Призрак бродит по Европе

Действующие лица

Действующие лица

Маркс Карл. Женни, урожденная фон Вестфален, жена Маркса. Муш, их маленький сын. Энгельс Фридрих, ближайший друг и сподвижник Маркса. Либкнехт Вильгельм, сподвижник Маркса.

Секретари Маркса:

Шрамм Конрад. Пиппер Вильгельм.

Пфендер, семейный френолог. Демут Хелен, служанка. Бартелеми, бывший каторжник. Домовладелица. Булочник. Еще один Булочник. Судебный пристав. Помощник Судебного пристава. Нищий. Цыганка. Другие дети и знакомые Маркса. Посетители таверны. Случайные прохожие.

Сцена 1

Середина XIX века. Одна из таверн Остенда, которую Маркс и Энгельс избрали для встречи. Цель встречи — договориться о совместной тактике на предстоящей конференции Союза коммунистов. Сейчас Маркс и Энгельс сидят на широкой скамье и пьют вино. Маркс — приземистый, широкий в кости семит с иссиня-черными волосами, которые, кажется, лезут из каждой его пóры. Энгельс, напротив, высокий и белокурый мужчина арийского происхождения. Обоим на тот момент менее тридцати лет.

Маркс: Неплохо, неплохо, генерал! Ты меня по-настоящему взбодрил…

Маркс в шутку называет Энгельса генералом за его военную выправку, которой тот обязан военной службе, а сам откликается на прозвище Мавр. Что же касается того, чем Энгельс взбодрил Маркса, — действительно, в руках Энгельса какие-то бумаги, чтение которых он только что закончил. Это наброски программного документа, который собутыльники собираются представить на конференции.

Эта сволочь (продолжает Маркс ранее начатую мысль) просто вскипит, когда коммунисты объявят о закате их исторического господства, о том, что близок час неизбежного, о том, что живой оголодавший товар с кирками в руках, выкидываемый с работы вследствие машинной цивилизации, настолько проникся самосознанием, что не желает получить лишь общественно-необходимое, отдавая фабрикантам жирный излишек, а намерен забирать все, что вывозит из фабричных узилищ на своих горбах.

К столику подходит только что появившийся в таверне молодой человек и почтительно прислушивается. Маркс продолжает говорить:

Не филистерская благотворительность, не эти гнилые, как в стоячем болоте, затхлые демократические идеалисты, желающие смазывать язвы от нещадной эксплуатации заживляющим маслицем, а полное социальное преобразование, которое однажды и навсегда решит вопрос справедливого распределения прибавочного продукта. Когда по цепочке скованных наемными узами фабричных рабочих пройдет судорога пролетарского самосознания…

Энгельс (замечая молодого человека): А, вот и вы, Конрад! (Марксу). Умерь свой пыл, Мавр, хотя бы на мгновение… Позволь представить тебе Конрада Шрамма, одного из самых молодых участников Союза коммунистов.

Конрад (застенчиво): Я счастлив познакомиться с вами, гражданин Маркс. Я читал ваши статьи и столько слышал о вас от гражданина Энгельса!

Маркс: Присаживайтесь, молодой человек. Рад каждому, кто не принадлежит этой клике буржуазных свиней. Они считают себя ужасно сметливыми существами, но при этом не замечают ножа социального возмездия, уже сверкающего над их жирной шеей.

Конрад присаживается.

Энгельс (Марксу, о своей рукописи): Так ты думаешь, неплохо?

Маркс: Неплохо, но заглавие стоит изменить.

Энгельс: Изменить?

Маркс: Сделать акцент на слове «манифест».

Энгельс: Манифест Союза коммунистов?

Маркс: Геркулес эксплуатируемого класса только поднял голову — этим буржуазию не запугать. Нужно что-то новое, незнакомое, чтобы буржуазия онемела от ужаса, как будто к ней в постель забралось живое и юркое насекомое. Насекомое перебирает по коже мохнатыми лапками, а спящий, парализованный страхом и неизвестностью, не в силах двинуться, чтобы зажечь лампу и стряхнуть с себя этот кошмар.

Энгельс: Может, Коммунистический манифест?

Маркс: Нет, хотя «коммунистический» должно быть упомянуто… Манифест Коммунистической партии — вот какое название подходит.

Энгельс: А в остальном?

Заказывает еще вина.

Маркс: Форма прокламации тоже несовершенна, генерал (уверенно говорит он, принимая от трактирщика кувшин). Тебе слишком понравилось командовать на поле боя, и теперь ты пытаешься так же командовать словами нашего манифеста, как будто это послушные солдафоны, подчиняющиеся движению твоего мизинца. Давай сюда бумаги.

Вырывает у Энгельса бумаги и зачитывает.

Что такое коммунизм? Коммунизм есть учение об условиях освобождения пролетариата. Что такое пролетариат? Пролетариатом называется тот общественный класс, который добывает средства к жизни исключительно путем продажи своего труда, а не живет за счет прибыли с какого-нибудь капитала, — класс, счастье и горе, жизнь и смерть, все существование которого зависит от спроса на труд, т. е. от смены хорошего и плохого состояния дел, от колебаний ничем не сдерживаемой конкуренции. Одним словом, пролетариат, или класс пролетариев, есть трудящийся класс XIX века.

Кидает бумаги на стол и ставит на них кувшин с вином.

Когда насекомое заползает под одеяло, оно не пищит: «Бойся меня, спящий в своей кровати сладким сном, потому что я тебя сейчас укушу. На месте укуса образуется страшный нарыв, который будет беспокоить тебя при каждом движении, отчего ты навсегда потеряешь аппетит и расположение духа». Нет, ядовитое насекомое просто пищит, и этим своим ничего не значащим природным писком говорит больше, чем могли бы сказать все поэты, начиная Эсхилом и заканчивая нашим другом Гейне.

Энгельс: Кстати, как поживает Гейне?

Маркс: Он показался мне слишком сонливым… Однако, возвратимся к манифесту. Буржуа необходимо огорошить сразу, начальной фразой, иначе эффект от прокламации будет утерян.

Энгельс: Бойся коммунизма, европейская буржуазия?

Маркс: Что-то вроде этого.

Энгельс: Лучше: страшитесь…

Маркс: Да, «страшитесь» намного лучше! Закажи еще вина, друг… Прекрасный портер. Многие из класса, обкрадываемого на прибавочную стоимость, этих несчастных пауперов, вынужденных потеть на своих нанимателей по четырнадцать часов в сутки, не попробуют ни глотка такого напитка за всю свою унылую жизнь.

Энгельс: Страшитесь, европейские буржуа, коммунизма.

Маркс: Это мне нравится.

Энгельс: Он неудержимо распространяется по Европе…

Маркс: Он бродит по Европе, как чумный призрак, опустошая города и окрестности. Это призрак коммунизма.

Энгельс: Сильно сказано, Мавр!

Маркс: Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма. Буржуазия содрогнется от ужаса, когда мохнатое коммунистическое насекомое заползет к ней в теплую постельку. Выпьем по этому поводу, мои единомышленники!

Пьют.

Конрад (застенчиво): Вы так хорошо говорите, гражданин Маркс… Я бы так никогда не смог.

Маркс: Это неудивительно. Для того, чтобы хорошо говорить, не нужно иметь кабинет с высоким потолком — нужно родиться Цицероном. А вы, я погляжу, толковый молодой человек…

Энгельс: Кстати, Мавр… Ты недавно упомянул, что нуждаешься в хорошем помощнике. Конрад мог бы оказать тебе существенную помощь в секретарской работе, а я ради нашего общего дела — покрывать канцелярские расходы.

Конрад: Неужели это возможно? (От волнения даже привстает со скамьи). Доверьтесь мне, гражданин Маркс, я справлюсь.

Маркс (Энгельсу): А форма черепа у него подходящая? (Конраду). Ну-ка, молодой человек, присаживайтесь поближе ко мне, не бойтесь. Сейчас я ощупаю форму вашего черепа, чтобы определить, подходите ли вы для секретарской работы.

Ощупывает голову Конрада.

Ого, у вас продолговатая форма черепа, молодой человек! (Энгельсу). Помяни мое слово, генерал, вот такие молодые бойцы с продолговатыми черепами, как этот юноша, поведут за собой пролетариат на последний непримиримый штурм буржуазных твердынь и уничтожат в конце концов классовые противоречия. Частная собственность на средства производства будет сломлена, а политическая власть завоевана! Не попросить ли нам по сигаре, генерал, потому что после портера у меня неодолимая тяга к дорогим сигарам?

Энгельс (кричит): Пошлите кого-нибудь за сигарами, трактирщик! Я плачу.

Вокруг шумно и весело.

Сцена 2

Через пару лет. Лондонская эмиграция. Кабинет Маркса в снимаемом им (между прочим, на деньги Энгельса) доме на Грейт-Уиндмилл-стрит. Хозяин кабинета, после проведенной за письменным столом ночи, спит на диване. В дверь заглядывает Конрад, ставший-таки секретарем лидера немецких коммунистов.

Конрад: Гражданин Маркс, гражданин Маркс…

Маркс ворочается на диване.

К вам посетитель… (Видя, что Маркс не просыпается). Попрошу его подождать.

Бережно затворяет дверные створки. Маркс снова ворочается и, потягиваясь, поднимается на ноги.

Маркс (кричит сквозь дверь): Ну кто там еще, Конрад? Скажи ему, пусть заходит. Я уже проснулся.

Гость заходит.

А, это вы, Либкнехт (говорит Маркс, продолжая потягиваться после чересчур короткого сна). Признайтесь, что в своей последней статье вы поднапустили сентиментального тумана, хотя энергетический пафос вашего труда все-таки вызывает уважение, какое способна вызвать любая искренняя попытка устранить давление эксплуататоров на наемный класс. Однако туман — такой, знаете ли, какой случается в Южной Германии: липкий и проникающий в легкие, — остается туманом, поэтому я вызвал вас к себе, чтобы разобраться в вашем вопросе окончательно. Что поделаешь, мой сентиментальный друг, я знаком с вами слишком поверхностно. Но это ненадолго. Подойдите ко мне поближе…

Либкнехт: Извините, зачем?

Маркс (нетерпеливо): Ну идите же, вам говорят! Мы, немецкие коммунисты, особенно в период эмиграции, должны держаться сплоченно.

Либкнехт: Надеюсь, вы не причините мне вреда?

Маркс (ворчит): А хотя бы и причинил, это будет вред во благо угнетенных сословий, новых производительных сил, которые приводят в расстройство буржуазную собственность. Неужели вы не способны пострадать ради прогресса человечества, или ставите себя превыше остальных людей? Ну тогда это прямое оскорбление не только человечеству в целом, но и мне лично, поскольку я тоже принадлежу роду человеческому.

