаня! Куда ты? — крикнул ему вслед товарищ, вскочив с места.

— К покойнице!

Сложив в голове все факты, он пришёл к страшному выводу — его любимая Катря умерла. Случилось это как раз тогда, когда его почти весь день было. В последний раз он ходил к ней в хату, приносил поесть, потому что она уже была слаба и не могла ходить. Полковой врач не мог дать диагноза, болезнь не походила ни на чахотку, ни на что-то ещё. Катря просто слабела и увядала с каждым днём. К ней запретили подходить, чтобы не заразиться от неизвестной болезни, но Миша не мог её оставить.

Незадолго до смерти она прошептала ему: «Когда я помру, верни меня обратно в Явь».

От тревоги сбивался ритм сердца и становилось трудно бежать. Казалось, даже птицы на деревьях смолкли только поэтому. Он добежал до её хутора, перемахнул через плетень и уже был на крыльце. У входа сидел старик и дремал, натянув шапку на глаза. Заслышав шаги, он проснулся.

— Чего тебе, хлопец? — спросил дед.

— Мне б с покойницей проститься, — промолвил Михаил тихо.

— А, так это она к тебе по ночам на свиданья бегала, — рассмеялся старик. — Ну проходи.

— А вы ей кем приходитесь? — спросил Миша.

— С батькой мы еёйным служили вместе, он там помер, да просил меня за Катрусей присматривать. Осиротела совсем девка ведь. Я и сидел тут, чтоб бабы эти полоумные не удумали чего с ней сделать. Боятся, что она аки Панночка у Гоголя летать станет.

Они вошли в хату. В самой середине стоял открытый гроб, в нём лежало тело Катри.

— Знала будто, что помрёт скоро, потому и давно справилась, чтоб схоронили её, — объяснил дед и пошёл на выход из хаты. — Иди, попрощайся.

Миша осторожно подошёл к гробу. Катря лежала там, словно вытянувшись. Её тело казалось теперь ещё длиннее. Щёки и глаза у неё впали ещё сильнее. Рыжие локоны потускнели, а ногти отливали чёрно-синим оттенком. Миша смотрел на неё и не мог смириться с тем, что её больше нет. Он изо всех сил старался не заплакать, но тело не слушалось. Из уголка глаза выкатилась предательская слезинка. Миша утёр её рукавом гимнастёрки и наклонился, чтобы поцеловать Катрю в лоб.

Из подпечья печи выкатился маленький лохматый старичок и внимательно посмотрел на Михаила.

— Ты что ль, Михайло? — удивился он.

— А кто ж ещё? — слабо улыбнулся Миша. Он совсем не удивился его появлению.

— То-то я смотрю, человек знакомый.

Домовой подошёл к гробу, подпрыгнул на месте и завис у края гроба.

— Жалко. Не было б Катруси, ты бы век про нас не знал, — сказал Домовой.

Миша снова слабо улыбнулся и тяжко вздохнул. Он вытащил из кармана сухарь хлеба и, отдав домовому, пошёл на улицу.

Обратно он шёл совсем разбитый. Ведь ещё совсем недавно они с Катрей встретились и ходили гулять в лес. Он назначал ей ночные свидания тайком, боясь наказания командиров. Что самое удивительное, Миша видел, что она общается с маленькими созданиями из леса и пускала на воду венки, которые утаскивали под воду зелёные девицы. Миша и не думал, что все эти существа из сказок окажутся реальными. Катря знала этот мир, приоткрыла ему эту дверь и открыла дверь в свою душу.

Теперь её не было. Михаил чувствовал пустоту в душе и медленно в сумерках брёл от хутора. «Мика… Михайло…» — донёс ветер до него шёпот. Юноша резко обернулся. Никого вокруг, только дорога и луга. Бутоны закрывшихся цветов покачивались. На небе чернели облака, а солнце почти село. Показалось…

На третий день гроб с Катрей повезли в старой телеге на кладбище. Священника для отпевания звать не стали. Хоронили её за кладбищем. Миша сам вызвался грузить гроб и закапывать его. На поминках был только он, да тот самый дед.

Ночью ему было неспокойно. На душе был словно камень, который будто тянул его на дно реки. Он проснулся от звона в стекло, словно кто-то бросил мелкие камушки. Миша резко вскочил с лавки от испуга. В окно стучался кто-то. За стеклом он увидел рыжую морду с кожаным пяточком. Миша сразу понял, кто это.

Красноармеец натянул на ходу гимнастёрку и вышел на улицу. Как он и догадался, это был чертёнок. Он знал Катрю и она познакомила его с Михаилом.

— Нашёлся, пошли, Катря тебя зовёт, — сказал чертёнок.

— Куда? Померла же она.

— Тело её в земле, а душа ещё здесь. Забери её, пока она совсем в Навь не ушла.

— Откуда мне знать, что ты меня не обманываешь.

— А с чего бы мне тебя обманывать? — удивился чертёнок.

— Так ты же чёрт. Чёрт тебя знает, что от тебя ожидать.

— Катря сама тебя просила, помнишь? Она сама мне сказала: «Коль любит он меня по-настоящему, обязательно пойдёт за мной».

Миша задумался и вспомнил её просьбу незадолго до смерти. Тогда он не понял, что это значит, но теперь всё было ясно.

— Да как я её верну-то? — спросил Миша.

— Давай за мной, — чертёнок на четвереньках побежал со двора в сторону леса.

Михаил оглянулся, убедился, что товарищи спали и побежал за чертёнком за деревню. На опушке нечистый спутник остановился.

— Пришли. Тропа этого леса ведёт в Навь. Пойдёшь дальше? — спросил чертёнок.

Миша посмотрел на черную стену леса. Страх холодной змеёй проскользил от сердца до живота. Впору было плюнуть на всё и сбежать, но он стоял на месте. Чёртик всё смотрел на него и дожидался ответа. В итоге Миша тронулся с места и пошёл в лес.

— Чего стоишь? Веди давай! — прикрикнул он на чертёнка.

Тот довольно хихикнул и побежал вперёд. По извивающейся звериной тропке они добежали до самой чащи. Миша уже тяжело дышал, сердце стучало как паровой молот. Кривые ветки деревья так и норовили схватить его, словно большие скрюченные руки.

Побеспокоенные шорохом веток и топотом от бега вороны и сороки с карканьем срывались с мест. Но резко их тропа оборвалась. Она оказалась завалена кучей валежника, сваленных мёртвых деревьев. Раздражённый леший запрыгнул на пенёк. «Что за шум? — возмутился он, а когда увидел красноармейца, воскликнул. — Ни как живой! Живой».

— О! Дедушка леший. Пропустите меня дальше, — попросил Миша.

— А с чего это вдруг? — он подозрительно посмотрел на того и бросил сердитый взгляд на чертёнка. — Ты вон с чертями водишься.

Маленький бес боязлива попятился, прячась за сапоги Михаила.

— И что с того? Он меня к Катре ведёт.

— А что с ней случилось? — вдруг переменился в настроении хозяин леса. Услышав, что с ней произошло, он и вовсе согласился помочь. — Я б убрал, да только как мёртвые деревья меня послушают? А я не евши с утра, силёнок мало.

Миша пошарил по карманами и выложил на пенёк варёное яйцо. Будто знал же, что путь будет далёким и потому прихватил второпях яичко. Леший обрадовался и, подбросив его, быстро проглотил. Он развёл руками. Валежник не шелохнулся, только сучки в разные стороны разлетелись. Развёл ещё раз — полетели в стороны ветки. В третий раз гнилые стволы деревьев поднялись вертикально, да и упали, освободив дорогу. Миша поблагодарил лешего и побежал дальше.

Путь продолжал извиваться. Деревья росли всё плотнее, свет луны проникал всё реже. Миша немного замедлился. Ему казалось, будто кто-то идёт за ним. По спине пробежались мурашки. И юноша уже затылком чувствовал, что кто-то приближается. Он обернулся. Его шею сжали цепкие тонкие пальцы. Перед собой Миша увидел худую бабу с синим, как у покойника, лицом. Когтистые костлявые пальцы сжимались всё плотнее вокруг его шеи. Он смотрел на её уродливое лицо и пытался освободиться от мёртвой хватки.

— Попелюха! — закричал чертёнок и бросился старухе на лицо, попутно крича: — Жменю земли бросай! Жменю!

Миша упал на колени, не переставая кашлять от одышки. Но он нашёл в себе силы. Кое как набрал земли в ладонь, замахнулся и бросил в чудище. Бесёнок спрыгнул с лица старухи, земля попала прямо в неё. Она вскричала и превратилась в горстку пепла.

— А ловко ты её! — сказал чертёнок. Он похлопал его по спине и кашель прошёл. — Повезло тебе, она тебя чуть не удушила. Даже чёрных пятен не осталось.

Из рассказов Катри Миша знал, что попелюхи получались из не присыпанных землёй горсток пепла из печи. Появлялись они как раз в такую же лунную ночь. Придя в себя, юноша продолжил путь.

Чертёнок довёл Мишу до холма, что оброс вокруг лесом. У самого его подножья был проход, заросший лианами хмеля. Михаил уверенной рукой отодвинул их и проследовал за нечистым проводником. В ноздри ударил сильный запах, похожий на запах ягод смородины, только очень ядрёный, который смешивался с запахом гнили. Его тело будто стало легче, но голову пронзили давящие боли. Пещера закончилась, Михаил вышел к гроту. Запах усилился.

Перед ним предстал огромный мост через смердящую реку. По его краям на кольях раскачивались черепа. И на мосту Миша увидел фигуру Катри в белоснежной рубахе, её рыжие волосы. Дальше уже поворачивать назад было нельзя.

— Ты только не оборачивайся! — крикнул чертёнок и растворился в высокой траве.

Позабыв про всё, Миша побежал к ней. Калиновые доски моста жалобно заскрипели. Раскалённое дерево больно жгло даже сквозь подошву. Он добежал до середины и схватил девушку за плечо.

