Проклятие Геры. Самосская война.

Глава 1

Пролог

Белоснежная колесница пересекла финишную черту священного олимпийского ипподрома, опередив остальных на целый корпус. Тысячи зрителей приветствовали её оглушительным рёвом. Утерев горячую пыль и солёный пот с лица, возница — молодой рыжий фракиец — широко улыбнулся белыми зубами и повёл колесницу вдоль рядов. Зрители вдоволь могли насладиться видом четвёрки вороных фессалийцев, пританцовывающих и храпящих, ещё не остывших от скачки, — а заодно оценить золотые украшения упряжи, колёс и корзины.

— Теперь всем в Элладе понятно: победа в этих скачках говорит лишь о богатстве хозяина колесницы, а вовсе не о его мужской доблести, — громко, чтобы его услышали многие, сказал спартанский царь Агесилай, когда глашатай объявил победительницей Киниксу, его сестру.

Сощурившись — то ли от яркого летнего солнца, то ли от удовольствия — он рассматривал дорогих лошадей, ловя осторожные взгляды соседей. Всем было ясно, кто дал деньги честолюбивой девице на эту победу: спартанцам по их законам запрещено участвовать в Олимпийских играх.

— Всё было бы иначе, если бы хозяин сам управлял колесницей, а не поручал это рабу, — ответил его спутник, судя по длинным бороде и волосам, тоже спартанец.

— Это слишком опасно для нынешних аристократов. Ради славы дразнить Аида были способны только их древние предки, — поучительным тоном сказал богато одетый старик, коринфянин по говору, и поднялся с дорогого места в первом ряду. За ним остальные зрители стали покидать ипподром, направляясь в приятную прохладу — летнее солнце уже начинало припекать.

— Во времена моей молодости аристократы ещё были на это способны, —с вызовом ответил коринфянину другой старик. Говор выдавал в нём жителя Аттики. Коринфянин ничего не ответил — будто не расслышал.

— А сколько же тебе лет, что ты помнишь такое? — с интересом спросил задиристого старика спутник Агесилая.

— Много. Скажу только, что я ещё воевал под командованием Перикла, — проворчал тот.

Спартанский царь Агесилай, услышав певучий аттический говор, презрительно ухмыльнулся и принял из рук раба чашу холодной воды. Выпил и поднялся со скамьи, собираясь уходить.

— Перикл умер лет сорок назад. Не слышал, чтобы в те времена кто-то сам правил своими конями на скачках, — не унимался спутник Агесилая. Уходить он, похоже, не собирался.

— Я правил, — сказал старик и посмотрел спартанцу в глаза.

— И кто же ты, афинянин? — спутник Агесилая спокойно и с интересом принял вызов.

— Эвриптолем, сын Мегакла.

— Эвриптолем... Не ты ли защищал стратегов после Аргинус? Я был на том суде, — глаза спартанца загорелись. Он заговорил быстро и горячо— слишком быстро и горячо для спартанца. — Наверное, тебе есть что рассказать. Ты ведь родня Периклу и Алкивиаду. Хвала Аполлону, что привёл меня к тебе. Мне очень нужно, чтобы ты рассказал всё, что помнишь.

— Если я начну рассказывать всё, что случилось со времён Перикла, мы застрянем здесь до следующей Олимпиады. Хотя я никуда не тороплюсь, — ухмыльнулся Эвриптолем — как и все старики, довольный вниманием.

— Послушай, Эвриптолем. Меня зовут Ксенофонт, сын Грилла, я тоже из Афин, из дема Эрхия, — повернувшись к старику, Ксенофонт говорил с почтением, но, не скрывая волнения. — Если ты никуда не торопишься, позволь пригласить тебя после праздника в своё имение. Оно совсем рядом — в Скиллунте, пара часов ходьбы.

— Ксенофонт... Я читал, как афинянин Ксенофонт вывел десять тысяч наёмников-эллинов из глубин Персии. И не тебя ли изгнали афиняне за то, что ты спутался со спартанцами? Это всё ты? — поморщился Эвриптолем.

— Да, я, — выпалил Ксенофонт, чему-то обрадовавшись.

— Но что за щедрость к незнакомцам? С какой стати? — настороженно поднял бровь Эвриптолем.

— Эвриптолем, — Ксенофонт говорил так, словно боялся, что его оборвут. — Ты ведь наверняка читал книгу Фукидида о последней войне афинян и пелопоннесцев? Скажу одно: её будут читать даже тогда, когда наши кости истлеют. Как Илиаду!

Ксенофонт заглянул Эвриптолему в глаза, словно ища сочувствия, и продолжил тише:

— Но Фукидид умер, и история оборвалась. Я поклялся Аполлону, что закончу её... Теперь собираю рассказы всех, кто что-то помнит о той войне. Расскажи свою историю, Эвриптолем, и я щедро заплачу.

Эвриптолем был явно поражён — таким быстрым преображением спартанца в земляка, его рассказом, просьбой и предложением. Некоторое время он молча смотрел на то, как конюхи уводят с ипподрома лошадей, потных от бега и летней жары. Наконец, расслабился и, хитро улыбнувшись, сказал:

— Ну что ж, ладно... Дети мои выросли, а внуков я ещё не дождался. Жене я уже надоел — пусть отдохнёт. Так что торопиться мне некуда. Денег твоих не нужно, но от хорошего вина и доброй охоты не откажусь. Если дашь и то и другое — согласен.

Эвриптолем добродушно усмехнулся и протянул ладонь. Ксенофонт, широко улыбнувшись в ответ, схватил её обеими руками.

* * *

До зимы Эвриптолем гостил в имении Ксенофонта в Скиллунте. И хотя Эвриптолем был намного старше, мужчины крепко сдружились. Ксенофонт, скучавший в глуши по родине и афинскому обществу, окружил гостя особой заботой. А Эвриптолем и правда никуда не спешил. Днями он вместе с Ксенофонтом или его сыновьями охотился в лесистых горах Элиды, а прохладными вечерами, наполнив чашу-килик своим любимым самосским белым, вёл беседы о былом у домашнего очага. К радости Ксенофонта, память у старика была хорошей, а повидал он немало.

Наконец, однажды вечером, увидев, что раб-писарь приготовил жёлтый шуршащий папирус, Эвриптолем вздохнул и сказал:

— Ксенофонт, я обещал рассказать тебе свою историю. С чего начать?.. С моей первой войны. Самоса.

«Помимо Бытия нет ничего»

Парменид

Глава 1

Я начну с Самосской войны. Она закралась в мирную жизнь афинян через народное собрание на Пниксе — принесли её послы Милета, далёкого от нас города за морем.

Мне было тогда двадцать, я только вступил в права гражданина и не пропускал ни одного городского события, в котором мог поучаствовать. Стояловремя зимнего безделья, и оттого собрание было особенно многолюдным.

Два богато одетых милетца стояли под промозглым дождем и жаловались на вероломство соседей с острова Самос. Причиной был какой-то спор, тянувшийся испокон веков. Войну с Самосом милетцы проиграли и просили Афины наказать обидчиков. Как водилось, прошли дебаты.

— Бог войны Арес сшибал фаланги гоплитов для разрешения споров по всей Элладе со времён Илиона. Зачем нам вмешиваться в чужие дела? К тому же ссориться с союзником, у которого лучший флот у берегов Азии, — ошибка, — взойдя на ораторский камень, выступил Каллесхр, почтенный аристократ из рода Кодридов. Но его высокий визгливый голос затих в умеренных криках поддержки.

Каллесхра сменил стратег Перикл — самый влиятельный политик в Афинах и безусловный хозяин Пникса. Толпа затихла.

— Граждане, — громко и чётко произнёс он и сделал паузу, словно дожидаясь, когда слова достигнут задних рядов. — Афины — глава Морского союза и не могут допустить, чтобы его члены воевали между собой. У нас всех одна цель — безопасность моря и защита от варваров. У Афин лучший флот на всех морях. А если Самос или кто-то ещё захочет с этим поспорить — пусть попробует.

Последние слова он произнёс как военную команду, и большинство афинян, одобрительно закричав, подхватило это настроение — впуская в свои сердца жестокий дух Ареса. И я в восторге кричал с остальными.

— Не люблю корабли, — неодобрительно посмотрев на меня, проворчал стоявший рядом со мной отец. — Флот — сборище оборванцев, которые всё время хотят денег. Сейчас самосцы сами кормят свой флот, а если его у них отнять — придётся кормить нам.

* * *

Едва утихли зимние штормы, Перикл повёл шестьдесят триер на Самос. Через месяц от него прибыл гонец, и по призыву стратегов граждане снова собрались на Пниксе.

Гонец рассказал, как Перикл внезапно занял гавань, насильно сместил правящий совет граждан-землевладельцев и передал власть народному собранию острова. Как часть самосских олигархов бежала к Писсуфну, персидскому сатрапу соседней Лидии, и как, едва Перикл оставив гарнизон, повёл флот домой, изгнанники высадились на острове, восстановили власть «немногих» и объявили о выходе из Морского союза. Перикл выиграл морское сражение с самосцами и осадил город.

Над Пниксом повисла тишина.

— Стены Самоса крепки, а город большой, поэтому кольцо осады неполное. Перикл просит прислать подкрепление, — закончил гонец.

На камень взошёл, держа папирус в руке, стратег Формион — один из самых опытных военачальников Афин. Сухой в теле и речах, мне он казался гончей собакой, а не стратегом.

— Граждане. Сейчас мы можем снарядить сорок триер. Если понадобится больше — потребуется время, — развернув папирус и не глядя в него, по-военному кратко отчитался стратег. — Считаю необходимым выступить на следующей неделе.

Его сменил стратег Софокл, автор «Антигоны», потрясшей афинскую публику на последних Дионисиях.

— Граждане! Самосские повстанцы — не просто олигархи, душащие демократический строй. Обращаясь к персам за помощью, они предают мир, Элладу и Морской союз — как троянец Пандар, выстреливший в Менелая во время священного перемирия. Таким нет пощады. Я сам готов повести подмогу Периклу и вместе с ним наказать предателей.

Народ встретил его речь овациями. И я хлопал его речи, как в театре. Вопрос о подмоге был решён единогласно.

* * *

Для меня война началась после празднования Таргелий — когда жители Аттики поднесли Аполлону сок первых плодов кроваво-красной вишни и потом весело мазали друг друга этим соком. Конечно, я встретил войну с восторгом. Теперь настало моё время, и я мог прославиться. По военному рангу, я был гиппеем, но в морской поход всадников не призывали. Поэтому я упросил демарха Деметрия, ведущего дела в нашем районе, записать меня в морскую пехоту. На моё удивление, он сделал это без заминки, даже с энтузиазмом, заменив мной кого-то из списка призывников.

Отец не разделил мой восторг. Помню, как я прощался с ним на поле, где он следил, как конюх Архип выгуливал на свежей весенней траве четвёрку коней, принёсшую отцу олимпийский венок.

— Зря, Эвриптолем. Это не та война, где можно прославиться, — не отрывая взгляда от лошадей, сказал он жёстко — тем же голосом, что давал команды Архипу. Потом, словно одумавшись, посмотрел на меня и добавил уже тоном родителя: — Военная слава слишком дорога, чтобы искать её самому. Береги себя — ты мой единственный сын. Арес глух, он не слышит мольбы. Ему нужна только человеческая кровь. Тебе скоро захочется домой.Это желание поможет тебе остаться в живых.

Мать, прощаясь, сняла с шеи и протянула мне нательный деревянный амулет — древний, обугленный — и сказала, давя слёзы:

— Сынок, носи это. Я буду молить Геру о твоём возвращении.

* * *

Я попал на триеру, которой владел и командовал Лакедемоний — истинный афинский аристократ, Филаид, сын легендарного героя Кимона. Около тридцати лет от роду, он уже водил гиппархом афинскую конницу в поход на Эвбею, и его статуя в честь этого похода красовалась на акрополе. К тому же мы были в дальнем родстве по материнской линии. Но когда я первый раз вступил на палубу его триеры, Лакедемоний не ответил на мое приветствие — лишь холодно посмотрел и отвернулся. Позже я понял причину: отец мой был близок к Периклу, заклятому врагу Филаидов. А тогда я просто осознал, что поблажек мне не будет ни в чём.

Ранним свежим утром из гавани Зея в Пирее, совершив возлияние Посейдону, сорок кормчих повели свои триеры на юго-восток. Командовал флотилией, идущей на помощь Периклу, знаменитый Софокл. Уже немолодой Софокл, хоть и был великим трагиком, отличался беззаботным характером. Большого военного опыта не имел, и почётную должность стратега занимал, скорее, за любовь народа к его творчеству.

Это был мой первый поход, и всё было не так, как я себе представлял. Многие опытные пирейские гребцы тогда либо уже ушли с Периклом, либо зарабатывали на буксировке торговых судов, вернувшихся в Пирей после зимних штормов. Потому триерархи набирали свои команды в очень короткие сроки из разных оборванцев. В основном из патриотично настроенных и шумных оборванцев-фетов.

Это сказалось уже в море. Изнывая на вёслах в утренний штиль и борясь с жестокими полуденными шквалами, многие гребцы только учились ловить, как говорят моряки, «единый вздох» своих триер — когда сто семьдесят вёсел всех трёх рядов взлетают как одно. Без этого «вздоха» корабль похож на перевёрнутого на спину жука-скарабея, и кормчие просят подмены каждый час, уставая выравнивать курс.

Первые два дня похода проходили невесело. Неутихающая отборная брань старшин гребцов — хораторов, солёные мозоли на ладонях и ягодицах, сковывающая боль в мышцах, качка, духота и едкая вонь от сотен вспотевших мужчин заставляли притихнуть даже самых шумных крикунов и балагуров.

Но опыт приходил к новичкам с каждым взмахом весла. Да и в каждом экипаже были бывалые гребцы, на которых равнялись остальные. Кормчие знали своё дело, ветер часто был попутным, и гребцы часами отдыхали на своих скамьях. Когда же хоратор призывал поочерёдно ряды гребцов к работе, над морем под звуки флейты взлетала весёлая песня, угодная Посейдону и помогавшая держать ритм, и отдыхающие ряды подбадривали гребущих. С каждым часом афинское жизнелюбие вытесняло уныние и отупение усталости. Ночные стоянки всегда разбивали на твёрдой суше, чечевичную похлёбку выдавали исправно и вдоволь, и на третий вечер, у костров, несмотря на усталость гребцов, не смолкал весёлый смех.

Пара десятков морских пехотинцев, слоняющихся без дела по триере на свежем воздухе, едва ли внушали симпатии двум сотням гребцов, стеснённых в душном пространстве под палубой. Может, оттого Лакедемоний был так принципиален в вопросах доблести морских пехотинцев перед толпой гребцов. Для молодых гоплитов, вроде меня, он возродил старый и забытый обычай посвящения в военные моряки — выход на таран идущего по ветру корабля. Обычай, который был когда-то популярен среди отчаянных моряков прошлого на невысоких диерах. Но на триерах, ввиду его явной опасности, его предпочли забыть. Но не Лакедемоний. На четвёртый день похода, уже в водах Самоса, я принял это испытание.

Я хорошо запомнил те мгновения. Грело ласковое весеннее солнце. Дул лёгкий попутный ветерок. Меня обвязали верёвкой и вручили её конец такому же, как я, молодому гоплиту по имени Макар. Перемахнув через борт на площадке впередсмотрящего, под крики свободных от вахты моряков и гоплитов, я спустился на скользкий, раскачивающийся выступ и оказался один на один с морем. Я побывал после в разных опасных переделках, но страх, который тогда охватил меня, и шёпот бога ужаса Деймоса в моей голове я запомнил навсегда.

Во рту пересохло. Сердце бешено билось. Наверное, целую вечность я крепко обнимал скользкие доски носа триеры, сглатывая солёную слюну и боясь пошевелиться. Наверное, никогда бы от них не оторвался, если бы не услышал среди обидных насмешек матросов возглас Лакедемония, заставивший притихнуть остальных:

— Смелей, Алкемонид! Помни, кто ты!

Его слова подействовали. Я крепко сжал зубы, развернулся и сделал маленький шажок по мокрому прохладному дереву. Затем ещё шажок. Ощутив пальцами правой ноги холодный металл тарана, я раскинул руки и слегка присел, как это делают крестьяне на Дионисиях, вскакивая на мех с молодым вином. Помню, сердце готово было вырваться из груди от смеси ужаса и восторга, когда я полетел над волной, как Персей в сандалиях Гермеса. Когда же я осознал происходящее, дико засмеялся, ловя ртом свежий влажный ветер и ощущая живую мощь корабля подо мной.

Но моё короткое счастье прервал громкий и тревожный крик, прорвавшийся сквозь возгласы одобрения команды:

— Триера справа по борту!

Я увидел, как из-за скалы наперерез нам, работая всеми вёслами, летел чужой корабль.

— Право руля! Вёсла на воду! — прорычал Лакедемоний.

Кормчий налег на руль. Через миг я полетел в ледяную воду. Из отверстий в бортах, словно лапы гигантской божьей коровки, высунулись вёсла — и я понял, что сейчас они пройдутся по моей голове.

— На помощь! — заорал я во всё горло.

Не знаю, услышали ли меня сквозь шум тревоги, но Макар бросился к Лакедемонию и успел напомнить обо мне.

— Правый борт табань! Левый поднять вёсла! — скомандовал тот, теряя драгоценные мгновения на разворот.

Вёсла пронеслись над моей головой, затем показалась корма. Я барахтался, хватаясь за ускользающую верёвку, пока Макар не вытащил меня на палубу. Лёжа на досках, я кашлял горькой солёной водой, а вокруг стояли моряки и смеялись. Лакедемоний смотрел на меня сверху вниз. На губах его играла усмешка.

— Ну что ж, Эвриптолем. Посейдон не взял тебя. Наверное, не понравился запах.

Моряки весело засмеялись над старой шуткой и беспечно отвернулись к берегу.

— Всё хорошо. Свои. Это был сторожевой корабль Перикла, — успокаивающе сказал Макар, помогая мне встать. — Самос. Храм богини Геры, хвала ей, — немного торжественно продолжил он, указывая на берег.

И добавил с улыбкой, полной одновременно облегчения и тревоги:

— Прибыли.

Продолжая кашлять, я дрожащими руками опёрся на борт и приподнял голову. Сознание стало прорываться сквозь пелену сковавшего мозг ужаса, и я начал различать вид, которым все любовались. На берегу у бухты с длинным искусственным молом раскинулся город, обнесённый мощной крепостной стеной. На холме неприступной твердыней стоял акрополь. Слева, в десяти стадиях от города, возвышался огромный и величественный храм. Между храмом и городом белели шатры войска, а на пляже сохли триеры.

«Всё как в Илиаде», — промелькнула мысль, как обрывок сна.

Глава 2

Наш лагерь был разбит среди виноградников. Воины вырубили драгоценную лозу, вплели её в осадные щиты, а возделанную землю тысячами ног превратили в пыльную площадь, покрытую шатрами и кострищами. Я смотрел на это с болью, вспоминая виноградники отца в нашем поместье.

Вечером я отмечал прибытие на остров с двумя своими старыми товарищами — Адимантом и Критием, сыгравшими впоследствии немалую роль в судьбе Афин. Весенние вечера еще были холодными. Мы грелись у небольшого трескучего костра, по-походному, на овчинах, брошенных прямо на землю, и вдыхали запах дыма. Мы налили вино, которым угощал нас Критий, в простые глиняные чаши и лишь слегка разбавили его холодной родниковой водой. Это был знаменитый самосский мускат, который, по легенде, создал Дионис, ища примирения с Герой. Мускат был молодым, и еще не раскрыл свой вкус, но нам это было не важно.

Критий играл на флейте, а я пел гимн популярного тогда поэта Алкея. К слову, музы одарили меня неплохим голосом, и я часто участвовал в певческих соревнованиях. Критий же неплохо играл на флейте и вообще был не чужд дарам Аполлона. Когда песня закончилась, Адимант нам аплодировал, и его овации подхватили слушатели у соседних костров. Затем мы долго молча лежали, глядя в бездонную звёздную бездну.

Засыпанное звёздами небо отражалось в безмятежной глади моря. Тысячи огней, зажжённых в лагере, вторили звёздам. Я вспомнил слова какого-то философа о том, что у небесного огня звёзд и этих костров одна сущность. И удивился глубине этой мысли.

— Я бы сейчас предпочёл общество какой-нибудь флейтистки в Пирее, — сказал Критий, блаженно потягиваясь.

— Ничего, скоро вернёмся домой героями, — ответил я лениво.

— Не думаю, что это будет скоро, — хмуро сказал Критий, запуская руку в длинные, на спартанский манер, волосы. — Посмотри на эти стены. Они огромны. И воевать самосцы умеют. Когда мы напали на них из засады у Трагии, они увели весь свой флот, отдав нам лишь транспорты с добычей. А ведь тогда мы должны были их всех потопить.

— Да и что мы тут вообще делаем? — продолжил он после небольшой паузы. В голосе его слышалась досада. — Не думаю, что эта война нас прославит. Мы насаждаем другим власть толпы, как будто это воля какого-то бога, а Перикл — его оракул.

— Власть толпы — это демократия, власть народа? — спросил я, хмурясь от его слов.

Критий присел и поворошил угли. Костёр осветил его узкое лицо.

— В Афинах часто называют чернь народом и всячески ей потакают. А эти люди — как гребцы под палубой. Ничего не видят, кроме спин себе подобных. И слушают хоратора. А ведь тот лишь следит за выполнением команд кормчего.

Критий взглянул на меня.

— Что будет с кораблём, которым командуют гребцы? Он не сдвинется с места. Потому что гребцы единогласно проголосуют за запрет гребли, когда его предложит самый горластый из них, — Критий хрипло рассмеялся.

Я тоже сел, приняв его вызов, так как считал себя демократом.

— Под Саламином афинские корабли разметали огромный флот, подвластный Ксерксу. И никто из гребцов на тех кораблях не сел за весло по принуждению, — парировал я.

— Не смеши меня, Эвриптолем. Афинянами руководили аристократы — Фемистокл и Кимон. Они и сумели организовать народ. Без этих вождей толпа разбежалась бы в страхе. Фемистокл и Кимон, как умелые пастухи, погнали стадо коров на стаю волков, — Критий прихлебнул вина и взглянул на меня, ожидая ответа.