Либкнехт: Я предпочел бы действовать во благо угнетенных сословий с безопасного расстояния.

Маркс: Ах так… (Кричит за дверь). Конрад, пригласите Пфендера, и пусть захватит измерительные принадлежности!

Дверь отворяется. Заходит Конрад. Следом за ним заходит семейный френолог Пфендер, в руках у которого металлическая линейка с зажимами для головы, предназначенная для измерения черепа.

Либкнехт: Боже, что вы хотите со мной сделать?

Конрад пытается показать Либкнехту знаками, чтобы тот соглашался на все.

Маркс: Всего лишь измерить ваш череп, друг мой, произвести, так сказать, некоторые антропометрические исследования. Шишкообразный выступ, заметный на вашем затылке, внушает мне определенные опасения, разрешить которые по силам только высококлассному профессионалу. Тогда и станет ясно, насколько сентиментализм вашей статьи вызван вашей молодостью и, следовательно, неопытностью в революционных делах, а насколько — неустранимыми ошибками мировоззренческого плана.

Конрад (вежливо): Садитесь в это кресло, гражданин Либкнехт. В нем вам будет намного удобней.

Либкнехт: В это кресло? По-моему, оно запачкано.

Маркс: Запачкано?

Либкнехт: Боже мой, это похоже на засохшую кровь! Кого вы в нем зарезали?

Пфендер: Лично я никого не резал. Если я использую скальпель или хирургическую пилу, это называется вскрытием, а не разрезанием. Мы, люди науки, предпочитаем точную терминологию.

Маркс: Наверное, я вскрывал один из своих фурункулов, сидя в кресле. Я, знаете ли, страдаю фурункулами. Надеюсь, каждый из моих фурункулов дорого обойдется буржуазии… так дорого, как обходится какое-нибудь локальное национальное восстание, когда социальный организм уже возмущен, но не хватает сил бесповоротно перебороть болезнь. Но вам, мой сентиментальный и излишне пугливый друг, совершенно нечего опасаться. Кровь, как вы сами изволили заметить, давно засохла. Тем более она не ваша. Уж вы не побрезгуйте: эти кровавые пятна принадлежат руководителю Союза коммунистов и Комитета помощи немецким эмигрантам, одновременно шеф-редактору политико-экономического обозрения «Новая рейнская газета».

Либкнехта насильно усаживают в кресло, и Пфендер приступает к измерениям.

Пфендер: Так… так… Окружность черепа 532 миллиметра, ширина лба — 118 миллиметров. Черепно-глазничный показатель 32. Черепно-спинальный показатель 21.

Маркс: Ты слышал, Конрад? Это потрясающе!

Пфендер: Шиловидные отроски выпуклые — раз. Венечный шов извилист — два. Между крыловидным отростком и основной частью затылочной кости проходит костный гребень — три. Малая лобная кость пропорциональна теменной — четыре.

Маркс: Отлично, отлично!

Пфендер: Что же, в целом показатели благоприятные… Предрасположенностей ни к содомии, ни к предательству интересов пролетариата не нахожу. Ergo, не вижу никаких противопоказаний общаться с этим человеком, заявляю официально как дипломированный френолог.

Маркс: Однако, излишне сентиментальный стиль его статей…

Пфендер: Прекрасно понимаю вас, герр Маркс. Убедитесь сами. О повышенной эмоциональности свидетельствует неправильность в развитии левого теменного бугра… вот здесь, видите… присутствие двух скрытых бугорков на лобной кости и… (Либкнехту, раздраженно). Поверните же, в конце концов, голову набок, а то герру Марксу не видно… небольшая плажиоцефалия.

Маркс: Доктор Пфендер, да вы настоящий кудесник!

Пфендер (гордый произведенным впечатлением, продолжает): Было бы чрезвычайно познавательно вскрыть черепную коробку, чтобы измерить мозг непосредственно, а также взвесить его на аптекарских весах. Трепанация черепа дала бы точные, а не приблизительные результаты.

Либкнехт: Я, пожалуй, пойду… Вспомнил об одном неотложном деле, поэтому вынужден откланяться.

Спасается бегством.

Маркс (кричит ему в спину): Ожидаю от вас обзорной статьи, мой друг! С такой черепной коробкой, как у вас, в моей «Новой рейнской газете» вы желанный гость. Но больше никакого желтого тумана, никаких мудрствований об осуществлении человеческой сущности, иначе весь пафос пролетарской борьбы окажется выхолощен! Выставьте напоказ реакционный характер буржуазного производства, как женщина выставляет напоказ свои прелести в первую брачную ночь.

Либкнехт скрывается за дверью. Все смотрят ему вслед, улыбаясь и думая каждый о своем: Маркс — о врожденной трусости Либкнехта; Конрад — о том, что Либкнехт испугался величия человека, с которым ему только что довелось беседовать; Пфендер – о том, что Либкнехт не благоговеет перед наукой.

Конрад: По-моему, он изрядно струхнул.

Маркс: Что же, не все выдерживают накала революционной борьбы… Однако не пора ли нам позавтракать?

Конрад: Обед накрывали два часа назад, гражданин Маркс.

Маркс (кричит): Хелен, Хелен!

Входит служанка Хелен Демут.

Хелен: Слушаю, господин Маркс.

Маркс: Как там Женни? А дети?

Хелен: Госпоже нездоровится, и девочки выглядят больными.

Маркс: А Муш?

Хелен: Этот пострел в порядке.

Маркс: Вот и хорошо. Принеси мне что-нибудь поесть.

Хелен: Пришел булочник за деньгами…

Маркс: Ни слова о булочнике, его я проглочу на следующей неделе. Принеси чего-нибудь съестного, и поживее.

Хелен уходит.

Конрад (застенчиво): Над чем вы сейчас работаете, гражданин Маркс? Я имею в виду, помимо «Новой рейнской газеты». Какой-нибудь фундаментальный политический труд?

Маркс: Что ты скажешь, Конрад, о «Великих мужах эмиграции»? Среди нашего брата-эмигранта вращается такое огромное количество политического отребья, что у меня язык чешется от неудержимого желания напеть им ласковую революционную колыбельную, такую, чтобы сон у этих проходимцев пропал до Страшного суда.

Конрад (застенчиво): Уверен, это будет выдающееся сочинение.

Входит Хелен.

Маркс: А где еда? Ты что, издеваешься надо мной, женщина, или надумала уморить меня голодом?

Хелен: Господин Маркс, там пришел человек…

Маркс: И по его милости я должен остаться без обеда? Если этот человек имел наглость явиться со счетами, вышвырните его за дверь. Вместе с его надоедливыми требованиями.

Хелен: Очень неприятный человек, господин Маркс. Утверждает, что он секундант какого-то господина, который вызывает вас на дуэль.

Маркс: Вот как? Это становится занятным. Кто бы это мог быть?

Задумывается.

Ну что же, зови его сюда. А вы, Конрад, останьтесь. Сейчас вы увидите, как я осажу этого мерзавца.

Хелен уходит, и вскоре появляется Бартелеми, мускулистый уверенный в себе мужчина.

Чем обязан? (Говорит Маркс, принимая официальную позу).

Бартелеми: Эмануэль Бартелеми к вашим услугам, мсье Маркс. Имею честь передать вам вызов на дуэль.

Маркс: От кого же, позвольте спросить?

Бартелеми: От оскорбленного вами Августа Виллиха.

Маркс: Ах, от Августа Виллиха! (Конраду, смеясь). И это теперь называется оскорблением? Подумаешь, оскорбление — назвать Августа Виллиха неграмотным, четырежды рогатым индюком! А каким образом к этому неграмотному индюку прикажете еще обращаться, когда его мелкобуржуазный социализм, хотя и доказавший разрушительное действие машинного производства и разделения труда, не пошел дальше цеховой организации производства и патриархального сельского хозяйства? Он и есть четырежды рогатый индюк!

Бартелеми: Оскорбление было нанесено в публичном месте, на заседании центрального комитета Союза коммунистов.

Маркс: Что с того?

Бартелеми: Ничего. Потрудитесь выбрать оружие.

Маркс: Отлично, но сначала я вынужден попросить моего уважаемого семейного френолога доктора Пфендера исследовать вашу черепную коробку с целью убедиться, что этот вызов на дуэль не является дурацким розыгрышем.

Пфендер берет свою измерительную линейку наизготовку и приближается к Бартелеми.

Стойте спокойно, не дергайтесь…

Пфендер (протягивая руки): Даже не притрагиваясь к черепу этого субъекта, могу диагностировать начальную стадию субмикроцефалии, которая через десять-пятнадцать лет в состоянии привести пациента к возбудимости и агрессивности такой невероятной степени…

Бартелеми продолжает стоять не шелохнувшись, и взгляд у него нехороший.

Бартелеми: Не трудитесь, мсье Маркс! Не так-то легко запугать человека, только что сбежавшего с французской каторги. Если желаете увидеть клеймо, могу обнажить плечо. Случайно убил полицейского, поэтому не шутите со мной. Если этот идиот (Бартелеми имеет в виду Пфендера) приблизится ко мне со своей измерительной железкой, воткну ее по самую рукоять наглецу в глаз.

Смотрит на френолога в упор.

Пфендер (тормозя на всем ходу): Позвольте, я же ученый! Со мной нельзя обращаться непочтительно!

Бартелеми: А мне почем знать, какой вы ученый? (Марксу). Вы какое оружие предпочитаете, мсье Маркс?

Маркс: Полагаю, сначала следует договориться, что понимать под мелкобуржуазным социализмом…

Бартелеми: Какой еще мелкобуржуазный социализм? Вы на людях обозвали человека индюком, не понимаю, чего вам еще нужно? Выбирайте оружие, а после договоримся об остальном. В Англии дуэли запрещены, поэтому, чтобы решить наше маленькое дельце, придется куда-нибудь отъехать. Советую Антверпен. Очень подходящее местечко — с трупами никаких проблем. До Антверпена доедете в пассажирском салоне, а уж обратно, если желаете быть похороненным в Англии, в багажном… Никаких проблем, уверяю вас. Мсье Виллих попадает в козырного туза с десяти шагов.

В кабинет врывается рыдающая растрепанная Женни, а ворвавшись, бросается мужу на шею.

Женни: Нет, Карл, нет! Хелен мне все рассказала! Ты же не оставишь меня с детьми! Не принимай вызов, Карл, дорогой, потому что тебя обязательно убьют, а мое сердце разорвется от горя по своему мужу и забот о своих детях. Ты же не можешь драться на дуэли с каждым из своих политических противников!