— Катря! — он развернул её к себе.

Её мёртвые глаза заблестели как у живой.

— Я знала, що ти прийдеш за мною, — прошептала она и обняла Мишу.

— Бежим! — он схватил её за руку.

Они бросились обратно к выходу. Миша сжимал руку Катри, он боялся, что она исчезнет. Она казалась совсем невесомой. Но именно тогда позади себя он услышал страшный рёв: «Как посмел ты сюда явиться, живой?!»

Михаила пронизал страх. Но как только он развернулся, увидел длинные волочащиеся веки, которые вилами подняла другая мелкая нечисть. Миша увидел множество мелких глаз, собираясь в один целый.

Левый глаз пронзила боль, словно туда попало несколько десятков осколков стекла. Он громко закричал. Всё смешалось перед глазами. Череда образов мелькала словно в калейдоскопе. Пронеслись мимо мост, лес и кладбище. Безумие закручивалось вихрем, адреналин ударил в кровь и выплёскивался наружу. Миша как бешеный выкапывал землю и скрёб дерево. Он вырвал крышку гроба.

А дальше была темнота…

Миша очнулся. Тело болело от боли в мышцах. Левый глаз скрывало большое складчатое веко. Он посмотрел на свои руки — грязные от земли с содранными ногтями и кожей. На его плечи легли руки Катри, она обняла его.

— Спасибо, Мика.

Он нервно рассмеялся от счастья и обхватил её руки.

— Я видел Вия, Катря… Как я жив остался?

Михаил Платов. Отделу быть

Михаил немного волновался, сидя в совещательном зале. Его большое веко, полученное от Вия, зазудело. Он поправил на лице чёрную повязку, которая скрывала веко.

— Нервничаешь? — спросил его товарищ Марат Магжанов.

— Совсем немного, — ответил Миша. — Боязно, вдруг идею нашу не примут.

— Должны принять. Нельзя это так оставлять, — решительно заявил другой его приятель, Игорь Бородов.

Постепенно зал совещаний начал наполняться людьми с более высокими чинами. Как только в зал вошёл Генрих Ягода, все встали.

— Добрый день, товарищи, — поприветствовал всех Генрих Григорьевич и сел во главе стола. — Причина нашего сбора сегодня крайне необычная. Ну, товарищи, — он обратил внимание на трёх комиссаров, — поведайте нам свои необычные истории.

Михаил встал с места и начал:

— Товарищи! Мы с моими сослуживцами, Маратом Айдаровичем и Игорем Дмитриевичем, стали свидетелями необычных явлений и столкнулись с нетипичными представителями фауны. В простонародии их называют нечистой силой. В тысяча девятьсот восемнадцатом году я воевал на Украине в составе РККА против войск белогвардейцев. По стечению обстоятельств… — он замялся и проглотил слова. Когда настала очередь сказать самое важное, они будто застряли в горле.

Все устремили взгляды на Михаила и ждали, когда он закончит. Игорь и Марат с волнением посмотрели на него. Скрипя зубами, Михаил выпалил:

— Я встретил Вия, товарищи!

Зал наполнился гулом возмущённым гулом.

— Вы привели нас сюда только чтобы рассказывать сказки? За кого вы нас держите, товарищ Платов?!

— Вы думаете, я шучу? — Михаил снял повязку и все увидели его тяжелое веко. — Я родился без уродств и получил его после того, как побывал в Нави.

— Да что вы несёте?! — воскликнул кто-то из комиссаров.

— Прошу тишины, товарищи! — призвал Ягода. — Продолжайте, товарищ Платов.

— Благодарю. Я бы продемонстрировал вам свои способности, но это может закончиться летальным исходом. Игорь Дмитриевич же во время службы в Сибири столкнулся с оплетаем — местным аналогом упыря с длинными конечностями. Теперь он способен растягивать руки и выпивать кровь у противника. Товарищи, прошу продемонстрировать.

Игорь ухмыльнулся и встал из-за стола. Тут же он широко раскрыл глаза и вытянул руку перед собой. Все увидели как почернели его глазные яблоки, так же, как и ногти на руках; радужная оболочка изменила цвет. Ладонь за секунду превратилась в когтистую лапу. Рука Игоря растянулась. Конечность устремилась в сторону Генриха Григорьевича и остановилась в пяти сантиметрах от его лица. Рука вернулась на место.

Все в изумлении смотрели на него.

— Впечатляет, — произнёс Ягода.

Наступила очередь Марата.

— Сожалею, товарищи, но моих сил хватит только на один маленький трюк, сила шурале может на полную развернуться только в лесах, — сказал он, подойдя к цветочному горшку.

Марат посадил в землю семя клёна. С его телом произошли те же метаморфозы, что и с Игорем, разве что его рука не вытянулась. От ладоней Марата стало исходить свечение. Он держал их над посаженым семенем. Вскоре, крайне быстро взошёл росток.

В зале все снова загудели, словно рой пчёл, пока всех не призвали к тишине.

— Товарищи, у меня есть вопрос — не противоречит ли наличие нечистой силы материалистическому подходу социализма? — спросил один из комиссаров.

— Разве наша демонстрация не показала, что нечистая сила — есть часть нашей объективной реальности? — спросил Михаил. — А вы представьте, сколько ещё таких граждан по всей нашей необъятной стране. У нас есть уникальная возможность использовать их для защиты нашей социалистической Родины.

Споры проходили ещё долго, но в конечном итоге было принято решение о создании Сверхъестественного отдела или Шестого отдела, как новой структуры в рамках Главного управления госбезопасности.

После рабочего дня Михаил отправился домой. Предстояло много бумажной работы. Только что он шёл с собрания. На нём обсуждался вопрос об образовании нового отдела в структуре НКВД. После гражданской войны Михаил Платов стал работать в народном комиссариате и дослужился до капитана госбезопасности. Как оказалось, в стране не мало людей, кто так же, как он, сталкивался с нечистой силой разного пошиба. Генрих Григорьевич Ягода остался под впечатлением от его с товарищами доклада. После того, что они показали, начальство не могли ничего не предпринять.

Служебный автомобиль довёз его до многоквартирного дома. Двери открыла Катря.

— Мика, пришёл, — радостно сказала она. — Проходи, я галушки состряпала, як ти просив.

— Спасибо, Катруся, — он поцеловал жену в щёку и стал снимать сапоги.

Он посмотрел по привычке на календарь. Большими чёрными цифрами значилось число, под ним месяц и ещё ниже год — 1935. Михаил посмотрел на себя в зеркало, причесал вьющиеся короткие волосы и поправил чёрную повязку на левом глазу, что теперь скрывала его огромное веко. Вий до сих пор прятался в нём. Однако Михаил научился с ним жить и даже управлять его силой, чтобы защищать страну.

Он расстегнул ремень и оставил фуражку в прихожей. На кухне хлопотала жена. Катря уже наложила ему тарелку галушек и подвинула блюдце со сметаной. Она с большой любовью смотрела на то, как муж с аппетитом уплетает её стряпню. И как же сам Миша был счастлив, что не повернул тогда назад.

Григорий Евгеньевич. Долгая дорога

На опушке леса громко щебетали птицы, их гул слышно было даже в деревне, где и находилась небольшая рота советских солдат. Солдаты занимались бытовыми делами: кто-то стирал бельё, кто-то колол дрова, кто-то спал и т.д. А где-то далеко на горизонте собирались свинцовые облака, отбрасывая на холмы свою тень.

Лейтенант Григорий Евгеньевич, одетый в выгоревшую на солнце гимнастерку, сидел на скамье возле маленького домика, на наличниках которого облупилась краска. Рядом с ним сидел рядовой Василий Селезнёв, человек младше него всего на пять лет в такой же побелевшей форме.

— …Вот так и получилось, что мы с Оленькой без хозяйки в доме, — с грустью заключил он, заканчивая свой рассказ.

Григорий, дослушав сослуживца, только вздохнул. Докурив самокрутку, он бросил окурок на землю и притоптал его сапогом. Слушать его было тяжко. Даже несмотря на то, что Селезнев любит поговорить, он только сейчас рассказал о своей нелегкой судьбе, о своей жизни, в которой у него остались только мать и дочурка. А Василий достал из-за пазухи фотографию маленькой хрупкой девочки, застывшей на мгновение стоя на одном носке. После короткой паузы Василий продолжил:

— Наташа у меня на пальцах танцует, балериной хочет стать, как мама. Как там она? Вы, Григорий Евгеньевич, приезжайте к нам после войны в Ленинград, на Наташку мою посмотреть.

— Не торопи события, — сказал Григорий, глядя куда-то вдаль. — Войну выиграем, тогда посмотрим…

— А Вы сами откуда будете? — вдруг спросил Селезнев.

Лейтенант промолчал. За свою жизнь Григорий много где успел пожить, но началось всё с одного города

— Из Москвы я сам, — коротко ответил Инночкин.

И невольно вспомнился ему подвал, в котором он рос и жил до определенного момента. Серые стены и земляной пол, от которых несло холодом, масляная лампа, отдающая тусклым светом, и куча тряпья и дырявых одеял, где приходилось спать всей семье. Всё это Григорий Евгеньевич помнил, как вчера.

Мать Гриши работала кухаркой в доме хозяев, у которых в подвале Инночкины и жили за определенную плату. И сыну часто приходилось ей помогать: топить печи, таскать дрова, мыть посуду, бегать в магазин и прочее-прочее. А между тем, Гриша должен был приглядывать за младшей сестрой Таней. Чудом удавалось мальчику избегать гнева барыни, недовольной тем, как были вымыты тарелки.

Выполнив все обязанности, все возвращались обратно в подвал, доедать то, что не доели хозяева. А поздно вечером возвращался Евгений Борисович, отец семейства, уставший и голодный после долгой работы на фабрике.