— Но стадо, движимое как одно целое, — грозная сила. И в стаде корова чувствует свою силу, как гоплит в фаланге. А в минуты опасности стадо может и не услышать пастуха, но остаться грозной силой, — неожиданно ответил ему Адимант, улыбаясь то ли примирительно, то ли своему остроумию.

— Вот и получается, что стадо может убить своего пастуха. Волки, коровы — какие-то злые сказки Эдипа, — угрюмо сказал Критий, одним глотком осушив свою чашу.

Мы замолчали, глядя на угли. Похоже, вечер был потерян.

— Эвриптолем! Тебя вызывает Перикл! — донёсся среди костров голос посыльного.

Я попрощался с товарищами и пошёл за ним в шатёр стратегов.

* * *

Когда я зашёл в шатёр Перикла, симпосий был в полном разгаре. Шатёр был хорошо освещён многочисленными лампадами, подвешенными под довольно высоким сводом. Пахло вином и жареным на углях мясом, которое в изобилии лежало перед пирующими. Играли в коттаб.

Софокл, под одобрительные возгласы присутствующих, привстал с ложа и целился в скорлупку ореха, плавающую в большой чаше с водой, стоявшей в центре шатра.

— Это вино посвящаю Хлое, надеюсь, она меня ждёт героем, — громко прошептал он с лукавой улыбкой.

Судя по всему, Софокл был изрядно пьян — движения неловки, глаза блестели, а улыбка застыла на лице, как театральная маска. Вино, которое он плеснул из своего килика, в основном вылилось на его дорогой хитон.

— О Геракл, будь ко мне благосклоннее! — драматично посетовал Софокл, перекрикивая громоподобный хохот пировавших. — И ты, Эрот, не оставляй меня.

Перикл, глаза которого тоже блестели, со своего места крикнул сквозь общее веселье:

— Софокл, скажи, как самый старший, кто сильнее — Геракл или Эрот?

— Я тебе уже говорил, что я самый старый, а не самый старший. Но отвечу, хотя это знают даже юнцы. Эрот заставит рыдать Геракла, — громко выкрикнул в ответ драматург.

Увидев меня, Перикл расплылся в улыбке, широким жестом указал на свободное ложе и произнёс своим глубоким голосом:

— Ты прибыл, Эвриптолем. Знаю, что сегодня ты побывал в объятиях Посейдона. Афина тебя бережёт, чего не скажешь о твоём триерархе... Выпьем. Скажи слово в защиту Геракла.

Я сел на покрытые овечьей шкурой доски, принял килик с вином и обвёл взглядом присутствующих. В кругу пиршества на грубо сколоченных ложах, помимо обоих стратегов — Перикла и Софокла — возлежали ещё трое знатных триерархов: Лакедемоний, Геннадий и Аполлоний.

— Выпьем за силу и бесстрашие героев, подобных Гераклу. Именно за них женщины любят мужчин. И пусть слава о наших подвигах, достойных героических предков, тронет сердца самых желанных из женщин, — произнёс я торжественным тоном и, подняв двумя руками килик, выпил его залпом. Выдержанное подогретое вино приятным теплом разлилось по телу и сразу зашумело в голове.

— Какой воин, — чуть насмешливо сказал Софокл. — Сразу видно Алкемонида, потомка славных покорителей Трои.

Он продекламировал что-то из Гомера, затем торжественно добавил:

— А нас всех можно сравнить с древними ахейцами. Так же, как и они, мы переплыли море на кораблях быстролётных к азиатскому берегу и осадили самый величественный город.

Геннадий театрально поднял руку ладонью вверх:

— А ты, Перикл, наш Агамемнон, властитель мужей.

— Тогда и у самосцев есть свой Гектор, — подхватывая тему, негромко добавил Софокл, обводя хитрыми глазами пирующих. — Это Мелисс. А для победы нам нужен Ахиллес.

— Победу под Троей ахейцы одержали благодаря Одиссею, а вовсе не Ахиллу, — шутливо парировал Перикл.

— Да. И каждая наша триера похожа на коня Одиссея, с воинами в деревянном чреве, — торжественно добавил Геннадий.

— Тогда и кони Самоса ещё на воле, — сказал Лакедемоний — негромко, но достаточно, чтобы все услышали. Казалось, что он вовсе не пил. — И как бы они ни стали конями Диомеда, пожирающими афинян.

— Мы поймаем этих коней и приведём в стойло, какими бы грозными они ни были, — сказал Перикл с торжествующим смехом.

— Стойлом ты называешь Морской союз, Перикл? — задумчиво спросил Лакедемоний. — Мне казалось, что мой отец и справедливый Аристид создавали его ради свободы эллинов.

Все притихли. Перикл выдержал короткую паузу, спокойно и внешне дружелюбно посмотрел в синие глаза Лакедемония.

— Только демократия даёт свободу эллинам. Всем, а не только потомкам героических предков, — сказал он наконец, как можно дружелюбнее.

— Все полисы живут по своим законам, данным им от предков, — ответил Лакедемоний с достоинством. — Чужие законы, какими бы хорошими они ни были, не приживутся, если насаждать их силой. Демократия должна быть добровольной.

— Твой отец, Кимон, никогда не забывал об интересах родного полиса и проводил решения народного собрания, хотя и был аристократом, — сказал Перикл с упрёком старшего наставника. — Ты должен чтить его поступки во благо родины. Они должны быть для тебя примером.

— Я с десяти лет не видел его и знаю о нём лишь то, что мне рассказывала тётка, — в голосе Лакедемония зазвучали гневные нотки. Я вспомнил, как он встретил меня на триере. — Отец, спасая Элладу, не раз приносил величайшие победы на алтарь Афины. А что получил в награду от народного собрания? Изгнание? И управлял этим собранием, как пастух стадом, ты, Перикл.

— Поклонники враждебной нам Спарты всегда были чужды простому народу, — Перикл вернул своему голосу жёсткий лидерский тон, выработанный годами политической борьбы. — Не в этом ли истинная причина его решения?

— Я не знал более преданного гражданина Афин, чем Кимон, — неожиданно вступил в разговор Софокл. — Простой народ почитал его как героя, гонителя варваров. Он мог бы стать тираном в своё время, но это было бы противно его сути.

В серьёзных глазах Софокла уже не было и капли хмельного веселья.

— Кимон всегда считал, что нет ничего сильнее воли свободных людей. Хотя был аристократом до мозга костей — он любил народ и даже убрал ограды своих садов ради бедняков-фетов.

— Не оттого ли ты, Софокл, так боготворишь Кимона, что в своё время он поддержал деньгами постановку твоей первой трагедии? — ответил Перикл тихо, повернувшись к нему. — У тебя к нему свой личный долг, и он не имеет отношения к Афинскому полису.

Затем он обвёл взглядом присутствующих. Я с детства знал эту паузу — она означала, что сейчас скажет главное.

— Спарта давно перестала быть союзником Афин. Теперь их союзник — наш вечный соперник Коринф. Именно от их союза исходит главная угроза нашему благополучию.

Речь его была чёткой и ясной, как на Пниксе.

— Они поддерживают власть меньшинства богатых граждан в полисах Эллады, мы — власть большинства. Мы на войне с олигархами Самоса, которые, к тому же, заигрывают с персами. Давайте не будем спорить на радость нашим недругам. Ведь мы защищаем здесь Афины и Морской союз.

— Но разве возможность отстоять своё мнение в диалоге не есть одна из основ строя, который мы здесь защищаем? — задумчиво произнёс Софокл.

В этот момент за стенами шатра послышались звуки тревоги. Все, кто был в шатре, не мешкая, выскочили наружу. Подбежал крепкий коренастый мужчина во льняном доспехе. Я видел его и раньше рядом с Периклом — звали его Клеарх. Он был помощником стратега и, как выяснилось впоследствии, тихим исполнителем его спорных решений.

— Стратег, поспеши, — коротко и чётко, без церемоний, обратился Клеарх к Периклу. — Возле большого мола на наш заслон напал самосский флот.

Участники пиршества поспешили к своим кораблям, выгоняя из головы остатки дара Диониса.

* * *

Ночью афинский флот отбил безумную, как нам тогда казалось, вылазку самосцев. Десять их кораблей афинские триеры заслона повредили и вынудили вернуться в гавань под защиту лучников. Но пять самосских кораблей сумели вырваться и уйти на восток, оставив преследовавшим их афинянам четырёх моряков, упавших за борт после резкого манёвра.

После этой небольшой победы перед палаткой Перикла собралась большая толпа из незанятых в караулах воинов. В центре гудящей толпы, в дрожащем свете факелов, стояли четверо пленников, выловленных из воды. Они ёжились и прижимались друг к другу — то ли от холода, то ли от близкого вида направленных на них наконечников копий. Вода стекала по их отрешённым лицам, отражая костры стоянки. Они не просили пощады. Ни один из них не выказывал страха или покорности. Их молчание злило наших воинов больше, чем крики гнева или отчаяния. К тому же богатые морские доспехи выдавали во взятых в плен людях высокого сословия. А один из пленников, судя по пёстрой одежде, вообще был персом.

Перикл подошёл к ним и внимательно их осмотрел. Остановившись напротив пленника в иноземном платье, спросил его по-персидски:

— Кто ты и как оказался среди наших врагов?

Перс ответил на хорошем ионийском — без вызова, но с достоинством:

— Меня зовут Гигес. Я лидиец. Слуга Писсуфна, сатрапа Сард. На Самосе я гость. Но я не враг афинянам. Между Царём царей и эллинами мир. Отпустите меня.

По едва заметному кивку Перикла Клеарх сильно ударил лидийца в спину древком копья:

— Варвар, мы можем отпустить тебя там, где выловили. Ведь Посейдон может разгневаться на то, что мы забрали его дар, а нам ещё возвращаться домой.

Толпа вокруг одобрительно захохотала.

— Расходитесь, чего вы тут собрались! — громко крикнул Клеарх.

Воины, ворча, нехотя стали покидать площадку, разбредаясь к своим кострам и палаткам.

Гигес распрямился после удара, чуть морщась от боли, и сказал тихо по-персидски:

— Если мудрый Ормузд решит меня утопить, я утону и в ручье.

— Возможно, это злой Ариман вытащил тебя из воды, — тоже по-персидски, снисходительно улыбнувшись, сказал Перикл. И добавил по-гречески: — Ты ещё пожалеешь, что не утонул... Ведите его в шатёр.

Когда Гигеса заводили в шатёр, я услышал, как Перикл негромко сказал Клеарху:

— Вытяни всё из самосцев.

Я тихонько зашёл в шатёр — стоял у самого входа. Охранники пропустили меня вместе с триерархами, свободными от службы: видели меня на пирушке.

В шатре было тесно. Рабы стратегов уже успели убрать остатки симпосия и долили масло в лампады. Мы обступили полукольцом Перикла и пленника. Перикл сел на своё ложе, поднял руку и обвёл взглядом присутствующих, дожидаясь тишины. Затем по-гречески обратился к стоящему перед ним связанному лидийцу:

— Уже десять лет договору с царём, и мы честно соблюдаем его, сдерживая горячие головы. Царь царей Артаксеркс — мудрый правитель и не очень любит воевать без нужды... Но, может быть, его шурин Писсуфн, твой господин, взбунтовался и идёт против царских договоров? Говори, Гигес, какое у тебя задание на Самосе. Скажешь правду — отвезу в Милет и даже дам золото. Солжёшь — вернёшься в море. А чтобы решение Ормузда было продуманным и правильным, велю не давать тебе уйти на дно слишком быстро.

Гигес ответил на угрозу спокойно:

— Я ни в чём не виновен, стратег. Я лишь глаза и уши Писсуфна. А самосцы, с которыми вы меня схватили, пообещали доставить меня до Лидии.

Он глубоко вздохнул и продолжил:

— А насчёт помыслов моего господина скажу так. Я не маг и не читаю мыслей великих этого мира. Знаю только, что Писсуфн был против мира с эллинами. В бою с Кимоном погиб его брат. Он ищет любую возможность отомстить грекам, и особенно афинянам. Кое-кто из нынешних правителей Самоса обещал ему, что остров присягнёт Царю, если тот поможет разбить афинян.

Триерархи, услышав это, загудели.

— Но Писсуфн чтит волю Артаксеркса и не захочет начинать войну без указа Царя царей.

Посмотрев Периклу в глаза, Гигес продолжил по-персидски — очень тихо, так что нам, стоявшим поодаль, пришлось прислушиваться. Я учил этот язык с педагогом и теперь напряжённо ловил смысл между полузабытыми словами.

— Писсуфн богат. Он заплатит тебе откупные за Самос и покроет твои расходы на этот поход. Ты вернёшься в Афины с крупной добычей, как победитель.

Гигес настороженно оглянулся.

— Моя жизнь немного стоит. Но если ты решишь прекратить войну, я сообщу Писсуфну об этом мудром решении и передам твои условия.

— Нет, — после короткой паузы по-гречески ответил Перикл. — Я не сошёл с ума заключать сделку с Цербером. Не верю ни тебе, ни твоему господину. Если мы закончим войну сейчас, то навсегда потеряем восток Эгейского моря.

Гигес гордо выпрямился, словно оскорбившись.

— Что же... Не хотел этого говорить — ты мог принять это за угрозу. Но, видимо, деваться некуда. Ведь как ещё мне заслужить твоё доверие? Писсуфн нанял финикийский флот и идёт на Милет. А после пойдёт на Самос.

Перикл на миг нахмурился и, ухмыльнувшись, сказал небрежным тоном:

— И сколько же он приведёт? Только не лги, варвар.

— Много, стратег. Не меньше сотни финикийских боевых кораблей. Флот должен быть уже у Карии. У вас немного времени.

Перикл задумался на мгновение, затем встал, подошёл к Гигесу вплотную и спросил, глядя ему в глаза:

— Почему же я должен верить тебе, варвар?

— Можешь не верить, — Гигес не отвёл глаз. — Но стратег Самоса Стасагор уже плывёт к Писсуфну. После того как он сообщит о сохранившемся боевом флоте Самоса и назовёт количество ваших кораблей, он убедит Писсуфна, что удача на их стороне. Прислушайся к моим словам. Писсуфн изнежен и побаивается войны с эллинами. Но возвращение Самоса Царю царей очень благотворно повлияет на его значимость при дворе. Он опытный правитель — поймёт выгоду сделки, заплатит Афинам и забудет обиды.

По кивку Перикла Гигеса повели из шатра. Готов поклясться, что я увидел лёгкую ухмылку на его лице, когда его проводили мимо. Уже на выходе он крикнул через плечо:

— Подумайте над моим предложением, афиняне. Ещё не поздно.

Перикл тревожно оглядел присутствующих и сразу встретился с пылающим взглядом Лакедемония:

— Отдать города варвару — значит продать эллинов в рабство. За их свободу пролито немало крови афинян.

Триерархи загудели. Один из них — заслуженный и уже пожилой Аполлоний — поднял руку, призывая прислушаться к осторожности:

— Стратеги, будьте внимательны. Этот варвар может врать и готовить нам ловушку. Мы уйдём искать флот, которого может и не быть, а самосцы выиграют время, подготовятся к осаде и заключат союз со спартанцами или персами.

— Пока мы будем гадать под стенами Самоса, персы покорят союзный нам Милет, — горячо ответил ему Софокл. — И какой будет смысл в нашей победе после этого?

Дебаты длились всю ночь. Во время них Клеарх сообщил Периклу, что пленных самосцев, выловленных вместе с Гигесом, допрашивали и пытали поодиночке — но каждый из них говорил одно и то же: самосский стратег Стасагор прорвался навстречу финикийскому флоту.

На утро стратеги вынесли решение: осада продолжится под руководством Софокла, флот разделится. Перикл с частью кораблей пойдёт навстречу финикийцам. В Афины отправят гонца за подкреплением.

Глава 3

Перикл увёл шестьдесят триер уже на следующий день. Под стенами Самоса осталось ещё столько же. Этих сил хватало, чтобы запереть бухту, и город по-прежнему оставался в осаде.

Городские стены, выходящие к морю, контролировались нами, но стена вдоль склона горы, на которой раскинулся город, оставалась без надзора. Поэтому стратеги решили организовать конное патрулирование вдоль этой стены — и наконец всадникам нашлось достойное дело. Благо, в местных поместьях мы собрали с десяток верховых лошадей.

Однажды конный отряд, в который я попал, огибал вражескую стену по дикому кедровому лесу на противоположной от моря стороне горы. Мы долго ехали среди огромных деревьев, вдыхая хвойный аромат и слушая весенний гам птиц.Не было никаких признаков людей. Ни хижин охотников, ни срубленных топором деревьев — только зеленое царство Артемиды.

В какой-то момент мы всё же наткнулись на тропинку, которая привела нас к небольшому озеру. На берегу, у большого камня, стояла старуха в чёрном плаще. Она не бежала. Она слушала. Казалось, её интересовали не мы, а храп наших коней.

— Что ты здесь делаешь, женщина? — крикнул ей Архип, старший в нашем отряде.

— Я вышла подышать лесным воздухом и послушать птиц, — беззаботно ответила старуханеожиданно чистым голосом.

— Откуда вышла? Из Аида? — успокаивая жеребца, тихо пробормотал Фидий, немолодой и бывалый всадник.

Потом, повернувшись к нам, добавил вполголоса:

— Слушайте, может, это лампада, нимфа Гекаты? Странно, что вылезла на свет днём. Видимо, совсем из ума выжила.

— Что ты несёшь? — ухмыльнулся Критий и покосился на меня.

— Архип, поехали отсюда, — не глядя на Крития, сказал Фидий. — Что нам здесь делать?

— Поехали, — нехотя скомандовал Архип, разворачивая коня.

Мы продолжили свой путь. Я оглянулся. Старуха всё так же стояла у камня и слушала. Если бы я знал тогда, что это была за старуха...

* * *

Через неделю после ухода Перикла, ближе к полудню, у бухты Самоса появилась триера. Дозорные сообщили: прибыли глашатаи экехейрии — Олимпийского перемирия. Софокл приказал пропустить триеру к берегу и лично вышел навстречу высадившимся трём жрецам Зевса.

После недолгих переговоров жрецов впустили в город. Оставив своё послание и даже не отпустив гребцов на берег, они вскоре двинулись дальше на запад, в сторону Милета.

Экехейрия связывала руки обеим сторонам. Нарушить её — навлечь на себя гнев Громовержца и осуждение всей Эллады. Необходимо было провести переговоры.

Ближе к вечеру ворота города открылись, и оттуда вышли трое знатных воинов. Софокл вышел к ним с оливковой ветвью, в сопровождении Геннадия и Лакедемония.

Переговорщики сошлись на середине — на половине прицельного полёта стрелы от каждой из сторон.Один из самосцев — невысокий, но плотный воин лет сорока, с внимательными чёрными глазами и доброжелательной полуулыбкой на губах — заговорил громко и чётко.

Мой хороший слух позволил разобрать его слова с такого расстояния. И я чувствовал их вес.

— Я — Мелисс, стратег Самоса. Со мной — Атрей и Кефалос. Мы пришли ради экехейрии. Зевс запрещает эллинам воевать во время Игр. Вы соблюдёте его закон?

Голос Софокла не потерял ещё своей силы.

— Я — стратег Софокл. Со мной — Геннадий и Лакедемоний. Да, мы соблюдём закон Зевса, если и вы его соблюдёте.

Неожиданно заговорил Геннадий, не дав Софоклу продолжить:

— Стратег, но перемирие может быть уловкой. Самосцы тянут время.

Ему гневно ответил тот, кого Мелисс назвал Атреем:

— Это закон Зевса. Но вам ли блюсти законы богов после того, как вы украли деньги Морского союза из храма Аполлона?

— Вам ли, мечтающим стать рабами варваров, рассуждать о Зевсе, — не остался в долгу Геннадий. — Зевс любит истинных эллинов, любящих свободу и защищающих его храмы.

Атрей явно свирепел:

— Меня воротит от мира с вами! Вы пришли на нашу землю, грабите, убиваете — и ещё смеете поминать Зевса? О великая Гера, вашей наглости нет предела!

Он сделал шаг вперёд:

— Я скорее сгорю заживо от стрелы Громовержца, чем подниму копьё перед афинянами. Вы обманули эллинов, пообещав защиту, а на деле сами сделали их данниками.

— Это не дань, а взносы тех, кто не готов содержать свой флот, — шаг вперёд сделал Лакедемоний. — А союзная казна лежит в нашем акрополе, потому что он лучше всех защищён в союзе. Самос взносов никогда не платил — у него свой флот.

Мелисс поднял руку и произнёс властно:

— Хватит.

Я подумал: этот человек умнее всех, кто сейчас стоит на этом поле.

Мелисс уже мягче добавил, обращаясь к Софоклу:

— Мы хотим лишь соблюсти экехейрию. Ведь вы всё равно не пойдёте на штурм такими силами.

— Мы посоветуемся и сообщим о своём решении, — ответил Софокл.

Но, уже повернувшись, чтобы уйти,он взглянул на Геннадия и продолжил торжественно:

— Хотя... Как можем мы говорить о смертоносной брани в дни, самим богом объявленные мирными?

Мелисс широко улыбнулся:

— Прекрасные слова достойного мужа, почитателя олимпийцев. Мы наслышаны о твоём искусстве, Софокл, и любим твои стихи, полные мудрости и красоты.

Помолчав, добавил уже совсем дружелюбно:

— Наши женщины боятся войны и хотят принести жертву Гере, попросив скорейшего мира. Но ваш лагерь отделяет их от храма. Мне верится, что ты пропустишь жриц и не причинишь им вреда.

— Конечно, Мелисс, пусть идут, — улыбнувшись в ответ, сказал Софокл. — Ни один волосок не упадёт с их головы... Я сам пойду к алтарю и приму участие в гекатомбе.

Переговорщики вернулись к своим. О перемирии было объявлено в лагере, но сторожевые посты и заслоны оставались на местах. Осада, по сути, не снималась. Что-то было не так, но я не мог понять что. И улыбка Мелисса почему-то не уходила из головы.

