Пролог: Первый Пролог Красной Книги

Глава 1

+ Пролог +

Первый Пролог

Сейчас дослушаю

В мире мертвых до конца

Песнь твою, кукушка

Басё

Ингвар Нинсон лежал в гробу.

Великан ещё не чувствовал себя легендарным колдуном.

Но уже перестал воспринимать себя, придворным сказочником, который мог лишь одно — поставленным басом читать книги детям барона Шелли.

Десять лет назад, когда Конрад Шелли только принял его ко двору, Ингвар Нинсон так же отвыкал считать себя странствующим коробейником, слишком мелким для найма челяди, а потому бывшим самому себе и охранником, и возницей, и грузчиком, и писарем, и поваром.

Хоронили же его и вовсе, как Кирилла Кьяртана, безземельного баннерета и вольного купца, человека обладавшего гербом и деньгами. Словом, таким человеком, которым Ингвар Нинсон никогда не был, но всегда хотел быть.

«Хоть в гробу им побуду» — утешил себя Великан, и чуть было не улыбнулся.

Документы на имя Кирилла Кьяртана лежали на шитой золотом подушке. У Миледи были связи в храме Шахор, Двенадцатой Лоа. Там заверили смерть никогда не существовавшего человека, поставили отметку об уплате пошлин, и дали добро на вывоз тела с острова. Вряд ли в порту будут дотошно проверять, отправлены ли ключникам соответствующие бумаги, и вычеркнуто ли имя из «Книги Лиц». Если бездетные жрицы Шахор дали добро, всё в порядке.

«Двадцать-Двадцать-Двадцать. Лишь бы не делали запрос, — повторял про себя Ингвар. — Двадцать-Двадцать-Двадцать. Лишь бы не делали запрос. Двадцать-Двадцать-Двадцать. Лишь бы не делали запрос».

Потому, что со всем остальным у них был полный порядок. По сути, бумага подлинная — печати канцелярии, росписи жриц, сургучный штемпель, даже капля орновой смолы. Всё настоящее.

«Лишь бы пройти на корабль. Игн-Гигн-Агн-Гагн. Лишь бы пройти на корабль». Ингвар снова и снова вписывал в Мактуб эти слова, надеясь, что их примут за заклинания.

Двухметровый великан весил больше сотни килограммов, и гроб его походил на настоящую лодку. Сам он был завёрнут в жёлтые шелка, словно в тогу. Обилие складок позволяло скрыть тучную фигуру. Дубовые ветви с молодыми листьями и грозди старых, прошлогодних желудей наполняли гроб, служа и украшением и маскировкой контрабандного товара.

Сменная одежда цветов влюблённой жабы и сапоги с застёжками из акульего зуба.

Кожаные перевязи с карманами, кошели с мелочью, дорожная сумка.

Самострел, запрещённый на любом атолле Лалангамены.

Колчаны с тиснёным скорпионом, полные бельтов.

Рукописный фолиант в зелёной тканевой обложке.

Лишь две вещи оставались на всеобщем обозрении. Стилет, зажатый в связанных ладонях. И треугольный щит, лежащий в ногах. Герб пах уксусом свежей краски. Золотой вепрь в зелёном поле и пять желудей в пояс по верхнему краю.

Если в порту всё пройдёт, как надо, жрицы мельком взглянут на Ингвара, опоенного лауданумом и покрытого толстым слоем белил. Потом посмотрят бумаги, и убедятся, что храм всё заверил. Зададут пару дежурных вопросов девушке, изображающей вдову. Если та не перенервничает, то им разрешат подняться на палубу «Девятидраконового».

По случаю «похорон» ей досталось платье по размеру. И хотя это был обычный киртл всё того же жёлтого шёлка, девица шествовала в нём, словно княжна сектора. Прямая спина, скорбно опущенная голова. На пояске — связка брелоков и колец. На шляпке — заколка. На запястьях позвякивали наборные браслеты из лучшей на Лалангамене гильдии ювелиров и серебряных дел мастеров. Всё предоставила Миледи из своей личной коллекции. Украшений нужно было много.

Целая дюжина стеклянных и серебряных шармов рассказывала свою историю. Нинсон намеревался изучить эти бусинки за время плаванья, и для каждой придумать памятное событие. Он уже приметил с которой начать — с крупной гранёной бусины зелёного стекла.

Всё это великолепие демонстрировало любовь девушки к побрякушкам. Что вполне оправдывало количество украшений на пальцах. Десять колец прятали вытатуированные инсигнии. Кольца имели и ещё один неожиданный эффект.