И только Гриша слышал, как он открывал тяжёлую деревянную дверь, тяжёлыми шагами спускался по ступеням, не зажигая света ел холодную еду, специально оставленную для него, и заваливался спать. Гриша осторожно подползал к нему, устраивался под боком, а широкая ладонь отца ложилась на его макушку и трепал светло-русые волосы. Мальчик шёпотом разговаривал с ним, обсуждая события прошедшего дня. Позже они они тихо засыпали. Рано утром

Евгений Борисович уходил на свою фабрику и всё начиналось снова по кругу.

В одну из таких, как казалось, обычных ночей Евгений разговаривал с женой, в то время как Гриша (которому было уже около тринадцать), притворившись спящим, внимательно слушал. Родители говорили о тогдашней войне с немцами, о недовольстве народа и других проблемах.

Среди всех этих новостей, Евгений Борисович упомянул о выступлении неких представителей большевистской партии. Эти личности утверждали о том, что время скинуть оковы барского гнёта, взять в руки оружие и направить его на господ — примерно так мальчик всё и запомнил. И именно тогда Гриша задумался, правда ли все это. С тех пор он стал наблюдать за хозяевами, прохожими на улице. Он стал много думать о том, что у некоторых есть всё по праву рождения, а у других ничего.

Между ним с матерью состоялся такой разговор, когда он помогал развешивать сушиться их тряпье:

— Мама, а почему мы в подвале живём? В доме же есть свободные комнаты.

— Чтобы жить в доме, твоему папе придется работать днём и ночью. Хозяева много денег просят, а нам же есть на что-то нужно, да и Тане нужно что-то потеплее купить.

— А почему папа не пойдет туда, где много платят?

— А для этого нужно учиться, а нам учиться нельзя… только тем, у кого деньги есть.

Именно в то трудное время благодаря собственным наблюдениям, да статьям из газеты, Гриша понял, что в стране на самом-то деле не всё так гладко, да ещё и Мировая война в самом разгаре. Григорию вместе с матерью и сестрой пришлось уезжать из Москвы в деревню к родственникам. На билеты пришлось потратить все накопленные деньги.

Приютила их у себя тётя, младшая сестра матери. Жила она на окраине в маленьком обветшалом доме со скрипучими половицами и тараканами под пожелтевшими обоями. Но всё уж лучше такой вариант, чем сырой подвал, наверное…

Однажды, возвращаясь домой и избегая всяких встреч с местными ребятами, Гриша наткнулся на листовку, на которой красными буквами были напечатаны лозунги. Он видел мельком как сельский учитель прятал её. Разобрав несколько слов, парень сорвал листовку, сунул в карман и побежал домой. Вместе с Таней он прочитал её до конца. А были там написаны призывы большевиков остановить войну.

Василий с недоумением посмотрел на Григория, уставившегося в одну точку. Этот человек всегда говорил о себе очень мало, потому Селезневу хотелось узнать о нём больше.

— А это уже какая по счету в Вашей жизни война? — неловко задал вопрос Василий.

— Третья, кажется… — так же коротко ответил лейтенант.

Первой войной для Григория стала гражданская. Ему тогда было всего семнадцать лет. Худощавый и низкорослый по сравнению с остальными воинами красной армии, всегда он ходил следом за отцом-командиром. Шинель была ему немного велика, а кавалеристская шапка то и дело норовила упасть на глаза. Большая часть товарищей всё-таки Григория уважала за преданность идеалам, за которые они все сражались.

Очень ярко это проявилось в самый тяжёлый момент. Падал первый ноябрьский снег. Евгений Борисович вёл красноармейцев в бой. Григорий скакал одним из первых. Стоило двум рядам кавалерии столкнуться, всё смешалось в кучу: громкие возгласы, крики, выстрелы, ржание лошадей.

Евгений Борисович нещадно порубал белых, но вдруг ощутил резкую боль в области сердца. Пуля попала прямо в цель. Евгений упал с коня и тут же был втоптан в землю. Григорий первым это заметил, небывалое чувство ярости охватило его и он помчался вперёд быстрее, выискивая глазами убийцу, попутно лишая жизни попавшихся под его горячую руку белых. Охладил его пыл только удар прикладом по голове. Юноша потерял равновесие и выпал из седла.

Не понимая сколько времени прошло, Григорий попытался подняться. В попытках сориентироваться в пространстве, он еле поднялся и отыскал свою лошадь. Попытку встать собрался пресечь белый офицер. собиравшийся добить Григория. Но молодой кавалерист чудом смог увернуться и выстрелил в офицера из револьвера. Вернувшись в седло, Григорий быстро смекнул, что дела плохи и приказал взводу отступать.

После Григорий невольно вспомнил о том, как подавлены были его товарищи после этого отступления, кто-то даже поговаривал о том, чтобы бросить всё, да пойти домой. Он и сам был жутко подавлен и ни с кем не желал говорить, но думать о том, чтобы сбежать, не смел. А когда они остановились у небольшого посёлка и возможности сбежать заговорили вслух, и даже намеренно стали призывать к этом, Гриша не стал ждать.

Он взобрался на телегу и, поняв, что ему удалось завладеть вниманием товарищей, заговорил своим скрипучим ломающимся голосом: «Братцы! Я… Я конечно не Лев Давидович Троцкий… но вы меня всё равно послушайте, — начал он, слегка запинаясь. Несколько десятков глаз устремили взор на его маленькую фигурку, а Гриша продолжил, — Знаю, что вы многие устали, но если дадим слабину сейчас, белые нас тут же раздавят. И всё! Пойдут все наши труды на смарку… Батька мой, знаете наверное… погиб. Вы же все ему как родные были… Если и воевать, то хотя бы за товарищей, которые не дошли с нами до того дня, когда мы с вами уже отвоевали свободу!» — Григорий понимал, как наивно звучат его слова, но это единственное, что он мог сейчас для них сделать.

А волею случая оказался их взвод в бывшей Вятской губернии. Греясь возле разведённого огня, Гриша заметил выглядывающую из-за угла девушку в платке. Стоило молодому человеку подойти ближе, она спряталась и закупала лицо в своём платке. Гриша осмотрел её худое пальто и неловко протянул краюху хлеба. Девушка взяла её своими тоненькими озябшими пальчиками и прижала к груди. Тогда он и увидел её блестящие тёмные глаза.

— Туж бадӟым тау! — выговорила девушка и бросилась бежать. Григорий только её и видел. Знал бы он удмуртский, понял бы, что ему сказали спасибо.

Через пару лет, когда поутихли боевые действия, Григорий снова оказался в этом маленьком городке стеклодувов, куда его направили по службе. За это время он сильно изменился: возмужал, стал шире в плечах, а хрипловатый голосок сменился на бас.

Осматривая окрестности, Григорий Евгеньевич невольно задумался о ситуации в стране. Не того он ожидал от советской власти. Но мысли его оборвал сильный порыв ветра, поднявший с земли пыль. Песчинки попали Григорию в глаза и защипали. Когда же он проморгался, увидел у себя под ногами выцветший тёмный платок с рисунком роз. Подняв платок с земли, Инночкин услышал женский голос:

— Со мынам!

К молодому человеку подбежала растрёпанная черноволосая девушка. Разглядев её смуглое лицо, Григорий узнал ту самую девчонку, с которой когда-то поделился хлебом.

Так Григорий и встретил свою будущую жену. Как выяснилось, проживала гражданка Чушъялова недалеко от квартиры, в которой он и проживал. Лариса стала часто попадаться ему на улицах, что неудивительно для небольшого городка. Встречаясь на перекрёстке, они неловко обменивались приветственными фразами. Со временем им удалось побеседовать, они стали чаще видеться и многое друг о друге узнали. В итоге Григорий решился пригласить Ларису на свидание.

Василий внимательно посмотрел на задумавшегося Григория и неловко позвал его. Тот удивлённо посмотрел на Селезнёва.

— А чего Вы всё время отвлекаетесь? — поинтересовался Василий. — Мне интересно…

Гремя вёдрами, на улице появились трое молодых солдат. Они громко разговаривали и смеялись.

— Гоша! — окликнул Григорий Евгеньевич солдата, что посередке. — Куда ты так собрался? Вас на Камчатке слышно.

— Не боись, атай! — заверил отца Гоша, махая ему рукой. — Мы к реке за раками и обратно!

Юноша с друзьями скрылся за поворотом, но их звонкие голоса ещё можно было расслышать.

— Гоша, значит, ваш старший? — спросил Василий.

— Старший…

Гоша родился на следующий год после образования СССР. Был он как и все мальчики. Рос под надзором бабушки Жени и тёти Тани, матери и сестры Григория. Целыми днями играл с друзьями во дворе, домой в квартиру приходил только ночевать. Нередко Гоша возвращался домой с разбитыми коленками и ободранными локтями.

Но время шло и Гоше пора было идти в школу. К этой новости мальчик отнёсся положительно и с нетерпением ждал, когда же он сможет надеть свою новую форму, сесть за парту и начать писать в новых тетрадках новым пёрышком.

Гоша старался учиться хорошо, потому что знал, что ему светит за хорошие отметки. И когда ему исполнилось десять, его приняли в ряды первых пионеров.

Случилось так, что когда Гоша показывал своим друзьям галстук и значок, во дворе появились ребята постарше. Они и до этого приходили во двор задирать маленьких, но взрослые всегда успевали во время заступиться за детей и хулиганы уходили прочь. В этот раз взрослых поблизости не оказалось. Объектом для насмешек сразу был выбран Гоша. Кто-то из хулиганов схватил его за воротник и забросил в кольцо из своих приятелей. Гоша всё пытался прорваться, не обращая внимания на обидные фразочки и обзывательства.

— Ну выпустите меня уже, — не выдержал мальчик.

— Отрекайся от своего красного ошейника, — сказал один из ребят.

Но тут Гоша как с цепи сорвался. Схватил лежащую на песке палку, да побежал на хулиганов с ней. Не для этого он прилежно учился, чтобы просто взять и отказаться. Слишком много он сделал, чтобы получить этот галстук и честь называть себя пионером.

— Нет! А вот и не отрекусь! Не отрекусь! — вопил он.