* * *

На следующее утро западные ворота распахнулись, и из города вышли самосские женщины. Их было около десяти. Закутанные в длинные белые плащи, плотно прижавшись друг к другу и опустив глаза, они медленно шли мимо рядов афинских воинов. В руках у каждой была корзина с дарами для Геры.

Мы, за эти месяцы похода отвыкшие от вида женщин, смотрели на них молча и с почтением. И даже самые отчаянные остряки в лагере не смели нарушить повисшую тишину. Мне эти женщины показались нимфами, вышедшими из древнего мифа.

— Знаешь, почему самосцы так чтут жену Зевса? — тихо спросил Макар, молодой гоплит с нашей триеры.

— Гера здесь впервые встретилась с Зевсом, — продолжил он, не дожидаясь ответа. — На этом острове богиня Рея прятала её от войны богов и титанов, когда Гера была ещё юной девой. Зевс увидел её с Олимпа. Наслал бурю, а сам обернулся маленькой кукушкой и упал к ногам юной богини. Гера сжалилась над замёрзшей птичкой, подняла её с холодной земли и, пытаясь согреть, прижала к груди. В тот же миг Зевс принял своё мужское обличие и крепко обнял стан своей будущей жены.

Макар рассказывал эту историю слегка улыбаясь, словно представляя могучего Зевса и прекрасную Геру молодыми. А я не отрывал взгляда от жриц.

Вскоре к процессии, как и обещал, присоединился Софокл, одетый в белый длинный гиматий. И его высокая фигура, и театральная осанка придали процессии торжественность.

Я оглянулся. В застывшей толпе все — от грозных триерархов до мальчишек-флейтистов — с благоговейным восторгом смотрели на женщин, беззащитных перед оружием, но обладавших древней силой хранительниц очагов. И грозные воины склонились перед этой силой, дарованной матерью богов — Герой.

К полудню со стороны храма донеслось пение. Жрицы возвращались. Софокл ввёл процессию в лагерь, провёл сквозь ряды шатров и остановился, когда до ворот оставалось с полёта стрелы. Женщины пошли дальше без него.

Когда до ворот оставалось шагов пятьдесят, песня жриц оборвалась. В неожиданной тишине зазвенел молоденький, почти детский голос:

— Андреас, где ты? Жив ли ты? Отзовись! Это я, Тимандра!

— Я здесь! Здесь, в сарае! — послышался крик в ответ.

Голос шёл из маленького каменного сарая на краю лагеря. В нём держали пленников, выловленных из моря три дня назад. Жрицы завопили разом и, подхватив одеяния, побежали к воротам. Тяжёлые створки захлопнулись за последней из них с глухим ударом.

Мы стояли в недоумении, глядя на закрытые ворота.

— Я всегда говорил, что женщины непредсказуемы, — проворчал кто-то.

— Теперь самосцы знают, что пленники живы и где они сидят. Нужно удвоить охрану сарая. Скоро будут гости, — хмуро сказал Лакедемоний.

* * *

Следующей ночью я охранял пленников у того самого сарая, построенного когда-то самосскими виноградарями для хранения утвари. Вместе со мной в карауле стоял Макар. Занималась заря, но в небе ещё стояла полная луна. Было скучно. Некоторое время я развлекал Макара и пленников пением. Потом, устав от ругани неблагодарных слушателей из соседних палаток, смотрел на луну.

— Ты знаешь, Эвриптолем, почему свет луны порождает грусть в сердце? — нарушил тишину Макар.

— Расскажи, — ответил я.

— Когда-то Селена — богиня луны, боясь потерять своего смертного возлюбленного в подземелье Аида, выпросила у Зевса для него вечную жизнь на земле. Зевс дал юноше жизнь, но погрузил в вечный сон. Он спит где-то в Карии. Каждую ночь Селена заглядывает к нему в пещеру, любуется им. И знает, что никогда не разбудит.

Он вздохнул.

— В полнолуние, когда её свет сильнее всего, для некоторых неспокойных душ тоска, которую он несёт, может стать совсем невыносимой, — добавил он задумчиво.

— А я слышал, что Луна — это далёкая твердь, населённая людьми и животными, — ответил я с ухмылкой.

Я повернулся к Макару, ожидая его реакции, — и увидел, что он смотрит не на меня. Я проследил его тревожный взгляд.

Розовый рассветный горизонт над горой пачкал столб чёрного дыма.

— Смотри. Ещё дым. Самосцы что-то затеяли, — прошептал Макар.

С одной из башен города к небу взлетел такой же столб.

Со стороны моря в гавань заходила пятёрка боевых кораблей. Им навстречу вышел наш заслон — похоже, весь. От берега, как стая ворон, отвалила большая группа самосских кораблей. Их тараны целились в беззащитную корму наших триер. Стало ясно, что заслон в клещах, из которых вряд ли вырвется.

Мощный гул раковины вырвал афинян из объятий сна. Этот звук я запомнил — он заставил мою душу спуститься до самой земли, словно ища там укрытия.

Лагерь мгновенно ожил. Люди вскакивали и с остатками сна в глазах бежали к своим триерам. Всё смешалось. Многотысячная толпа растерянных людей, несмолкающая громогласная ругань триерархов, кормчих и старшин гребцов. В этом хаосе я увидел Софокла. Стратег что-то отчаянно кричал охрипшим голосом, пробегающим мимо людям. Но люди не останавливались.

Самосцы тем временем смели наш заслон. К нашей стоянке подошли сорок самосских триер. Им навстречу от берега успели отвалить два десятка наших — не успевших набрать скорость, не успевших построиться. Началось избиение. Самосцы пробивали таранами борта, и все наши триеры, оказавшиеся в воде, были потоплены очень быстро. Затем с самосских кораблей в сторону лежащих на берегу триер полетели горшки с горящим маслом. Берег осветился пожарами.

Западные ворота со скрежетом распахнулись, и из них чеканя шаг вышла ощетинившаяся копьями фаланга самосских гоплитов. Она двинулась прямо в центр лагеря — туда, где без шлема, с растрёпанными седыми волосами стоял Софокл.

— Гоплиты, ко мне! — послышался знакомый рык Лакедемония.

Макар, не оглядываясь, побежал к блиставшей полным вооружением фигуре триерарха. Вокруг него быстро смыкалась фаланга. И я побежал к этому островку сопротивления хаосу. И тут за спиной грохнула дверь сарая. Я развернулся и опустил копьё.

— Назад, или я проткну каждого, кто попытается выйти! — закричал я.

Из тьмы сарая, выпрямившись во весь рост, вышел самый молодой из пленников. Он смотрел на меня в упор отчаянным взглядом. На миг бросил взгляд мне за спину — и, словно разглядев мои сомнения, презрительно улыбнулся.

— Подними своё копьё, афинянин, — услышал я знакомый голос Мелисса у себя за спиной. — И я оставлю тебе жизнь.

От неожиданности и досады я всё-таки ударил копьём. В пустоту.

А через миг почувствовал, как затылок взорвался. Шлем пронзительно зазвенел в ушах. Рот наполнился тёплой солёной влагой. И небо с гулом опустилось, придавив меня тьмой.

Глава 4

Очнулся я лежа на каменистой земле. Пошевельнулся и невольно вскрикнул от резкой боли в плечах. Руки были туго связаны за спиной. Голова жутко гудела. Очень хотелось пить. Перед глазами — чья-то спина с большим чёрным пятном запёкшейся крови на разорванном хитоне. Вокруг стоял невообразимый шум. Морщась от боли, я сел и огляделся. На небольшой площади перед городскими воротами лежали и сидели связанные люди. Многих из них я знал или видел в лагере. Отрешённо сидел Критий. На земле лежал Макар. Шевелился. Все были без доспехов. Кто-то монотонно стонал. Кто-то уставился в одну точку и не двигался. Кто-то бешено озирался. Я понял, что попал в плен.

Пленников кольцом окружали гоплиты. Но я видел только их блестящие спины. Щиты воинов были обращены к орущей толпе. Эрида владела той толпой безраздельно. На искажённые яростью лица людей было страшно смотреть.

— Убейте их. Зачем вы их сюда притащили! — различил я чей-то крик среди этого шума. Кричала молодая дородная женщина — и, клянусь Герой, ещё утром я видел её с опущенными глазами среди благочестивых жриц.

— Скинем их со стены, прямиком к своим! — перекрикивал её кривоногий старик.

Если бы не гоплиты, нас принесли бы в жертву богине раздора тут же, разорвав на тысячи кусков.

Через некоторое время гоплиты подняли нас с земли и, расчистив древками копий проход в толпе, погнали куда-то.

Мы шли по широкой улице вдоль величественных построек. А со ступеней, балконов, крыш на нас смотрели горящие ненавистью глаза. Впервые в жизни я ощутил столько злобы, направленной в мою сторону. И ощутил свою полную беззащитность перед ней.

Нас пригнали на огромную площадь. Наши головы, поникшие от бессилия, принимали удары гнилых овощей, дохлых мышей и проклятий, летевших отовсюду. Я запомнил женщину с младенцем на руках — она смотрела на нас со страхом, а не с ненавистью, будто мы были дикими зверями. Старика, который пытался плюнуть в нас, но не набрал слюны и только шикнул губами. Двух сорванцов, которые под одобрительные возгласы взрослых швырнули в нас рыжую кошку — та с пронзительным визгом пронеслась по головам и плечам, оставив кровавые следы когтей. Рядом со мной стоял мальчик-флейтист, у него от происходящего дрожали губы. И ещё — седой моряк с обветренным лицом, державшийся прямо, несмотря на связанные руки, что-то шептавший — молитву, наверное.

Возможно, боги услышали молитву моряка, но внимание горожан к нам внезапно ослабело. Толпа затихла. На каменное возвышение в центре площади стали подниматься воины в богатых доспехах. Я узнал стратега Мелисса, забияку Атрея и пленников, которых не смог удержать в сарае. Когда все взошли на подиум, глашатай — осанистый худощавый старик в белой тунике — поднял вверх руку и начал речь звонким надрывным голосом. Он нараспев выпускал слова в толпу, иногда взмахивая рукой, словно подгоняя их, как птиц. Площадь была устроена так, что слова долетали до самых дальних рядов.

— Хайре, благочестивые жители Самоса! — старик на мгновение замолчал, давая словам осесть в толпе. — Воздайте хвалу своим храбрецам, подвиги которых подобны деяниям древних героев!

— Как умелые охотники, они расставили капканы и загнали в них афинских волков, терзающих наши стада, — старик стал повышать голос.

Толпа одобрительно загудела.

— Услышьте и прославьте, граждане, их имена! — старик уже почти кричал. Своей архаичной речью он был похож на сказителя-рапсода, и я на миг решил, что всё происходящее — дурной сон.

— Стасагор, герой, который прорвал блокаду, увёл свои корабли в открытое море и этим отвлёк внимание афинских волков от города. — глашатай указал на статного немолодого воина.

— Андреас, Ипатий и Клеомед, ценой своей свободы заставили их поверить и погнаться за Стасагором. — глашатай указал на моих бывших пленников.

— Как за убегающим зайцем, — лукаво добавил старик.

По толпе пробежал сдержанный смех — больше из уважения к старику.

— Им помог наш славный гость — Гигес. — перс, стоявший поодаль, склонил голову.

— Мелисс, наш хитроумный Одиссей! — голос глашатая зазвенел торжественно. — Он придумал всё это. А потом сам повёл воинов в бой и вырвал пленников из рук афинян.

Громкие хлопки зазвенели над площадью. Ребёнок на руках у женщины заплакал.

— Море теперь свободно! Слава Самосу! — крикнул старик-глашатай. Голос его был очень силён.

Рёв оваций загремел над площадью. Лица людей, ещё недавно перекошенные от злобы, теперь светились искренним счастьем. Это счастье было полным и всеобщим.

— Слава Самосу! — загремело со всех сторон. Женщина с ребёнком обнял за плечи стоявший рядом мужчина с залысиной. Она не отпрянула, лишь прижав ребёнка сильнее к груди.

Выждав, пока толпа насытится восторгом, глашатай поднял руку, а затем, указав в нашу сторону, продолжил — голос его стал чуть тише и суровее:

— Посмотрите, кого отловили наши воины.

Толпа затихла и повернулась к нам с интересом.

— Вот они стоят, как испуганные овцы.

Толпа ответила издевательским смехом, свистом и улюлюканьем. Кто-то бросил комок грязи — он шлёпнулся в моряка. Тот даже не шевельнулся.

Затем глашатай за руку вывел вперёд Андреаса и сдёрнул хитон с его плеча, обнажив грудь. На груди горело красное пятно.

— Но посмотрите, что эти волки в овечьих шкурах сделали с попавшими к ним в плен, — глашатай пальцем указал на это пятно.

— Они клеймили их. Как преступников. Хотя всё их преступление состояло лишь в том, что они защищали свою свободную землю. — Голос его рыдал.

— Как такое возможно в Элладе?

Гул негодования закипел и покатился по площади. Воин с красным лицом заорал:

— Казнить их! Убить их всех!

Толпа подхватила его призыв. Рёв гнева заглушал всё вокруг.

— Смерть афинянам!

Меня затошнило. Голова пошла кругом, и только плечи соседей не дали упасть. Моряк громко зашептал молитву Деметре. Кто-то среди наших тихо завыл.

Старик-глашатай, выждав паузу, снова поднял руку.

— Я разделяю ваш гнев, граждане. Но мы не варвары. И не будем убивать пленных.

— Клеймить их тоже! Пусть навсегда запомнят Самос! — громко крикнул Стасагор со своего места.

Толпа притихла в ожидании.

— Афиняне клеймили наших монетой Самоса, — глашатай стал говорить спокойно, будто что-то объяснял, — мы клеймим их в ответ монетой Афин.

На подиуме появился кузнец в кожаном фартуке и варежках, неся маленькую жаровню. Дым пошёл от раскалённых углей. Всё шло по чьему-то заранее задуманному умыслу.

Все смотрели на подиум с интересом. Даже мы.

Кузнец вытащил из жаровни и показал заранее заготовленное клеймо — афинскую тетрадрахму на металлическом штыре. Металл был докрасна раскалён.

— Да, клеймить их! — зашумела толпа воодушевлённо. — Как овец!

Под возбуждённые крики гоплиты стали затаскивать афинян на подиум, где кузнец прижигал их.

Первым потащили седого моряка. Он не сопротивлялся, только губы шевелились — молитва продолжалась. Кузнец прижал красное клеймо к его груди. Раздалось шипение. Моряк дёрнулся, но крика не издал. Запах палёного мяса поплыл над площадью.

Мальчик рядом со мной задрожал.

— Не смотри, — сказал я. — Не смотри туда.

Но сам смотрел. Смотрел, как один за другим афиняне поднимаются на помост. Кто-то кричал. Кто-то молчал, стиснув зубы. Нас было около сорока, и мы переносили это унижение, подбадривая друг друга. Двадцать пятым прошёл клеймение мальчишка-флейтист — он сдержал крик боли за стиснутыми зубами и тем приобрёл симпатии не только нас, но и некоторых горожан, потому, что в толпе кто-то ахнул сочувственно, услышав его сдавленный стон.

Женщины, да и кое-кто из мужчин стали отворачиваться. Зрелище затянулось и уже стало утомлять однообразием, а весенний день был прохладным и ветреным. Тяжёлый дым из жаровни низко стелился, заставляя людей кашлять и отворачиваться. Толпа стала редеть. Гул её стихал.

Тогда Мелисс поднял руку. Воины, подошедшие к нам за очередной жертвой, остановились. А кузнец, от которого я не отрывал взгляд, опустил клеймо в жаровню и стал раздувать прогоревшие угли. Потом покачал головой и взял в руки полено.

— Самосцы, раз весь город здесь — проведём собрание. Мы выиграли время, чтобы пополнить запасы, но Перикл скоро вернётся, — Мелисс говорил чёткой скороговоркой, негромко.

Кузнец не стал бросать полено в жаровню.

Стасагор вышел вперёд и громко сказал, указав рукой на перса:

— Граждане, одним нам не выстоять против афинян. Нам нужны союзники. Давайте выслушаем Гигеса — он доказал свою дружбу.

Гигес вышел вперёд, глубоко по-персидски поклонился и заговорил на почти чистом ионийском наречии:

— Хайре, благородные жители Самоса. — лидиец говорил чётко, красиво жестикулируя руками в широких рукавах. — Пусть вечно цветёт ваш остров, любимый богами. Горе тем, кто пытается нарушить покой его жителей. Мой повелитель и ваш друг и сосед, сатрап Сард, наместник великого Царя царей — мудрый Писсуфн, всей душой ненавидит афинян и предлагает вам союз против них и свою помощь.

Слова Гигеса толпа встретила настороженным молчанием — тяжёлым, напряжённым.

И в этой тишине раздался стук дерева о камень.

Прямо к возвышению проковыляла, выставив перед собой палку, высокая худая старуха в чёрном плаще. Я вздрогнул — я узнал её. Та самая, из кедрового леса, с лесного озера. Остановившись перед подиумом, она подняла голову и гневно произнесла, ни к кому конкретно не обращаясь — словно говорила со стеной:

— Помощь? Персы могут помочь встретиться с Аидом. Другой помощи от них и не ждите.

Стасагор быстро спустился с подиума, взял её под локоть и учтиво, но громко сказал — так, чтобы слышали все:

— Ирина, прошу тебя. Не лезь в дела мужчин.

Старуха вырвала руку. Её мелодичный голос сорвался на пронзительный крик:

— Дела мужчин? Мужчины всегда умирают, бросая женщин с детьми на руках один на один с обозлённым врагом!

Развернувшись к затихшей толпе, она стала выкрикивать слова, как заклинания:

— Я Ирина, дочь Поликрата. Не верьте персам, граждане! Мой отец поверил им — и был им казнён. Многие самосцы поверили персам — и были перебиты. Персы не знают друзей и союзников. Им нужны только рабы!

В повисшей тишине опять послышался плач ребёнка.

Стасагор снова взял её под локоть — настойчиво, крепко — и кивнул подоспевшим слугам. Старуха упиралась, но как-то на ощупь, не видя, куда идти. Только тут стало понятно, что она слепа.

— Гиерон захватили враги, и нам не вымолить у матери богов защиты, — беспомощно и горько зарыдала она.

— Горе нам, самосцы! Опять беда пришла на наш остров! — громко причитала она сквозь рыдания, подхваченная под локти слугами.

Люди перешёптывались и задумчиво смотрели вслед слепой старухе, которую тащили прочь от площади два рослых раба. Судя по лицам, ей сочувствовали, но верить её дурным пророчествам никому не хотелось.

— Граждане, — снова загремел Стасагор, возвращая себе площадь, — кто нам поможет, если не мощь персидского царства? В обмен Писсуфн просит лишь разместить свой флот в нашей гавани — он и будет нас защищать.

— И не успеем оглянуться, — откликнулся из толпы богато одетый мужчина, — как будем посылать детей ко двору варвара. — Он плюнул на камни.

— А что ты предлагаешь, Мирон? Сдаться афинянам, срыть стены, отдать корабли? И покорно восхищаться процветанием Афин, отдавая для него последнее?

— В Элладе есть другая сила, способная противостоять Афинам, — Мирон суетливо взобрался на подиум. — Пелопоннесский союз во главе со Спартой.

— Они дорийцы, Мирон. Коринф не пойдёт на войну с Афинами ради нас.

— Спартанцы далеко и не имеют сильного флота, — Мирон говорил всё громче и увереннее, — но их боятся и афиняне, и персы. Лучшего союзника нам не найти.

— Правильно! — крикнул краснолицый воин.

— Что правильно? Стасагор прав — спартанцы за нас воевать не станут, — возразил какой-то старик.

Толпа зашумела.

— К чему гадать — пошлём посольство, и я готов его возглавить! — выкрикнул Мирон, подняв руку.

Дебаты продолжались. Но я перестал к ним прислушиваться. Я стоял в толпе связанных пленников, был жив — и грудь моя оставалась нетронутой клеймом. Всё остальное меня не касалось.

Толпа забыла про нас, и вскоре гоплиты погнали нас с площади. Мы брели молча какое-то время. Потом захныкал мальчишка-флейтист. Я огляделся. Увидел Макара. Протиснулся к нему.

— Макар, как ты здесь оказался? Ты же побежал к Лакедемонию, — спросил я, когда встретился с ним взглядом.

Лоб Макара был рассечён. Запёкшаяся кровь окрасила его светлые волосы.

— Побежал, но не добежал, — грустно ответил он. — Вернулся.

Я тоже вздохнул, поняв, что Макар бросился меня выручать. Но, к моему стыду, на сердце стало немного легче.

Глава 5

Нас пригнали в акрополь, располагавшийся в самой верхней точке города у его северной стены. Здесь нас определили в полуподвал под каким-то большим зданием. Свет сюда поступал только из маленьких решёток на окнах. Пахло сыростью и гнилой соломой. Вдоль стен сидели заросшие и неухоженные люди. Их было около десятка. Это были самосские демократы, брошенные сюда после переворота.

Они приняли нас без враждебности. Помогли промыть раны и перевязать раненых. А ранены были почти все.

Дальше, потянулось унылое и тягучее время плена, о котором тяжело вспоминать. Днём нас опутывали так, чтобы мы не могли бежать и поднимать руки выше груди. Затем выгоняли на улицу и заставляли носить камни со склона горы к стенам. Это была тяжёлая работа рабов, и когда вечером путы снимали, мы долго не могли расправить скованные плечи и спины. Ночи на голой земле не приносили отдохновения телу.

Кто-то из нас замыкался в себе, пытаясь спрятаться от жестокости настоящего — уходя в воспоминания или просто цепенея в спячке, сохраняя остатки сил. Таким был, например, Критий. Те же, кто не переносил такого одиночества, искали собеседников.

Моим собеседником оказался Макар. Хотя скорее я был его слушателем. Рассказывать он мог много — казалось, он знал все истории мира.

— Как ты думаешь, почему самосцы решились противостоять Афинам? — спросил он как-то вечером, глядя на тусклый свет лампадки. Мы только доели свою кашу, и я с тоской прислушивался к урчанию всё ещё пустого желудка. Я знал: обычно с вопроса Макар начинал свои рассказы.