Маркс: И то верно.

Бартелеми наблюдает за супругами с презрительной усмешкой.

Бартелеми: Насколько я понимаю, мсье Маркс, вы отказываетесь от дуэли. Испугались. Да вы, оказывается, трус. Мастер на разговоры, а как до дела доходит, сразу в кусты. Август был совершенно прав, характеризуя вас.

Маркс: Я не могу играть на руку своим недостаточно уравновешенным врагам. Дуэль для человека моего масштаба — непомерно большая роскошь.

К Бартелеми подскакивает задыхающийся от возмущения Конрад.

Конрад: Да как… как вы смеете! Да вы знаете, кто перед вами стоит, кого вы пытаетесь вызвать на дуэль?!

Бартелеми: Не ерепенься, мальчишка. К тому же, по поводу заслуг мсье Маркса в революционной пропаганде, готов поспорить.

Конрад: Вы… Вы… Я принимаю ваш вызов вместо гражданина Маркса. Гражданин Маркс не имеет права рисковать своей жизнью, а я могу, поэтому вы ответите за свои оскорбления… ответите…

Бартелеми с высокомерной жалостью оглядывает Конрада от ног до головы.

Бартелеми: Ну что же, словечко вылетело, обратно не воротишь. За вину своего хозяина расплатишься ты, юнец. Думаю, Августу все равно, кого застрелить. Чтобы сорвать накопившееся раздражение, он должен как следует разрядиться.

Хохочет над собственной шуткой.

Какое предпочитаешь оружие?

Конрад: Пулю… то есть пистолеты.

Бартелеми: Договорились. Сначала ты получишь пистолет в руки, а затем уж и пулю в голову, как заказывал.

Снова хохочет.

Судно отплывает через два часа. Успеешь собраться?

Конрад: Мне все равно. Буду готов, когда скажете.

Женни (отрываясь от груди мужа): Конрад, не делайте этого. Дуэли — это же первобытное варварство!

Конрад: Он должен расплатиться, дорогая госпожа Маркс, за вызов вашему мужу… должен расплатиться… Поверьте, такое нельзя спускать с рук… Наверное, мне пора паковать багаж… Как вы думаете, сколько брать чистых сорочек?..

Уходит, покачиваясь.

Бартелеми: Честь имею кланяться. Мы с Августом Виллихом ожидаем мальчишку с его секундантом на борту. Если секунданта не найдется в Лондоне, в Антверпене подыщу что-нибудь подходящее.

Уходит.

Женни (мужу): Карл, сделай же что-нибудь. Нельзя допустить, чтобы Конрад погиб на дуэли. Он такой милый и честный мальчик.

Маркс: Но вызов принят! Теперь ничего не поделаешь.

Женни (со слезами на глазах): Как ты можешь быть таким бесчувственным, Карл? (Выбегает из кабинета). Конрад! Конрад! Ведь еще не поздно сказаться больным… опоздать к отплытию…

Пфендер: Если я вам на сегодня больше не нужен… Было чрезвычайно приятно, да… Мы, люди науки, чураемся низменного физического насилия…

Пятится вместе со своей измерительной линейкой.

Маркс: После таких событий трудно настроиться на работу… Однако, кто-нибудь принесет мне поесть? Я голоден, как Геракл, только что совершивший свой двенадцатый подвиг. Хелен! Хелен!

Сцена 3

На следующий день. Риджент-стрит. В витрине магазина выставлена действующая модель железнодорожного электродвигателя, которую Маркс возбужденно рассматривает.

Маркс: Вот он, зародыш грядущей революции! Сначала экономическая революция: беспрестанные технические улучшения средств производства, подгоняющие сами себя, как только мечта способна подгонять действительность, потом — почти незаметно, неразличимо для ослепленного наживой взгляда — назревание новых общественных отношений. Потому что ни беспрестанное усовершенствование машин, ни применение науки к производству, ни улучшение средств сообщения, ни все это вместе взятое не устранит нищеты трудящихся. Всякое дальнейшее развитие производительной силы труда неизбежно углубляет общественные контрасты и обостряет общественные антагонизмы.

К Марксу подходит булочник.

Булочник: Мистер Маркс?

Маркс: Наша эпоха будет отмечена в мировых летописях как все более частыми повторениями, все более обширными размерами и все более гибельными результатами социальной чумы, именуемой торгово-промышленным кризисом.

Булочник: Мистер Маркс, вы меня слышите?

Маркс (хватая булочника за руку и указывая на электродвигатель): Знаете ли вы, уважаемый представитель привилегированной прослойки рабочего класса, что это такое?

Булочник: Движитель, я полагаю.

Маркс: Не просто движитель, а движитель, который перевернет мир. Налицо великий факт, который не смеет отрицать ни один здравомыслящий человек. С одной стороны, пробуждены к жизни такие промышленные и научные силы, о каких и не подозревали ни в одну из предшествовавших эпох истории человечества. С другой стороны, видны признаки упадка, далеко превосходящего все известные в истории ужасы последних времен Римской империи. Наше время чревато своей противоположностью. Мы видим, что машины, обладающие чудесной силой сокращать и делать плодотворнее человеческий труд, приносят людям голод и изнурение. Новые, до сих пор не известные источники богатства благодаря каким-то странным, непонятным чарам превращаются в источники нищеты. Кажется, что, по мере того, как человечество подчиняет себе природу, человек становится рабом других людей либо же рабом своей собственной подлости. Этот антагонизм между современной промышленностью и наукой, с одной стороны, современной нищетой и упадком — с другой, этот антагонизм между производительными силами и общественными отношениями нашей эпохи есть…

Булочник (нетерпеливо): Все это, конечно, чрезвычайно познавательно, мистер Маркс, но вы мне задолжали.

Маркс: Что, что вы говорите?

Булочник: Хотелось бы получить должок, мистер Маркс.

Маркс (рассеянно): Моим хозяйством управляется экономка фрау Демут. Полагаю, вы с ней знакомы.

Булочник: Все так, мистер Маркс, но не далее как вчера, когда я явился за деньгами, ваша экономка выставила меня за дверь. То же случилось на прошлой неделе, и на позапрошлой тоже.

Маркс: Искренне вам сочувствую.

Булочник: Если мне не заплатят немедленно, мистер Маркс, я не только прекращу поставки в ваш дом, но и обращусь за защитой к властям. Я простой человек, мистер Маркс, и привык получать за свою работу деньги.

Уходит, обиженный.

Маркс (кричит ему вслед): Ну посудите сами, как же я могу заплатить вам, не расплатившись прежде с мясником! Без мяса я со своей семьей попросту умру с голоду, а в умершем состоянии я ни с вами, ни с мясником, ни вообще с кем-либо из своих кредиторов никогда не смогу расплатиться! Обратите внимание, что вы стоите в очереди сразу после мясника, но прежде зеленщика и молочника. Это исключительно из уважения к восхитительному вкусу ваших английских батонов, так и знайте.

Погружается в новые мысли. От этого занятия Маркса отвлекает грязный нищий, цепко ухватывающий его за рукав.

Нищий: Сор, сор…

Нищий шепелявит, к тому же у него ужасный акцент.

Маркс: Чего вам надо?

Нищий: Сор, просу помосчи, потому сто вместе со другими умераю от голоту. Сиву на пюстыре, в навосе и гряси. У нас нет ни атхожых мест, ни коробов для сбора угальной пыли, ни вадастоков, павсюду вада и ничистоты. Канализаценная кампания на Грик-стрит, Сохо-сквер, там все багатыи, знатныи и влиятильныи люди, никоким образом не желаит замечать наши жалабы. Вонь из сточной ямы отворотительная. Все мы стродаим, а многии болеют, и да поможит нам Бог, если прийдет халера. Сор, памагите, чем мозите!

Маркс: Бог мой, да чем я могу тебе помочь? Я эмигрант, все мои семейные от этого нездорового английского климата тоже болеют, и живу я немногим лучше твоего. Отцепись от рукава, проклятый…

Отталкивает назойливого нищего и, спасаясь от него бегством, заскакивает в первую же открытую дверь.

Сцена 4

Это лавка, занимающаяся продажей магических предметов. Посредине, за полурассохшимся круглым столом сидит подслеповатая цыганка, подрабатывающая, кроме того, гаданием.

Цыганка: Желаете что-нибудь приобрести, мистер?

Маркс: Нет, спасибо.

Цыганка: Узнать свою судьбу?

Маркс: Судьбу? Так вы ясновидящая?

Цыганка: Точно так, мистер. Вижу время насквозь, будто сквозь решето. Хотите узнать свою будущую судьбу? Это будет стоить пол-шиллинга.

Маркс: Не свою судьбу, а судьбу своего секретаря. Он дерется сегодня на дуэли.

Цыганка: Садитесь сюда, мистер. Узнаете все, как есть.

Маркс присаживается.

Дайте свою руку.

Маркс: Зачем вам моя рука понадобилась?

Цыганка: Я предсказываю по руке, мистер. Так меня мать научила. Без руки могу ошибиться.

Маркс: Однако, я попросил узнать вас о судьбе моего секретаря. Как же вы собираетесь гадать о его судьбе по моей руке?

Цыганка: Это все равно, мистер. Будь ваш секретарь поблизости, я бы, конечно, взяла его руку, но ведь вашего секретаря поблизости нет.

Маркс (начиная посмеиваться): Он дерется на дуэли.

Цыганка: Поэтому я и беру вашу руку. Вы ведь здороваетесь со своим секретарем за руку?

Маркс: Признаться, не помню… Вероятно, здороваюсь.

Цыганка: Тогда, через касание вашей руки, мистер, узнаю и его судьбу.

Маркс (улыбаясь во всю бороду): Вы точно ясновидящая, милейшая? Совершенно ясно видите будущее? Никаких сомнений во время сеансов не испытываете?

Цыганка: Да уж не сомневайтесь, мистер. Ну давайте же ладонь, сколько вас уламывать…

Маркс не без брезгливости протягивает ладонь. Цыганка церемонно берет ее и разминает в своих старческих коричневых пальцах. Потом сжимает ладонь и откидывается назад, закрывая глаза, будто погружаясь в какое-то иное измерение. По лицу цыганки пробегают мелкие конвульсии.

Маркс: Э, милейшая…

Цыганка открывает глаза и смотрит на Маркса подслеповатыми глазами.

Цыганка: Ваш секретарь дерется сегодня на дуэли.

Маркс: Это я вам сообщил.