Гошины товарищи не растерялись и набросились на старших, воодушевившись его поступком.

Эту историю Григорий Евгеньевич услышал из уст сына, по возвращению домой с работы.

Была и другая неприятная история с разбитым окном у соседки. Мужчина тогда сильно отругал Гошу, из-за чего он чуть не поссорился с женой. Но тем не менее, этот конфликт был сглажен. Обычная случайность и неосторожность заигравшихся детей.

До четырнадцати лет Гоша был единственным ребенком в семье. Однажды он заметил, что мамин живот как-то увеличился. Так он узнал, что у него скоро будет братишка или сестрёнка.

Вернувшись домой после школы, Гоша обнаружил вернувшуюся из роддома мать со свертком на руках. А над ней стоял склонившись Григорий.

— Гоша, иди сюда, поздоровайся с Валей, — позвала сына к себе Лариса.

Гоша медленно подошёл и уставился на спящего брата с чёрными волосиками на голове.

— А чё он такой страшненький? — внезапно спросил мальчик.

За это он получил подзатыльник от отца.

Но перетерпев плач по ночам, Гоша привык к младшему брату.

Война застала Инночкиных когда Гоше было восемнадцать лет. Не долго думая, Григорий Евгеньевич начал собираться, Гоша, естественно, увязался с ним.

Прощаясь с родными на перроне, Григорий заметил, что Валя смотрит на них грустными глазами. А когда он вместе с сыном уже сидели в вагоне и поезд тронулся, они услышали снаружи громкие крики:

— Папа! Гоша!

Выглянув в окно, они увидели бегущего вслед за поездом Валю, залитого слезами и пытающуюся протолкнуться через толпу людей. Гоша открыл окно и высунул голову.

— Валя! Остановись! — только и успел прокричать он.

Валя остался далеко позади на станции, как и мама и бабушка, как и спокойная мирная жизнь.

Усевшись на своё место, Гоша не мог успокоиться. Его губы задрожали. Уткнувшись отцу в плечо, он тихонько заплакал, ощущая, как широкая отцовская рука гладит его светлые волосы.

Но даже сейчас Гоша, вроде бы, не изменился. Всё так же он улыбался и смеялся с товарищами. Справиться со страхом ему помогали любительские концерты, которые он устраивал с друзьями. От некоторых воспоминаний Григорию становилось грустно, от каких-то тепло на душе. А Василий смотрела на него и не понимал, о чём Инночкин думает.

Алдияр Нурбеков. Небо, не плачь

Алдияр пришёл в себя. Первое, что он увидел — сгущающиеся дождевые облака. Капля за каплей начал идти дождь, постепенно он стал усиливаться. По шее стекало что-то липкое.

Юноша постарался подняться, но тело не слушалось. Голова гудела, в ушах звенело. К нему подбежал человек в грязной гимнастёрке с окровавленным лицом. Он склонился над Алдияром так, что можно было разглядеть его серые глаза, полные ужаса. Сквозь звон в ушах он еле смог расслышать:

— Товарищ, ты как, живой?

Он стал ощупывать его, чтоб понять, нет ли ранения. К счастью, с Алдияр был цел. Он помог ему подняться. Тогда-то Алдияр увидел, что находиться посреди поля. Недалеко чернели совсем свежие воронки, вокруг них разбросаны тела. Выжившие и раненные пытались собраться.

Юноша провёл рукой по шее и обнаружил, что она вся была в запёкшейся крови.

К Алдияру вернулся слух. Аффект прошёл, он вспомнил, что их колонну разбомбил фашистский самолёт. Сначала послышался гул, а потом произошёл взрыв. Рядом с собой Алдияр увидел убитого солдата. Его тело было пронзено осколками, а тело превращено в кровавую кашу. Но, несмотря на уродства, он смог разглядеть в убитом товарища Амонашвили. Казалось бы, ещё совсем недавно они вместе ели кашу у полевой кухни.

Уцелевшие стали собираться вокруг старшего по званию. Алдияр его узнал. Это был Григорий Евгеньевич, зрелый мужчина с пшеничными волосами, теперь они были коричневыми от грязи. Он мог быть весел и строг, но всегда полон энергии. Сейчас он был как выжатый лимон и смотрел на всех грустными глазами. Григорий решил:

— Будем отступать, повезёт, выйдем на наши части, — разбитым голосом сказал он.

— А ежели нет? — произнёс один дрожащий парень.

— Отставить, — глухо ответил Григорий. Григорий несколько минут молчал, потом облизал губы и тихо сказал: — Гошу моего никто не видел?

Все молчали. Алдияр вспомнил Гошу, улыбчивого паренька, который любил играть на гармошке и плясать под неё, вместе они ходили за раками на реку. Среди всех, кто выжил, его не было.

Дождь постепенно усиливался и превращался в ливень.

— Может не надо никуда идти? — вдруг сказал один из красноармейцев. — Айда по домам, нам мы уже сделать ничего не смогём. Ежели немцы всю толпу разбили, так нас и подавно разобьют.

— Ты что такое несёшь? — прогремел голос Григория Евгеньевича.

— А то! Меня жена дома ждёт!

Дом… Алдияру вспомнился его родной аул посреди холмов, усеянных лесами. Маленькая речушка, рядом с которой он любил играть. Он там прожил всю жизнь с семьёй, пока однажды к ним не приехал человек в фуражке с синей тульей. Он знал секрет Алдияра и пообещал научить его использовать секрет на благо Родины. Алдияра увезли в небольшой посёлок, в школу-интернат для таких же особенных детей.

От воспоминаний отвлёк звук удара. Григорий Евгеньевич что есть силы врезал горе-дезертиру.

— Да как ж вы не понимаете? — взвыл тот. — Нечего нам тут делать! Немцам мы уже проиграли.

— Уймись, буйный! — другой красноармеец ударил его по щеке. — Ты себе уже на трибунал наг’оворил, паникёр. Не к кому мне возвращаться! Под немцами моя станица. Мне тикать некуда! Али ты в плен сдаться предлаг’аешь?

— Ты присягу давал Родину защищать. Ежели не можешь её защитить, то семью и подавно не спасёшь.

Алдияр только молча кивал и соглашался со старшими товарищами. Ведь защищая Родину, они защищали не только ту абстрактную идею, о которой им часто говорили, но своих родных. «Вот будем бороться за социализм, значит будем бороться за счастье всех людей на свете», — прозвенели девичьим голосом в его голове слова.

Перед глазами предстала тоненькая фигура в синем клетчатом платье и большие серые глаза. «Соня…» — вспомнил он имя подруги.

И в памяти всплыл день их встречи. Учительница представила её перед классом, а она смотрела на всех большими растерянными глазами. Она совсем не походила на местных ребят со смуглой кожей и раскосыми глазами. Кожа у неё была белая как снег, но ещё белее казались её банты. Только потом Алдияр узнал, что Соня приехала вместе с родителями, которые отправились работать в Казахстан, из северного города Ленинграда.

София не была необычной, как ребята из интерната, но зато она умела играть на фортепиано. Они вместе ходили на реку, где проводили много времени. «А покажи, как ты водой управляешь», — попросила она как-то раз. Алдияр только для неё показал один трюк — он выхватил тонкий поток воды из реки и превратил его в куб, парящий прямо над водой, в нём, как в аквариуме, плавала живая рыба.

Из-под камне выбрался маленький человечек с зеленоватой кожей. Соня с опаской отошла от воды и спряталась за друга. «Это Су Иеси, они всегда в воде живут», — объяснил Алдияр.

Казалось, это было совсем недавно, а они уже стояли на перроне и прощались.

— Немцы идут! — крикнул кто-то из ребят.

Алдияр опомнился. Со стороны горизонта на них надвигалась несколько тёмных фигур. Их было гораздо больше, чем красноармейцев.

— Делать-то, что будем? — запаниковал один.

— Биться будем, до последнего, — решительно сказал Григорий Евгеньевич. — Кто сдаваться хочет, пусть сдаётся. На вашей совести будет.

Он решительно перезарядил уцелевший ППШ, другие тоже стали готовиться.

— Рад был служить с вами, хлопцы. Если и поляжем, то все вместе, — сказал кто-то из ребят.

Небо, будто предвещая их скорую гибель, разрыдалось только сильнее. Крупные капли хлестали бойцам в спину. Когда-то под такой же ливень Алдияр попал с Соней, когда он провожал её домой. Чтобы не промокнуть, он превратил летящие вниз капли в водяной купол. «А хорошо, что ты со своей нечистью дружишь, » — улыбаясь сказала тогда София.

В этот момент Алдияра осенило. Как же он забыл про Су Иеси? Это существо давало ему власть над водой, управлять им его учили в интернате и использовать на благо родной страны. В этот момент ногти Алдияра почернели.

— Не время хорониться, братцы, — сказал он. — Идея у меня есть…

Они дали немцам подойти ближе, сделав вид, что сдаются. Те с гоготом их окружили и стали рассматривать. Как только один из них приблизился к Алдияру. Его глаза мгновенно почернели. Пальцы напряглись и искривились. Капли дождя вокруг немца превратились в шар и перекрыли ему воздух. Постепенно так произошло со всеми.

— Was zur… — не успел договорить второй, как с ним произошло то же самое.

Пока фашисты замешкались, красноармейцы напали. Григорий Евгеньевич набросился на немца. Ударом в солнечное сплетение, но оглушил его, выхватил пистолет и пристрелил. Разделавшись с ближайшими врагами, бойцы похватали оружие и бросились бежать.

— Алдияр, отступаем!

Он ослабил концентрацию и побежал за товарищами. Какое-то время его сила ещё удерживала, но чем дальше, Алдияр был, тем слабее он мог задержать их. Они добежали до ближайшей лесополосы. Им всё-таки удалось оторваться.

— Молодец, Алдияр, — похлопал его по плечу Григорий Евгеньевич.

— И откуда ты так умеешь? Колдун что ль? — с улыбкой спросил один из товарищей.

