Проклятый мост

Глава 1

1.

К середине 1862 года Сербское княжество оставалось частью Османской империи постольку-поскольку, а турецкий гарнизон оставался в Белграде только потому, что крепость стояла буквально у самой границы: высокий правый берег Савы был османским, а низкий левый берег принадлежал Австро-Венгрии.

К живущим в Белграде туркам отношение тоже было – постольку-поскольку. Формально город делился на турецкую и сербскую часть, и в каждой был собственный мэр, собственная полиция, собственная налоговая инспекция и собственные порядки. Неформально же на той же Савамале и в Нижнем городе «границы» между турками и сербами проходили прямо по стенам домов, поэтому перейти через улицу и начистить пару турецких физиономий было делом несложным, а местами даже и обыденным.

К турецким солдатам, расквартированным в крепости, отношение было и вовсе как к желторотым цыплятам. Потому что было тех солдат всего три роты на весь стотысячный Белград, и при всякой серьёзной заварухе они предпочитали отступить за крепостной ров, поднять мосты, запереть ворота и ждать либо окончания шухера, либо подкрепления из Боснии.

Поэтому никто из белградских обывателей особо не удивился, когда одним жарким летним полуднем несколько сербских подмастерьев, пришедши за водой к фонтану на Дорчоле и заставши там взвод турецких солдат с кувшинами, в сочных сербских выражениях предложили воякам проваливать с водопоя в казармы, пока целы. Вояки в не менее ярких турецких выражениях отказались. Слово за слово, в ход привычно пошли кулаки.

А потом воскресенье 3 июня 1862 года неожиданно перестало быть томным. Турецкий рядовой, подхватив полный кувшин с водой, с размаху отправил его в голову сербскому подростку. Глиняный сосуд и черепная коробка хрустнули одинаково громко и раскололись одинаково живописно. Двое сербских городовых, дежуривших на площадке у фонтана, но не проявлявших особого интереса к кулачной забаве, в тот же момент рядового скрутили и потащили его к себе в околоток. Гарнизонные друзья арестованного джигита выхватили ножи и бросились освобождать товарища. Через пару минут к мёртвому сербскому подростку добавилась пара мёртвых сербских полицейских. Ещё через пару минут слух о резне полетел по городу, как верховой пожар.

К вечеру у «Стамбульских ворот», закрывавших вход в Калемегдан со стороны Ташмайдана, собралось несколько сотен горожан с холодным оружием, вилами и факелами. Туда же подтянулась вооружённая до зубов стрелковая рота сербской милиции. Коменданту турецкого гарнизона был передан официальный запрос выдать виновных в тройном убийстве и принести извинения родственникам погибших. Посыльный вернулся с обещанием, что комендант выйдет к собравшимся лично. Он и вышел – во главе 120 бойцов, которые открыли по толпе беспорядочный ружейный огонь. Сербская милиция с ответом не задержалась, и комендант, как и два десятка его подчинённых, остался остывать на мостовой. Горожане бросились крушить ворота и примыкающие к ним стены. Турецкие солдаты привычно отступили за ров и заперлись в крепости.

К утру следующего дня из четырёх ворот, охранявших покой турецких кварталов, в целости осталось чуть меньше двух. Сербская администрация согласилась усмирить городской бунт только под личную гарантию британского посла, который заявил о готовности выступить посредником в переговорах с турками, и понедельник 4 июня прошёл относительно мирно. Разве что то тут, то там, по окраинам Савамалы и Дорчола случались мелкие драки.

Утром во вторник 5 июня в Соборной церкви начали отпевать первых погибших – тех самых подростка и полицейских. Постепенно все прилегающие к церкви улицы заполнились людьми, причём в таком количестве, что после отпевания первые несколько кварталов от церковной ограды гробы не несли, а буквально, передавали по рукам. Но как только над Старым городом стих прощальный звон соборного колокола, над ним тут же заговорили пушки: по официальной версии, со стен крепости похоронная процессия выглядела один в один как бунтующая толпа, поэтому бдительные артиллеристы незамедлительно приняли решение открыть огонь по нарушителям общественного порядка. А внизу предсказуемо началась паника. Гробы бросили посреди мостовой – когда речь идёт о спасении живых, не время думать о мёртвых. Так они и лежали там несколько часов – в окружении ещё полусотни погибших. Старые белградские улицы – узкие и извилистые, убежать тут некуда, а когда полно народу, то и не получится.

Однако Нижним городом бравые потомки янычар не ограничились – досталось в тот день и Савскому венцу, и Врачару, и Ташмайдану, и Палилуле. Вскоре счёт разрушенным домам шёл уже на сотни, а вести счёт погибшим жителям стало бессмысленно.

Приказ прекратить артобстрел поступил в пять вечера, когда, несмотря на объявление о переходе на военное положение, сербская администрация согласилась начать переговоры о перемирии. В качестве посредников привлекли уже двух послов – из Лондона и Вены.

Довольный собой и своими солдатами турецкий наместник готовил текст победной реляции, которую планировал следующим же утром отправить в Стамбул.

В окнах на Савамале гасли свечи. Израненный Белград засыпал сном справедливо выпоротого раба.

2.

Мусульманские путешественники когда-то с гордостью писали, что в Дар-аль-Джихаде (именно это имя турки дали Белграду после завоевания) есть дюжина больших мечетей и ещё двести малых молельных домов, где правоверный может совершить намаз, и при всей непростой истории войн, взаимных обид и споров, минареты тут составляют такую же естественную часть городского ландшафта, как колокольни православных церквей, а утренний колокольный звон органично перетекает в полуденную молитву муэдзина.