Цыганка: Он молодой человек…

Маркс: О чем несложно догадаться. Во-первых, секретарская работа для молодых людей. Во-вторых, не менее очевидно, что у такого далеко не старого человека, как я, не может быть перезрелого секретаря. К тому же, старики обычно не дерутся на дуэлях.

Цыганка: Дуэль, несмотря на смертельный риск, закончится для вашего секретаря благополучно.

Маркс: Не далее, как завтра, я об этом узнаю… Что, это все ваше ясновидение?

Цыганка: Вы же просили узнать, чем закончится дуэль вашего секретаря, мистер. Я вам рассказала. С вас пол-шиллинга, мистер.

Маркс: Знаете, милейшая, ваше ясновидение меня не убеждает. Вы как те хитрые буржуазные демократы, которые хотят убедить пролетариат в том, что нельзя, дескать, раскалывать Союз коммунистов на множество фракций, дав тем самым реакции возможность одержать победу, а на деле только и мечтают отдать феодальные поместья крестьянам в виде свободной собственности, чтобы сохранить сельский пролетариат и создать мелкобуржуазный рабочий класс, который должен проделать тот же кругооборот обнищания и растущей задолженности, в котором еще находятся крестьяне многих стран. Например, французские.

Цыганка: Мистер…

Маркс (распаляясь): Ничуть не бывало, милейшая! Рабочие, даже если нет никакой надежды на избрание на руководящие должности, должны выставлять собственных кандидатов, сохраняя свою самостоятельность, подсчитывая силы и открыто заявляя о своей революционной позиции и своей партийной точке зрения.

Цыганка: Я не понимаю, о чем вы говорите, мистер… С вас пол-шиллинга.

Маркс: Вы пытаетесь меня обобрать. Не выйдет.

Направляется к выходу.

Цыганка: Мистер, мистер, подождите, я и про вас все знаю… Ваша рука мне все рассказала.

Маркс останавливается.

Маркс: Ну и что же вы про меня знаете… (хмыкает) помимо того, что у меня имеется секретарь, который сегодня дерется на дуэли?

Цыганка: Сейчас вам нужен секретарь, мистер, но скоро вы станете капитаном.

Маркс (откровенно забавляясь): Кем, капитаном? И что же, буду командовать фрегатом? Уплыву на нем в Танжер?

Цыганка: Всяко может случиться, мистер.

Маркс: Ха-ха-ха!

Цыганка: Не смейтесь, мистер, потому что так оно и случится. Слово «капитан» так и висит над вашей будущей жизнью, как меч над головой.

Маркс: Вы что же, милейшая, и читать умеете?

Цыганка: Читать не умею, мистер, да в гадальном деле разумею. Порой буквы рассказывают мне больше, чем другому грамотному человеку… Отдайте мои пол-шиллинга и ступайте с Богом.

Маркс: Если я — капитан, тогда вы — наглая шарлатанка, и никаких шиллингов от меня не получите. Тем более, что сегодня я не при деньгах.

Уходит, хлопнув на прощание дверью.

Цыганка (ловя воздух перед собой коричневыми пальцами): Мистер, мистер… Нельзя так поступать со старой женщиной, мистер. А еще капитан, мистер. Вы скоро пожалеете о своей невежливости, мистер, уж поверьте на слово.

Сцена 5

На следующий день. Кабинет Маркса. Хозяин кабинета, после проведенной за письменным столом ночи, спит на диване. В дверь заглядывает Хелен.

Хелен: Господин Маркс, вы еще спите?

Маркс ворочается на диване.

Принести завтрак?

Маркс: Как там Женни и дети?

Хелен: Все, кроме Муша, неважно себя чувствуют. Позавтракали и теперь отдыхают…

Маркс: Подойди сюда, Хелен.

Хелен подходит. Маркс нежно обхватывает ее за плечи и заваливает на диван.

Хелен: Господин Маркс, господин Маркс, что вы делаете?.. Карл…

Маркс: Молчи, молчи…

Хелен: Сюда могут зайти в любую минуту.

Маркс: Ерунда, никто сюда не зайдет.

Хелен: Подумайте о своей жене, господин Маркс. Она прекрасная женщина…

Маркс: Я бы о ней подумал, да эта прекрасная женщина постоянно беременна, чтобы о ней постоянно думать. Это, в конце концов, надоедает.

Слышны чьи-то приближающиеся шаги. Хелен вырывается из объятий Маркса и отскакивает в сторону. Входит заплаканная Женни.

Женни: Карл, Карл!

Бросается к мужу.

Маркс: Что случилось, дорогая?

Женни: Я не могу ни заснуть, ни нянчиться с детьми. Он должен был возвратиться несколько часов назад, но его до сих пор… Боже, Карл, он уже никогда не вернется, мы убили этого безвинного мальчика!

Прячется на груди у мужа — единственном своем прибежище.

Маркс (догадливо): Так ты беспокоишься о Конраде, дорогая, вот в чем дело!

Хелен: Судно могло задержаться из-за непогоды.

Маркс: И наверняка задержалось. В противном случае какие-либо известия о дуэли у нас уже были.

Женни: Лишь бы Конрад остался жив! (Обращая заплаканное лицо к небесам). Сохрани, Господи, жизнь этого юноши. Я не смогу выдержать еэтот груз на совести своего безрассудного мужа.

Маркс: Да жив он, жив… успокойся, дорогая.

Женни: Ты не можешь знать это наверняка, Карл, не упокаивай меня понапрасну… (Продолжает). Господь милосердный, не дай ему погибнуть.

Шепчет слова молитвы. Обхватывает мужа за шею и затихает.

Хелен: Принести завтрак, господин Маркс?

Маркс: Конечно, Хелен.

Хелен: Это последний завтрак, господин Маркс. В долг нам уже никто не поставляет, а домовладелица грозит выселением.

Маркс: Как-нибудь обойдется, Хелен. Не позднее, чем через неделю, получим деньги от Энгельса.

Хелен: Хорошо, если так, господин Маркс.

Уходит.

Женни (отрывая лицо от груди мужа, чтобы взглянуть ему в глаза): Ты думаешь, он жив, дорогой?

Маркс: Кто, Энгельс?

Женни: Конрад.

Маркс: Ах, ты по-прежнему о Конраде? Я же сказал тебе, Конрад жив… Вчера, чтобы тебя не мучили напрасные опасения, я заходил к прорицательнице. Она сообщила совершенно утвердительно, что Конрад останется жив.

Женни: Дай-то Господи…

Утирает слезы. Входит бледная Хелен.

Маркс: А где мой завтрак?

Хелен хочет что-то сказать, но не успевает. Следом за ней, отодвигая служанку плечом, появляется торжествующий Бартелеми.

Бартелеми (загробным голосом): Мальчишка, как я и обещал, получил пулю в голову. Было ясно с самого начала.

Оглядывает искаженные горем лица. Довольный произведенным эффектом, исчезает. Общее похоронное молчание.

Женни: За что, Господи?..

Бьется на диване в истерике.

Маркс (бормочет): Проклятая цыганка! И она еще просила пол-шилинга…

Хелен: Госпожа Маркс, прекратите плакать, вам еще кормить малышку, а слезы плохо сказываются на молоке. У вас и без того на сосках трещины.

Громкий стук во входную дверь.

Маркс: Хелен, откройте. Это может быть посыльный из «Обозрения». А если пришли рабочие из Союза Коммунистов, которым я обещал прочитать лекцию на тему «В чем особенность политической физиономии буржуазии?», скажите, что лекция из-за непомерной занятости лектора переносится на следующую неделю.

Хелен уходит открывать.

Женни (сквозь рыдания): Говорят, беда никогда не приходит одна.

Действительно, Хелен возвращается вместе с решительно настроенной домовладелицей, которая тянет за руку судебного пристава.

Домовладелица (тыча пальцем): Вот он, этот мистер Маркс, который задолжал мне целых 5 фунтов стерлингов! Подумать только, целых 5 фунтов стерлингов! 5 фунтов стерлингов! Какой-то Карл Маркс!

Пристав делает два шага вперед.

Пристав: Мистер Карл Маркс?

Маркс: К вашим услугам.

Пристав: Вы признаете долг в 5 фунтов стерлингов перед этой женщиной?

Маркс: Ну… в общем…

Пристав: Тогда потрудитесь погасить его. Если не погасите, ваше имущество будет описано, а вас с семьей полагается выселить из квартиры. Таковы английские законы.

Маркс: Позвольте, но я должен платить через месяц…

Домовладелица: Ничего не знаю, ничего не знаю.

Маркс: За зиму мы заплатили более 250 рейхсталлеров. Это удивительно, в конце концов…

Домовладелица (чувствуя, что побеждает): Ничего не знаю, ничего не знаю, только хочу получить 5 фунтов стерлингов не сходя с этого места.

Женни: Вы не можете… не имеете права… у меня маленькие дети…

Пристав (смущенно откашливаясь): Мне очень жаль, миссис, но закон о выселении в случае неуплаты применяется вне зависимости от младенцев. Хочу сказать, ко всем без исключения.

Маркс: Соблаговолите обождать до получения мной необходимой суммы.

Пристав: По усмотрению собственника, мистер Маркс. А собственник, как я погляжу, ждать не намерен.

Домовладелица: Не намерена, не намерена…

Пристав: …поэтому отсрочки не будет.

Домовладелица: Да что с ним разговаривать, господин пристав, поскорей описывайте имущество, покуда этот немецкий бездельник не сбежал куда-нибудь со своим барахлом.

Пристав (в дверь): Робинс, приступайте…

Заходит один из помощников пристава, с блокнотом, в котором начинает составлять опись. Из другой комнаты слышится голос:

Голос: Детскую кроватку в список включать?

Пристав: Разумеется.

Слышится возня и детский плач. Женни, вскрикнув от ужаса, убегает. За ней устремляется Хелен. В кабинет заходит — со своей измерительной линейкой, разумеется, — удивленный суетой Пфендер.

Пфендер: Что такое? Кто эти люди, господин Маркс? (Приставу). Кто вы такие, позвольте узнать?

Пристав: А кто вы такой, позвольте узнать?

Пфендер (оторопев): Я?.. Но позвольте… Я — дипломированный френолог Карл Пфендер, к вашим услугам.

Пристав: Это имущество (кивает на линейку) принадлежит мистеру Карлу Марксу?

Пфендер (испуганно и вместе с тем гордо): Вы ошибаетесь, это университетская собственность.

Пристав (помощнику): Линейку в опись не включайте.

Теряет к Пфендеру интерес.