— Нет, просто я воспитанник интерната под покровительством Шестого отдела НКВД, — с улыбкой ответил он.

Сквозь тучи пробилось солнце. Дождь ослабил силу, теперь редкие капельки падали и разбивались о хвою. Мокрые стволы сосен засверкали янтарём смолы. «Не плачь, небо, я не умру сегодня,» — с воодушевлением подумал Алдияр. Пока есть люди, которые помнят о нём, он никогда не сможет умереть.

Сарик Агдаян. Общее счастье

Сарик протянул фляжку Толе. Тот еле разлепил сухие потрескавшиеся губы. Пара капель стекла в рот. Толя хрипло выдохнул. Это были все их запасы воды.

Где-то далеко было слышно, как стучат пулемёты на перебой, советские и немецкие. В Сталинграде шли бои. Сарик и его товарищи сейчас находились в другой части города. На их улице было затишье. Боеприпасов совсем не осталось. Как только оно прекратится, немцы доберутся до них и конец. Как же неудачно получилось, их загнали на верхний этаж.

Сил уже никаких не было. Сарик сидел, откинув голову к стене. Толя лежал рядом с ним на подложенном под голову вещь-мешке, в окровавленных бинтах. Он тяжело сопел и смотрел в одну точку в потолке. Другие тоже сидели у стен, стараясь помочь раненным.

Вокруг входа стояли перевёрнутые на бок кровати. Один из товарищей придумал уложить матрацы так, чтоб они продолжали закрывать железную сетку снаружи, дверцы шифоньеров, межкомнатные двери он установил во внутренней стороне их оборонительного сооружения. После каждого нападения фашистов они находили пули в матрацах. Вася Калинин, перебирая их в руке, рассказывал, как коллекционировал гильзы и хранил их в металлической коробочке, которая осталась дома в Курске.

На зубах скрипела пыль и земля. Сарик будто снова погружался в детство — большая каменная печка, в которой бабушка всегда пекла на праздники. Он то погружался в сон, то снова просыпался. Забываясь, у него на зубах скрипела не грязь, а крупные кристаллы соли с ципула, которые для него сделал дед. Солоноватый привкус сменялся на сухость, а потом появлялся сладкий вкус похиндза

В таком состоянии о доме ему напоминало абсолютно всё: посыпавшаяся штукатурка и запах керосина — о том, как они с матерью покрывали земляной пол в доме смесью глины и коровьего навоза; дым — об утреннем горном тумане, который всегда окутывал их деревню по утрам.

— Вот закончится война — сразу пойду на рыбалку с малыми, — выхватил Сарик слова Васи. — Потом уху сварганим. Ребят, приезжайте. Угощу ухой.

Сарик устало улыбнулся.

— Тогда и ко мне приезжайте. У нас в Армении красиво, — сказал Сарик в ответ. — Особенно весной. Водопад тогда такой огромный.

В голове у него сразу возник яркий образ горной реки, омывающей водой каменистый берег и уходящей далеко вниз. Сарик мечтательно откинул голову. Чудилось ему как он маленький бегает по огороду, а прабабушка в большой печи делает выпечку, которая тает во рту. Он почувствовал запах хлеба и зелёного лука. И уже совсем далёким казался стрекот орудий в городе.

Сладкие грёзы резко оборвались. Здание содрогнулось. Сарик насторожился. На взрыв от гранаты было совсем не похоже. Он спиной чувствовал, что тут что-то не так, колебания отличались. Будто кто-то управляет движениями стен. Сарик поднялся с места. Он вытянул руку и растопырил пальцы. Его ногти стали постепенно чернеть.

Послышался ещё треск. Огромный кусок бетонной плиты, что был сверху обвалилися. Все красноармейцы быстро рванули к Сарику, пытаясь оттащить с соьой и раненных. Он же резко вытянул руки и встал так, будто пытался удержать обваливаюищиеся куски бетона. Что удивительно, они действительно застыла в падении. Крупные осколки кирпича парили в воздухе. В поднявшемся облаке пыли не было ничего видно.

Бетонная плита, хоть и парила в воздухе, весом своим действовала на Сарика. С каждым вдохом было всё тяжелее. Он сделал ещё усилие и расколол её надвое. Обломки разлетелись в разные стороны.

— Все целы? — спросил Сарик.

— Не все. Толика придавило, — сказал с сожалением кто-то из товарищей.

Вот так резко его и не стало. И никто ничего не мог сделать.

Когда стих шорох сыплющейся пыли, повисла тишина. Все замерли, напряжённо выжидая. Сквозь барьеры обвалившихся стен, Сарик услышал армянскую речь. Он держался наготове. Наконец напряжение оказалось настолько натянутым, как струна, что наконец оборвалось. Из пелены появился человек в немецкой форме, однако отличительные знаки сильно отличались.

«Коллаборационист», — сразу понял Сарик. Он оскалился.

— Армянин? — спросил тот, разглядев лицо Сарика. — Бросай оружие! Вы окружены и всё равно проиграете. Присоединяйся к нам, вместе мы отстроим Великую Армению.

— А остальные? — спросил Сарик.

— А какое тебе до них дело? — спросил коллаборационист.

Он смотрел на своих ослабших товарищей и не мог прежставить, что уйдёт без них. И куда? Строить эфемерное счастье, стоящее на ненависти к другим. В чём их отличия? Подумаешь, глаза голубые или кожа тёмная, или вера другая. Все они в сущности хотели одного и того же — чтоб всегда был хлеб на столе, чтоб вдыхать аромат чинары по весне, пить воду из родника и перекрикивать эхо в горах. Если он пойдёт за предателями, будет ли он счастлив, зная, что несчастны другие? А может все его слова про Великую Армению — сплошной обман и их возмут в плен фашисты.

Сарик вытянул руку.

— Не дождёшься! — крикнул он.

Во врага полетела груда камней. За мгновение Сарик успел увидеть, как почернели его глаза. Он понял — предатель тоже носитель, владеющий воздушной нечистью. Мощные потоки воздуха пытались остановить летящие в него камни. Пока фашисты приходили в себя, Сарик сделал проход в стене — он буквально раздвинул кирпичи, будто это были двери-купе.

— Отступайте к нашим! — крикнул он.

— А как же ты? — спросил Никита.

— Прикрою вас. Идите вперёд, я догоню.

— Сарик, нас окружили. Куда мы пойдём? Если прорываться, то вместе. Так что прикрывать тебя будем мы. Ребяты, есть ещё патроны?

— Осталось малёха.

— Значит, действуем рационально.

— Вот только учтите, что силы моего Хска надолго не хватит.

— Знаем. Будем комбинировать. Помрём, а в плен не сдадимся.

На том и решили. Сарик собрал всю свою горную силу в кулаки, да ударил об пол. Здание заходило ходуном, затрещали стены. Бетонная плита под красноармейцами обвалилась на этаж ниже. Все оказались целы. Они побежали к двери в подъезд. Убедившись, что немцев там нет, они вышли наружу. Но стоило им спуститься ниже, как те сразу объявились, а среди них как раз был тот армянский коллаборационист.

Переполненный яростью, он смотрел на Сарика злобными глазами. Его ноздри агрессивно втягивали воздух. Он готов был напустить на них поток ветра. Сарик ударил кулаком в стену. Словно служа продолжением его руки, оттуда вылез хлыст из сложенных в ряд кирпичей. Предателя тут же сбило с ног. Тот покатился вниз по лестнице, где его пристрелили.

Сзади раздался стрекот оружия. К ребятам бежали назад другие красноармейцы с другого лестничного пролёта.

— Вниз нельзя. Там немцы!

— Отступаем!

Пришлось быстро возвращаться обратно в квартиру. Заблокировав дверь комодом, товарищи готовились дать отпор, пока немцы копошились в здании.

— Делать-то что, товарищ лейтенант? — растерянно спросил один из рядовых Сарика.

Он быстро сообразил. Выход только один — балконы.

— Спускаться будем? — сказал Сарик.

— Спускаться? По пожарным лестницам? — удивился Никита.

— На горке покатимся, — шутливо нахмурился тот в ответ.

Сарик снова взмахнул руками и ударил кулаками о плиты. Словно корневая система, по бетону и кускам стен разошёлся свет. Под ними стала складываться горка из обломков. Позади раздалась немецкая речь. Никита открыл огонь из ППШ, не давая им сделать и шаг. И как раз в этот момент платформа, бывшая когда-то балконом, покатилась вниз девятиэтажного здания.

Красноармейцы ухватились за металлические ограды. Встречный ветер бил в лицо. Мимо проносились этажи и ошарашенные в окнах фашисты. Сарик знал — плита по инерции прокатится ещё несколько метров, они успеют добраться до своих. Ему стоило бы испугаться, а он словно катался с горки у себя дома, в маленькой армянской деревушке где-то в горах. Чем скорее он доберётся до других красноармейцев, тем скорее вступит в бой и тем быстрее кончится война.

А когда война кончится война, он снова сможет вдоволь наестся похиндзы и бабушкиного мшоша, глядя, как вдалеке синеют горы, а над ними всеми Арарат. Все они смогут.

Искры и водопад. Часть 1 Сорен Стеффансен

«...гитлеровский рейх ежедневно, ежечасно и ежеминутно рождал по началу стихийное, а потом и организованное и осознанное сопротивление как идеям, так и практике этого громадного аппарата подавления народов.»

Юлиан Семёнов, «Майор Вихрь»

Сорен просто хотел научиться играть на скрипке, чтобы впечатлить свою возлюбленную. Но в их деревне, уютно расположившейся у подножия гор, учителей не было. Зато была река и красивый водопад. Сорен ещё с детства знал, что в лесу водятся тролли и эльфы, а возле водопада должен быть фоссегрим — водный дух златокудрого юноши.

Сорен провёл ритуал: украл бараний окорок на соседнем хуторе, ночью первого четверга после Солнцестояния. Взамен дух потребовал переселиться в его тело, чтобы не покинуть Мидгард. Но пока он проводил ритуалы, его любимая уже была сосватана. Так он остался со скрипкой и одержимый нечистью.