— Почему? — нехотя подыграл я ему.

— Потому что Самос когда-то был самым сильным полисом в Элладе. — Макар говорил негромко, но из-за низкого свода его слова разлетались по всему подземелью. — Сотню лет назад тиран Поликрат, опираясь на городскую бедноту и наёмников из азиатских греков, не желавших мириться с игом персов, подчинил своей воле всех на острове — от последнего раба до самого именитого аристократа. Имея в своей власти остров на перекрёстке морских путей, он создал пиратский флот, который наводил страх на всё побережье Эгейского моря. С мощью Самоса тогда считались даже персидский царь и египетский фараон. Награбленные богатства, стекавшиеся в Самос, Поликрат тратил на свой двор, соперничавший в роскоши с самыми могучими монархами мира, и на городские постройки. Некоторые из них были даже причислены к чудесам света.

Постепенно другие узники подсаживались к нам поближе. Но Макар замолчал.

— А что же стало с величием Самоса? — нетерпеливо спросил Стефанос — тот самый моряк, что шептал молитвы Деметре на площади.

— Как ни пытался Поликрат обмануть мойр, он плохо кончил. Персидский сатрап Сард заманил его в гости и казнил жуткой казнью. А немного позже вслед за душой Поликрата в Аид спустились души половины населения острова.

Макар опять замолчал. В подземелье повисла пауза.

— Всё так и было. Это знают все на Самосе, — подхватил рассказ пожилой Диокл, демократ-самосец. Он сидел недалеко от нас и слышал весь рассказ. — Я добавлю.

Диокл говорил медленно, низким и тяжёлым голосом, от этого его слова были похожи на камни.

— Все сооружения Самоса возводились под руководством лучших зодчих Эллады. Поликрат давал им неограниченные средства и полную свободу в своем творчестве. Большинство же строителей были невольниками, схваченными пиратами Поликрата. После окончания строительства храма, дворца или городской башни их освобождали и давали немного денег на дорогу домой. Все об этом знали — от скульпторов до мальчишек, подносивших воду, — поэтому работали не жалея себя. Именно эти люди и создали величие Самоса. Домой они возвращались с гордостью, оглядываясь на свои творения, забывая о том, что создавали их рабами. А многие оставались на острове.

Он замолк на мгновение, задумавшись о чем-то и закончил с ухмылкой.

— Кстати, при Поликрате построили и эту просторную тюрьму — не все были им довольны. С тех пор кто бы ни правил островом, охотно ею пользуется.

— Когда мы вернём власть, то разрушим её, — сказал молодой самосец Гиппий, обматывая обрывком ткани обнажённую мозоль на руке. — Тюрьмы не нужны государству. Главная цель государства — свобода, справедливость и благо для всех граждан.

Из тёмного угла послышался смешок. Раздался голос Крития:

— А как тогда государству наказывать виноватых? И взимать долги с должников?

— О каких долгах ты говоришь? — ответил Гиппий с вызовом.

— Государство заботится о гражданине и ждёт оплаты за заботу. Хотя, что может заплатить гражданин, у которого за душой ни обола? — Критий хихикнул.

— Гражданин может заплатить трудом, а иногда и жизнью на поле брани, — глядя в угол, где сидел Критий, громко сказал Гиппий.

— Труд голодранца немного стоит. — Критий выглянул из угла на свет лампадки. — А в бою нужны доспехи, которых у бедняка нет.

— Значит, нужно его обучить и дать ему доспех. — В голосе Гиппия звенела сталь.

Критий придвинулся ближе, с любопытством разглядывая Гиппия.

— Как в Спарте?

— Спартанское государство забирает человека ещё ребёнком. Где же тут свобода? — вмешался Макар, сидевший рядом со мной. — И как же с илотами? Они не граждане и по сути рабы. Какая это справедливость?

Критий повернулся к нему, затем к Гиппию и сказал — на этот раз серьёзно:

— Ну вот. Гиппий, ты начал разговор о справедливости для граждан.

Гиппий поднялся на ноги, и в голосе его прозвучал упрёк:

— Я понял, куда ты клонишь, афинянин. Мы здесь во многом потому, что отменили закон, по которому гражданином Самоса мог быть только хозяин земельного надела. Все остальные — торговцы, ремесленники и моряки, многие из которых потомки невольников Поликрата, были при этом не гражданами. Хотя на войну с Милетом призвали всех. И налоги собирали со всех. Разве это справедливость?

Критий вернулся в свой тёмный угол.

— У каждого своя справедливость. Поликрат опирался на всех и решал за всех. Он был единственным гражданином. А теперь вы его почитаете. А кто решает, кого называть гражданином? Тот, у кого достаточно силы. Разве не поэтому идёт эта война?

Никто ему не ответил. Гиппий ещё постоял немного, плюнул с досадой и сел на своё место.

* * *

На следующий день нас погнали к западным воротам города, что напротив афинского лагеря. Под надзором охранников мы поднимали по каменной лестнице тяжёлые камни из кучи на земле вверх на башню. Эти самые камни должны были в случае штурма полететь на головы наших товарищей. Было тяжело — путы мешали нормально выпрямиться. К тому же солнце палило нещадно и нагрело камни в куче так, что их было невыносимо брать голыми руками.

Но ещё невыносимее был близкий вид нашего лагеря, который мы могли разглядеть сквозь узкую бойницу в несколько мгновений, когда оказывались на вершине башни. Однако за каждый взгляд через стену охранники одаривали нас ударами древков своих коротких копий, подкреплёнными отборной бранью.

Карп, молоденький флейтист с нашей триеры — тот самый, на котором закончилось клеймение афинян на площади, — воспринимал вид родного лагеря особенно близко к сердцу. Он был недалеко от меня в цепочке. Из-за своего малого роста ему приходилось вставать на цыпочки, вытягивая шею. Без счёта получал он удары от рыжего надсмотрщика Пирра, но всё равно продолжал оглядываться. Слёзы отчаяния и тоски душили его, он сдерживал их изо всех сил, но настал момент, когда, получив очередной удар, он не выдержал, опустил голову и выпустил тяжёлый камень прямо под ноги своему мучителю.

Пирр взвыл от боли. Похоже, камень раздробил ему пальцы ноги.

— Ты хотел убить меня, афинский пёс! — закричал он и, подняв копьё, замахнулся для удара.

Макар, стоявший в цепочке выше юного Карпа, долго не думая, швырнул свой камень в разъярённого охранника. Верёвочные путы не позволили ему поднять камень высоко, но и этого оказалось достаточно. Камень с глухим стуком попал Пирру в пах. Охранник со вздохом согнулся пополам, оступился и рухнул вниз со стены на каменистую землю. Пирр сломал шею.

* * *

Нас всех жестоко избили. Затем явился Андреас — тот самый герой с площади и самый молодой из пленников, которых я охранял. Он оказался сыном стратега Стасагора. И ему отец поручил решить нашу судьбу. По его приказу нас, связанных и избитых, выстроили на краю крепостной стены лицом к городу. Андреас хмуро прошёлся вдоль строя, с ненавистью вглядываясь в наши лица, словно выискивая что-то.

Остановившись напротив меня, он долго смотрел мне в лицо, ловя мой взгляд. Видимо, узнал. Я пытался не встречаться с ним глазами, но он ждал терпеливо, и когда наконец наши взгляды встретились, он ухмыльнулся и сказал со злым весельем:

— Этот и этот. Сбросьте этих шакалов к их стае.

И он указал на Макара и стоявшего рядом со мной Крития. Их тут же вывели из строя и подвели к самому краю стены. Нас всех развернули лицом к афинскому лагерю, чтобы мы могли хорошо видеть казнь наших товарищей.

Андреас не давал никому времени задуматься над происходящим, словно боялся, что кто-то осмелится оспорить его решение, или что он сам передумает. Всё происходило быстро и деловито, как на стройке — без лишних церемоний и разговоров.

По короткому кивку Андреаса два надсмотрщика схватили Макара за локти и молча столкнули его вниз со стены.

Клянусь Афиной, смерть он принял достойно, не проронив ни единого слова мольбы о пощаде. Я не видел его падения, но услышал глухой удар внизу, и этот звук я запомнил навсегда.

Затем пришла очередь Крития. Когда надсмотрщики схватили его за локти, он не стал вырываться, а громко и чётко сказал, обращаясь к Андреасу:

— Стратег, я не виновен в смерти Пирра. Богиня справедливости Астрея накажет тебя за невинную кровь. Не гневи богиню.

Андреас зло рассмеялся. Затем подошёл к нему ближе и спросил, косясь на своих воинов:

— А кто же виновен, по-твоему? Что будет угодно богине справедливости?

Голос Крития был удивительно спокоен, и внешне он держался с достоинством свободного человека, а не связанного пленника:

— Стратег, виновник гибели Пирра уже наказан. Он мёртв.

Андреас поднял бровь с удивлением и произнёс с ухмылкой, оглядываясь на охранников:

— Думаю, у того мертвеца детей не было. А у Пирра остались дети, которые теперь сироты. Кто же заплатит за их страдания, афинянин?

Но Критий продолжал очень спокойно. И его спокойствие завораживало:

— Стратег, здесь нет моей вины. Это несправедливо, а боги любят справедливость в суде, даже если этот суд вершится вот так, на крепостной стене.

Андреас с холодной яростью взглянул в глаза Крития:

— Что ж, пусть тогда ответит действительно виновный. — Он повернулся к охранникам. — Поставьте на место этого мудреца того мальчишку, с которого всё и началось. И пусть этот умник всю свою жизнь носит вину за его смерть в своей душе.

Из строя выдернули Карпа, который уже не мог сдерживать слёз и тихо, жалко плакал в крепких руках охранников, как плачут испуганные дети.

Какой-то горячий комок пошёл от живота прямо к горлу, и удержать его я не мог. Слова вырвались сами собой:

— Мальчик невиновен! Камень выскользнул из его рук, когда я его случайно толкнул!

Повернувшись ко мне, Андреас словно обрадовался:

— Вот как! Значит, это ты во всём виноват? — Он подошёл ближе и посмотрел мне в глаза. На его лице читалось какое-то удовлетворение и даже облегчение. — Сбрось тогда его, во славу Астреи. Пусть погибнет героем, раз это его выбор. А мальчишку отпустите.

Меня тотчас подвели к самому краю стены, на то место, где только что стоял Критий. Афинский лагерь, храм Геры на побережье, знакомый берег моря — всё открылось моему взору, такое близкое и недостижимое. Солнце било прямо в глаза, заставляя жмуриться. Гнев и отчаяние вдруг куда-то ушли, а на смену им пришло оцепенение и ожидание чего-то неизвестного. Я застыл, как ягнёнок на жертвенном камне перед закланием.

Из глубины души стал накатывать дикий, несдерживаемый ужас. Я распахнул глаза и увидел блеск бронзовой статуи на крыше храма Геры.

— Милостивая Гера, помоги мне! — прошептал я громко, чувствуя всем своим существом материнский амулет на груди — тот самый древний обугленный амулет, который она сняла с шеи при прощании.

— Остановитесь! — услышал я голос за спиной. — Что здесь происходит, Андреас?

Я не видел и не слышал того, что творилось за моей спиной — в ушах стоял шум, и ноги подкашивались.

Не помню, как меня отвели от края. Помню только, что земля под ногами казалась ненадёжной, а голос охранника звучал как шум волн. Я не понимал слов. Потом слова стали доходить.

— Похоже, богиня и вправду тебя услышала, афинянин. Мелисс помиловал тебя. И он заплатит семье Пирра из собственного кошелька. Ты теперь раб Мелисса, и до конца своей жизни будешь выплачивать ему своим трудом долг за своё спасение.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Жизнь вдруг показалась мне невероятно драгоценной. Это небо, облака, солнце. И рабство не казалось мне слишком высокой ценой за эту жизнь.

Глава 6

Вскоре какой-то светловолосый толстяк лет сорока, приняв верёвку моих пут у охранников, молча потащил меня за собой по улицам города. Я плёлся за ним, а он иногда дёргал меня за верёвку, как барана.

Впервые я наслаждался видом города, ради которого переплыл море — хотя попал сюда не по своей воле. Самос был великолепен. Мы прошли через уже знакомую мне площадь — теперь я видел её иначе. Она была прекрасна. Мы прошли мимо нескольких храмов, и высота их колонн заставила меня запрокинуть голову. Город расположился на склоне, спускался прямо к морю, и виды, открывавшиеся с его улиц на лазурное море, сливающееся с синим небом или зелёными горами, завораживали меня. Я улыбался, и толстяк недоверчиво косился на меня.

Наконец, мы подошли к дому на утопающей в цветущих деревьях улице. Толстяк постучал в дверь. Ему открыл светловолосый крепкий парень, чем-то напоминавший толстяка. Толстяк пропустил меня вперёд и сильно толкнул в спину, так что я почти перелетел через порог, едва не упав на покрытый мелкой речной галькой глиняный пол внутреннего двора. В тот же миг я осознал, что моё короткое счастье осталось за этим порогом. Я повернулся к толстяку и попытался возмутиться, но не успел открыть рот, как парень, который открыл дверь, наотмашь ударил меня по спине палкой. Я со стоном упал на землю.

— Ты в доме Мелисса, раб. Я управляющий этого дома. Управляю всем здесь от имени хозяина. Зовут меня Тетерев. Ты понял меня, раб? — громко и чётко сказал толстяк, наклонившись надо мной.

Краем глаза я увидел, что его молодой помощник опять замахнулся палкой.

— Да, я понял, — сказал я тихо.

Я стал домашним рабом. Участь, которую я, аристократ Аттики, потомок древнего рода Алкемонидов, не мог представить даже в страшном сне.

Меня представили чужому очагу, состригли волосы и бросили их в огонь, где они сгорели, оставив едкий запах. Отняли имя. Назвали Соловьём — в доме Мелисса все рабы носили птичьи клички, а Мелисс вспомнил моё пение в мою последнюю ночь на свободе. Меня сделали ровней тупым и унылым слугам, которых никто не замечает.

Меня кормили и давали кров над головой, и работа по дому не была такой тяжёлой, как в плену, но я с тоской вспоминал о нём. Там я разделял горькую участь со своими товарищами, здесь же был в полном одиночестве. Я ел и спал на полу с теми, кого привык презирать с рождения. К тому же, все они были варварами или полукровками. Моё презрение отражалось от них, как от зеркала. И их ответная ненависть ко мне с каждым днём всё больше отравляла мою жизнь.

Я затосковал. Затосковал так, что не мог есть, а ночами ворочался на своём соломенном тюфяке в душной комнате среди сопящих тел. Тупая боль в груди и комок, застрявший в горле, не отпускали меня днём ни на минуту.

Я стал думать о смерти.

Я работал медленно, не пряча равнодушия и презрения к тому, чем занимаюсь, — и для Тетерева я был непокорным домашним животным. И Тетерев стал ломать меня.

Рябчик, молодой помощник Тетерева — и, как говорили, его племянник — велел мне перенести большую амфору с водой, ту, что обычно носят вдвоём. Не зная, что она полная, я попытался её поднять. Амфора качнулась, но не оторвалась от земли.

— Я не могу, — сказал я равнодушно.

— Ещё раз, — сказал Рябчик спокойно, скрестив руки на груди. — Хозяин сказал, что ты был воином. А я вижу здесь только бессильного неженку.

— Амфору нужно поднимать вдвоём, — сказал я с лёгким раздражением.

Подошёл Тетерев, наблюдавший за всем издалека. С презрением посмотрев на меня, он бросил Рябчику:

— Не поднимет амфору — скажи Воробью, что у него будет помощник.

Я вздрогнул. Воробей был дряхлым старым рабом-египтянином, который ел отдельно от всех и спал в сарае. Его работой было чистить нужник и выносить помои.

Я был слаб тогда — от плохой пищи и всех потрясений едва волочил ноги. Но я закипел. Попробовал снова. Руки дрожали. В глазах темнело от натуги. По лицу тёк пот вместе со слезами бессильной ярости. А Тетерев стоял и смотрел — не со злобой, а с холодным любопытством. Потом развернулся и пошёл куда-то.

— Слабый, — произнёс Рябчик наконец. — Бесполезный. Заносишься зря, Соловей.

Я рванулся вперёд и со всей силы толкнул его в грудь. Рябчик, не ожидавший, отшатнулся, потерял равновесие и грузно упал на спину.

Я побежал к выходу из дома. Ноги сами несли меня — мимо удивлённых рабов, мимо кладовых, к двери, к свету, к свободе. Сердце колотилось. Ещё миг — и я буду на улице, затеряюсь в городе, доберусь до моря, ночью вплавь доберусь до своих…

Но яркий дневной свет в дверном проёме закрыла чья-то огромная тень. Острие меча коснулось моей груди, больно кольнув и пустив струйку крови. Душа упала вниз. Это был Андреас — я не сразу его узнал. Аккуратно причёсан, в нарядной тунике. За спиной послышались тяжёлые шаги — подходили Тетерев и Рябчик.

— Беглый раб, — сказал Андреас негромко, глядя мне в глаза и ухмыляясь. — Так-то ты платишь Мелиссу за его милость?

Потом последовало наказание. Всех рабов собрали во дворе. Позвали Мелисса, но он ушёл ещё до наказания. Меня привязали к инжирному дереву. Рябчик бил молча, размеренно, словно выбивал ковёр. Долго, методично, плоской деревянной лопатой по спине и ногам.

После меня поволокли в душный чулан возле выгребной ямы и бросили на земляной пол. Я лежал ничком, и каждый вдох отдавался болью в рёбрах. Тело дрожало. Руки скребли землю, сжимая горсти пыли.

Из горла вырвался звук — долгий, дикий вой. Не крик, не стон — именно вой, животный и беспомощный. Я выл, как воет загнанный зверь, которому некуда бежать. Выл, пока не сорвал голос и не остался только хрип. Потом просто молча лежал в темноте и слушал, как в углу шуршат крысы. Потом провалился в сон.

Сквозь тьму и кошмары этого сна пришла мать, держа маленький светильник перед собой.

— Гера бережёт тебя. Терпи, сынок. Мы ждём тебя дома. Я уже намесила тесто, — ласково шептала она.

* * *

Из чулана я вышел другим. Покорно опустившим глаза перед внимательным взглядом Тетерева. Быстрым и послушным.

— Куда нужно перенести ту амфору с водой? — спросил я первым делом.

Тетерев молча показал в сторону кухни.

Я схватил пустой большой кувшин из той кучи, что всегда стояла во дворе у кухни, и быстро, почти бегом, оказался у этой проклятой амфоры. Наполнил кувшин. Зачерпнул второй. Затем третий, четвёртый. Наконец поднял полупустую амфору и так же быстро отнёс её к кухне. Поставив её, поднял глаза на Тетерева. Тот широко улыбался.

— А ты не так прост, афинянин. Нужно держать с тобой ухо востро, — сказал он.

* * *

Возможно, кого-то из богов развлекали мои страдания, и он, для разнообразия, добавил в них Андреаса. Андреас заходил почти ежедневно в гости к Тиманде, дочери Мелисса, молоденькой девушке лет семнадцати. Они садились на скамейке в тени галереи внутреннего двора, откуда видели всю жизнь дома, оставаясь почти незаметными.

Румянец на щеках и лёгкая улыбка выдавали Тиманду. Конечно, ей льстило внимание молодого героя Самоса — того самого, кого она помогла вызволить из афинского плена, но не более того. Опущенный в землю взгляд и благочестивая поза говорили яснее слов. Его нарочито грубые манеры, громкий смех, хвастовство боевыми подвигами — всё это её отталкивало. Она была вежлива, учтива, но холодна.

Андреас, видимо, это чувствовал. Оттого он, как зелёный юнец, терял самообладание. Он как мог старался казаться смешным, корчил рожи, отпускал глупые, нелепые шутки, хлопал себя по бёдрам и хохотал первым. Тиманда лишь вежливо улыбалась.

Это было бы просто жалким зрелищем, если бы не одно: в числе прочего ему нравилось унижать меня перед юной девушкой. Грубо и громко он насмехался надо мной. Не упускал возможности поставить подножку или толкнуть в спину, когда я нёс тяжёлый груз. Чем больнее и нелепее было моё падение, тем громче звучал его хохот.

В первый раз, когда из-за его толчка я рассыпал корзину с финиками, я не стерпел и попытался огрызнуться. Поднялся с пола, сжал кулаки и собрался ответить. Но палка Тетерева ударила меня по спине раньше, чем я открыл рот.

— Соловей забыл своё место, — сказал Тетерев спокойно. — Напомнить?

Андреас захохотал ещё громче, а Тиманда отвернулась.

И с тех пор я как мог старался не попадаться на глаза парочке. Но однажды я случайно застал их на скамейке. Я оказался прямо за их спиной, совсем рядом и затаился, поэтому невольно подслушал разговор, который не был, по обыкновению, беспечным.

— Послушай, Андреас, — говорила Тиманда. Голос её был тихим, но твёрдым. — Возможно, мы видимся с тобой в последний раз. Отец отправляет меня в Эфес, подальше от войны.

Наступила пауза. Затем Андреас быстро повернулся к девушке. Он вглядывался в её профиль, и на его лице я увидел отчаяние.

— Когда? — голос Андреаса был необычно тихим и полным тревоги.

— Думаю, что очень скоро, — мягко ответила Тиманда, — пока Перикл не вернулся, нужно торопиться.

Снова повисла пауза. Я боялся шевельнуться.

Наконец Андреас обеими руками взял ладонь девушки. Голос его зазвучал умоляюще:

— Тиманда, Эрот пронзил моё сердце. И я не в силах это скрывать. Я буду просить твоего отца отдать тебя мне в жёны.

Тиманда встрепенулась и выпрямила спину. Взгляд её был очень холоден. Она попыталась высвободить руку. Он держал крепче.

— Мне жаль, Андреас, — сказала она твёрдо. — Но я не дам моего согласия. А отец любит меня и послушает.

Я заметил, как туча стремительно набежала на лицо Андреаса. Он свирепел.

— Тогда я не буду его спрашивать. — Голос Андреаса был тихим, но твёрдым. — Ты уедешь с Самоса, пока идёт война, но уедешь моей женой.