Пфендер: Вероятно, мне лучше зайти в следующий раз… Мы, люди науки, недолюбливаем официальные мероприятия…

Пятясь, исчезает.

Пристав: Итак, мистер Карл Маркс, ваше имущество описано. До погашения долга вы теряете право распоряжаться им любым юридическим образом. Если долг не будет погашен до завтрашнего полудня, ваше имущество будет продано. Вы с домочадцами подлежите принудительному выселению.

Маркс: Куда же мне прикажете деться?

Пристав: Уж этого не могу знать, мистер. Обратитесь к друзьям. У вас же есть в Англии какие-нибудь друзья?

Маркс: И все же. Не соблаговолит ли английское правительство остановить юридический произвол, дождавшись, пока я не получу гонорар из Нью-Йорка?

Пристав: До Нью-Йорка путь неблизкий, мистер Маркс.

Маркс: Не при современных средствах сообщения! Также я ожидаю посылки из Манчестера, что географически значительно ближе.

Домовладелица: Нет, нет, господин пристав, не слушайте его! Меня этими россказнями не проймешь. Никакого Манчестера! Раньше надо было платить, мистер Маркс, когда условливались. (Приставу, жалобным голосом). А то, господин пристав, они меня на порог моего же дома пускать перестали!

В кабинете появляется Конрад, с забинтованной головой. Он скромно становится в уголке, пытаясь уяснить, что за очередное несчастье приключилось с лидером немецкой эмиграции.

Пристав: Ничем не могу помочь, мистер Маркс. Английский закон стоит на страже собственности английских граждан.

Маркс (вспыхивая): Любой закон, да будет вам известно, вытекает из грубой силы, которой завоеватели придают в ходе истории некоторую общественную устойчивость. По мере того, как законодательство разрастается в сложное, обширное целое, выступает необходимость в новом общественном разделении труда: образуется сословие профессиональных правоведов, затем судебных приставов, к числу которых принадлежите и вы, уважаемый судебный пристав, а вместе со всеми вами наука права. Постепенно люди забывают о происхождении своего права из экономических условий жизни, подобно тому, как забыли о своем собственном происхождении из животного царства. Однако забывчивость не отменяет экономических условий жизни, которые требуют настоятельного соблюдения естественного права каждого человека, выражающегося в еде и жилье. (Озлобленно). Поэтому я спрашиваю вас, представителя английского закона, какого черта вы пытаетесь лишить меня и мою семью крыши над головой, необходимой нам не меньше, чем любому другому человеку?

Пристав: Ругань не поможет, мистер Карл Маркс, я всего лишь судебный пристав. К тому же при исполнении… Всего вам хорошего. До завтра… если, конечно, вы не предъявите этой бедной женщине 5 фунтов стерлингов, которые задолжали.

Удаляется вместе с осчастливленной домохозяйкой.

Маркс (Конраду): Полицейские всего мира одинаковы! Сначала они ведут себя вежливо, но как только наступает черед вышвыривать тебя вместе с малыми детьми — все равно, из дома ли, из страны, – внешний лоск спадает с них, как яблочная кожура, и они мигом превращаются в тех, кем являются на самом деле: цепных псов капитализма.

Замечает забинтованную голову Конрада.

Что у тебя с головой?

Конрад (застенчиво): Пуля попала…

Маркс: Пуля? (Пристально смотрит на Конрада, потом вспоминает и кричит). Женни! Хелен! Идите скорей сюда, Конрад вернулся.

В кабинет вбегают Женни и Хелен.

Женни: Живой, живой… Мы с Карлом так переживали…

Все толпятся вокруг Конрада, обнимая его.

Конрад: Ничего… это все пустяки…

Хелен: Рана не опасная? Не перебинтовать ли ее как следует? Я умею бинтовать раны.

Конрад: Нет, пока не стоит. Пуля прошла по касательной, незначительно повредив кожу на виске…

Действительно, повязка почти белоснежная, только на виске маленькое красное пятнышко.

Маркс: Почему, Конрад, ты не застрелил этого четырежды рогатого индюка Виллиха?

Конрад (застенчиво): Я не успел, гражданин Маркс. Он выстрелил первым, и пуля попала мне в голову. Я потерял сознание и упал. Виллих с Бартелеми решили, что я убит, и поспешили убраться из Антверпена, чтобы не привлекать внимания местных властей. Мой секундант, которого Бартелеми определил мне в Антверпене, оказался на удивление деловым и добросердечным малым. Он привел меня в сознание при помощи нюхательной соли, умыл, перевязал и посадил на то же судно, на котором возвращались Виллих с Бартелеми. Мне стоило большого труда не попасться им на глаза — я опасался, что при виде моего ожившего трупа они так перепугаются, что выпрыгнут за борт. Однако обошлось. Судно благополучно причалило, и вот я тут.

Женни (обращая взгляд в небеса): Спасибо тебе, Господи.

Конрад: Однако, что здесь происходит?

Все вспоминают, и радость улетучивается.

Маркс (неохотно): Домовладелица, утверждая, что я недоплатил ей несколько фунтов стерлингов, вызвала судебного пристава. Имущество описано, и если до завтрашнего дня деньги не отыщутся, меня с семьей выкинут на улицу.

Конрад: Они не посмеют!

Маркс: Ну почему же не посмеют? Немецкое правительство посмело, французское правительство посмело, и бельгийское правительство тоже посмело. Учитывая врожденную английскую заносчивость, усиленную ростом национального самосознания в последнее время, многоуважаемое английское правительство еще как посмеет, тем более что выкидывать придется даже не из страны, а всего-навсего из гостиницы!

Конрад: Но ведь надо же что-то делать, что-то срочно предпринимать!

Маркс: Занимать деньги, паковать вещи и подыскивать еще более дешевую квартиру в еще более нездоровом районе, чем этот. (Женни). Вы с Хелен начинайте паковаться уже сейчас, пока не стемнело.

Конрад: Но деньги?! У кого вы сможете занять такую огромную сумму?

Маркс: Даже не знаю, но времени в обрез. Пройдусь по друзьям-эмигрантам. Хотя большинство из них давно на мели, может, кто-нибудь расщедрится на фунт-другой ради попавшего в беду вожака.

Надевает сюртук и цилиндр. Берет в руки трость.

Сегодня они хотели убить моего секретаря и выкидывают меня из дома, а что будет завтра? Как меня достала эта обывательская суета, забота о каждодневном пропитании, подножки политических противников и правительств, когда моим единственным занятием должна быть научная и просветительская деятельность.

Направляется к двери.

Конрад: Постойте, гражданин Маркс, я с вами!

Уходят вместе. В кабинете остаются Женни и Хелен. Некоторое время они пытаются заниматься хозяйством, а потом Женни говорит:

Женни: Как я рада, что Конрад остался жив! Хоть какое-то светлое пятно в нескончаемой череде несчастий, обрушившихся на нас с мужем за последние несколько лет.

Хелен: Надеюсь, господину Марксу удастся занять 5 фунтов стерлингов. Иначе станет совсем худо.

Женни: Скорей бы получить что-нибудь от Фредерика. Нам так нужны деньги.

Хелен: Да уж, господин Энгельс — единомышленник, приятный во всех отношениях. Как он поживает, кстати?

Женни: Фредерик? Устроился младшим компаньоном в семейную фирму отца «Эрмен энд Энгельс», манчестерский филиал.

Хелен: Господин Энгельс теперь хлопковый барон?

Женни: Можно сказать и так.

Хелен: И ваш муж не проклял подлого мануфактурщика во веки веков?

Женни: Зачем проклинать, если касса семейной фирмы используется во благо грядущей пролетарской революции? Карл не такой сумасшедший, как может показаться со стороны. Если бы ты, Хелен, видела Карла раньше, когда я только с ним познакомилась. Что это был за непримиримый, безудержный человек! Едва я услышала политические выступления своего будущего мужа, как не смогла думать ни об одном мужчине, кроме него. Мне было все равно, какого он происхождения, о чем говорит, но непередаваемый тембр этого голоса, этот облик человека, презревшего людские условности и перекраивающего теперь человеческую историю своими руками…

Сморкается в платочек.

Ты меня понимаешь, Хелен?

Хелен: Я замечаю, что участники Союза коммунистов, посещающие господина Маркса на дому, без ума от своего вожака.

Женни: А другие — те, которые воздерживаются от визитов, – ненавидят Карла настолько, что готовы уничтожить любым подходящим способом.

Хелен: Великий человек!

Женни: Бедная моя головушка!

От дверей слышится многоголосый шум и топот ног. Несколько мужчин вносят тело Конрада. Маркс указывает, куда нести и где положить.

Маркс: Сюда, сюда кладите…

Женни: Что? Что такое?

Хелен: Господи Иисусе, что произошло?

Маркс: Упал с подножки кэба и стукнулся головой о землю. Сюда кладите, вам говорят…

Повязка на голове Конрада вся в крови. Женни, сдерживая крик отчаяния, зажимает рот ладонями. Выбегает из комнаты, лишь бы не видеть этого печального зрелища. Хелен берет полотенце, смачивает его в кувшине и обтирает Конраду лицо.

Мужчина (один из тех, кто помогал нести тело Конрада): Так мы пойдем, мистер?

Пятится вместе с товарищами к двери. В кабинете остаются Хелен с окровавленным полотенцем, Конрад, продолжающий лежать неподвижно, и сосредоточенный угрюмый Маркс. Из детской доносится плач детей и успокаивающий их надорванный голос Женни. Все плохо…

Сцена 6

Как выясняется, может быть еще хуже… Где-то через полгода, новое пристанище семейства Марксов на Дин-стрит. Единственная комната на семью и обслугу. Дети Марксов играют в кубики. Хелен прибирается, а беременная Женни присела отдохнуть.

Хелен: Как себя чувствуете, госпожа Маркс?

Женни: Спасибо, Хелен, терпимо для моего положения…

Хелен: А когда вернется господин Маркс? Я хочу сказать, к какому часу разогревать обед?

Женни: Вероятно, к ужину. А что, у нас сегодня намечается обед?

Хелен: Мне удалось немного сэкономить на завтраке.

Женни: Хорошо, хорошо…

Молчание.

Хелен: Госпожа Маркс, хочу вас спросить…

Женни: Да, Хелен?

Хелен: А как вам нравится новый секретарь господина Маркса господин Пиппер?

Женни: Кажется, он нам не по карману, как, впрочем, любой другой секретарь. Но Карл категорически отказывается, чтобы его деловыми бумагами занималась я.

Хелен молчит.

А что ты думаешь о господине Пиппере?

Хелен: Мне он не нравится.

Женни: Вот как?

Молчание.