Через несколько лет в их деревню приехали люди на машинах. Это было большим событием для жителей, потому как некоторые видели автомобили и грузовик впервые. Тогда же все впервые увидели немцев. Они слышали об оккупации Норвегии Германией, но никто не думал, что это как-то их коснётся, кроме евреев.

Тогда он собирался идти в поле вместе с семьёй. В дверь постучали и сразу открыли, не дожидаясь ответа хозяев. На пороге появилось несколько мужчин в чёрных кожаных плащах и фуражках. На их нашивке на плече Сорен сразу заметил руны.

Один из незнакомцев заговорил. Никто не понимал немецкого, тогда в дело вступил переводчик. Он по-норвежски спросил, указывая на него:

— Хайль Гитлер! Сорен Стеффансен?

— Д-да… — неуверенно ответил тот и выступил вперёд, стараясь закрыть собой мать и сестёр.

— Юный Сорен! Тебе выпала честь служить Тысячелетнему Рейху и фюреру лично, используя силу Мидгарда. Собирай вещи. Мы уезжаем через несколько минут.

— Но я не хочу, — честно ответил он.

— Ты, видимо, не осознаёшь своего высокого предназначения. Если ты не пойдёшь с нами, — переводчик посмотрел на людей с автоматами, — всё закончится очень печально.

Одного многозначительного взгляда было достаточно. Пришлось идти за отцовским чемоданом. Мать передала ему несколько свёртков, стараясь сдержать слёзы.

Когда грузовик поехал, она несколько минут стояла, глядя вслед красными глазами. Но в итоге бросилась за ним.

— Сорен! Сорен! — кричала мама, пытаясь догнать его. Сёстры бежали за ней.

Он встал и крикнул:

— Мама! Не надо!

В тот момент Сорен хотел спрыгнуть, наплевав на всё. Сердце разрывалось и стучало как сумасшедшее. Он хотел остаться, но пристальный взгляд нескольких немцев сковывал, словно кандалы. Оставалось только думать, какая крыса рассказала им о его фоссегриме.

По дороге они заехали ещё в несколько деревень и на один хутор. Там носителем оказалась девочка, совсем ещё маленькая, с жиденькими косичками. Когда её забирали, она шумела громче всех.

— Отпустите! Я никуда не пойду! — кричала она, вырываясь из рук немца, тащившего её к машине.

Она забилась в истерике, когда её буквально поволокли по дороге. Девочка продолжала кричать и плакать, звать родителей. Те ничего не могли поделать. Мать смотрела, закрыв рот руками, отец молча донёс вещи.

На грузовиках их довезли до большого портового города, где находился распределительный пункт. Сорен помнил неприятные ощущения, когда его голову измеряли штангенциркулем, а цвет глаз сверяли со стеклянными образцами. Эти самые образцы были слишком похожи на настоящие глаза. Глядя на них ему было не по себе. Казалось, что на столе у доктора лежат не стеклянные шарики, а несколько самых настоящих глаз, вырванных у людей. У него кружилась голова. Будто он не человек, а породистая собака на выставке, которую оценивало жюри.

Из Норвегии его и ещё несколько ребят кораблём отправили в Данию, а уже оттуда поездом в Германию. Та девочка так и осталась в Дании. Её отправили в какую-то женскую школу.

Сорен проходил обучение в академии, где учились такие же ребята-носители. От обычной школы она отличалась тем, что на уроках физкультуры их учили пользоваться своими способностями.

Так прошло несколько лет. Он вспоминал события прошлых нескольких лет сейчас, глядя в свою обеденную порцию для персонала лагеря. Его, как выпускника Академии имени Гиммлера, отправили в трудовой лагерь, который находился в Белоруссии.

Ковыряя ложкой в гуляше, Сорен вспоминал слова их преподавателя, который готовил их к отправке в лагерь:

— Вам выпала великая честь стать частью великой миссии по развитию нордической расы!

Слишком много слов «великий» для одного предложения. Иногда ему казалось, что немцы других слов больше не знают. Когда ему говорили о «великой миссии», Сорен не думал, что его отправят в место, где помимо зданий администрации стоит куча деревянных бараков. Колючая проволока, лай собак и тяжёлый трупный запах в воздухе. Как ему хотелось домой, ближе к горам.

После обеда обещали показать то, в чём заключалась их миссия. Вместе с Сореном было ещё двое ребят — немец и датчанин. Они шли обратно в казармы, когда ворота лагеря открылись и заехал грузовик. Все трое остановились.

Солдаты поочереди стали выводит трёх девушек из кузова. Первые две смотрели безучастно под ноги. Одна была в крестьянской рубахе с вышивкой на руках и сарафане, вторая в ситцевом платье с цветочным узором. Обе послушно выполняли приказы, хоть не всегда понимали, чего от них хотят. На них было достаточно надеть железные кандалы с руническим орнаментом.

Третья была закована в цепи полностью. Её буквально выволакивала, как того тигра, которого Сорен однажды видел в цирке. Она так же скалилась и рычала, так же бессильно сопротивлялась. На ней же была льняная зелёная форма, с оторванными петлицами на воротнике. На виске темнел синяк или запёкшаяся кровь.

— Отличный материал, — подметил комендант, глядя на девушек.

— Это мы ещё посмотрим, — ответил скептично доктор. — С последней фройляйн могут быть проблемы. Слишком буйная.

— Мы выделим необходимое количество успокоительных. Вы уже распределили пары?

— Сначала нужно обследовать наших подопытных, — деловито ответил доктор.

— Вы уже сообщили об этом юношам?

— Я думаю — сказать им об этом лично или всем сразу.

— Не боитесь, что эксперимент провалиться?

— Главное, чтобы произошло зачатие и плод вырос хотя бы до пяти месяцев. Всегда можно провести вскрытие.

Сорен слышал их краем уха. Пусть его немецкий был не так хорош, но он смог уловить общий смысл. И от этого у него проступил холодный пот.

Вечером доктор пригласил их к себе в кабинет.

— Хайль Гитлер, мальчики! — сразу обратился он. Доктор всегда обращался к ним так. — Вы знаете, зачем вас сюда направили.

— Да, герр профессор. Мы здесь, чтобы выполнить долг перед Фатерляндом, для создания нового человека, — сразу выступил кадет-немец.

— Хорошо, Альбрихт, — кивнул доктор и перевёл взгляд на остальных: — А вы, Хенрик? Сорен? — Они повторили за первым. Доктор улыбнулся и достал три папки. — Помните тех русских фройляйн, которых привезли утром? Мы провели небольшое исследование и подобрали наиболее подходящую для каждого из вас.

Каждый взял по папке. Сорен заметил, как на лице Альбрихта проскользнула тень улыбки, когда тот открыл папку. Он открыл свою. Его будто ужалило. С чёрно-белой фотографии на него смотрела та самая озверевшая девица. Колючий взгляд из-под лобья пробирал до костей.

— Ознакомьтесь. Завтра приходите после обеда.

— Уже так скоро? — удивился Альбрихт.

— Зачем медлить? Отдыхайте, завтра вам понадобиться много сил.

— Спасибо, герр профессор. Хайль Гитлер! — отсалютовал он.

Хенрик повторил за ним и они оба вышли.

— А тебя, Сорен, я попрошу остаться, — сказал доктор. — На тебя я возлагаю большие надежды. Ты сам видишь, какой тебе достался экспонат.

Сорен ещё раз взглянул на фотографию.

— Почему именно я?

— Мы думаем, твой покладистый и спокойный характер сможет повлиять на будущего ребёнка. К тому же, у неё огненный элементаль, а твой водный. Нам интересно, сможет ли он унаследовать что-то из ваших способностей.

Он немного наклонился, заглядывая Сорену в лицо.

— Что-то ещё?

— Нет, ничего. Спасибо вам. Хайль Гитлер, — отсалютовал Сорен без особого энтузиазма, скорее из вежливости.

Он вышел из кабинета. Папка всё ещё была открытой перед глазами. Казалось, что пронзительный взгляд девушки способен прожечь его насквозь прямо с фотографии. Сорен пробежался по информации.

Имя: Елена Кузнецова.

Раса: финно-угорка.

Существо: неопределённый огненный элементаль.

И несколько других данных, вроде роста, веса и прочего. От осознания, что уже завтра он с ней встретится, у Сорена кружилась голова, его мутило.

С тяжёлым сердцем он вернулся в казармы. Мерзкое чувство не покидало его, даже когда вошёл один из охранников и доложил о приходе его учителя музыки. Сорен взял футляр от скрипки и направился к нему.

Скрипка была подарком от фоссегрима. С её помощью он мог использовать его силы и общаться с ним. Занятия проходили в беседке рядом с офицерской столовой. Учитель музыки был маленьким сухоньким старичком с жёлтой звездой Давида на правой стороне одежды. Его выделили специально для Сорена и на время уроков его освобождали от работы.

Сейчас Сорен не мог сосредоточиться. Всё время получалось фальшиво. Пальцы дрожали, смычок норовил выскользнуть из руки.

— Что-то ты сегодня не в форме. Тебя что-то тревожит? — спросил учитель, видя, что тот совсем расклеился.

— Я тут подумал… Не важно.

— Как это не важно? В музыке важно всё. Расскажи в чём дело. Может я смогу помочь. Может пюпитр слишком низко стоит?

— Нет, он стоит нормально. Просто… Дело в одной девушке, — признался Сорен, шумно выдыхая. — И похоже, я должен буду оплодотворить её во имя науки. Но я не могу просто сделать это. Я представлял это по-другому.

Глаза старика расширились. По его лицу было видно, что он в замешательстве.

— Даже не знаю, что и сказать, — признался учитель и задумался на мгновение, поглаживая подбородок. — Я кажется знаю, как тебе высказать свои чувства, чтоб никто нас за это не посадил в карцер.