— Нет, Андреас. — В голосе девушки я услышал отчаянную решимость.

— Сейчас, Тиманда! — Андреас вдруг вскочил со скамьи, потянув её за собой. — Мы поженимся прямо сегодня у алтаря Афродиты, которая всё это затеяла!

— Отпусти! — крикнула она, пытаясь вырвать свою руку. — Ты делаешь мне больно!

Но Андреас, не слушая, тянул её за собой. И тогда Тиманда, крикнув что-то, подалась вперед и со всей силы ударила его по уху.

Раздался громкий хлопок. Андреас замер на миг. А потом ответил пощёчиной. Тиманда охнула и прижала руки к лицу.

Андреас стоял, тяжело дыша. Рука его всё ещё была поднята. Он смотрел на эту руку, потом на девушку, и на лице его медленно проступало осознание своего поступка. Андреас огляделся. Заметил меня, других рабов.

Потом он медленно опустил руку.

— Хорошо, — он говорил почти спокойно, но я слышал в этом спокойствии что-то страшное, — теперь пусть Афродита защитит нас.

Он протянул руку и схватил Тиманду за тонкое запястье.

— Мы уходим отсюда вдвоём. Прямо сейчас. Мы всё равно поженимся — так хотят боги.

Тиманда закричала. На её крик сбежались все, кто был в доме. Тетерев, его помощник, кухарки, конюх, рабочие — все столпились в дверях, но никто не посмел встать на пути Андреаса.

— Оставь девушку, пёс! — громко крикнул я и был услышан.

Андреас обернулся. Лицо его исказилось от ярости.

— Ты?! — сказал он и, отпустив Тиманду, обнажил свой меч и двинулся ко мне. — Снова ты?

Почему он не убил меня сразу — не знаю. Видимо, посчитал это слишком простым. В руках я держал лишь небольшой пустой кувшин. Он ударил меня рукоятью меча по голове. Я ожидал укола в живот, прикрывшись кувшином, поэтому пропустил удар. Мир взорвался болью. По рассечённому лбу потекла кровь, солёный вкус которой я вскоре почувствовал на губах. Я отлетел к стене, но не упал. Он набросился на меня, как бык. Ударил ногой в пах. Я упал. Он стал бить меня ногами. Бил отчаянно, без остановки, рыча от ярости, полностью отдавшись ей. Я хватал ртом воздух, глотая сухую пыль с утоптанной земли двора.

Вдруг я понял, что удары и стоны, хотя и продолжались, но уже не относились ко мне. Сквозь туман боли я услышал тяжёлое дыхание, глухие удары палки по телу, крики Андреаса.

Мелисс жестоко избивал палкой обидчика своей дочери. Я медленно встал, держась за стену. Мир качнулся, поплыл перед глазами. Но, когда он вернулся на место, я увидел распахнутую дверь на улицу, которую никто не охранял. Все домашние рабы обступили лежащего Андреаса и Мелисса, который продолжал своё дело. Несколько рабынь успокаивали рыдающую Тиманду.

И ноги сами понесли меня. Проскользнув по стенке и оказавшись за пределами круга рабов, я вдоль стен двора пробрался к выходу. Шагнул за порог. Выскочил на улицу. Боль в рёбрах резала с каждым вздохом. Непослушные ноги подкашивались. Но я побежал. Я был свободен.

* * *

В полуденный час улицы были пусты. Я бежал, а точнее брёл, осторожно прижимаясь к шершавым стенам домов. Я замирал при каждом звуке, сдерживая тяжёлое дыхание. Сворачивал в прохладные переулки и, замерев в тени, молился Гере, когда слышал голоса или чьи-то шаги. Ждал тишины — и двигался снова. Я двигался вверх по склону, помня, что там располагались развалины, с которых пленные афиняне собирали камни. В этих развалинах я надеялся укрыться.

Мне повезло. Ближе к сумеркам я, пробравшись через заросли заброшенного сада, вышел к огромному разрушенному зданию.

Крыши у здания не было — только обугленные балки торчали в небо. Когда-то здесь бушевал пожар. Я осторожно вошёл внутрь. Пострадавшие от огня, но всё ещё яркие фрески на стенах, мозаичный пол, обломки статуй под рухнувшей кровлей, высокие изящные колонны, когда-то поддерживавшие своды, огромные размеры залов — всё говорило о былой роскоши. Этот дворец мог принадлежать только одному человеку на Самосе — тирану Поликрату и, судя по всему, был разграблен и сожжён после его смерти.

Я крадучись прошёл по комнатам, убеждаясь, что очаг этого дворца давно остыл и теперь во дворце нет ни души. Потом забился в угол за большим каменным пьедесталом. Усталость навалилась на меня. Я свернулся на холодном полу и провалился в тяжёлый сон.

Глава 7

Сквозь сон я услышал женский голос — высокий и старческий, но удивительно музыкальный… И знакомый. Я открыл глаза. Солнце уже клонилось к закату, стемнело, и стены дворца кое-где окрасились в розовый цвет.

Я осторожно выполз из убежища и пошёл на голос. Вскоре я нашёл певунью. У входа в большой зал, шагах в десяти от меня, стояла старая женщина в тёмном плаще. Это была Ирина — та самая слепая старуха с площади, что сулила Самосу несчастья. Голос её, потерявший гибкость и силу, всё ещё оставался красивым. Она пела, слегка покачиваясь в такт мелодии, что-то грустное, о любви и молитве к Афродите — кажется, стихи древней Сапфо. Звук её голоса гулко отражался от стен. Я застыл, заворожённый и голосом, и словами, и всем этим необычным зрелищем.

Вдруг она остановилась на полуслове, повернула голову в мою сторону. У неё были пронзительно светлые, почти белые глаза. Сердце моё остановилось. Я боялся ведьм, а в том, что передо мной служительница Гекаты, сомнений не было.

— Симпосий у отца в самом разгаре, — сказала она вдруг любезно, обращаясь ко мне. — Поторопитесь в зал, сейчас Анакреон будет читать новые стихи. Какой он талантливый! Отец говорит, что лучшего поэта нет во всей Элладе. Хотя Ивик тоже хорош, особенно когда поёт о любви...

Было ясно, что разум покинул Ирину и теперь она жила в мире духов.

Но в следующий миг её лицо переменилось. Она выхватила из складок платья длинный кинжал — лезвие блеснуло в косых лучах заходящего солнца — и направила его туда, где я стоял.

— Кто здесь? — крикнула она испуганно и грозно. — У меня ничего нет, но я благородной крови, и за мою смерть есть кому отомстить!

Моё сердце замерло от ужаса.

— Я не причиню тебе зла, — выдавил я наконец. — Клянусь Герой. Я просто уйду.Она наклонила голову набок, прислушиваясь.

— Афинянин, — сказала она медленно. — Благородный. Я слышала такой говор у поэта Феспида, который приезжал к отцу много лет назад. О, это было прекрасное время! Феспид развлекал гостей на симпосия, изображая богов в разных масках. Это было необычно, никто раньше такого не видел. А потом отец подарил ему золотой венок...

Она замолчала, улыбнувшись своим воспоминаниям, потом вдруг встрепенулась:

— А ведь ты тот самый раб Мелисса! Тот, что вступился за Тимандру, когда Андреас хотел силой украсть её. Она рассказала мне о тебе. Как хорошо, что ты оказался там.

Она убрала кинжал обратно в складки платья и продолжала, уже не останавливаясь:

— Андонис, дед этого Андреаса, после смерти моего отца разграбил наш дом. Это было... о, это было страшно. Они пришли ночью, целая толпа, с факелами. Я была уже слепой тогда, и я ничего не видела, только слышала. Они убили мою мать. А меня Андонис выгнал на улицу. Выгнал десятилетнюю слепую девочку! И запретил кому бы то ни было брать меня в дом. Запретил под страхом смерти!

Она схватилась за голову и покачала ею, потом продолжила. Голос её дрожал, но она говорила, словно боясь, что её не услышат. Я молчал, стараясь даже не дышать.

— Я побиралась на рынке. Ела отбросы. Спала на земле, под портиками храмов. А мальчишки бросали в меня камни для забавы. А Андонис... он специально иногда проходил мимо и насмехался надо мной. И следил, чтобы я страдала, угощая изюмом этих маленьких негодяев...

Она всхлипнула, замолчала на миг, потом оживилась:

— Но он умер! Умер и сгнил! И теперь я каждый день плюю на его могилу. Каждый день! И молю Аида, чтобы его душа мучилась в Тартаре вечно. И чтобы весь его род сгинул!

Я вздохнул. Её история была жуткой. Но я перестал её бояться. Она кивнула, среагировав на мой вздох.

— Но Мелисс другой, — продолжала она, по-стариковски пользуясь возможностью высказаться, не замечая моего молчания. — В нём нет той спеси и злобы, что у этих местных аристократов, что пришли к власти после смерти отца. Он образованный человек, много учился. Говорят, он был в Великой Греции, Персии и даже в Египте!

— В Египте, представляешь! Мой отец тоже бывал в Египте. И привёз мне вкуснейших фиников. — Она засмеялась. — А у Мелисса такая добрая дочь! Она каждую неделю даёт мне еду, хлеб и сыр. Если бы не она, я бы умерла от голода, и меня давно бы съели бродячие псы. Мне уже трудно выпрашивать милостыню, люди думают, что я колдунья, шарахаются от меня, боясь демонов...

Она замолкла на миг, потом повернулась ко мне:

— А ты что здесь делаешь, афинянин? Зачем сбежал от Мелисса? Здесь ведь нет ни еды, ни воды. Ты умрёшь здесь, если останешься.

Я опять вздохнул, вспоминая о своём положении.

— Мне нужно к своим, — ответил я ей. — За стены города.

И тут я вспомнил. Сердце бешено застучало.

— Я видел тебя за городом, на северном склоне. Как ты туда попала?

— А-а! — оживилась она. — Ты про туннель! Да, конечно, туннель. Мой отец велел прорубить туннель через всю гору — представляешь, через всю гору насквозь! — для воды. Строили его много лет, очень много. Инженер был из Милета, знаменитый Эвпалин. Все говорили, что такого никогда и нигде не делали.

Она замолчала, наслаждаясь воспоминанием. А я замер, не веря своим ушам. А сумасшедшая старуха продолжила:

— Отец провёл меня по туннелю за руку, от одного конца до другого, и велел запомнить дорогу. Хотя там почти нет поворотов... Только в середине небольшой перепад — там, где две команды встретились, одна чуть выше копала, другая чуть ниже. А справа журчит вода по трубам в глубоком рву. Она питает фонтан у агоры. Нужно идти по левой стороне, держась левой стены, тогда не упадёшь в ров. Я часто хожу туда летом, когда жарко — там прохладно... Но боюсь от входа отходить.

Сердце моё забилось ещё быстрее.

— Где вход в туннель? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— В храме Артемиды, за садом, — ответила она охотно. Потом вздохнула. — Но там теперь не пройти. Стасагор, отец Андреаса, узнал, что я хожу по туннелю, и приказал запереть его. Поставил там двух гоплитов. Я пыталась уговорить их пропустить меня, но они грубые какие-то, не слушают старуху...

Она замолчала, наконец, видимо, устав говорить. Я почти закричал:

— Но как-то можно через них пройти? Они же сменяются и спят ночью!

Она нагнулась, пошарила рукой по земле и подняла узелок, который лежал у её ног.

— Этого я не знаю. Вряд ли они тебя пропустят, — ответила Ирина с сожалением. Потом она покопалась в своём узелке и что-то достала.

— На, подкрепись, — сказала она, положив краюху хлеба на камень перед собой. — Это Тимандра мне дала. Возвращайся к Мелиссу, ему ещё понадобится твоя помощь. Ты спас честь его дочери, он простит тебя за то, что ты сбежал. А там, как решат мойры…

Добавила, прощаясь:

— А я пойду уже. Устала я. В моём возрасте быстро устаёшь... Здесь я спать не могу. Слышу голос матери…

И она пошла к выходу, постукивая перед собой палкой по мозаичному полу. Звук её шагов и стука палки эхом отдавался в пустых залах, а потом затих.

Я взял хлеб — с утра ничего не ел — и стал жевать, размышляя над словами Ирины. Нужно дождаться темноты и найти храм, а там — как решат мойры. Я доел чёрствый хлеб, запил затхлой дождевой водой из разбитой амфоры и прислонился спиной к холодной стене. Нужно было дождаться темноты. Я снова задремал под тихий шёпот ветра в пустых залах мёртвого дворца.

* * *

Я проснулся от злого собачьего лая и резкой боли в кистях рук. Что-то тяжёлое придавило грудь. Я лежал на животе, лицом в холодный камень пола. Кто-то жёстко и быстро вязал мои руки за спиной. Я попытался скинуть его, вспоминая уроки панкратиона, но от этого боль в кистях стала нестерпимой. Да и ноги мои тоже крепко держали. Те, кто вязал меня, а их было двое, знали своё дело.

— Не дёргайся, — прорычал тот, что держал мои ноги.

Я притих, с досадой осознавая, что попался.

— Понимаешь по-эллински? — спросил тот, что сидел на моей спине.

— Да, — прохрипел я.

— Молодец. — Голос стал мягче, почти вкрадчивым. — Будешь хорошо себя вести, мы просто отведём тебя хозяину и получим свои деньги. А иначе я отрежу тебе ухо, и всё равно получу свои деньги. Понял?

Я кивнул и больше не пытался сопротивляться. Всё-таки пришлось воспользоваться советом Ирины, мелькнула горькая мысль, когда меня грубо подняли на ноги.

Вскоре я с поникшей головой стоял перед Мелиссом, во дворе его дома. Вокруг нас кольцом собрались все домочадцы. Я ожидал приговора, который Мелисс не спешил выносить.

— Ты спас мою дочь, Соловей, — все же сказал он в своей быстрой манере. Он оглянулся на Тиманду, потом нахмурился и обвел взглядом присутствующих. — Но ты сбежал. За побег положено наказание.

И без паузы добавил:

— Три дня в чулане.

Тетерев повёл меня в чулан. Он был почти приветлив — дал мне напиться от души и съесть целую миску ячменной каши, прежде чем запереть дверь.

В чулане я почти ничего не чувствовал. Я опустился на земляной пол и провалился в тягучий полусон, без мыслей. Его место занял глубокий сон без сновидений. Потом пришла головная боль, наверное, от удара Андреаса. Чтобы отвлечься, я наблюдал за жизнью дома сквозь щели сарая. Странно, но я не чувствовал боли поражения. Скорее наоборот — ко мне пришёл ленивый и тупой покой. Как у коровы. Меня кормили два раза в день, я много спал. Все остальное время я наблюдал за полоской света, проникающей в щель и ползущей по полу, оживляя пыль.

На четвёртый день дверь чулана открылась. Свет ударил в глаза, и я зажмурился. Передо мной стоял Мелисс, и мне показалось, что он слегка улыбается в свою седую бороду. Не дав мне толком надышаться свежим воздухом, он повёл меня через двор, в дом, вверх по лестнице на второй этаж.

Мы вошли в большую комнату. Солнечный свет освещал комнату через маленькое окошко у самого потолка. В лучах света резвилась пыль. Вдоль стен стояли ниши из скрещенных досок, со множеством небольших ячеек. Таких ячеек было сотни, и в каждой лежало несколько книжных папирусов. Воздух был наполнен горьковато-пряным запахом сена, который они отдавали. Было очень тихо. Нас с глубоким поклоном встретил Филин, пожилой худощавый раб восточной внешности. Я почти ничего не знал о нём — домашней работой он не занимался, ни с кем из рабов не общался, питался отдельно и приходил к нам только спать. Но рабы держались с ним почтительно.

— Вижу, ты впервые в таком книгохранилище, афинянин, — сказал Мелисс, наблюдая с довольной усмешкой за тем, как я восхищённо рассматривал свитки. Да, подумал я, такому собранию позавидуют, наверное, многие цари.

Я обернулся к нему:

— Да, господин. Впервые в такой большой библиотеке. В домах Перикла и Еврипида я видел подобные, но книг там намного меньше.

Я помолчал, потом добавил:

— Говорят, в Афинах было огромное книгохранилище, собранное тираном Гиппием, но его разграбили персы...

— Эвриптолем, — перебил меня Мелисс.

Я замер при звуке своего имени.

— От одного из твоих товарищей я узнал, кто ты, — продолжил Мелисс спокойно, пристально глядя мне в глаза. — Но об этом никто не должен знать. Иначе мои соратники будут пытаться использовать тебя как заложника перед Периклом.

Он сделал паузу:

— Я не думаю, что Перикл будет спасать тебя. Несмотря, на то, что ты его родственник, для него ты просто воин. Насколько я о нём слышал. Но ты спас мою дочь от бесчестья, Эвриптолем. Ты поступил благородно, и я твой должник.

Он в своей быстрой манере добавил:

— Поэтому, пока ты мой раб, ты — Соловей. Так безопаснее для тебя. Понял?

Я кивнул, с горечью осознавая, что он, наверное, прав. Дядя не станет идти на сделку с врагом ради меня. Да я и сам бы не вынес такого позора.

Мелисс кивнул в сторону пожилого раба:

— А чтобы не заскучать у меня в гостях, ты будешь работать помощником моего библиотекаря — Филина.

Обратившись к старику, он пояснил:

— Филин, о том, что ты сейчас услышал, никому не слова. Соловей умеет читать и писать по-эллински. Должно быть, образован на афинский манер. Объясни ему, как работать с книгами.

Последние слова Мелисс сказал негромко, чуть улыбаясь. Он довольно осматривал стеллажи — как крестьянин созревший урожай на своём поле. Потом подошёл к одному из них, вытащил свиток и протянул мне:

— Посади его переписывать это.

Прихватив с собой другой свиток, Мелисс с явной неохотой удалился — видимо, ему не хотелось покидать библиотеку.

Глава 8

Когда он ушёл, я ещё несколько мгновений стоял неподвижно, осматриваясь. Филин недоверчиво и внимательно, чуть прищурившись, следил за мной. Когда наши взгляды встретились, он вздрогнул, слегка улыбнулся и заговорил тихо, по-персидски растягивая эллинские слова:

— Да, хозяин мог бы похвастаться перед многими царями своей библиотекой, хотя большую часть свитков составляет лирика древних эллинских поэтов. Они попали сюда из дворца царя Поликрата, до того, как дворец разграбили и сожгли.

Подойдя к стеллажу из которого Мелисс вытащил свиток, он продолжил:

— Но хозяин пополнил полки трудами философов и мудрецов. Вот это его настоящее богатство.

Он посмотрел на меня испытующе:

— Ты слышал, что он сам один из философов? Причём, величайший из ныне живущих эллинских мудрецов.

— Да, слышал, что он философ, — ответил я осторожно. — Но насчёт величайшего... думаю, ты преувеличиваешь.

Филин неожиданно улыбнулся:

— Возможно, возможно.

Он подошёл к стеллажу, достал свиток и протянул мне:

— Прочитай для начала его труды, потом поговорим. А сейчас начинай переписывать то, что дал хозяин. Садись вон там… папирус там… а чернила и перо в том ящике.

Философом я не стал, но о днях, проведённых в библиотеке Мелисса, никогда не жалел.

Филин, ставший моим наставником, оказался добрым и мудрым человеком, несмотря на то что был варваром и рабом. Хотя рабом он стал не по рождению — в этом мы с ним были похожи.

Помню, как он рассказал мне свою историю.

Был вечер, по-осеннему рано темнело. Рабочий день закончился, и Филин молился, повернувшись к огню масляной лампы. Я ждал, сидя на лавке. Когда он закончил, то присел рядом со мной. Он любил поболтать после работы.

— Знаешь, я тоже благороден по рождению, как и ты, — начал он, глядя перед собой. — Раньше меня звали Фазеб. Я был из знатного персидского рода, — продолжил он тихо, — а в рабы попал едва окрепшим юношей, во время похода царя царей Ксеркса на эллинов. Я и ещё несколько знатных юнцов, ослеплённых блеском щитов и жаждой первого подвига, бросились на ощетинившуюся копьями фалангу спартанцев. Мой прекрасный конь пал, сбросив меня на чужую каменистую землю.

Голос его был ровным, спокойным, с лёгкой иронией — словно рассказывал не свою историю, а чужую, давно забытую.

— Мой первый хозяин, коринфский торговец — из тех, что, рискуя, бредут за войском, — выкупил меня у спартанцев. Берёг, как знатного пленника. Заставил написать письмо родне, выложил немалую сумму, чтобы отправить его в Персию.

Он помолчал.

— В его доме я выучился читать и писать по-эллински, учил его детей персидскому. Хозяин гордился этим.

Филин усмехнулся.

— Потом царь царей Ксеркс умер. Мой род попал в немилость и сгинул в междоусобице. Когда хозяин получил известие, что выкупа не будет, он вошёл ко мне и сказал это. Просто сказал — и вышел. С того дня всё стало иначе. Я стал обычным рабом, без судьбы и надежды.

Филин сделал длинную паузу, задумчиво глядя на танцующий огонь лампы.

— Двадцать лет я прожил в его доме. Учил трёх его сыновей. А потом, когда они выросли, он продал меня на рынке — как учёного раба из царского дворца. Я сменил нескольких хозяев за пару лет, пока не попал к Мелиссу. Это было лет двадцать назад — хозяин только вернулся из далёкой Элеи, что в Великой Греции, от философа Парменида.

Он посмотрел на меня:

— Мелисс тогда был молодым, полным идей и надежд. Он привёз с собой множество книг, целыми днями читал и размышлял. Потом начал писать сам — с утра до вечера. Писал и сжигал папирусы. Но кое-что оставалось. Он давал мне читать написанное первым и требовал критики. — Филин помолчал и слегка улыбнулся. — Это были хорошие годы. Казалось, философия может изменить мир. Я переписывал его главный труд «О Сущем», а гости и ученики Мелисса, которых было тогда немало, увозили копии — чернила на свитках ещё не успевали высохнуть, как папирус уже исчезал в дорожных тубусах.

— А теперь? — спросил я тихо, когда Филин вдруг замолчал, погрузившись в воспоминания.

Филин вздохнул:

— Он не пишет уже пять лет. После смерти жены. Занялся воспитанием своей единственной дочери. Увлёкся политикой и войной.