Они заворожили его «вдову». Ингвар подозревал, что на ней за всю жизнь не бывало такого количества украшений. Перед отправлением, Нинсон переживал, что девушка, отвыкшая от суетливой толкотни, станет озираться, словно затравленный зверёк, когда их процессия выйдет к пирсам. Одно это могло привлечь внимание портовой службы поддержки. Стражников тренировали замечать подобное поведение, вылавливать его сквозь обычную растерянность деревенских.

На свой счёт Нинсон не переживал. Похоронные обряды Кинка допускали и даже поощряли, связанные конечности и завязанные глаза. Ингвар преспокойно лежал в гробу, опоенный изрядным количеством лауданума.

На голову великану намотали чалму из вездесущего золотого шёлка. Распухшее от побоев лицо, само по себе объясняло и толстый слой грима, и повязку. Руки, наполненные нежным лауданумным теплом, связали на груди широкой изумрудной лентой.

Правая ладонь, по традиции сверху, дабы каждый мог увидеть инсигнии покойного. С этим проблем не возникло. У Нинсона были прекрасные для баннерета инсигнии. Валькнут и трикветр на среднем, три кольца на безымянном, глифы на мизинце.

Пожалуйста, пусть смотрят, пусть любуются.

Ещё немного — и его погрузят на корабль. Клятый Вэймут останется позади.

«Девятидраконовый» унесёт его в новую жизнь. Чем ближе были сходни и портовый тиун, тем больше Ингвар сомневался. Может всё же стоило покидать город в неприметном ящике с надписью «репа».

Открытый гроб! Как такое могло прийти им в голову?

Миледи объяснила ему, что достаточно объёмная и тяжёлая ёмкость — а если Великан Ингвар собирался покинуть Вэймут не по частям, а одним куском, то речь шла о большой ёмкости — обязательно будет досмотрена. Хотя бы и бегло.

Контрабанда, попытка скостить пошлину, ввоз запрещённых товаров — это одно дело. Но торговля людьми, совсем другое. Поэтому любой контейнер, куда может поместиться человек, обязательно проверят.

Миледи исходила из известного утверждения, что прятать нужно на видном месте. Разыскиваемого преступника нужно выставить на всеобщее обозрение, с помпой, ярким гербом и девушкой, увешенной шармами. Конечно, трюк был не новым.

Гроб красивой женщины тоже досмотрели бы внимательно.

Красавиц и похищали, и продавали во все времена и при любых законах.

Гроб ребёнка проверили бы ещё тщательней. Не пытается ли кто провезти куклу. Поимка куклодела сулила неприлично огромную премию, благодарственное письмо, личную аудиенцию у князя сектора, так что любой таможенник рыл носом землю, едва только чуял куклу.

Таможенников не интересовал мёртвый великан-баннарет, без стигма и без сигнума, почти без вещей, в сопровождении пухлой вдовушки. Желай он сбежать из города, проще было бы договориться с рыбаками и на рассвете уже выйти в море. Встало бы это не дороже, чем похороны с венками и плакальщицами.

Этот вариант и самому Ингвару казался разумным.

Но Миледи запретила:

— Потому что у меня нет своих людей среди рыбаков. Так уж сложилось.

Убаюканный лауданумом Ингвар плыл над толпой. Не видя ничего из-за повязки. Он пытался взглянуть на мир глазами Уголька. Призрак фамильяра был рядом. Чёрным пушистым крысёнком выглядывал из гроба, как кормчий, бросивший руль, и взбежавший на нос судна, которое покачивалось средь людских волн. Он сидел на зелёной ленте, символически обернувшей босые ноги великана.

Крысёнок держался малюсенькими лапками за ленту с вышитыми золотом желудями. При резких звуках Уголёк шмыгнул под щит.

Ингвар задумался о том, что крысёнок, кажется, не понимал, что его не видят.

Или не до конца это понимал, раз всё равно боялся и вздрагивал, шевелил ушками.

Или же в толпе был кто-то, кто действительно мог различить густую тень, заменявшую призраку фамильяра плоть. С тех пор, как Ингвар стал легендарным колдуном, приходилось брать в расчёт и самые невероятные варианты.

Носильщики пробирались сквозь толпу, бережно покачивая великана.

Нинсон размышлял о череде совпадений, цепи событий, сведшей его в гроб.

Запела плакальщица. Ингвара зачаровал голос женщины-менестреля. Он попытался отправить Уголька посмотреть на обладательницу чудесного голоса. Но тот не отреагировал на мысленный приказ и не покинул убежища под гербовым щитом.

Впервые за долгое время Нинсон был спокоен за свою куклу, впервые уверен, что ещё увидит Тульпу, впервые подумал, что фамильяр может оказаться нечто большим, чем его персональный глитч.

Несмотря на то, что Ингвару было хорошо в гробу, он дал себе слово — не умирать.