Проскрипицум

Глава 1

ПАВЕЛ ДЕВЯШИН

ПРОСКРИПЦИУМ

Рассказ

I

В цокольных помещениях Большого цирка не бывает рассвета. Фавоний, игривый ветер из Остии, не пробивается сквозь толщу камня. Здесь нет ничего. Только треск факела да тяжёлое дыхание. Известь, пот и моча.

Палач по имени Марк жевал лепёшку с луком, прикидывая, чем бы вытереть ладонь, чтоб не выскользнул меч. Как в тот раз.

Сегодня не будет публики. Никто не бросит сестерций.

Жуя безвкусное тесто, он разглядывал отблеск пламени на каменной стене. Надо быстрее со всем покончить. Раз — и всё. Прийти домой, выпить вина и спать, спать, спать.

Солдаты ввели приговорённого. Старик-квестор озирался по сторонам. Он то и дело вскидывал ладони, словно желал отречься от происходящего. На форуме этот жест смотрелся эффектно, сейчас был пуст, как надежды на спасение.

— За что?..

Марк посмотрел на него и вновь принялся за лепёшку. Вопрос остался без ответа в девятнадцатый раз за утро.

Беглый взгляд на табличку, снова на старика. Ясно. Подписал эдикт о наборе в легион Карбона. А ещё имел виллу в Равенне, виноградник и две оливковые рощи.

«Не мог откупиться?» — мысль вспыхнула искрой и погасла. Старик либо глуп, либо упрям. Здесь хватает и тех, и других.

Приговорённому предложили глоток воды из глиняного кувшина. Отказался. Подслеповатые глаза неотрывно смотрели, как свет пробивается сквозь решётку в потолке.

Марк повернулся к помощнику:

— Мешок.

Старик не сопротивлялся. Пыльная ткань прильнула к его лицу.

Где-то далеко, на Бычьем форуме, запел петух. Из-под тёмного мешка донёсся шёпот молитвы — не о милости, но о быстрой смерти. Марк потянул меч. Рукоять привычно легла в ладонь, скрипнула в заскорузлых пальцах. Надо бы сменить обмотку.

Следом за голосом петуха, сквозь каменный свод, прорвался уличный гвалт. Кто-то требовал дороги для своего клиента. Две торговки не поделили осла.

Марк отвёл руку.

Там, наверху, бросили шутку — смех зажурчал, словно фонтан. В этот же миг клинок рассёк темноту и впустую звякнул о стену.

Этот звон смешался с победным воплем одной из торговок.

Старик непонимающе затрясся. Марк стащил с него мешок.

— Сулла передаёт тебе привет. Ты свободен.

Помянув тысячу сицилийских блудниц, Марк пошёл наверх. Центуриону ещё нести отчёт в курию. Луций Корнелий Сулла ждёт вестей.

Через час он будет дома.

Через час в курии на Палатине Сулле принесут два списка. Приговорённых на завтра — длинный. И ожидающих помилования — короткий, с одним-единственным именем. По мнению диктатора, это имя следовало бы поместить в первый список. В верхнюю строку. Да ещё подчеркнуть острым стилусом.

***

Домой он так и не попал.

На выходе из Большого цирка его перехватил слуга — запыхавшийся, с белым как мел лицом.

— В курию, — проблеял он, пуча глаза.

— Что? — Марк поморщился. — Говори, не трясись.

— Велено в курию. Сулла ждёт тебя… — Слуга сглотнул, облизнул губы. — Хочет узнать обо всём из первых уст. Как всё прошло…

— Что прошло? — Марк почувствовал, как холод ползёт вдоль позвоночника.

— Ну… — Быстрый взгляд метнулся к ножнам.

Марк скрипнул зубами. Странное дело, но первой мыслью был не страх, а жуткое разочарование. О вине и кровати можно забыть. Поправив меч, он закутался в плащ и зашагал к Палатину.

II

Глашатай читал проскрипционный список.

Имена хлестали, как удары кнута.

— Гней Папирий Карбон. Гай Норбан. Луций Корнелий Мерула...

Толпа дышала, словно тесто в горшке. Выкрики-дрожжи меняли её тело и душу.