— А ты? Как ты теперь? — спросил я.

Он помолчал, потом сказал:

— Прежней жизни на родине я почти не помню — лица родных стёрлись, голоса забылись. Жизнь в доме у Мелисса я считаю наградой моего бога Ахура Мазды. Здесь я обрёл покой и глубокие знания.

Он посмотрел мне в глаза:

— Но быть счастливым мне всё же мешает отсутствие свободы.

Я кивнул, понимая его без слов.

Как-то вечером, перед своей молитвой, Филин спросил меня, что я думаю об учении Гераклита, которое я переписывал по приказу Мелисса.

— Я пока не в силах осмыслить всё это, — признался я. — Я слышал учение Пифагора. Разница тонов, издаваемых струнами кифары, соответствует пропорциям длины струн. Строение человеческого тела или цветка, всё, что красиво, подчинено числовой гармонии, данной богами.

Филин кивнул:

— Да, пифагорейцы так учат. Это красиво и понятно.

— Но Гераклит пишет, что всё непостоянно, — продолжил я. — Всё меняется и перетекает из одного в другое, а потом вообще сгорает в огне. В чём же гармония по его учению?

Филин оживился, словно ждал этого вопроса:

— Пифагорейцы учили считать гармонией только то, что можно описать числом. И это сковывает их учение. Это полезно в геометрии, наверное, в музыке, в строительстве. Но нельзя обычной чашей измерить море. Тем более, что в него вливаются реки, а вода из него испаряется, превращаясь в облака. Нельзя застывшим числом описать живое, изменчивое, текущее!

Он повернулся ко мне, и глаза его горели:

— Мелисс, как и его учитель Парменид, противятся этому упрощению, они доказывают, что делить мир невозможно, что всё сущее едино, неизменно, однородно и вечно, а ещё — бестелесно, неподвижно и бесконечно, и это очень глубокая мысль, очень важная.

Я нахмурился, покачал головой:

— Это выше моего понимания. Как всё может быть единым и вечным? Мы вот, например, с тобой разные. И смертны. Объясни проще.

Филин лишь лукаво улыбнулся, присел на край стола и стал говорить тихо и нараспев, как рассказывают сказку ребёнку:

— Для того, чтобы осознать себя частью бесконечного, я, например, представляю себя каплей дождя, падающей в океан — пока капля летит, она отдельна, она есть «я», но когда падает в океан, она становится океаном, и тогда можно принять: капля — это единица Пифагора, отдельная и исчислимая, а океан — это сущее Мелисса и Парменида, единое и неделимое.

Образ был ясным и сильным. И горьким для меня, потому что мне вспомнилось, как моё имя растворилось в доме Мелисса, как эта капля. Я воспротивился образу, пытаясь найти что-то против, но не мог.

— А что же Гераклит? — вспомнил я. — Мы же говорим про него. В его учении нет ничего такого.

Филин улыбнулся ещё раз. Видимо, разговор ему доставлял удовольствие.

— Гераклит! О, Гераклит тоже считал, что мир един, но при этом постоянно меняется. Я осознаю его учение так: вечное единое Сущее создаёт из себя материальные формы и стихии, которыми мыслит и чувствует. Проявление этого действия он называл логосом, и логос этот и есть гармония по учению Гераклита. Не застывшая гармония чисел, а живая, текучая, постоянно творящая гармония!

Он торжествующе посмотрел на меня с радостным ожиданием — как учитель, объявивший главную суть урока своему лучшему ученику.

Я снова молчал, не находя ни слова против.

Не дождавшись ответа, Филин продолжил:

— Гераклит справедливо считал, что формы усложняются, а это значит, что пространство постоянно творит. Что-то из его учения я слышал ещё в детстве от своих учителей. Например, огонь он считал исходной стихией, порождающей все остальные, и что человеческая душа тоже порождена из огня.

— Почему же мы не сгораем, если внутри нас огонь? — спросил я.

— Ведь дом не сгорает от установленного в нём очага! — довольно рассмеялся Филин.

Потом стал серьёзнее:

— Но заметь, мертвец-то остывает, как и дом с потухшим очагом, и это показывает, что душа — это огонь, а смерть — это угасание огня.

— Тогда, по его учению, и мир тоже должен остыть, — продолжил я его рассуждения.

Филин впервые за разговор с уважительным почтением взглянул на меня:

— Да, и это прописано во многих учениях. Я слышал миф о танце Бога — с окончанием этого танца мир рухнет. А в Персии считают, что логос создал двух сражающихся богов-близнецов, и их борьба тоже когда-нибудь закончится. Вы, эллины, верите в борьбу богов и титанов и признаёте, что этот мир не вечен. Согласен?

Я вспомнил, как ушёл Макар, и как сам стоял перед бездной. Мне опять нечего было сказать.

Филин, увидев это, продолжил:

— Но вечное бестелесное пространство, из которого рождён огонь, никуда не исчезнет, и если огонь погаснет, оно может родить новый огонь или другую стихию — вот в этом смысл учения нашего хозяина Мелисса. «Помимо Бытия нет ничего, ибо нельзя мыслить ни о чём» — так писал Парменид, его учитель.

Филин замолчал. Пытливо посмотрел на меня — словно пытаясь понять, готов ли я узнать что-то тайное.

— Но даже если он логически прав, я не разделяю его учение, — сказал он наконец тихо.

Я ждал.

— Мелисс не верит в цель логоса, а без этой веры философия становится холодной, как камень.

— Что это значит? Объясни. Философия не может быть тёплой или горячей.

Филин ответил тихо и серьёзно:

— Мы не способны полностью понять логос, даже если его услышим, как блоха, сидящая на собаке Гомера, не способна понять песнь сказителя. Но так как мы являемся одной из форм этого пространства, логосом нам назначена цель, и эта цель не может быть направлена во вред остальному пространству. Потому что пространство не может вредить самому себе, понимаешь?

— А почему же ты считаешь, что Мелисс думает иначе?

— Мелисс считает: если это недоказуемо, значит, не имеет права быть, он вообще не верит, что у логоса есть какая-нибудь цель, для него мир — это просто бытие, которое есть, и всё, без цели, без смысла, просто есть.

— Может, Мелисс прав. А она есть эта цель? — спросил я.

Филин помолчал, вздохнул и ответил тихо и задумчиво:

— Её не может не быть, иначе для чего создан такой сложный мир? Просто понять эту цель нам пока не дано, как муравью, ползущему по колонне, не дано понять замысел строителя храма. Но понимание того, что цель есть, помогает жить.

Из окна во двор послышались весёлые крики. День заканчивался, и рабов сзывали на ужин. Филин замолчал, отвернулся и, повернувшись к огню, стал молиться — тихо, на своём языке.

Я смотрел на свиток Гераклита в своей руке и впервые осознавал его ценность.

* * *

Филин искренне почитал своего персидского бога Ахура Мазду и молился ему на рассвете и закате, повернувшись к солнечному свету или огню лампы.

Как-то вечером Мелисс, зайдя в библиотеку, застал его за этим занятием.

— Опять ты молишься огню, Филин, — сказал он шутливым тоном. — Огонь тебя не услышит, как не почувствует ту бабочку, что влетает в его объятия и сгорает.

Филин обернулся и серьёзно ответил:

— Я молюсь светлой силе, которая создала этот мир, чтобы победить хаос и тьму. Хозяин, я молюсь не огню, а тому, что стоит за огнём.

— Ты прочитал столько книг, но по-прежнему веришь в вымыслы, пусть и древние, — продолжил Мелисс шутливо, но в голосе его прозвучала и лёгкая грусть. — Разве все эти книги не научили тебя осознавать вселенную разумом, а не чувствами?

— Ты прав, хозяин, книги помогают разуму окрепнуть, — сказал Филин спокойно. — Но они, как и древние вымыслы, придуманы людьми, а человеку распознать правду помогает его вера в добро, которая глубже любого разума.

Мелисс усмехнулся, но усмешка была без злобы:

— Ты неисправим, Филин. Молись кому хочешь, если тебе так нужно.

Когда Мелисс ушёл, я спросил Филина:

— Получается, что Мелисс не верит в богов? Совсем? Как такое возможно? Кому же он молится?

— «Помимо Бытия нет ничего» — вот во что он верит, — ответил Филин задумчиво. — Свои мысли, которые ему удаётся поймать в оковы слов, он излагает на этих свитках, — он кивнул на полки. — Но что творится в его душе, скрыто. Возможно, там его храм.

Глава 9

А между тем осада продолжалась. Осенний урожай с близлежащих полей собрали афиняне, связи с поместьями и деревнями-демами не было, и в городе начался голод. На кухне поварихи судачили, что на городском рынке торговали мясом последних собак и кошек — продавали по бешеной цене, выдавая за козлятину, хотя все знали, что это обман. В ячменное посевное зерно подмешивали землю, чтобы растянуть запасы. Нас кормили тем, чем раньше кормили скот. Я видел, что еда Мелисса и Тиманды не сильно отличалась от нашей, и они не скрывали этого. Но от этого тошнотворный привкус глины в жидкой ячменной похлебке не уходил.

Вскоре рабы, те, что имели выход из дома, угрюмо молчали в ответ на наши расспросы, ссылаясь на запрет. Мы слышали звуки далёкого боя, видели, каким возвращался Мелисс, и жили догадками. Воздух наполнился тревогой. Я узнал о том, что происходило в то время под стенами Самоса, уже позже от словоохотливых участников тех боев.

Перикл запрашивал у собрания всё больше людей и стратегов. И вскоре афинский лагерь под стенами Самоса вырос до размеров небольшого полиса, со своими мастерскими, храмами и рынком.

Через девять месяцев осады, когда содержание огромной армии становилось слишком дорогим, афинские стратеги решились на штурм.

В лагере можно было встретить кого угодно. Гадатели и маги всех мастей, мудрецы и художники, борцы панкратиона на перебой предлагали свои услуги афинянам. Среди этой разношёрстной публики при осадном лагере стратегов заинтересовал механик, некто Артемон, давно и упорно добивавшийся их внимания. И ему дали возможность проявить свой смертоносный талант.

Получив в задаток тяжелый мешок афинского серебра, Артемон и его помощники подтащили к западным воротам свои механизмы. Одна из чудовищных машин, похожая на гигантский лук, смела защитников башни над воротами. Другая обдала защитников стен огнём, подаваемым через трубу из огромного котла с серой и смолой. И если бы этот котёл вскоре не взорвался, убив механиков, штурм закончился бы быстро.

Затем в ворота ударил мощный таран, в виде окованного железом бревна на огромных качелях. Гулкое эхо его ударов я слышал даже, будучи в доме Мелисса. Этот таран и пробил брешь в обороне самосцев. Город стал отсчитывать последние часы. Афиняне попытались расширить эту брешь, самосцы пытались её заделать. Это стало похоже на соревнование. Афиняне перевезли осадные машины на восточную сторону и создали брешь там. Самосцам пришлось перебросить туда часть своих сил, которых становилось всё меньше и меньше. Стало ясно, что время на стороне афинян, ресурсы которых казались неисчерпаемыми.

* * *

В один из таких дней в дом Мелисса пришёл Гигес. Это не было неожиданностью. Мелисс часто вёл с Гигесом философские беседы в библиотеке, вникая в суть древнего восточного мировоззрения. Я сидел в углу за столом и переписывал очередной свиток, рассыпающийся от времени, и старался быть незаметным. Мелисс принял его у входа в библиотеку — они сели на скамью у окна, так что я хорошо видел и слышал обоих. Меня Мелисс не прогнал.

В этот раз разговор зашёл о Гераклите. Гигес рассказал историю о том, что однажды царь Дарий, заинтересовавшись книгой этого философа, в которой говорилось о первоначале огня, призвал Гераклита ко двору. Тот отказался, чем вызвал к себе ещё больший интерес.

— Царь царей Артаксеркс, внук Великого Дария, старается во всём походить на деда и был бы очень рад иметь у себя книгу Гераклита, — сказал Гигес, завершая свою историю. — Экземпляр, бывший у Дария, пропал в огне.

Мелисс кивнул:

— Может быть, я и преподнесу ему такой подарок, когда придёт время. Соловей как раз закончил её переписывать.

Гигес подался чуть вперёд. Голос его стал тише, серьёзнее:

— Возможно, это время пришло, Мелисс.

Мелисс поднял глаза от свитка. Посмотрел на Гигеса долгим взглядом.

— Послушай, — продолжил Гигес, не отведя глаз. — Флот Морского союза под руководством афинян сейчас силён как никогда. Пелопоннесский союз же, во главе со Спартой, непобедим на суше. Царь Артаксеркс не любит войну, особенно если её результат неясен, а цели туманны. Для этого он слишком умён и осторожен.

Он сделал паузу, словно ожидая реакции Мелисса. Потом продолжил:

— Но поддержать беженцев он, как благочестивый монарх, думаю, будет рад. Особенно если они поднесут ему драгоценный свиток древнего мудреца.

Мелисс молчал, хмуро уставившись на свитки.

— И конечно, — продолжил Гигес, — ему пригодятся опытные и мудрые советники, не связанные ни с одним из эллинских союзов. Артаксеркс не позволит потухнуть углям, из которых может вспыхнуть пожар.

Он на миг замолчал, отвёл глаза и, разглядывая небо в окно, добавил немного лениво, словно давая непрошеный совет:

— Ты одержал больше побед на море, чем любой из ныне живущих флотоводцев. Кто знает, может, Артаксеркс даст столько денег, что через полгода у тебя будет флот в десять раз сильнее афинского. И все недовольные Морским союзом греки пойдут за тобой.

Опять посмотрел Мелиссу в глаза:

— Послушай, Мелисс. Может, ты слышал, что голуби всегда возвращаются в свою голубятню. Здесь, в Элладе, этим не пользуются, но в Персидском царстве люди отправляют послания, пользуясь этим. Вчера я выпустил голубя, чей дом на азиатском берегу, у верного мне человека. И если голубь долетит, то в тайной бухте на северном берегу Самоса с завтрашнего дня меня будет ждать корабль. Я знаю, что из города есть тайный ход.

Мелисс долго молчал. Я перестал писать, замерев с пером в руке.

Наконец Мелисс ответил:

— Ты предлагаешь мне предать родину и навлечь на неё войну ради мести.

— Я предлагаю тебе спасти дочь, — неожиданно жёстко ответил Гигес. — И самого себя. Город падёт очень скоро. И побеждённые будут наказаны.

Голос его стал умоляющим:

— Мелисс, ты великий философ. При дворе Артаксеркса ты можешь забыть о войне, о мирской суете и безбедно прожить жизнь, обогатив людей своей мудростью. Элладу скоро охватит пламя войны. Ты сам говоришь, что стало в ней слишком много несправедливости и беззакония.

Гигес затих, глядя на Мелисса. Мелисс опять долго молчал и наконец спокойно ответил:

— Царь царей потребует свободы за своё покровительство. И что выиграет Самос? Уж лучше пусть здесь правят демократы. Их строй любит сытые мирные времена и плохо переносит годы военных лишений. Так что всё ещё может поменяться и без помощи царя царей.

Гигес вздохнул и покачал головой:

— Демократы, которых приведут к власти афиняне, вряд ли тебя помилуют. Да и сами афиняне тоже. Перикл повезёт тебя в Афины на народный суд. А он тебя не пощадит. И если не о себе, то подумай о дочери, Мелисс.

Мелисс вздрогнул. Цепкий взгляд Гигеса заметил это. Он встал и пошёл к двери. В дверях он обернулся и сказал:

— Прощай, Мелисс. Я понимаю, что ты вряд ли покажешь мне, персу, выход из города. Но пока голубь летит, есть время подумать.

Мелисс ещё долго сидел, задумчиво глядя перед собой. Я боялся пошевелиться. Капля чернил упала на папирус, и я невольно охнул. Мелисс оглянулся на меня, встрепенулся, словно отгоняя сон, встал и направился к двери. Уже в дверях он бросил мне:

— А ведь он прав, Соловей. Тиманду нужно спасать.

* * *

В полдень следующего дня я вышел во двор из пыльной библиотеки — набрать воды. Стояла поздняя осень. Серые облака затягивали небо, и холодный ветер гнал по двору жёлтые листья. Я увидел на скамейке фигуры двух женщин. Они сидели близко друг к другу, закутанные в плащи, склонив головы, и о чём-то тихо говорили. Я сразу узнал их. Это были Тиманда и Ирина.

Проходя мимо них с тяжёлым кувшином, я остановился за их спинами перевести дух и, наверное, из любопытства подслушал разговор.

— Возьми, Ирина, — говорила Тиманда, протягивая небольшой узелок старухе. — Прости, что без твоего любимого сыра. Месяц уже как закончился, а нового взять негде. Только хлеб. Но это всё, что у нас есть для тебя.

Голос её был виноватым, словно она извинялась за что-то важное.

— Ничего, девочка, ничего... — Ирина взяла узелок дрожащими руками и прижала к груди, словно это было сокровище. — Спасибо тебе, Тиманда. Ты спасаешь меня. Каждый день молюсь за тебя Гере. Она тебя сохранит.

— Ох, Ирина, — вздохнула Тиманда, и в голосе её послышалась тревога. — Надеюсь, что сохранит... Времена наступили страшные. Отец каждый день приходит злой и усталый. Говорят, афиняне начали штурмовать стены. И корабль, что должен был забрать меня, не прорвался через их блокаду.

Она замолчала. Потом добавила тише:

— Но отец сказал, чтобы я готовилась к отплытию через пару дней.

Ирина медленно качнула головой:

— Значит, это наша последняя встреча, моя девочка... Ты уедешь, а я… — Она помолчала. — Я чувствую, что скоро спущусь к своим. Я уже старая, очень старая. Тело моё отказывается служить, кости ломит, по ночам кашель душит. Холод этой осени я, наверное, переживу, но зиму — уже нет.

В голосе её не было ни страха, ни горечи — только спокойная уверенность человека, который давно примирился с неизбежным.

— Знаешь, как говорила Сапфо — что в Аиде блуждают безвестными... — Она слабо усмехнулась. — Хотя, быть может, там я наконец увижу отца и мать.

— Брось, Ирина, что ты говоришь! — воскликнула Тиманда, и я услышал, как голос её дрогнул. — Живи! Ты ещё поправишься, вот увидишь. Я попрошу отца послать к тебе врача...

— Не надо врача, девочка, — тихо перебила её Ирина. — Врач не поможет. Это просто старость. Всему своё время.

Она помолчала, потом продолжила чуть громче:

— Ты уедешь, будешь жить. — Она вздохнула. — Подальше от этого Андреаса.

Тиманда вздрогнула. Я видел, как она инстинктивно обняла себя за плечи.

— Да, — прошептала она. — Рабы судачат, что опять видели его на нашей улице... Стоял на перекрёстке и смотрел на наш дом, не скрываясь. Словно высматривал, когда я выйду. Боюсь я его, Ирина. Очень боюсь.

Голос её дрогнул. Она сжалась, словно от холода.

Женщины помолчали некоторое время. Потом заговорила Ирина:

— Слушай меня, девочка. Уж коли это наша последняя встреча и я не увижу тебя больше в этой жизни, я хочу отдать тебе то, что мне дороже всего на свете. Возьми. Быть может, он тебя убережёт.

Она пошарила в складках своего платья и достала длинный кинжал. Я увидел, как на рукояти тускло отсвечивал драгоценный камень — большой, тёмно-красный, как застывшая кровь. Да и ножны у кинжала были очень дорогими.

— Что ты, Ирина! — Тиманда отшатнулась. — Он очень дорогой. Я не могу взять его. Убери, он тебе ещё пригодится.

Ирина покачала головой:

— Кому я оставлю этот кинжал? Бродячим псам? Нет. Лучше ты возьми его.

Она взяла руку Тиманды и вложила в неё кинжал, и зашептала:

— Это не просто кинжал. Это подарок самого фараона Египта — Амасиса, друга моего отца. Египетские жрецы читали над ним свои молитвы много дней и ночей, и теперь он защищает своего хозяина от беды. — Голос её дрогнул. — Мой отец подарил его мне перед тем, как уехал к персидскому сатрапу. Из той поездки он не вернулся.

Уже громче она продолжила:

— Кинжал защищал меня всю мою жизнь — через все беды, через голод, через унижения. И никто не посмел его отнять у меня. А теперь пришло время передать его тебе. Бери его, девочка. Клянусь памятью отца, этот кинжал убережёт тебя. Это всё, чем я могу отплатить тебе за твою доброту.

Тиманда молчала, глядя на кинжал в своих руках. Потом заплакала и обняла Ирину:

— Спасибо, — прошептала она сквозь слёзы. — Спасибо тебе, Ирина. Я сохраню его. И буду помнить тебя всегда.

Тут я переступил с ноги на ногу и перехватил тяжёлый кувшин.

— Кто здесь? — Ирина мгновенно развернулась в мою сторону.

За ней обернулась и Тиманда, вытирая слёзы. Я замер.

— Что ты здесь делаешь, Соловей?! — В голосе Тиманды прозвучала гроза.

Я опустил голову:

— Ничего. Я всего лишь вышел за водой. В библиотеке очень сухо.

— Афинянин! — воскликнула Ирина, и лицо её просветлело. — Ты вернулся к Мелиссу!

Она повернулась к Тиманде:

— Тиманда, держись Соловья. Он хороший человек, чистый. Он уже защитил тебя от Андреаса и защитит ещё, если понадобится. У меня чутьё на таких людей.

Она тяжело поднялась, опираясь на посох.

— Ну что же, раз мы с тобой попрощались, я пойду... Устала я очень. Дорога домой теперь кажется такой длинной... — Голос её ослаб. — Пусть вас хранят боги...

Мы проводили Ирину до выхода. Рябчик с почтением открыл ей калитку. Старуха вышла на улицу и пошла прочь, медленно, осторожно, постукивая посохом по камням мостовой. Холодный осенний ветер трепал её изношенный плащ.

Мы стояли молча, глядя ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Тиманда вытерла слёзы и повернулась ко мне:

— Я так и не отблагодарила тебя за помощь, Соловей. Даже не знаю твоего настоящего имени.

Я колебался. Мелисс велел мне молчать. Но ответил:

— Эвриптолем. Так назвали меня родители.