Хелен: Так вы точно хорошо себя чувствуете, госпожа Маркс? Не закутаться ли вам в шаль? Давайте я вам закутаю хотя бы ноги.

Женни: Спасибо, Хелен, мне хорошо…

Видно, как что-то ее тревожит.

Хелен…

Хелен: Да, госпожа?

Женни: А… как ты… себя чувствуешь?

Хелен молчит.

Что же ты молчишь? Думаешь, я не замечаю?

Хелен: Уже совсем заметно, да?

Женни: Совсем.

Хелен молчит, потупив голову.

Ты ведь никуда не выходишь, Хелен, если только в лавку за продуктами… и ночуешь всегда здесь.

Утирает слезы.

Как ты могла, Хелен, как ты могла (высказывает она, как видно, давно наболевшее)? Без тебя бы мы пропали, я знаю и признательна тебе за то, как ты заботишься обо мне и моих малютках, но… как ты могла, Хелен?

Хелен (потупясь): Простите меня, госпожа Маркс. Я не желала ничего дурного, но господин Маркс был очень настойчив. Я пыталась отказаться, но у меня не получилось. Я всего лишь слабая женщина, а господин Маркс такой степенный мужчина.

Тоже всхлипывает.

Простите меня, хозяйка.

Бросается перед сидящей Женни на колени.

Прости меня, Женни! Прости меня, пожалуйста, если сможешь.

Женни (гладя ее по волосам): Успокойся, Хелен, я все понимаю и постараюсь тебя простить. Для моего мужа нет на этом свете никаких преград… уж мне-то об этом хорошо известно.

Обнявшись, женщины плачут. К ним подбегает маленький Муш.

Муш: Мама! Хелен! Там кто-то стучит в дверь.

Только тогда женщины обращают внимание на стук. Хелен, утираясь передником, бежит отворять. На пороге булочник, уже другой. Впрочем, все булочники на одно лицо. Лицо булочника с Дин-стрит чуть более молодое и белобрысое, чем с Грейт-Уиндмилл-стрит. Булочник — он с корзиной, полной румяных батонов, которые лично разносит по клиентам — проходит в комнату и спрашивает обычное для всех булочников:

Булочник: Мистер Маркс дома? Я хотел бы получить с него за прошлую неделю...

Хелен: Господин Маркс отсутствует.

Булочник: …и за предыдущую тоже.

Хелен: Господин Маркс отсутствует, вам же сказано.

Булочник: Когда же я получу за прошлую и предыдущую недели?

Хелен: На следующей.

Булочник (замечая сидящую в кресле Женни): Надеюсь, миссис Маркс сможет мне заплатить, если мистера Маркса нету дома?

Женни (гордо): К сожалению, я только что потратила последние карманные сбережения на французскую шляпку…

Поднимается с кресла, и булочник видит, что она беременна.

Булочник: Ох! Зайду к мистеру Марксу на следующей неделе. Но пока вы, миссис Маркс, со мной не рассчитаетесь, уж извините покорно, ничего поставлять больше не буду… Я слышал, что беременным не нужно много еды.

В это время к нему подкрадывается Муш, выхватывает из корзины батон хлеба и недолго думая улепетывает вместе с похищенным батоном под кровать.

(Мушу, возмущенно). Отдай батон, у меня все подсчитано! Не тронусь с места, пока мне не возвратят мой батон.

Делает непроизвольное движение по направлению к кровати, из-под которой тут же раздается грандиозный детский рев.

(Женни). Миссис Маркс, заберите батон у своего…

Женни (хватаясь за живот и падая обратно в кресло): Хелен, по-моему, у меня начинаются схватки. Беги скорей за повитухой!

Хелен: Придется обождать с родами, миссис Маркс. Этот добрый человек сказал, что пока не получит свой батон обратно, не двинется с места. Негоже производить на свет ребенка в присутствии булочника.

Женни: А мне все равно. Я начинаю рожать…

Накрывается шалью с головой. Стонет.

Булочник (бледнея): Я, пожалуй, пойду… тем более, что мистера Маркса все равно нет дома… А этот батон, ничего… Я включу его в текущий счет… Ничего, пусть мальчонка забавляется…

Выскакивает наружу. Рев из-под кровати моментально прекращается.

Хелен: Так мне бежать за повитухой, миссис Маркс? Не рановато ли вам, на седьмом-то месяце?

Женни (высовывая нос из-под шали): Что, уже можно не рожать? Ушел? А ведь, если бы одни роды на булочника не подействовали, пришлось бы рожать и тебе вдогонку. С двумя роженицами булочник точно бы не справился. Но тебе, из-за малого срока, пришлось бы намного тяжелей, чем мне.

Женщины весело хохочут. Впрочем, сразу после хохота Женни начинает по своему обыкновению плакать.

(О Муше, сквозь плач). Отними у него батон. Если он сожрет батон в одиночку, у ребенка начнутся желудочные колики.

Хелен: Сию минуту, госпожа Маркс.

Входят Маркс с новым секретарем Пиппером. Это молодой человек, с нарумяненным лицом и набриолиненными волосами, весьма высокого о себе мнения.

Маркс: Ну что были за дебаты! Все слушали, разинув рты, особенно когда я говорил о том, как цена товара определяется издержками производства таким образом, что периоды, в течение которых цена данного товара превышает издержки его производства, компенсируются периодами, в течение которых она падает ниже издержек его производства, и наоборот.

Пиппер: А я готовил бумаги для выступления господина Марк­са! Вместе с господином Марксом мы составляем прекрасный слаженный дуэт.

Женни: Рабочие поняли хоть слово из того, что ты им рассказывал, Карл?

Маркс: Понятия не имею. Зато как слушали! (Замечает заплаканное лицо Женни). У тебя все благополучно, дорогая?

Женни: Да, Карл.

Маркс: А что Хелен приготовила мне на обед?

Хелен: Я не умею готовить из воздуха, господин Маркс. Еды вашим детям еле хватает, чтобы не умереть с голоду.

Маркс: Спасибо, хоть детей накормили.

Пиппер: Однако я не привык работать на голодный желудок! Когда меня нанимали на столь квалифицированную работу, мне обещали стол…

Хелен (ворчит): Вон он стоит, посреди комнаты, можете забирать.

Женни: Зато у нас сегодня свежий хлеб к ужину. Это Муш постарался!

Маркс: Иди ко мне, пострел… И вы тоже…

Ласкает детей.

Ничего, все образуется. Скоро обещался приехать Энгельс.

Веселый голос от дверей: Обещался? Да он уже приехал!

Это действительно Энгельс, усталый после дороги.

Маркс: Генерал, как я рад тебя видеть!

Женни: Фредерик!

Обнимаются.

Маркс: Проходи, садись, вот за этот стол! Хелен, вина господину Энгельсу, самого лучшего.

Хелен: Какого еще вина?

Энгельс привычно лезет в бумажник.

Энгельс: Мадеры. Принесите две бутылки мадеры, Хелен.

Хелен: Уже поздно.

Маркс: Пиппер сбегает. Пиппер, возьмите деньги и сбегайте за вином. Позволь, генерал, представить тебе моего нового секретаря Вильгельма Пиппера.

Пиппер с достоинством кланяется.

Что же вы, Пиппер? Берите деньги и бегите.

Пиппер: Понимаю, понимаю… Это же какая историческая встреча: Маркс, Энгельс и Пиппер. Будет о чем порассказать друг другу! Вы не представляете, господин Энгельс, какой колоссальный успех имела отредактированная мной публичная лекция господина Маркса. Творилось что-то невообразимое, будто Темза вышла из берегов…

Маркс: Ступайте, ступайте, Пиппер, нам еще будет, что обсудить…

Пиппер берет деньги Энгельса и уходит.

Энгельс: Какой-то он странный…

Маркс: И похотливый к тому же. Боюсь, не оказался бы сифилитиком. Сказать по правде, этот парень, хотя я принял его недавно, уже начал действовать мне на нервы. Однако, наняв Пиппера на работу, не знаю теперь, как от него избавиться.

Энгельс: А где твой прежний секретарь? Вы расстались?

При упоминании о прежнем секретаре у Маркса шевелится борода.

Маркс: Ни слова о Конраде! Меня, который относился к нему лучше, чем к родному сыну, который поручал ему самые щекотливые семейные дела, который его даже на дуэль вместо себя послал, доверив защиту самого святого, что только может быть у лидера эксплуатируемого сословия — честь городского пролетариата, он…

Энгельс: Ну-ну, Мавр, полегче… Все-таки это я рекомендовал Конрада тебе в помощники. Чем же столь ужасно провинился этот молодой человек?

Маркс: Ты не поверишь, генерал. Он позволил себе оскорбительно отозваться о моем труде «Великие мужи эмиграции».

Энгельс: Вот как?

Маркс: Ему, видите ли, не понравилось, что я назвал Рудольфа Шрамма вульгарным, крикливым, несобранным карликом, чей жизненный девиз позаимствован из «Племянника Рамо»: «Лучше быть нахальным пустозвоном, чем вообще ничем».

Энгельс: Это его родной брат, кажется?

Маркс: Что с того? Я называю пустозвоном, кого и когда захочу.

Энгельс: Значит, Конрад обиделся за написанное о его брате в «Великих мужах эмиграции» и ушел от тебя?

Маркс: Еще чего! Он позволил себе заметить, что Рудольф вовсе не является карликом и что его рост больше моего на целый ноготь. После этого нахального заявления я вышвырнул его на улицу, как кутенка. Больше он не возвращался.

Пауза.

Энгельс: Кгм… Признайся, Мавр, ты немного перегнул палку.

Маркс открывает рот, чтобы высказать все, что думает по этому поводу, но его опережает Женни.

Женни: А как вы поживаете, Фредерик?

Энгельс: О, прекрасно. Хотя мой старикан и попытался ограничить хозяйственные траты сына какой-то смешной суммой, я не сдался. Завел себе гнедую кобылу и теперь часто выезжаю на охоту, вместе со сливками манчестерского общества. Если бы они только знали, на что тратятся деньги манчестерского филиала текстильной фирмы «Эрмен энд Энгельс», кто участвует в их охотничьих забавах. Между прочим, я довольно сносно научился управляться с лошадью. Если бы вы только видели, как я скачу в погоню за какой-нибудь английской лисицей, бок о бок с разгоряченными скачкой буржуа…

Маркс: А как та прекрасная ирландка, для свиданий с которой, я слышал, ты снял специальный домик?