Кто-то взывал к богам, кто-то хрустел кулаками, иные радовались — теперь можно сторговать соседский дом.

Голос глашатая пробивался сквозь стены курии — монотонно, словно скрипучий жернов.

Аврелий Котта не хотел его слушать, но против воли запоминал каждое имя. Ноги скользили по мозаике.

Десять шагов до двери, десять обратно.

Из покоев Суллы доносился незнакомый голос. Чеканный, как медная монета.

Котта ждал, что собеседник диктатора закончит доклад и уйдёт. Но дверь распахнулась в приглашающем жесте.

— Входи, мой дорогой Аврелий!

Переступив порог, он почтительно поклонился. На ложе между курильниц растеклось одутловатое тело. На столике покоились две таблицы, кувшин и чаши с вином.

— Слышал, ты приобрёл виллу в Тускуле? — хмыкнуло тело… — Плодородная долина! Отменная лоза… как и всё, что рождают местные почвы. Поздравляю.

— Спасибо, о Счастливейший, — он вновь поклонился, пряча глаза. — Однако я пришёл…

— Был уверен, что ты не устоишь, — покачал пальцем Сулла. И тут же одёрнул себя: — Не подумай, я не осуждаю! Наоборот. Всякий раз искренне радуюсь, когда кто-то из моих друзей пускает корни.

Пот бисером скатился по загривку, в поясницу будто плеснули из ковша. Не зная, как повернуть разговор в нужное русло, Аврелий Котта поклонился в третий раз.

— Молю, господин. Мой племянник…

— Да распрямись ты, — Сулла усмехнулся. — Знаю, зачем ты пришёл.

Он поднёс вино к носу. Покачал в ладони. Зажмурившись от удовольствия, поставил обратно. Восковые таблицы остались на столе. Котта смотрел на них, не дыша.

Сулла заметил его взгляд. Взял со стола другую чашу, налил доверху и едва ли не силой втиснул в ладонь просителя.

Котта что есть сил сжал пальцы. Не хватало ещё уронить. В эту минуту он словно держал факел над сухой соломой.

Не обращая на него внимания, диктатор выпил. Не глядя взял одну из табличек и протянул гостю (Аврелий с готовностью подался вперёд)… но, как бы по забывчивости, положил на место.

— Что скажешь, Аврелий, если я смогу выбраться в Тускул на пару деньков? Приютишь старика?

— Да! Разумеется, да. Мы оба будем рады — я и мой племянник…

Чаша стала почти неподъёмной. Минута, и по мраморному полу прольётся рубиновая жидкость. Вино? Кровь?

При новом упоминании племянника, на диктатора набежала тень.

— Марк, — позвал он.

Из-за статуи Меркурия шагнул человек в плаще. Лицо его было мертвее, чем у мраморного божка.

— Сегодня утром я дал себе тяжкий труд казнить несколько бывших соратников, — сказал Сулла, поигрывая стилусом. — Другие очистили своё имя и получили прощение. Это называется беспристрастным правосудием. Порядком. — Диктатор поднял на Котту вопросительный взгляд. В глазах сверкнула недобрая искра: — Твой племянник... — Он помолчал. — А ещё я дал себе труд спросить себя: зачем оставлять его в живых. Ты не знаешь?

— О Счастливейший, — Котта закусил губу. Он видел перед собой лишь человека в плаще. Не мог оторвать глаз от тяжёлого меча в ножнах на поясе. — Конечно, знаю и…

Сулла вскинул руку, и проситель замолчал, будто в рот ему сунули кляп. Диктатор снова взял табличку. Повернул так, чтобы Котта видел имя: Гай Юлий Цезарь. Стилус прошёлся по воску в ногте от единственной строчки.

— Твой племянник женился на дочери моего врага. А теперь отказывается расторгнуть брак. Это была не просьба — приказ! Понимаешь? Тебе ведома цена подобной строптивости?

— Послушай… — сердце Котты копьём вонзилось в рёбра, чаша качнулась, и на пол полетели две крупные капли. — Послушай… — Губы раздвинулись в подобии улыбки. — Позволь мне сказать, Луций.