Он открыл нотный сборник и поставил его на пюпитр. «Времена года» Антонио Вивальди, Зима, часть первая «Январь». Сорен взглядом изучил партитуру. Выглядело сложно, но так даже лучше. Может это поможет отвлечься от тяжёлых мыслей.

— Попробуй прочесть с листа, — сказал учитель.

Сорен занёс смычок над струнами и начал играть. Тревожные отрывистые звуки сначала игрались тихо, затем громче. Пока не полились единой мелодической линией, изображая надвигающуюся январскую метель. Музыка метели заносила всё снегом, обжигала колючим морозом. Холодный ветер качал голые ветви деревьев. Закручивал крупные белые хлопья в смерчи. Сорен отчётливо видел перед собой эту картину и потому играл не задумываясь. Пальцы просто меняли позицию, смычок водил по струнам, как художник кистью, звуком живописуя январскую бурю.

И вдруг Сорен услышал голос. Далёкий, призрачный, он становился всё ближе и ближе, и словно сливался в с мелодией.

— Да-а, какой холод. Какая непогода у тебя на душе, а всё из-за одной девчонки, — насмешливо пропел фоссегрим.

Никто другой его больше не видел. Дух появлялся только когда носитель играл.

— Такая хорошенькая. Какая досада, что вы встретились именно здесь, а не у моей реки. Ты видел её карие глаза?

— На её месте могла быть моя сестра, — произнёс Сорен.

— Тогда почему бы вам не сбежать отсюда. Тебе же здесь не нравится. Ты говоришь это каждый раз, — пропел фоссегрим у него над левым ухом. — И судя по лицу девчонки, ей тоже. Как там её звали?

— Е… Елена?

Сорен резко открыл глаза. Он с удивлением осознал, что уже играет партию из «Марта». Учитель смотрел на него огромными глазами.

— Ничего себе… Никогда ещё не видел, что играли вот так. Ты бы мог играть на большой сцене, а вместо этого торчишь здесь.

— Разве у меня был выбор? — произнёс Сорен.

— Выбор он всегда есть, — сказал учитель и подошёл к нему, хлопая по плечу. — Вопрос только в том, хватит ли у тебя смелости.

Старик приобнял Сорена и резко наклонил его голову к себе, так, что тот почувствовал обжигающее дыхание рядом с ухом.

— Приходи после завтрака к северной стороне ограды, рядом с пятым бараком.

Старик резко отпрянул и, как оказалось, во время. Их урок подошёл к концу. Вошедший охранник вытолкал старика из беседки, бросив Сорену равнодушное приветствие.

— Шевелись, морда жидовская! — прикрикнул охранник на учителя.

Видя это, у Сорена сжалось сердце.

Ночью он снова видел зарево крематория. Сегодня утром приехала новая партия заключённых. Мужчин и женщин разделили, а потом увели туда, где якобы находились душевые. К вечеру никто не вернулся.

Он не должен здесь оставаться. Никто не должен. Тогда в его голове зародилась безумная мысль о массовом побеге.

После завтрака Сорен отправился к выходу из лагеря. Он показал разрешение на выход и пошёл по дороге в город. Он прошёл несколько метров по дороге и свернул на тропу, которая шла вдоль колючей проволоки. Пару дней назад он, когда выходил из города в последний раз, видел, как по этой тропе обычно прохаживались девчонки из местного борделя, когда заглядывали к коменданту лагеря. Иногда, после приятного времяпрепровождения, девчонки могли поделиться остатками со стола с заключёнными. В этом месте охранник плохо мог рассмотреть со смотровой вышки.

Сорен медленно пошёл по тропе. Он то смотрел под ноги на мелькающие камушки, шишки, хвойные иголки, то поглядывал на колючую проволоку. За ней заключённые в серых одеждах. Показалась стена барака, в котором размещалась плотницкая мастерская.

Вокруг ходил старик-учитель и точил инструмент. Он сразу заметил его и жестом указал на другой барак. В слепой зоне рядом с ней собралось несколько человек. Трое из них в советской форме с оторванными знаками различия.

Сорен замедлился, пока не остановился. Он не решался подойти к ним и заговорить. В конечном итоге один из заключённых его всё же заметил. Это был крупный мужчина, но с осунувшимся лицом от недоедания. Когда заключённый увидел с той стороны ограды человека в немецкой форме, да ещё и с нашивками Аненербе, в его глазах блеснул металл. Другие тоже с подозрением посмотрели на Сорена. Они собирались расходиться по своим делам, дабы не вызывать подозрения. Старик-учитель обратился к тому крупному мужчине, кажется, по-русски.

— Это Сорен, товарищ командир. Он тут сам по неволе.

Заключённые несколько расслабились, но не перестали смотреть на того с подозрением. Крупный мужчина, который, судя по всему, был командиром, спросил по-немецки:

— Значит Сорен, да? — он говорил с явным акцентом, без характерной немецкому языку картавости. Его голос звучал спокойно, но с подозрением.

Он кивнул. Повисла неловкая пауза. У здания администрации играла музыка из репродуктора. Третья Оркестровая сюита Баха, часть «Воздух». Её прозрачные отголоски еле долетали до них глухим эхом.

— Хочешь нам помочь? И почему мы должны тебе верить? Человеку в фашистской форме доверия нет, — сказал командир.

— Я не фашист! — на повышенных тонах ответил Сорен, неожиданно для себя. — Я даже не квислинговец.

— Чем же ты можешь нам помочь?

— Я не знаю… — честно признался Сорен. — Я носитель нечистой силы, может вам это поможет? Я понимаю — вы боитесь, что я могу сообщить лагерной охране…

— Это мы знаем. Мы не боимся, — ответил командир. — Мы умрём в любом случае. Но ты должен доказать, что готов нам помочь. Иначе всех здесь ждёт бесславный конец. Нам тут одна птичка нашептала, что сюда привезли наших девок. — Командир с презрением посмотрел туда, откуда доносилась музыка. Эксперименты, поговаривают, на них будут ставить.

— Что я должен сделать? — решительно спросил Сорен.

— Есть там одна, Леной звать. Передай-ка ей весточку от меня. Пусть знает, что я здесь.

— Сегодня после обеда я должен буду… встретиться с ней, — сказал Сорен. — Я должен идти, иначе заметят неладное.

— Будем ждать. Приходи вечером, когда мы работаем здесь. Ну, нам пора, скоро отправят на работы в шахте.

Сорен кивнул и пошёл дальше по тропе вдоль ограды в сторону города. У него дрожали ноги и потели ладони. Он до сих пор не мог поверить в то, что происходит с ним. Теперь его мысли занимало то, как ему растянуть время.

Искры и водопад. Часть 2 Лена Кузнецова

После обеда настало время эксперимента. Сорен слышал, как скрипела кровать. Первым шёл Альбрихт, за ним Хенрик. Сидя в комнате ожидания, Сорен слышал всё — скрипы кровати, разносившиеся по коридору и долетавшие до двери, сдавленные стоны девушек. Они всеми силами старались сдержать их, но те предательски вырывались из них, возбуждая парней ещё больше.

Сорен сидел как на иголках. Он не мог успокоиться. Руки дрожали и потели, живот крутило. Желчь будто бурлила внутри, готовая вырваться вверх по пищеводу. Сейчас была очередь Хенрика. Альбрихт сидел по соседству на софе и курил. Профессор запрещал курить, ведь это плохо действует на плод по его мнению, подумал Сорен. Истинный ариец должен быть силён телом и духом. Сейчас Сорен думал совсем не о том. Неважно о чём думать! Лишь бы не о том, что ему придётся сделать!

Всё стихло. Прошло несколько минут. Затем дверь открылась и вошёл Хенрик с чувством выполненного долга. Он кивнул в сторону Сорена и ободряюще похлопал его по плечу. Тот поднялся и пошёл по коридору. Ноги будто сделались каменными. Сорен изо всех сил тянул время, но в то же время он помнил о своей задаче.

Юноша прошёл мимо череды нескольких дверей. Рядом с одной из них стоял человек в форме. Завидев Стеффансена, охранник открыл перед ним дверь. Перед ним открылся чистый белый кабинет. Сорен стоял в центре просторного пространства, который казался бесконечным.

Профессор сидел за столом и заканчивал заполнять какие-то бумаги.

— Вот и ты, мой мальчик, — сказал доктор, поднимая глаза. — Подожди немного, сейчас начнём. Ты готов? Сейчас дождёмся герра коменданта и можем начать. Он опоздал на акт Альбрихта и Хенрика.

Он передал папку ассистентке. Та пошла в комнату с картотекой и принесла другую папку, на которой было написано имя и фамилия Сорена.

Ожидая коменданта, Сорен стал осматривать кабинет. На стенах не было картин или каких-либо других предметов интерьера, что создавало ощущение стерильности и пустоты. Только несколько биологических плакатов с изображениями уродливых недолюдей в сравнении с арийцами. На стеллаже вдоль стены стояли человеческие черепа и книги о евгенике. Маленькие зародыши в спиртовке, похожие на пучеглазых рыбок.

Наконец пришёл комендант. Он был запыхавшийся от спешки, но в хорошем настроении.

— Ну что, я думаю, мы можем начинать, — поправив форму сказал герр комендант.

— Да, самое время, — сказал доктор.

Он подвёл Сорена к двери, которая вела в камеру. Часть её была видна в смотровом окне — тёмное помещение со слабо горящим светом, напоминающее склеп или подземелье, где еле светила лампочка под потолком. Перед ним открылась дверь. Он вошёл в полумрак.

На грубой металлической кровати под малюсеньким окошком лежала та самая Лена. Увидев Сорена, она сразу оскалилась. Но зубов не было видно из-за кляпа, стянутого вокруг её головы. Руки Лены были прикованы к изголовью. Она шумно дышала. Её глаза готовы были буквально заискриться от злости.

У Сорена пересохло во рту. Кислый привкус разлился по языку. Он чувствовал себя конём, которого подвели к кобыле. Пересилив себя, Сорен навис над ней. Его крупное тело накрыло её. Лена сдавленно выдохнула от навалившегося человеческого веса. Она почувствовала горячий шёпот рядом со своим ухом.