В среду 6 июня 1862 года колокола звонили особенно громко и с надрывом – в Белграде царила сумятица и паника. Несмотря на переговоры между турецкими и сербскими властями, которые шли всю ночь и вроде бы вот-вот должны были закончиться подписанием мирного соглашения, князь Михайло военного положения не отменил, и по городу пролетел слух, что на плацах у казарм в Топчидере и Банице чистят пушки, а из Чачака и Крагуевца выдвинулись кавалерия и стрелки общим числом до пятнадцати тысяч штыков. Из австро-венгерского Земуна по Дунаю пришло несколько пароходов – дипломаты спешно высылали семьи, но капитанам было дано распоряжение по возможности брать на борт всех, кто попросится: на белградских улицах всё громче звучало слово «война».

В крепости же царило деловое спокойствие. Тут знали: за пятьдесят лет, прошедших с двух крупных сербских восстаний, сербская политика почти не изменилась. Князь Милош Обренович, а после и его сын Михайло всегда действовали по одной и то же схеме: в нужный момент в каком-нибудь медвежьем углу «неожиданно для всех» вспыхивала искра народного бунта, от этой искры разгорался полноценный костёр, но князь лишь виновато разводил руками, говорил, что ничего не может сделать и аккуратно подсовывал очередному турецкому наместнику очередной список «народных» требований. Наместник просил дать ему время для согласования списка со Стамбулом, после чего какая-то часть требований удовлетворялась, а сербский князь отправлял отряды сербской же полиции для усмирения беспорядков, и они тут же стихали. В этот раз ситуация повторялась один в один – с той лишь разницей, что вместо отдалённой деревушки искра полыхнула прямо в столице.

К полудню колокольный набат начал стихать. Гарнизонные караульные прогуливались по крепостным стенам и флегматично наблюдали за толпами горожан, спешащих к городской пристани. Вот-вот должны были послышаться крики муэдзинов, призывающих к молитве мусульман. Но вместо этого по Дорчолу и Савамале понеслись совсем другие крики. Ни турецкие, ни сербские полицейские не уловили момент, когда среди тех, кто в полуденный час направлялся от сербских предместий к турецкому центру, вдруг не стало ни женщин, ни детей, а остались лишь крепкие мужчины с мрачными лицами. Мусульманский погром был настолько внезапным и беспощадным, что турки даже не пытались прятаться – они просто бросали дела, хватали детей и бежали. Те, кто жили на Дорчоле, искали спасения в Калемегдане и крепости. Тем, кто жили на Савамале, прятаться было негде. Единственным прибежищем, которое, как им казалось, не тронет ни правоверный, ни православный, была мечеть. Вот под крышей савамальской Мечети на Лимане они и заперлись – все, кто смогли вместиться, от мала до велика.

Однако человеческая кровь – самая жадная жидкость на Земле. Дай пролиться капле – и она затребует ручей; дай пробежать ручью – и он затребует реку; выпусти на волю реку – и она не остановится, пока не наполнит море. Слишком много сербской крови пролилось накануне. Слишком громко она требовала пролить ещё. В двери и стены мечети полетели камни. Потом они полетели в окна. Потом через разбитое стекло кто-то забросил внутрь факел, потом ещё один, и ещё несколько. Толпа вокруг горящего здания бесновалась. Сербские полицейские не решались вмешаться, турецкие отступали под стены крепости и пытались выстроить хоть какую-то оборону в Нижнем городе.

После нескольких часов погромов в крепости, наконец, согласовали условия перемирия, но оно уже сильно отличалось от того, что предполагалось изначально. Теперь не на шутку перепуганный турецкий наместник скреплял подписью не просто мирный договор, но обещание вывести турецкие гарнизоны и из Белграда, и из всего Сербского княжества.

Из мечети на Лимане живым не вышел никто. Сербским пожарным её потушить не дали, турецких тоже близко не подпустили. Чернеющий остов с проваленным куполом стоял нетронутым на протяжении следующих шестидесяти лет. После ухода турок все молельные дома в Белграде закрыли, а мечети разобрали или перестроили. Не тронули только две – соборную Мечеть Байракли на Дорчоле и обгоревшую мечеть на Лимане. И когда в 1930 году король Александр утвердил план строительства вблизи сгоревшей мечети нового моста, старики в городских кафанах стали цокать языками и говорить, что добра от такого строительства не будет. Мол, лучше б не тревожить души умерших, а обнести руины забором и считать кладбищем. Однако, мост было решено строить, причём даже не рядом с мечетью, а прямо на ней: обгоревшие стены убрали, фундамент укрепили, опору моста поставили. Для движения его открывали трижды – в 1933-м, в 1947-м и в 1951-м – и трижды же меняли ему официальное имя: сначала он был Королевским, потом Земунским, и наконец, «Мостом дружбы и согласия». Впрочем, на всех картах и путеводителях его сегодня подписывают именем неофициальным – Бранков мост.

Одна городская легенда говорит, что Бранков мост проклят, что каждый год именно на него будут приходить те, кто собирается свести счёты с жизнью, и что будет он собирать свою кровавую жатву до тех пор, пока число новых сгинувших душ на нём не превысит числа сгинувших в мечети под ним. А раз числа того не знает никто, то и проклятие моста будет вечным.

Но есть и другая легенда. Она гласит, что в ту ночь, когда кто-то поднимается на пролёт Бранкова моста, чтобы спрыгнуть с него в мутные воды Савы, вслед за ним поднимаются бесплотные чёрные тени и отводят его от парапета.

Чтобы не добавлять новых теней в и без того чёрную реку истории Белого города.