Сулла вздохнул. Отложил стилус.

— Ты думаешь, мне это нравится? — спросил он тихо.

— О чём ты… Великий?

— Считаешь, мне нравится быть кровопийцей?

Язык Котты прилип к нёбу. Он не знал, что ответить. И стоит ли вообще отвечать.

— Я ценю тебя, мой Аврелий, — Сулла покачал головой. — Ты единственный понимаешь, что такое порядок. Не то что эти бараны…

Покрытая язвами рука качнулась в сторону форума. Дзинь! — стилус звякнул о мрамор. Покатился по полу.

Котта бросился поднять. Человек в плаще оказался проворнее. Прижал ногой, не отрывая взгляда от сенатора.

— Ценю твоё рвение, — продолжил Сулла. — Твою верность порядку. Ты, как и я, враг хаоса, который по ошибке называют свободой.

— Это так, — выдавил Котта. — Ты всегда видел людей насквозь, Луций. Знал природу вещей. Порядок — твой бог и покровитель.

Сулла сел на ложе. На лице промелькнуло нечто, похожее на интерес. Так солнце пробивается сквозь свинцовый акведук туч.

— Истинно говоришь! — кивнул он. — Порядок. Ты совершенно прав. Не будешь возражать, если я поступлю по справедливости? Если я — такой… беспощадный поборник правды — вычеркну твоего племянника по закону, а не по просьбе?

— Я это горячо приветствую! — выдохнул Котта, из глаз едва не покатились слёзы. — Делай как должно.

— Не сомневался, что ты поймёшь, — Сулла устало хрустнул суставами. — Человек, приобретший виллу в Тускуле, растящий внуков и чтящий домашний очаг — всегда поступает как должно.

Котта переступил с ноги на ногу.

Сулла щёлкнул пальцами:

— Марк!

Человек в плаще протянул посетителю стилус. Котта вздрогнул, едва его пальцы сомкнулись на костяной рукояти. Ощущение было такое, словно ему подали живого скорпиона или угря.

Сулла вновь откинулся на подушки. Отчаянно поскрёб язвы на лице и шее. Пробурчал:

— Вычеркни сам.

Котта не заставил себя ждать.

Имя Цезаря исчезло.

— Моё недовольство этим щенком и его женитьбой, — усмехнулся диктатор, — не закон. За это не казнят.

Он кивнул на дверь.

— Прощай, Аврелий. Я устал.

Котта поставил чашу на стол. В этот раз он не смог поклониться. Боялся, что упадёт.

— Помяни моё слово, — добавил Сулла, — когда он придёт за вами — и станет крошить сенаторов, как чёрствый хлеб, — ты пожалеешь о своём ходатайстве.

Котта промолчал. Не оглядываясь, зашагал прочь.

Человек в плаще неохотно посторонился. Его лицо по-прежнему ничего не выражало.

III

Властитель Рима долго смотрел вслед вышедшему. Взгляд раз за разом обшаривал буквы на двери: «S.P.Q.R.».

— Что сказал старик-квестор, когда понял, что его не казнят? Может, чего-то хотел?

Марк пожал плечами:

— Он проклинал тебя, повелитель. Хотел твоей смерти.

Воцарилась тишина.

— Порядок не покупает любовь. Но остаётся порядком, — Сулла поскрёб шею. — А чего хочешь ты, мой друг?

Марк не ожидал вопроса. Однако он не привык заставлять себя ждать.

— Пойти домой.

Сулла расхохотался.

— Твоё желание скудно, однако при мне оно вполне осуществимо. Да, ты не можешь хотеть многого, но всё, чего хочешь — твоё.

Диктатор взял чашу, покачал в ладони. Букет раскрылся только сейчас. Известно: хорошее вино должно подышать.

— А при таких, как Цезарь… Люди смогут хотеть всего. Но и только.

Палач не шелохнулся. Услышал ли?

— Ступай, — велел Сулла.

***

Марк вышел. Считал шаги. Девятнадцать. Двадцать. Двадцать один.

На двадцать втором остановился.

Он так и не понял, что сказал диктатор. Но вино и кровать стали ближе. И это главное.

Двадцать три. Двадцать четыре…