— Говоришь по-немецки? — произнёс Сорен. На лбу у него выступил холодный пот.

Лена замерла. В его голове промелькнула тысяча мыслей, от чего это вдруг он её о таком спрашивал. Терять ей было уже нечего, так что она положительно промычала.

— Товарищ Рязанов передавал, что он здесь. Он обещал помочь. А сейчас сделай вид, что я тебя трахал.

Глаза Лены расширились. Её женское отделение было разбито. Оно было частью взвода товарища Рязанова. Лену, как носителя, взяли в плен. Теперь они оба, а может и другие сослуживцы, были здесь. В сердце кольнуло, к лицу прилила кровь. Она была готова взорвать всё, но обстановку она не знала. Поэтому стоило подождать.

Нехотя, она стала ёрзать под ним. Обоим было неимоверно неловко. Кровать противно скрипела, чтобы никто не слышал слов Сорена. Он передал её, план, которые сам получил от красноармейцев. Но тем не менее, были ещё некоторые вещи, которые они должны обговорить.

Через пару минут взъерошенный и красный от смущения Сорен вышел из камеры. По его лицу доктор понял, что всё прошло не совсем гладко. Ассистентка подтвердила — девушка была абсолютно сухая. Комендант посмотрел на него как на прокажённого, но доктор во время попросил оставить их наедине.

— Не получилось… — с мнимым сожалением выдохнул Сорен.

— Как ты думаешь, почему? — спросил герр профессор.

— Может, обстановка не та… Может, нам стоит получше узнать друг друга?

— Какие трогательные предрассудки, — заметил доктор, расписывая что-то в заметках. — Вам нет смысла узнавать друг друга лучше. Не забывай кто она.

— Если так, могу ли я попросить вас хотя бы сменить обстановку, — жалобно произнёс Сорен.

Доктор с интересом поднял на него глаза.

— Хотелось бы, чтобы это происходило в комнате посветлее и попросторнее.

— Хорошо, я попробую поговорить с герром комендантом по этому поводу. Но мой тебе совет. Сходи-ка в бордель перед очередной сессией.

Сорен кивнул и вышел из кабинета. Комендант сразу вошёл после него и закрыл дверь. Его недовольный раскатистый голос просочился через дверь. «Что значит, он требует другое помещение?! Не слишком ли много хочет этот девственник?..» — возмущался он. Сорен не стал дослушивать и пошёл по коридору, опустив голову. Он знал, что после этого за его спиной будут только сильнее шептаться. Оставаться здесь у него было всё меньше причин.

Профессор всё же прислушался к Сорену. Металлическую кровать перенесли на летную веранду, где охрана лагеря ужинала летом. Место было оформлено под гостиную с ажурными салфетками, статуэтками пастушек и пастухов. Маленький кусочек родного германского уюта посреди смрадного места.

Время близилось к ночи.

Несколько заключённых лагеря под надзором капо растолкали мебель. На освободившееся место поставили злополучную металлическую кровать.

Когда настал тот момент, Сорен снова встретился глазами с Леной. В этот раз на его лице читалась уверенность. Однако его руки дрожали от внутреннего волнения. За стеной находился профессор и ожидал скорого результата эксперимента. Он совсем не подозревал, что в этот момент среди заключённых началась тихая возня по уничтожению охраны.

Сорен сделал вид, что собирается расстёгивать ремень, но резко сложил руки, прижал к груди и вытащил водяную струю, которая превратилась в скрипку. Профессор подскочил на месте и закричал, вызывая охрану. Водные потоки быстро разбили оковы Лены. Её глаза почернели, из них посыпался град огненных искр. Сорена обдало жаром, он закрыл лицо водными потоками и сжался.

Пламя стало быстро пожирать комнату, а вместе с ней и ажурную мебель, и вязаные салфетки. Когда в комнату ворвалась охрана. Лена направила в их сторону огненную волну, острые искры пронзили их глаза. Они в панике заметались, стреляя вслепую. Сорен полоснул по струнам смычком, и между ними встала водная стена, отразившая пули.

В лагере поднялась тревога. Сорен поднял глаза. Его с Леной взгляды пересеклись. Она схватила его за воротник. Только теперь он смог разглядеть искрящуюся полумаску огня вокруг её глаз. Её короткие волосы колыхались, словно языки огня.

— Идёшь с нами? — сурово спросила она.

Он кивнул. Пламя выбило стёкла на веранде. Они вместе выбрались наружу. Выла сирена. Как оказалось, тревогу подняли не только из-за их побега. В лагере началось восстание. Всё, как и планировалось: Сорен помог Лене освободиться, остальные приготовили всё для восстания.

Пока они бежали к баракам, Лена запустила несколько искрящихся шаров, похожих на шаровые молнии, в смотровые вышки. Тут же там послышались вопли охранников. Один полетел вниз головой.

Навстречу им побежали двое военнопленных красноармейцев.

— Ленка вернулась! — крикнул кто-то из военнопленных.

— Здарова-здарова, — улыбнулась она.

Из казарм на них выбежало огромное лохматое чудище, с белыми клыками. Сорен сразу понял — это Альбрихт в своей нечистой форме вервольфа. Сорен был спокоен. Он рассказал заговорщикам всё об эсесовцах и об охране, и о своих двоих «товарищах» тоже. Лена ослепила Альбрихта, её сослуживец набросился на него с кинжалом с серебряным напылением (его ему сделал один евреев, работавших в мастерской). Альбрихту перерезали горло.

Перевоплощаясь обратно, он держался за хлещущую кровью рану на шее. Он злобно посмотрел на Сорена.

— Предатель…

— Я никогда не был на вашей стороне, — брезгливо бросил Сорен, плюя в его сторону, а затем добил его из украденного пистолета.

Пока остальные заключённые методично убивали эсесовцев, Сорен и двое красноармейцев успели разделаться с Хенриком и освободить двух других русских девушек.

Все заключённые во главе с советским командиром бросились к колючей проволоке вместе с множеством других заключённых. И всё это время не затихал Они кричали, забивали охрану голыми руками, самодельным оружием, стреляли из отобранных винтовок. Толпа навалилась на ограду, пытаясь повалить её всем тем, что было. Скоро рухнула внутренняя ограда, за ней и внешняя. И всё это время не затихал стук пулемёта. Оставшиеся немцы стреляли по толпе. Но воодушевившихся узников уже ничего не могло остановить. Ни пули, ни минное поле, по которому они побежали. Они падали, спотыкались о тела погибших, но продолжали бежать к лесу — их спасению.

— Лена, есть силы? — крикнул командир.

— Нет, иссякли!

Сорен остановился.

— Я задержу их, — дрожащим голосом сказал он.

Достав скрипку, Сорен заиграл. От его музыки тучи над небом сгустились. Полил дождь, поднялся туман. Охрана продолжала стрелять. Красноармейцы открыли ответный огонь. Выиграв немного времени, они бросились бежать с остальными.

Сорен никогда так не бегал. Горло горело от одышки, сердце стучало как паровой молот. Он уже не обращал внимание на стрельбу и взрывы мин. Может это и спасло его, когда они пересекли лесополосу и скрылись за ветвями. Сорен не видел своего учителя музыки. Может, старик уже сбежал, а может, так и остался лежать на поле. Невольно он побежал за красноармейцами.

Они бежали ещё очень долго. Постепенно их темп бега сбавлялся, пока командир не объявил привал. В ночной темноте они смогли разглядеть лишнее лицо.

— О, норвег, а ты чего за нами бежишь? — удивился один из красноармейцев запыхаясь.

— Мне некуда больше бежать, — ответил Сорен. — Мой дом под немцами.

— У всех у нас, — сказала Лена злорадно. — И чего же ты тогда не вернёшься? Вы ж немцами братья. Чего ж не вернёшься к своему Гитлеру.

— Я за него не голосовал, — парировал Сорен, хмурясь.

— Лена, аккуратнее. Ты благодаря нему живая осталась.

Группа отправилась пешком. Сорен шёл рядом с девушкой. Он смотрел на неё и всё не мог понять, что у неё за нечистое существо.

— А здорово ты придумал туману напустить, — неловко сказала Лена, стараясь сгладить неловкость между ними. — Что у тебя за тварь внутри?

— Фоссегрим — дух водопада. А у…

— Огун оза, — ответила Лена с игривой ноткой в голосе. — Марийский дух овина. И если его не кормить, он весь овин и спалит. Весело я его получила… — тяжко вздохнула она.

Лена сама, будучи маленькой девочкой в голодные годы, пошла на сделку с огун оза в их деревенском овине. А всё потому, что устала уже от скандалов домашних. Отец пьяный часто приходил домой, последние крохи менял на водку, пока дома голодали её братья и сёстры. Получив силу, Лена посреди ночи побежала к дому, но увидела, как батя её тащил мешки колхозного зерна из амбара. Куда она не знала, но матери об этом сказала. Та всполошилась и побежала следом за мужем. Налетела на него как ворона, осыпая проклятьями.

«Ах ты, сукин ты сын! Смерти нашей голодной хочешь! Не трожь зерно колхозное! Оно казённое! Нечего кулацкую сволочь кормить! О детях подумай!»

Но отец её не слушал. Отпихнул, бросил мешок на землю и стал колотить так, что там рухнула на землю. Бил он её, пока та не перестала двигаться. Лена, которая смотрела за этим, не выдержала и громко завизжала, перебудив всю деревню. Отца-убийцу крестьяне повязали, да сдали милиции. Осиротевших детей отправили в детские дома. Там Ленина сила и была замечена Шестым отделом.

Лена тяжко вздохнула, идя рядом с Сореном.

— Ну что, пойдёшь с нами, бить фашистов?

— Как будто у меня есть выбор…

— Вот именно. Пока фашисты есть, ни тебе, ни мне житья не будет, — подытожила Лена.