Энгельс (оглядываясь на Женни, которая при упоминании ирландки — прекрасной, однако низкого происхождения — презрительно поджимает губы): Увы, ничто человеческое мне не чуждо. (Осматривает скудную обстановку комнаты, в которой ютятся Марксы). Когда я вижу, как экономно вы обустроились, у меня начинаются угрызения совести. Конечно, кое-что я вытащил из кассы перед самым отъездом, пока остальные компаньоны отлучились по своим делам, но мало… теперь я вижу, что вытащил мало… К сожалению, моя кобыла оказалась не из самых дешевых, да и текущий год для хлопковых компаний складывается не самым удачным образом.

Передает Марксу сверток с деньгами.

Ничего, по возвращении в Манчестер обязательно что-нибудь придумаю. Не стоит унывать, Мавр. До мирового кризиса рукой подать, а уж там мировая революция установит новые общественные отношения…

Возвращается Пиппер с бутылками.

Пиппер: Господа, вы меня заждались, наверное? Только обо мне, наверное, и толковали?

Женни: Карл, если ты намерен пропьянствовать всю ночь, то уже поздно. Мне пора укладывать детей.

Энгельс (поднимаясь): Вы совершенно правы, Женни. Мне бы тоже не мешало отдохнуть с дороги. А бутылки приберегите до завтра.

Женни: Одну я конфискую для детей. Буду давать им по чайной ложке в качестве укрепляющего.

Энгельс: Конечно, Женни, как я сразу об этом не подумал! Забирайте обе бутылки. Мы с Мавром всегда найдем, чем прочистить мозги.

Женни: Знаю, Фредерик.

Пиппер с неохотой передает бутылки Женни.

А где вы остановились?

Энгельс: Тут поблизости сносная гостиница. Но постарайтесь выспаться, потому что я разбужу вас ни свет ни заря. У меня к Мавру масса требующих безотлагательного решения деловых вопросов.

Обменивается с Марксом рукопожатием.

Пиппер: Как жаль, господин Энгельс, что мы с вами не успели пообщаться.

Энгельс (машет руками): Куда мне, куда мне… при моем-то военном образовании… Я уж как-нибудь общением с господином Марк­сом удовольствуюсь. (Марксу). Итак, до завтрашнего утра, Мавр!

Маркс: Жду тебя завтра, генерал.

Энгельс уходит. Женни, вытирая слезы, помогает Хелен укладывать детей. Потом они сами раздеваются и ложатся.

Женни: Дорогой, ты не собираешься работать сегодня ночью?

Маркс: Нет, я не очень хорошо себя чувствую после выступления.

Снимает штаны.

(Пипперу). А ты что, ложиться не думаешь?

Пиппер: Пойду лучше прогуляюсь. Говорят, что великие мысли приходят в головы великих людей после полуночи.

Поправляет прическу и исчезает в ночи, насвистывая.

Сцена 7

На следующий день. Одна из лондонских улиц, а именно Риджент-стрит. Маркс и Энгельс, которым удалось-таки отделаться от Пиппера, прогуливаются, делясь новостями и обсуждая политическую ситуацию.

Маркс: Что в Манчестере? Никаких признаков экономического кризиса?

Энгельс: Никаких.

Маркс: Ничего такого, что наблюдалось четыре года назад? Ни массового банкротства спекулянтов железнодорожными акциями и торговцев колониальными товарами? Ни последующих крахов земельных банков с неминуемым закрытием предприятий в соседних промышленных округах?

Энгельс: Увы, увы.

Маркс: Рабочие, изможденные экспроприацией их труда во благо угнетающих классов, не протестуют? Посовещавшись, не собираются группами для строительства баррикад? Не ломают машины, из-за которых одна часть пролетариата полностью лишается работы, а другая принуждается к тому, чтобы продавать свой труд еще более задешево? Не жгут фабрики? Не насилуют дочек богатых промышленников?

Энгельс: Ничего о таком не слышал.

Маркс: Значит, в Манчестере так же тихо, как в Лондоне?

Энгельс: Тише некуда.

Маркс: Плохо дело. А ведь период кризиса, как и период процветания, в Англии наступает раньше, чем на континенте. Первоначальный процесс всегда происходит в Англии, которая является демиургом буржуазного космоса. Кризисы порождают революции прежде всего на континенте, но причина их все же находится в Англии. В конечностях буржуазного организма насильственные потрясения и должны происходить раньше, чем в его сердце, где возможностей компенсирования больше. Хотя степень воздействия континентальных революций на Англию является барометром, показывающим, в какой мере эти революции действительно ставят под вопрос условия существования буржуазного строя и в какой мере они касаются только его политических образований.

Останавливаются около знакомой Марксу витрины. Электродвигатель из нее убран.

Знакомое место. Недавно на этой витрине был выставлен электрический движок, натолкнувший меня на мысль, что любой механизм, изобретаемый вследствие определенного уровня развития производительных сил, становится гробовщиком этого уровня, неминуемо переводя человечество на следующий.

Энгельс иронически смотрит на пустую витрину. Маркс замечает это и крякает от огорчения.

Н-да…

Поворачиваются к витрине спиной.

Недалеко, буквально в двух шагах от этой витрины, со мной случилось презабавное происшествие. Можешь себе представить, генерал? Твой приятель — это я-то! (тычет себя пальцем в грудь и смеется) — забрел в гадательный кабинет, и гадалка, противная полуслепая мегера, чуть ли не вторая Кассандра, увидела в моей степенной фигуре… как полагаешь, кого? Капитана в отставке, просоленного морского волка, избороздившего моря обоих полушарий.

Энгельс (улыбается): По-моему, не похож.

Маркс: Никогда в жизни я так не потешался над человеческими предрассудками и суевериями. Не развеяться ли нам и сейчас? Идем, генерал, заглянем к старухе. Что-то она скажет на сей раз?

Тянет Энгельса за плечо.

Спорим, что тебя определит не меньше чем боцманом.

Сцена 8

Гадательная лавка. Та же полуслепая цыганка шамкает фиолетовыми деснами:

Цыганка: Мистеры, прошу вас, заходите, мистеры.

Маркс: Мы желаем узнать свою судьбу.

Цыганка: Это будет стоить пол-шиллинга, мистер, а если на двоих — целых три четверти шиллинга… Садитесь сюда, мистер, давайте свою ладонь.

Маркс протягивает цыганке ладонь.

Маркс: Предсказывайте!

Цыганка разминает ладонь Маркса коричневыми пальцами и резко вздрагивает.

Цыганка: Это снова вы, капитан? Нехорошо уйти, не заплатив бедной женщине, что причитается. Убирайтесь отсюда, не стану вам гадать.

Отпускает ладонь Маркса и указывает посетителям на дверь.

Маркс: Но-но, милейшая, успокойтесь. Я просто хотел проверить, действительно ли вы прорицательница или только притворяетесь. Однако вы точно предсказали — мой секретарь остался жив, следовательно, с меня причитается пол-шиллинга. (Энгельсу). Генерал, у вас не найдется пол-шиллинга?

Энгельс бросает монеты на стол.

(Цыганке). Вот ваши деньги, милейшая.

Цыганка (пряча деньги в одежду): Если хотите, чтобы я предсказала вашу судьбу, вашу и вашего приятеля, платите еще шиллинг.

Маркс: Вы же сказали, три четверти…

Цыганка: Я плохо считаю. Платите или уходите.

Маркс: Генерал…

Энгельс уже достает деньги, и цыганка сгребает их жадными пальцами.

Цыганка: Хорошо, капитан, протяните свою ладонь.

Гадание начинается по-новой. Сначала цыганка шамкает деснами, потом незряче всматривается куда-то вглубь и прислушивается к чему-то далекому, безвестному.

Маркс (подмигивая Энгельсу): Ну и как, милейшая, мореплавание завершится полнейшим успехом? Грот-грот-бизань не сломается под порывом утреннего бриза? Бром-стакселя не порвутся? Переборки в трюмах не сгниют от океанической болтанки? Судно благополучно доставит груз пальмового масла из Ост-Индии?

Цыганка: Не мешайте всматриваться в будущее, мистер. Я все вам передам, как только сама увижу.

Полностью погружается в себя. Маркс с Энгельсом сначала ждут… ждут… все еще ждут… потом, устав ждать, возвращаются к обсуждению текущих дел. Тихо перешептываются.

Маркс: Что слышно с континента?

Энгельс: В руки полиции попали нелепые прокламации, невесть кем сочиненные. Бедняга Мозес арестован.

Маркс: Опять какие-то каверзы против кельнцев. Ужасно сделаться мучеником (цитирует знакомое обоим) «в стране неверных, в чужих краях».

Энгельс: Какой-то эмигрант Рихтер из Торгау, седельный мастер и обойщик — высокого роста, блондин, с манерами эмигранта — передает тебе пролетарский привет.

Маркс: Кто таков?

Энгельс: Его рекоменовал Хюнербейн.

Маркс: Сомнительная рекомендация. Эти демократические пруссаки ведут себя невоспитанней французов.

Энгельс: Французы вообще невозможны. Недавно Мадье обратился ко мне по одному коммерческому делу, и я дал ему несколько полезных указаний и советов. Теперь эта скотина, наслушавшись глупой болтовни какого-то негодяя, который ничего в этом деле не понимает, пишет, что намерен повести дело иначе — и причем самым неделовым образом, — а я должен не для него, а для его компаньона, человека, которого никогда не видел, получить рекомендательные письма! Ничего себе порода людей!

Цыганка поднимает голову и хрипло вскрикивает:

Цыганка: Вижу!

Маркс (возвращаясь к гаданию, отчего его голос становится ехидным): Что же вы видите, милейшая?

Цыганка: Вижу, что вы считаете себя самым умным на судне… Что же, так оно и есть, капитан. Вы самый умный, самый бородатый и у вас непомерное честолюбие, такое непомерное, что не вмещается даже в вашу большую голову. Многие из вашей команды уже сейчас признают человеком чрезвычайного ума и оригинальной внешности, а что будет дальше…

Маркс: Что будет, милейшая?

Цыганка (продолжая всматриваться вглубь): Можете быть довольны, капитан. Слава о вашей бороде распространится по многим странам, особенно вы будете почитаемы на одном корабле, командование которого решит воспользоваться вашими советами…

Маркс: Каком корабле?

Цыганка: Большом, очень большом корабле. На нем-то, капитан, и начнется то, что вы давно замысливаете с вашим дружком.

Маркс: Германский корабль? или французский?

Цыганка: Большой, очень большой корабль, говорю вам.

Маркс: Неужели американский?

Цыганка: Уж не знаю, какой, да только на этом корабле окажется множество ваших последователей. Ваши идеи укажут путь фанатично настроенной толпе…

Маркс (шепчет Энгельсу): Я не я, если эта ведьма не намекает на мировую революцию.