Она подняла голову и посмотрела на меня.

— Благодарю тебя, Эвриптолем. Мне жаль, что ты раб. Если когда-нибудь я стану твоей хозяйкой, я подарю тебе свободу. Клянусь Герой.

— Спасибо, Тиманда, — выдавил я.

Я чувствовал, как горят мои уши и кружится голова. Наверное, покраснел. Тиманда слегка улыбнулась.

— Иди, Эвриптолем, — сказала она мягко. — Я хочу побыть одна.

Я кивнул и понёс кувшин дальше, ругая прях, что сплели мне такую участь.

Глава 10

Вечером лучшие люди города собрались у Мелисса на симпосий. Мелисс сам призвал меня разливать вино, и я встал у стены с кувшином разбавленного вина — невидимый, как всякий раб на таком застолье.

Изысканными яствами в то голодное время дом Мелисса похвастаться не мог, и гостям подавали еду, которую в хорошие времена не дали бы и рабам. Но хорошего старого вина было вдоволь, и поначалу угрюмые гости молча пили его, как холодную воду в жаркий день. Постепенно вино развязало им языки, но разговор их не был весёлым.

— Где же спартанцы, обещанные Мироном? И сам он сгинул, — первым нарушил молчание рыжебородый Атрей, отбросив все ритуалы симпосия. Но похоже, никто и не собирался играть в коттаб или вспоминать оды Пиндара.

— Спартанцы уже не те, — ответил ему Кефалос, солидный горожанин с седой головой и блестящей лысиной. — Они и в лучшие времена не очень любили воевать так далеко от дома. А уж тем более за морем.

Кефалос сделал паузу, прихлебнув вина.

— Их главные союзники — коринфяне. А те продадут своих детей, если предложат хорошую цену. Они побаиваются, что афинский флот лишит их барышей от морской торговли в случае войны. Думаю, Мирона даже не выслушали до конца.

Атрей осушил свой килик и поднял руку за новой порцией. Я налил, чувствуя на себе его злой и пьяный взгляд. Атрей поднял его и громко сказал:

— За славу Эллады! Хотя от эллинов нам, похоже, нечего ждать хорошего.

Двумя глотками осушив килик, Атрей повернулся к Гигесу:

— А что сатрап Писсуфн так и не решился поддержать нас? Видимо, после нашей победы над Софоклом решил, что мы сами справимся. Или тоже испугался флота Перикла?

В его пьяном голосе звучала издёвка.

Гигес спокойно ответил, не изменив своей позы, полной достоинства:

— Царь Артаксеркс миролюбив. Поэтому и отказал Писсуфну в немедленном объявлении войны Афинам.

— А я думаю, что его просто веселит свара эллинов, — сказал Атрей. — Как и всех персов. Ты вот, Гигес, что делаешь на Самосе? Ты же варвар. Это не твоя война.

Гигес неожиданно весело засмеялся.

— Может, я тоже эллин, — повысив голос в тон Атрею, ответил Гигес, загадочно ухмыляясь. — И сражаться с Периклом у меня даже больше причин, чем у вас.

— Каких же? Поведай, — удивлённо сказал Атрей.

Гигес отставил чашу и шутливо продолжил:

— А что ты скажешь, если я назовусь внуком царицы Артемисии? Или внуком правителя Афин — Гиппия? Мой отец говорил, что я похож на деда. Я его наследник.

Он повернулся профилем, демонстрируя сходство с давно забытым тираном, которого никто из присутствующих не видел. Но мне его профиль показался до боли знакомым. И невольно я бросал на Гигеса взгляд в течение всего вечера, пытаясь вспомнить, где я его видел. Так и не вспомнил, а если бы мне кто-то подсказал, я бы решил, что он сумасшедший.

Все немного расслабились и посмеялись после слов Гигеса.

— Тогда у тебя мало шансов получить наследство. Афиняне теперь не подчинятся даже Гераклу, если он вдруг объявит себя их тираном, — со смехом вступил в разговор Кефалос. — Хотя Дарий обещал вернуть Афины Гиппию. Может, поэтому ты служишь персам.

— И при этом считаешь, что эллинский город должен принадлежать тебе, — зло сказал Атрей. — У вас, персов, жажда несправедливой власти в крови. Какой ты эллин!

Гигес гордо выпрямился и ответил на взгляд Атрея. Запахло враждой.

Поднял руку Мелисс. Я подошёл, налил ему вина в килик.

— Граждане, я пригласил вас снять напряжение последних дней в общей компании, а не призывать вражду. Её хватает там, где враг ломится в наш любимый город. Пожелаем же Самосу выстоять. Выпьем за него! За Самос! — сказал он своей неизменной скороговоркой.

Все выпили. Но напряжение не сходило. Симпосий явно не удавался. Мне вспомнился последний мой симпосий в палатке Перикла. Вино приносит не только веселье.

Кефалос угрюмо сказал, ни к кому не обращаясь:

— Самос сейчас как бык перед стаей волков. А пастухи разбежались…

— Не забывай о волках, которые сейчас сидят в темнице. Когда их выпустят, они потребуют не суда, а крови, — задумчиво сказал Стасагор. И добавил:

— Пора договариваться о сдаче с Периклом. Хотя бы убережём имущество от грабежа…

Все возмущённо загалдели. Стасагор поднял руку и сказал:

— Возможно, демократы призовут на суд зачинщиков этой свары. Но всех же они не накажут. Я, например, был среди заложников на Лемносе, когда свергли демократов. И вы, Атрей и Кефалос, тоже.

После его слов все затихли, потупившись. Все понимали, куда клонит Стасагор.

Слово взял Мелисс:

— Что ж, вины за собой я не вижу. Я защищал закон и Самос.

Мелисс вздохнул:

— Для всех нас нет хорошего решения. А для некоторых все решения, кроме бегства, возможно, смертельны.

Он оглядел присутствующих:

— Я пригласил вас ещё и для того, чтобы сообщить: завтра к северному берегу пристанет корабль, на котором можно ещё кого-то вывезти. Но он один, и ему ещё нужно как-то обмануть афинян, чтобы подойти к берегу… И, так как мест на корабле немного, прошу хранить это в тайне.

Все молча стали переглядываться, пытаясь принять сказанное.

Тогда вскочил Клеомед, самый молодой из аристократов:

— Граждане! Послушайте и меня! Сражаться никогда не поздно! Вспомните: спартанцы не смогли взять Самос, а их воины не чета афинским! На войне проигрывает тот, кто первым потеряет веру в победу! Мы показываем пример эллинам, того, что честь и закон сильнее страха, и боги помогут нам!

Взял слово Стасагор:

— Граждане, афинянам дорого обходится эта осада. Но и уйти они не могут. Считаю, что нужно начинать переговоры… Я сам пойду к Периклу. Мы ещё можем выторговать достойные условия мира. Самое время, потом будет поздно… Те же, кто желает уйти с Мелиссом, могут уйти.

Клеомед горячо добавил:

— Дайте мне оставшийся флот! Я соберу самых отчаянных граждан, мы прорвём афинскую осаду и уйдём из города! Даже если у нас не выйдет, мы отвлечём на себя афинский флот, и персидский корабль сможет подойти к берегу!

Дебаты длились ещё какое-то время. Решили вступить с афинянами в переговоры и дать Клеомеду флот. Про персидский корабль больше не вспоминали, понимая, что разговор про него требует тишины. Аристократы разошлись угрюмые и подавленные. Даже дар Диониса не имел над ними власти в тот вечер.

Стасагор остался. Лёжа на своём ложе и перекатывая остатки вина в килике, он долго молчал. Больше вина он не просил. Потом сказал задумчиво:

— Мелисс, хочу рассказать тебе историю.

Мелисс повернулся к нему и кивнул.

— Моя семья всю жизнь провела в изгнании, — продолжил Стасагор. — Я родился в какой-то рыбацкой деревушке, потому что мать была на сносях, когда родители бежали от Поликрата. Мы переезжали бесправными скитальцами из одного города в другой.Он громко допил остаток вина. Повисла пауза. Было слышно, как рабы сносили убранную посуду на кухню. Мелисс задумчиво его слушал. Мне показалось, что он уже знает эту историю. Но Стасагор продолжил:

— Отец хранил красивую бронзовую шкатулку. Помню, как я, ещё сорванцом, заглянул в неё. Он не стал меня бранить, а достал оттуда грязный мешочек и сказал: «Сынок, это земля с могилы твоего деда, кусочек Самоса — нашей родины. Каждый день я молю Геру о том, чтобы она помогла нам вернуться». А когда мы вернулись, он плакал, высыпая этот мешочек на могилу деда.

Голос его дрогнул:

— И теперь ты предлагаешь мне снова покинуть родину и предать мечту отца.

Мелисс, не изменив позы, тихо ответил:

— Наши отцы покинули Самос, спасаясь от тирании Поликрата. Вернёмся и мы.

Стасагор выпрямился на ложе и покачал головой:

— Демократия — не тирания. В Афинах много аристократов. Сам Перикл — аристократ.

Он неожиданно посмотрел в мою сторону и сказал, криво ухмыляясь:

— Не правда ли, Эвриптолем?

От неожиданности я вздрогнул. Отпрянув от стены, опустил кувшин на пол.

— Да, — тихо ответил я. — Перикл принадлежит к древнему роду.

Стасагор кивнул, торжественно посмотрев на Мелисса:

— И аристократы, по сути, правят Афинами. Они внушили демосу, что воля большинства главенствует над всем, а сами управляют этой волей, как кормчий управляет неприметным веслом, заставляя корабль идти по курсу.

Мелисс, мельком взглянув на меня, тихо возразил ему, не изменив тона:

— Народ должен держаться законов, как своих стен. Это значит, что для того, чтобы изменить их, нужно приложить немало усилий. Как бы твой кормчий ни крутил своим веслом, против ветра корабль не пойдёт.

Потом он посмотрел Стасагору в глаза и выпалил скороговоркой, зло и отчаянно: — Нищее большинство своей волей будет подавлять зажиточное меньшинство, если его не ограничить — силой, законной и не очень, — или не прикормить деньгами. Перикл кормит свой демос налогом с союзников. А чем будешь кормить ты?

Таким я его видел впервые.

Стасагор, не опустив глаз, так же зло ответил:

— На Самосе у меня много земли. И я надеюсь ее отстоять. А чем я буду кормить семью в изгнании?

Мелисс вздохнул и отвернулся:

— Стасагор, я пока не пойму, чего ты от меня хочешь. Но мне сдаётся, что твой сын Андреас не разделяет твоих миролюбивых настроений. Да и афинянам и нашим демократам вряд ли понравились его подвиги.

Стасагор вздрогнул и поник на своём ложе. Долго молчал, глядя в пустую чашу. Потом поднял голову и тихо, но твёрдо сказал:

— Андреас... Он не сдастся. Но остальные... моя семья, горожане — они могут выжить, если я договорюсь с Периклом.

Стасагор встал со своего ложа, слегка пошатываясь.

— Я устал от дискуссий, — сказал он, собираясь уходить. — Завтра я иду к Периклу договариваться о судьбе Самоса. И чтобы Перикл не вздумал убить или взять в плен стратега Самоса, я хочу, чтобы ты вывел Эвриптолема на стену.

Мелисс помолчал. Потом кивнул:

— Да. Он будет там. Я сам его приведу.

Стасагор пошёл к выходу. Остановившись у двери, обернулся:

— Мелисс... ты мой старый друг. Прости…

Мелисс взглянул на него и тихо ответил:

— Мы оба делаем то, что должны.

* * *

Стасагор и Атрей вышли из западных ворот — вернее, из развалин и баррикад на их месте, едва поднялось ленивое осеннее солнце. Они прошли расстояние в половину полёта стрелы и, объявив афинянам о своей цели, встали в ожидании.Я стоял на остатках стены рядом с Мелиссом, с удивлением рассматривая поле белых шатров, раскинувшееся передо мной. В последний раз, когда я стоял здесь же, готовясь шагнуть в Аид, этот лес был в три раза меньше. Накатили воспоминания. Я опять услышал крик Макара и увидел блеск статуи далёкого храма.

Из афинского лагеря вышли два стратега. В одном из них, по неизменному шлему на голове, я узнал Перикла. Они встретились посередине. Со стены их разговор не был слышен, но жесты были видны хорошо. Обменялись приветствиями. Первым заговорил Стасагор. Его властно перебил Перикл. Затем Перикл что-то долго говорил. От каждого его слова гордые плечи Стасагора никли, и его голова всё ниже и ниже клонилась к земле. Потом заговорил Атрей — горячо, размахивая руками, указывая то в небо, то на храм Геры, то на афинян, то на город за своей спиной. Перикл слушал неподвижно. Потом что-то сказал — коротко и жёстко. И афинские переговорщики развернулись, пошли обратно к своим. По тому, как шли Стасагор и Атрей — медленно, с опущенными головами — было ясно, что новости они несут тяжёлые.

Я посмотрел на Мелисса. Все-таки я был обязан жизнью этому человеку. Причем два раза. Но как мне отдать этот долг?

Он смотрел на переговорщиков, лицо его было спокойным, но рукоять своего меча на поясе он сжимал до дрожи в пальцах.

Пройдя мимо ожидавших воинов, они поднялись на стену к Мелиссу. Стасагор сказал, отвернувшись к афинскому лагерю:

— Перикл прекратит осаду и не будет грабить город при следующих условиях.

Он сделал паузу:

— Во-первых, мы должны открыть все ворота, отойти от стен и сложить оружие на площади.

— Во-вторых, мы должны освободить демократов и афинских пленников. На это он даёт сутки.

Стасагор замолчал. Мелисс ждал. Но наконец, не выдержав, спросил:

— Это же не всё... Что ещё?

— Ты прав, Мелисс, есть ещё условия, и они гораздо жёстче, — ответил Стасагор, тяжело вздохнув. — Ты и Эвриптолем должны прямо сейчас идти в афинский лагерь. И ты, Мелисс, предстанешь перед судом народного собрания в Афинах.

Мелисс прикусил губу. Все застыли. Наконец Мелисс медленно снял шлем и меч. Протянул их Атрею:

— Во всяком случае, это будет суд. Возьми, Атрей. У меня нет сыновей. И позаботься о Тиманде.

Атрей зажмурился и отвернулся. Руки его дрожали, когда он брал оружие.

Три гордых воина с поникшими головами. Я понимал, что они враги, но они великие воины, непобедимые в открытом бою. Бешено застучало сердце, и к горлу подкатил ком. И я крикнул:

— Мелисса казнят в Афинах.

Все повернулись ко мне. Стасагор нахмурился и негромко сказал, оглядываясь на воинов внизу под стеной:

— Афинянин, нам не нужны твои советы. Сейчас ты пойдёшь к своим.

Я посмотрел на Мелисса. Он посмотрел на меня. В его взгляде я прочитал благодарное удивление.

Я сделал вдох и сказал негромко:

— Мелисс должен бежать. Ведь есть туннель и корабль.

Стратеги затихли и уставились на меня. И вдруг Атрей удивлённо и радостно поднял брови:

— А он прав! Клянусь Герой! …К Аиду Перикла! Отпустим его племянника, когда сами уйдём из города. Побудешь заложником, афинянин.

Я не ожидал этого. Лагерь афинян был так близко, но всё так же недоступен. Ещё раз отчаянно взглянул в глаза Мелисса. Он сочувственно вздохнул:

— Глупый поступок, Эвриптолем, но благородный, — тихо сказал он.

Глава 11

В этот момент внизу зашумела толпа воинов, ожидавшая итогов переговоров.

— Стасагор! — кричали снизу. — Что сказали афиняне?

Стасагор подошёл к краю стены. Я посмотрел вниз. Утреннее солнце играло на копьях и щитах самосских воинов. А их лица, почти у всех, были полны какой-то отчаянной решимостью.

Стасагор поднял руку. Толпа воинов затихла. В повисшей тишине было слышно лишь позвякивание доспехов.

— Слушайте, граждане!

Он говорил громко, чётко, чтобы слышали все:

— Мы должны открыть ворота, отойти от стен и сложить оружие на площади!Толпа загудела.

— Мы должны освободить демократов и афинских пленников!

Гул стал громче.

— На это они дают нам сутки!

Кто-то крикнул снизу:

— А что за это? Что они сделают с нами после того, как мы сложим оружие?

Стасагор сделал вдох:

— Мы должны срыть стены.

Стон прошёл по толпе.

— Мы должны дать гражданство безземельным и выпустить демократов, и дать полную власть народному собранию.

Кто-то выругался.

— Мы должны выплатить дань в двести талантов. Пятьдесят сейчас, сто пятьдесят позже.

Вздох прокатился по рядам.

— А также позже мы должны будем возместить убытки Афин в этой войне, которые они ещё оценят. Но уже сейчас эта сумма близка к тысяче пятистам талантов.

Мёртвая тишина. Потом кто-то сказал хрипло:

— Наши дети всю жизнь будут драться за корку хлеба с рабами — и всё равно не выплатят таких денег.

Стасагор продолжил:

— Чтобы возместить часть этой суммы, афиняне заберут наш флот. Кроме десяти триер. Если мы выполним эти условия, — закончил Стасагор, — город не станет военной добычей афинских воинов.

Повисшую тишину разорвал возмущенный низкий, как у быка голос.

— Город и так станет их добычей! Да они забирают в рабство целый город! — прогудел седой крепкий воин, оглядываясь вокруг в поисках поддержки. Это лицо мне было знакомым — я видел его на площади в день нашего пленения.

— Если не будет флота, милетцы нас запрут навсегда на острове, — высоким голосом крикнул другой, — мы даже рыбу не сможем ловить, не то что торговать.

Толпа зашумела.

— Какая торговля? Без стен нас сможет ограбить любой пират! Даже урожай не сохранить.

Вскоре общий гул толпы перекрывал все отдельные крики — кричали все.

Стасагор с досадой сжал губы и оглянулся на стратегов. На его лице я прочитал растерянность.

В этот момент на баррикаду у ворот вскочил молодой аристократ Клеомед.

— Самосцы! — крикнул он так громко, что толпа тут же затихла. Воины повернулись к нему.

Он продолжил:

— Вспомните, что изображено на монете Самоса! Корабль! Наши деды держали в страхе побережье этого моря! Чем мы хуже них? Самосцы — лучшие моряки в этом море! Кто отнимет у нас наши корабли?

Толпа загудела одобрительно.

—Те, кто не желает всю оставшуюся жизнь отдавать афинянам последнее! Сядем на корабли! Ударим по врагу! Прорвём блокаду! Уйдём в море!

— Да! Веди нас, Клеомед! — крикнул молодой высокий воин, стоявший возле баррикады.

Рёв одобрения прокатился по толпе. Голоса кричавших были молодые и звонкие.Рядом с Клеомедом на баррикаду вскочил Андреас — огромный и яростный, как Аякс. Он поднял руку, и толпа снова затихла.

— Самосцы! Мы ещё можем сражаться! Пусть Клеомед прорывает блокаду! Но корабли всех не увезут! А мы что — останемся сидеть и ждать, пока афиняне ворвутся в город?!

Он стукнул кулаком в доспех на груди и указал рукой в сторону афинян:

— Пока в гавани будет заварушка, ударим по машинам афинян! Сожжём их! Без этих проклятых таранов они не возьмут город за год!

Гул одобрения прокатился по толпе. Теперь кричала не только молодёжь.

— Он прав! Хватит сидеть за стенами. Уничтожим тараны, — громко крикнул крепкий воин в добротном доспехе. Я опознал в нём кузнеца, клеймившего нас, как баранов.

— Скоро зима! Море закроется, и если афиняне тут застрянут, будут голодать, как и мы. Тогда мы ещё посмотрим, кто кого! — поддержал его старик рядом.Клеомед опять закричал, приложив руку к груди:

— Андреас! Клянусь Герой, что если мы прорвёмся, мы приведём на помощь кого угодно, хоть Сциллу с Харибдой!

Толпа взревела:

— Да! Будем сражаться!.. К Аиду афинян!.. Самос не сдастся!.. — слышались выкрики сквозь общий возбуждённый гул.

А рядом со мной стояли Стасагор, Мелисс и Атрей — угрюмые, с потупленными взорами. И они уже не были стратегами Самоса. И знали, что бой уже проигран.

* * *

К вечеру в доме Мелисса, куда я опять вернулся рабом, всё было готово к отъезду. Мелисс и Тиманда отправлялись в изгнание налегке, взяв лишь второе платье и деньги, а также с десяток книг в отдельной котомке.

Выбирая книги, Мелисс провёл в библиотеке три часа. Я и Филин помогали ему находить их. С особым вниманием он уложил драгоценный свиток Гераклита.

Выйдя из библиотеки, Мелисс велел Тетереву собрать всех рабов во дворе. Рядом с ним стояла высокая седая женщина. Именно она вела горожанок к храму Геры, перед тем как самосцы напали на наш лагерь. Мелисс поднял руку, и когда все затихли, повернулся к женщине и сказал:

— Каллиста, я посвящаю всех своих рабов, кроме одного, храму Геры! — произнёс он торжественно.

Женщина кивнула головой и ответила красивым голосом:

— Мелисс! Теперь они под покровительством матери богов, и злая воля людей бессильна над ними! Да одарит тебя Гера своей благодатью!

— Тому, кого в этом доме называли Соловьём, за то, что он защищал честь моей дочери и этого дома, я возвращаю его имя — Эвриптолем — и дарую свободу без всякого выкупа. И пусть Гера будет моим свидетелем.

— Другого раба, по имени Филин, я передаю в храм, вместе с библиотекой, при которой он должен состоять до конца своих дней.

После его слов моё сердце забилось в груди, и закружилась голова. Рабы вокруг тоже светились счастьем.

— Быть рабом храма — это лучшая участь. Сама Гера нас будет защищать и кормить. Теперь нас никто не продаст на рынке, — сказал, счастливо улыбаясь, грузный Тетерев, объясняя другим смысл произошедшего.

— Нас ждёт спокойная старость, — прошептала старая Синица.

Ко мне подошёл Филин и обнял.

— Поздравляю тебя, Эвриптолем. Ты светлый человек, и Ахурамазда поддержал тебя.

— Филин, я буду молить Геру, чтобы она поддержала и тебя. Теперь ты под её защитой.

— Лучше попроси её отпустить меня домой, — грустно сказал Филин.

Кухарка Сова подбежала к Мелиссу и поцеловала его руку. Потом обняла Тиманду. Вслед за ней домочадцы несмело потянулись к бывшим хозяевам и наперебой стали неумело высказывать слова благодарности. Все смеялись, обнимались и плакали.

И ликование остановилось, лишь, когда на пороге дома показались Атрей и Гигес.

— Пора, Мелисс, — быстро сказал Атрей. — Началось. Выдвигайтесь в туннель первыми. Старайтесь не привлекать внимания. Через некоторое время я пущу за вами следующую группу.

Мелисс молча кивнул. Вручив мне котомку с книгами, он указал нам с Тимандой в сторону выхода. Мы двинулись.

Неожиданно перед нами встал Филин:

— Хозяин... возьми меня с собой.

Мелисс посмотрел на него долгим взглядом. Потом обнял Филина и сказал своей скороговоркой:

— Нет, Филин, на корабле мало мест… Прощай, мой друг. Библиотека теперь твоя. Ты один знаешь цену этим книгам. Да сбережёт тебя Ахурамазда.

Филин ответил ему:

— Спасибо, Мелисс. Пусть Светлый Творец и тебя не покинет. И ты прощай, Эвриптолем. Пусть жизнь твоя будет долгой. Оставайся таким же честным, и ты пройдёшь по мосту Чинват, когда придёт твой час.

Попрощавшись и пожелав благословения богов всем домочадцам, наш маленький отряд направился к выходу из дома. Женщины зарыдали.

На выходе я оглянулся. Филин стоял посреди двора с грустной улыбкой. Больше его я не видел, хотя бывал на Самосе позже. Может быть, он вернулся домой.

* * *

Завернувшись в плащи, мы пошли быстрым шагом по пустынным улицам вверх по склону. Было холодно. Вечерние сумерки постепенно сменяла ночная темень, но мы не зажигали огней.

Остановившись на перекрёстке, с которого хорошо была видна гавань, мы несколько мгновений смотрели на развернувшуюся там драму.Ночная атака Клеомеда оказалась ожидаемой для афинян. Когда самосские корабли отвалили от берега, их уже ждали. Двадцать кораблей против сотни афинских. Они сражались отчаянно, не жалея себя и забыв о правилах: самоубийственно бросали корабли в лобовые атаки, пытаясь расчистить путь остальным, бросали усиленные абордажные команды на триеры афинян, стараясь обездвижить их.

Но силы оказались слишком неравными. Огни афинских костров на берегу гавани выхватывали из темноты обломки мачт и загнутые хвосты тонущих кораблей. Один за другим самосские корабли тонули, вспоротые афинскими таранами. С нашего места были слышны их глухие удары и крик гребцов, тонущих в холодных волнах. А с берега доносился плач — самосцы наблюдали, как в их родной гавани тонет вместе с кораблями последняя надежда на победу на море.

— Клеомед не вернётся в Самос, — тихо сказал Мелисс.

Я посмотрел на него. Лицо его было спокойным и грустным.

— Но не зря, — вдруг добавил Гигес, с мрачным удовлетворением посмотрев на вечернюю зарю.

— Похоже, афиняне опять всё проспали. И забыли, что на стену можно не только залезть, но и слезть с неё. – ухмыльнувшись, ответил Мелисс.

Там, у западных ворот, огонь зари был как будто ярче, а в ночном небе поднимался столб дыма. Воспользовавшись тревогой, отряд Андреаса, похоже, сумел зажечь творения механика Артемона.

— Идём. Нужно торопиться, — сказал Мелисс, запахивая плащ. Мы двинулись дальше.

— Смотрите! — восторженно крикнула отставшая Тиманда, указывая рукой на гавань. — Они прорвались!

Мы оглянулись на гавань. Три самосских триеры, проскочив мимо увязших в таранных и абордажных схватках кораблей, поймали ночной бриз развернутыми парусами и уходили в море. Мелисс улыбнулся. Несколько афинских триер пустились в погоню, но, скорее всего, без результата, так как самосские корабли уже шли под парусами и отличались особо быстрым ходом. А мы двинулись дальше.

* * *

На одной из улиц дорогу нам перекрыла толпа с факелами. В первых рядах я сразу узнал молодого демократа Гиппия, делившего недавно со мной камеру темницы, а за ним — других узников, видимо, уже бывших. Их лица в мерцающем свете факелов были искажены яростным возбуждением и оттого казались почти неузнаваемыми, но это были они.

Вместе с бывшими узниками в толпе было много горожан, вооружённых чем попало, попадались и воины.И клянусь Афиной — на мгновение в глубине толпы я разглядел лицо Стасагора.Я не ошибся: Мелисс тоже его увидел. Их взгляды встретились — на миг, не больше.Стасагор отвернулся первым и скрылся в задних рядах. Мне стало ясно, кто выпустил демократов.

— Бежим! — прошептал Мелисс. — Направо.

Мы свернули в сторону и побежали.

— Это Мелисс! Мелисс бежит! Хватайте их! — Толпа рванула за нами, как гончие за зайцами.

Мы бежали изо всех сил, петляя по улицам. Но и преследователи не думали отставать. Вскоре, шагов через двести, завернув в переулок, мы оказались у старой стены дворца Поликрата с небольшим проёмом, за которым темнела чаща заброшенного сада. Мелисс остановился. Схватив Тиманду за плечо, он горячо зашептал, задыхаясь от быстрого бега:

— Тиманда, слушай внимательно. Бегите через сад к святилищу Артемиды. Держитесь стены слева. В святилище — вход в туннель. Выходите из города и ждите Атрея.

Взглянув в глаза Тиманде, он прикоснулся к её подбородку и сказал тихо:

— Храни тебя Гера, Тиманда.

— Нет, отец! — Тиманда бросилась к нему, обхватила руками и прижалась всем телом молча, как маленькая девочка. Мелисс обнял её в ответ.

В этот миг нас осветил факел преследователя, выскочившего из-за угла. Мелисс отстранил дочь и бросил суровый взгляд на меня и Гигеса:

— Эвриптолем, Гигес, спасите мою дочь!

— Бегите! — рявкнул он, вытаскивая меч из ножен.

Я и Гигес подхватили Тиманду и понесли сквозь колючую чащу заросшего сада. За спиной слышались крики и звон металла рукопашной схватки. А мы бежали сквозь чёрные заросли, спотыкаясь о корни и раздирая лица ветками. Вскоре шум за спиной затих…

Наступила ночь, и единственным источником света, освещавшим нам путь в этой чаще, стала луна. Преследователи, сунувшись было за нами, скоро отстали. Подхватив под локти, мы несли обмякшую Тиманду, держась полуразвалившейся стены сада.Наконец, с трудом найдя неприметную дверь в стене, мы вошли в маленький храм, примыкавший к ней. Храм представлял собой небольшую квадратную комнату шагов пять в длину и ширину, в центре которой стояла старинная деревянная статуя — грубая и потрескавшаяся от времени. Лук, прислонённый к её основанию, указывал на то, что это богиня Артемида. Слева от статуи горела маленькая масляная лампа. Главная дверь в храм была распахнута. У дальней стены я разглядел узкое отверстие в полу. Деревянный щит, видимо, прикрывавший его, был отброшен. Всё указывало на то, что Атрей уже вошёл в туннель и очень торопился.

Глава 12

Гигес зажёг заготовленный факел от одной из ламп, и мы спустились в щель. Несколько ступеней вниз вывели нас в очень узкий коридор с острым потолком из каменных плит. Через двадцать шагов мы наткнулись на распахнутую дверь, закрывавшую доступ из туннеля в город. За ней шёл квадратный коридор в три шага шириной. Вот только вдоль правой стены, почти до половины ширины туннеля, темнела большая щель, по дну которой где-то глубоко звонко журчала вода. Мы пошли, инстинктивно вжав головы в плечи, стараясь держаться левой стороны. Впереди с факелом шёл Гигес, за ним — я, волоча за руку, словно ребёнка, безразличную ко всему Тиманду.

В туннеле не было ни боковых ходов, ни почти поворотов, и оттого он казался бесконечным. Это было жутко и ни на что не похоже. Темнота, прохлада и журчание Стикса по дну пропасти…

Вдруг Гигес остановился. Впереди мерцал свет другого факела. Мы осторожно приблизились и увидели трёх человек. Дальше всех, с факелом, стоял Андреас. Похоже, его вылазка закончилась не так успешно, как мы решили, и он отступал из города. Ближе к нам стояли два гоплита в окровавленных доспехах, с обнажёнными мечами. Они ещё не остыли от недавней битвы, и их яростные глаза оценивали угрозу, исходящую от нас.

Наконец Андреас громко спросил:

— Гигес, это ты?

Голос его эхом прокатился по туннелю.

— Да, это я, — ответил Гигес.

— Кто там ещё с тобой? — продолжил Андреас.

— Здесь Тиманда и раб Мелисса. Сам Мелисс погиб. Мы пытаемся выбраться из города. Улицы полны демократов, — сказал Гигес, осветив факелом наши лица.

— Гигес, а как ты здесь оказался? Путь через тайный туннель известен только самосским стратегам, и перс уж точно не должен знать про него. — Голос Андреаса звучал угрожающе.

— И что с Тимандой? Почему вы тащите её как пленницу? — Угроза в голосе стала явной.

Тиманда, услышав его голос, прижалась к стене.

— Вы с этим афинянином убили Мелисса? А может, это ты, Гигес, выпустил демократов? Только персидская змея способна на такое предательство!

С того мига время потекло, как смола по сосне в жаркий день. По еле заметному кивку Андреаса ближайший к нам воин с криком бросился на Гигеса. Гигес стремительно выхватил нож, прикрылся от удара факелом, нырнул под руку гоплита и полоснул его по открытой шее. Острый меч гоплита срезал факел Гигеса, и его горящая часть, отскочив от правой стенки туннеля, полетела вниз, в канаву с водой, где с шипением потухла. Гигес толкнул оседающего воина и вместе с ним упал под ноги следующего, резанув его ножом по щиколотке, под поножный доспех. Воин подскочил на месте, оступился и с диким криком рухнул в канаву.

В следующий миг Андреас вонзил меч в левое плечо Гигеса. Он бил правой рукой, но в тесноте туннеля зацепился локтем за стену и смазал удар, направленный в сердце. Это и спасло Гигесу жизнь.

Я увидел, что левая рука Андреаса с факелом оказалась вытянута и отставлена в сторону. Не думая, я с размаху ударил по ней кожаной котомкой с книгами — единственным моим оружием. Хвала Гере, длины лямки хватило. Факел выпал из руки Андреаса и упал в канаву.

Андреас потянулся за ним и сместил вес. Гигес воспользовался этим и дёрнул его за ремень, и Андреас полетел в канаву вслед за потухающим факелом.Мы оказались в полной темноте.

Такой темени я не ощущал ни до, ни после. В сердце яростно забилась птичка, а мысли замелькали, как ласточки перед грозой. Хотелось бежать, но я не знал, где вход и где выход. Ещё я страшно боялся упасть вслед за Андреасом. Я повёл дрожащей рукой в сторону и нащупал шершавый и влажный камень стены, прижался к ней спиной и стал слушать.

Стон Гигеса слева, дыхание Тиманды справа, журчание воды внизу. «Когда идёшь из города, вода журчит справа, держись за стену», — вспомнил я слова Ирины. Да, стена слева, вода справа, всё просто.

— Соловей, ты где? — послышался испуганный шёпот Тиманды.

— Я здесь, осторожно, — ответил я и ощутил тяжесть котомки в своей руке. Я протянул руку на голос Тиманды. Наши руки встретились.

— Эвриптолем, помоги. Я ранен, — послышался слабый голос Гигеса.

— Идти сможешь?

— Да.

— Тогда вставай и держись за мои плечи. Тиманда, держись за котомку и за стену слева.

Я помог Гигесу подняться. Осторожно мы переступили через тело убитого воина и пошли. Целую вечность я вёл своих спутников сквозь чёрную мглу. «Вода журчит справа, держись за стену» — слова Ирины, как нить Ариадны, толкали вперёд, шаг за шагом.

Завораживающий голос Ирины пел в моей голове, повторяя эти слова как заклинание, а страх крепко сжимал сердце. Гигес глухо стонал мне в ухо, и я чувствовал, как его кровь течёт по моей спине. Плечо натёр узкий ремень котомки, за который держалась притихшая Тиманда.

Иногда я останавливался перевести дух. И тогда казалось, что тишина — живая, плотоядная, обнимает нас со всех сторон и пытается поглотить. Казалось, ей это удаётся, и мы уже часть этой мглы и тишины. И тогда я запел. Глупую весёлую песенку про козлика и Геру, которую подслушал на кухне Мелисса. Потом я пел всё подряд — торжественные оды, народные песни, напевы гребцов, всё, что мог вспомнить. Тьма отступила.

Вскоре мы наткнулись на ступень. За ней туннель стал уже и ниже. Я заметно устал и уже не пел. В какой-то момент Тиманда захныкала, совсем как маленькая девочка.

— Всё хорошо, Тиманда. Ирина проходила этот туннель по два раза в день. Так неужели мы не сможем? — успокоил я её. — Мне кажется, я уже вижу свет.

Я врал ей: света не было, или он мне только казался. И когда я действительно увидел какое-то серое пятно на чёрном фоне, то не обратил на него внимания. Но с каждым шагом пятно росло в размерах и становилось чётче. Я боялся поверить своим глазам, но вскоре сомнения ушли. Перед нами зиял серый квадрат. Я остановился. Силы покинули меня совсем.

— Выход. Мы спасены, — прошептал я. — Хвала Гере.

* * *

Мы выползли на освещённый луной и поросший лесом склон у небольшого озера, от спокойной глади которого отражалась полная луна.

Гигес со стоном рухнул на землю. Я склонился над ним, чтобы осмотреть рану, из которой сочилась кровь. Оторвав полу плаща, я долго возился, пока неумело перевязывал её, стянув как можно сильнее.

И в этот миг мощный удар в ухо опрокинул меня на землю. Луну, которая на миг мелькнула перед глазами, закрыло яростное лицо Андреаса. Он сел на меня сверху и обхватил моё горло своими мощными руками.

Оглушённый ударом, я почти не сопротивлялся. Все мои усилия были направлены лишь на то, чтобы как-то оттянуть эти руки и попытаться сглотнуть. Тьма наползала с краёв зрения. «Я умираю, — подумал я. — Опять… Вот так. На склоне холма, в двух шагах от свободы».

И Андреас задушил бы меня тогда.

Его остановила Тиманда. Кинжалом Поликрата она ударила его в спину. Удар получился неуверенным и слабым. Он не пробил панцирь, но, соскользнув с него, сильно порезал руку Андреаса. От ожога боли и неожиданности Андреас ослабил хватку. Тиманда попыталась ударить ещё, но получилось совсем слабо. Наконец, отшвырнув кинжал, она зарыдала.

— Оставь его, Андреас. Он ни в чём не виноват. Отец мёртв. Мой отец мёртв, Андреас. Хватит смертей, — прокричала она сквозь слёзы.

Андреас, не сводя с меня глаз, прорычал:

— Тиманда! Он враг. Он убил твоего отца. Он выпустил демократов. Он хотел убить меня в туннеле.

— Он не убивал отца. А демократов выпустил Стасагор, твой отец, — крикнула в ответ Тиманда.

— Что ты несёшь? — Андреас развернулся к ней.

— Андреас, поверь ей. Она не врёт, клянусь светом Ахура-Мазды. Твой отец решил сдать город Периклу, — прохрипел Гигес, лёжа на земле.

Отпустив меня совсем, Андреас поморщил лоб и замотал головой.

— Я вам не верю. Вы спасаете свою жизнь. Тиманда, они запугали тебя.

— Настолько, что я стала их защищать, — с горькой иронией сказала Тиманда. — Они обещали отцу вывести меня из города. А ты, Андреас, чуть всё не испортил…

Андреас вздрогнул от её слов и как-то недоумённо посмотрел на Тиманду. Меня он отпустил, потом слез с меня и отошёл в сторону, настороженно вглядываясь в костры.

Из туннеля появился Атрей во главе группы беглецов. Тиманда бросилась к нему и зарыдала, не в силах больше сдерживать отчаяние. Затем сквозь слёзы рассказала ему про наши злоключения. Андреас подошёл поближе и прислушался к её сбивчивому рассказу.

Услышав имя отца, Андреас вздрогнул, как будто его обожгли. Долго стоял молча, а потом сел на землю, тяжело, как падает срубленное дерево. Голову он опустил и больше её не поднимал.

Заметив это, Атрей нахмурился, но продолжил помогать беглецам покинуть туннель. Беглецов было около сотни. Было много женщин и детей. Когда последний беглец покинул туннель, Атрей подошёл к Андреасу и положил руку на плечо.

— Андреас, ты великий воин и не в ответе за своего отца. Идём с нами, — сказал он. — Мы будем сражаться. Против афинян и против тех, кто предал Самос. И твой меч нам нужен.

Андреас поднял голову, посмотрел в ночное небо. Хныкнул ребёнок, и мать зашипела на него в ответ. Андреас взглянул в сторону беженцев и молча кивнул Атрею, упрямо сжав губы.

Я поднялся с земли. Атрей хмуро посмотрел на меня и отвернулся. Я понял, что теперь полностью свободен. Подошёл Гигес.

— Спасибо, Эвриптолем. Ты добрый человек. И на стороне Ахура-Мазды. А я теперь твой должник и буду молить Создателя помочь мне его отдать, — сказал он мне на прощание. Затем добавил, загадочно ухмыльнувшись, коснувшись пальцем моего запачканного плеча. — Думаю, мы ещё свидимся. Ты ведь помазан моей кровью.

Беглецы, подобрав раненого Гигеса, скрытно двинулись мимо афинских патрулей, чьи костры мерцали за лесом, вниз, через долину, к чужому кораблю, который увезёт их в чужую страну.

Повесив на плечо котомку с книгами Мелисса, я зашагал к одному из афинских костров, воздав хвалу Гере за то, что она уговорила Мойр не рвать мою нить. Впереди меня ещё ждал долгий ночной допрос и недоверчивые расспросы товарищей. Но я и не думал тогда, что узор моей судьбы богини Мойры ещё сплетут с узорами судеб Тиманды и Гигеса.

* * *

Утром обескровленный Самос сдался. Целый день мы смотрели на гору оружия на площади, а самосцы подносили ещё. Они складывали его — медленно, как будто каждый меч весил втрое больше обычного. Мужчины хмуро молчали. Женщины всхлипывали.

Город вскоре должен был лишиться стен, флота и выплатить большую дань. Об этом объявили тут же на площади, вскользь, между торжественными речами о том, что Самос возвращается в Морской союз, и все жители острова равны в своих правах. Объявили, что в гавани Самоса разместятся двадцать триер с афинскими экипажами. Содержание этого флота возложили на город. Я слушал эти объявления и не разделял радости своих товарищей. Почему-то было горько. Я понял, что возненавидел войну.

В огромном храме Геры, под сводами которого порхали птицы и пахло ладаном, появилась бронзовая статуя богини Афины. Её торжественно установили под личным надзором Перикла. Статная Каллиста, жрица храма, вышла навстречу, поклонилась — и сама поднесла дары новой обитательнице. Позже Гиппий, самосец, поведал, что дары эти завяли и загнили на следующий день, а небольшое землетрясение, которого почти никто не заметил, уронило статую Афины. А по старой деревянной статуе Геры, густо смазанной льняным маслом, вдруг пробежала глубокая трещина.

— Говорят, Гера прокляла нас и покинула Самос, — печально сказал демократ Гиппий.

Помню, как после богослужения мы осматривали богатства храма, сложенные у его стен. Лакедемоний, остановившись у одной из картин, поведал такую историю:

— Мост на картине строил родич моего деда, Мильтиад. Когда скифы погнали Дария из своих степей, их послы явились к эллинским тиранам подвластных Дарию городов. Те охраняли этот мост через Истр, сооружённый ими же из кораблей. Скифы просили разрушить его, для того чтобы отступавшее войско Дария навсегда осталось за рекой. Мильтиад, тогда тиран Херсонеса, был среди тех, кто стоял за совет скифов; но были и противники. Они считали, что с гибелью Дария падёт и их власть. Поэтому эллины не договорились и разобрали лишь половину моста. И когда подошло разбитое персидское войско, мост быстро восстановили. Скифы тогда усмехнулись: «Нет рабов преданнее эллинов». Но они ошиблись. Эллины готовы умереть за своё первенство. Но уступить его не готов никто. Даже ради Эллады.

Мне казалось, что я понял Лакедемония тогда. Но истинное осознание его слов пришло ко мне гораздо позже.

В храме я встретил Тетерева. Он мёл пол во дворе и выглядел вполне удовлетворённым. Увидев меня, он обрадовался, но подойти не решился, а потом и совсем отвернулся. Я тоже не стал смущать ни его, ни себя.

А самосский демократ Гиппий рассказал мне, как славно умирал Мелисс. Своим мечом он сразу убил двух нападавших, а ведь он был уже немолод. После этого демократы обступили его, долго не решаясь на атаку. Когда дротик пронзил грудь, он лишь опустил меч, посмотрел на небо и тихо прошептал последние слова: «Помимо Бытия нет ничего».

На эту войну было призвано много афинских граждан. Слишком много. Возможно, стратеги Афин опасались близких к Самосу персидских берегов. Или того, что могущество этого острова, державшего когда-то в страхе всё Эгейское море, ещё не совсем иссякло. А может, они ещё не до конца осознали силу своего флота. Я склоняюсь к тому, что они её осознали и им не терпелось показать её теперь всей Элладе на примере маленькой победоносной войны. Но после этого похода многие граждане в Афинах стали считать войну не очень опасным занятием, чем-то вроде соревнований на городском празднике, а военную мощь города — безграничной. Об этом они после горько пожалели. А с нашего полиса тогда слетел венок защитника Эллады, добытый в кровопролитной борьбе с персами легендарными предками во главе с Фемистоклом и Кимоном.

Конец 1 части. Продолжение следует…