Цыганка: Толпа начнет говорить вашими словами и скандировать ваши лозунги…

Маркс: Дальше, дальше…

Цыганка: …выбрасывая недругов — тех из матросов, которым ваши лозунги оказались не по нраву, — за борт. Несчастных матросов сожрут акулы.

Энгельс: Акулы, вы говорите? Какие еще акулы? Не могли бы вы пояснить?

Цыганка: Прожорливые акулы. Они будут раскусывать людей напополам, потому что у акул челюсти, усеянные белоснежными костяными шипами, каждый размером в три дюйма.

Энгельс: И что, скажите пожалуйста, эти акулы символизируют?

Маркс: Да ни черта они не символизируют. Бог с этими акулами, генерал. Главное, революция победит. Никогда не сомневался, что революция в конечном счете одержит победу. (Цыганке, нетерпеливо). Потом, что будет потом?

Цыганка: Вы будете на устах каждого матроса, ваши портреты повесят в каждом кубрике взбунтовавшегося корабля.

Маркс: Ну, этого следовало ожидать. (Потирает руки). Какие еще испытания готовит мне судьба?

Цыганка: Это будут совместные портреты вас и вашего дружка, который сейчас с вами. Вы будете изображаться на портретах вместе, как муж с женой. Хотя нет, будет еще третий, лысый командор с небольшой остроконечной бородкой…

Энгельс: Неужели Пиппер?

Маркс: Лысина — возможно, лет через двадцать, но с остроконечной бородкой я Пиппера не представляю.

Цыганка (вглядываясь в будущее): Вижу… Я вижу молодое поколение, возросшее на ваших напутствиях. Все так и будут орать: «Капитан! Капитан!» — как будто вы единственный капитан на белом свете.

Маркс: Не судите грядущие поколения, милейшая. Им видней, кого восхвалять, а кого поносить.

Цыганка: Вижу толпы ликующих, празднично одетых матросов, движущихся плотными рядами по палубе. Они маршируют по палубе и выкрикивают ваши имена. Они катят перед собой огромные повозки с вашими изображениями, машут флагами и букетами цветов.

Энгельс: Палуба судна — неподобающее место для маршировки.

Цыганка: Матросы движутся не сами по себе. Они управляются специальными надзирателями. Надзиратели разделяют толпу на равномерные людские потоки, показывая, что нужно выкрикивать и куда направляться. Если кому-то из матросов вздумается выкрикнуть что-то не то или направиться не в ту сторону, его бросают в холодный трюм.

Энгельс: А почему не акулам?

Цыганка: Акулы к тому времени так насытятся человечиной, что потеряют к ней интерес.

Энгельс: Вот как?

Цыганка: Вот так. А перед тем, как бросить провинившегося матроса в трюм, надзиратели предварительно закуют беднягу в кандалы.

Маркс: Что вы хотите, милейшая? Государство, даже пролетарское, всегда остается органом принуждения. Однако, что… что вы еще видите?

Цыганка (четко выговаривая каждое слово): А потом, капитан, ваши недруги одержат верх. Ваши портреты снимут со стен кубриков, чтобы повесить изображения совсем других существ.

Маркс: С чего бы это?

Цыганка: Молодежь так долго будет внимать вашим наставлениям и орать: «Капитан! Капитан!» — что эти наставления превратятся для нее в пустой звук.

Маркс, открыв рот, впервые не находится с ответом.

Энгельс: Минуточку, вы что-то сказали об изображениях живых существ, которыми заменят наши портреты. Что вы разумеете под живыми существами?

Цыганка: Акул, само собой разумеется.

Тут рот раскрывается и у Энгельса.

Маркс: Старая карга совсем из ума выжила. Идемте отсюда, генерал.

Энгельс: Ничего себе, развлеклись…

Поворачиваются спинами.

Цыганка: Думаете, это неправда, капитан? Правда, чистейшей воды правда. Я это увидела своими глазами, ясней, чем вижу ваши жалкие полшиллинга. Надеетесь осчастливить все человечество, когда и собственную семью не можете сделать счастливой?

Посетители покидают лавку. Цыганка, адски хохоча, кричит вслед Марксу:

Будьте уверены, капитан, вам удастся осчастливить человечество! Вы его на целых сто лет осчастливите, так что можете гордиться собой. И вообще все у вас будет прекрасно, я вам предсказываю.

Сцена 9

Как и напророчила цыганка, через несколько лет положение семьи Марксов заметно улучшается. Новая квартира Марксов на Графтон-террас. Маркс сидит в кресле и с наслаждением курит дорогую сигару.

Маркс: Чем хороши родственники, так это тем, что иногда оставляют наследство. Ну кто бы мог надеяться, что дядюшка Женни все-таки отдаст Богу душу? Спасибо тебе, Генрих Георг фон Вестфален, милый старикашка, задержавшийся на этом свете намного дольше, чем положено законами природы и социальной справедливости. Однако радость, как и беда, никогда не приходит в одиночестве — и вслед за дядюшкой умирает старая баронесса, мать Женни. Видимо, наверху (указывает пальцем вверх) поняли, что несколько подзадержались с дядюшкой, поэтому решили компенсировать опоздание с помощью баронессы. Что ж, очень предусмотрительно со стороны высших сил.

Входит Либкнехт.

А, это вы, Вильгельм! Пришли отыграться за вчерашнее поражение?

Либкнехт: Почему отыграться? Одну партию из трех мне удалось выиграть.

Присаживается за столик и начинает расставлять шахматы.

Маркс: Ваш выигрыш не считается. Я неловко пошевелился, и фурункул причинил мне ужасную боль. Пока я приходил в себя, вы успели поставить мат моему королю, что с вашей стороны было не очень-то благородно. Однако сегодня обещаю вести себя осторожно и столь глупо не подставиться.

Углубляются в игру. В комнату заходит Хелен и начинает протирать мебель.

Могу заверить тебя, Вильгельм, что сегодня ты не победишь. Я не спал до утра, но разработал блестящую дебютную новинку. Эту новинку тебе, конечно, не превозмочь.

Играют.

Политэкономы обязаны прекрасно играть в шахматы, потому что, если они не в состоянии постичь законы, управляющие движением тридцати двух фигур на шахматной доске, то, уж, конечно, не в состоянии познать законы, управляющие миллионами человеческих судеб.

Либкнехт: Но ведь с миллионами человеческих судеб управляются не ведающие свободы общественные законы. Самоуправный же шахматист передвигает фигуры по шахматному полю, как того захочет.

Маркс: Не как захочет, а как того требует логика шахматной игры. Таким образом, шахматная игра не более чем проявление внутренней логики шахматиста, и если шахматистом является гениальный логик, это не может не сказаться на гармоничности движения фигур на шахматной доске, которые постепенно обволакивают фигуры противника невидимыми связями, мало-помалу окружают их и, наконец, одерживают полную викторию.

Либкнехт: Вам шах.

Маркс: Вражеские силы огрызаются, стараясь отсрочить неминуемое поражение, однако общественные законы на земле и интеллектуальные усилия на шахматной доске в конечном счете торжествуют. Я беру у вас ладью, Вильгельм.

Либкнехт: В таком случае я беру вашего коня.

Маркс: А я вашего.

Либкнехт: А я ставлю вам мат, дорогой Карл.

Маркс пораженно смотрит на шахматную доску.

Маркс: Ничего не понимаю. Такого просто не может быть, потому что не может быть. Как же моя дебютная новинка? Неужели я, понадеявшись на память, сделал неправильный ход? Записи, где мои записи, черт подери?

Выбегает, нечаянно задевая фурункул и отчаянно чертыхаясь от боли. Хелен, до того невозмутимо протиравшая пыль с мебели, как бы между прочим говорит Либкнехту:

Хелен: Господин Либкнехт, вы что, сумасшедший, обыгрывать господина Маркса второй день подряд?

Либкнехт: Думаете, это опасно?

Хелен: В живых, может, и останетесь, но за предстоящее членовредительство могу поручиться. Кто его знает, за чем господин Маркс побежал. Может, за шахматными записками, а может, за хорошей дубиной, чтобы проломить вам голову. После смерти Муша ему все трудней себя контролировать. Я бы на вашем месте спаслась бегством.

Либкнехт: В самом деле?

Хелен: Да бегите же, вам говорят. Вы что, не понимаете? После того, как мой господин проломит вам голову, форма вашего черепа рискует существенно измениться. Как знать, будет ли новая форма соответствовать френологическим предпочтениям господина Маркса, тем более что посоветоваться ему теперь не с кем. Доктора Пфендера, да будет вам известно, хозяин спустил с лестницы несколько дней назад.

Либкнехт спасается бегством. Через минуту в комнату врывается, с шахматными записями в руках, разъяренный Маркс.

Маркс: Так я и знал, Вильгельм! Вы намеренно отвлекли меня своими разговорами, вследствие чего я отступил от намеченного дебюта, и партия пошла по ошибочному сценарию. Это шулерский прием, Вильгельм…

Замечая, что Либкнехта в комнате нет:

Куда делся этот негодяй?

Хелен: Ушел.

Маркс: Как он посмел уйти, обыграв меня в шахматы?

Хелен: Испугался, что второй раз его приемчик не сработает.

Маркс: Ну да… ну да…

Немного успокаивается и садится в кресло. Принимается за сигару.

Налей мне вина, Хелен. После шахматного состязания я излишне возбужден.

Хелен наливает Марксу вина.

Какой все-таки пройдоха этот Либкнехт! Понимая, что в честном поединке ему не одолеть, перевел разговор на постороннюю и волнующую меня тему, с тем, чтобы я рассеял внимание и отступил от ранее намеченного дебюта… Хелен?

Хелен: Я сейчас не могу, господин Маркс.

Маркс: Я не об этом. Пойди возврати Либкнехта. Скажи, что я требую реванша, иначе мировая революция не состоится.

Хелен: Он пошел не домой, господин Маркс… а куда, не сказал.

Маркс: Каков хитрец! Однако его торжество будет кратковременным. Не далее как завтра я намерен разбить его в пух и прах.

Расставив на доске фигуры, углубляется в записи. Думает. Долго думает. Очень долго и напряженно думает. Пока он думает, за стенами дома на Графтон-террас происходит множество событий. Рабочие, чтобы обеспечить существование своих семей, трудятся в поте лица. Ученые изобретают машины, призванные заменить рабочих в производстве. Для управления машинами нужны образованные — следовательно, хорошо оплачиваемые — механики, труд которых создаст для капиталистов еще бóльшую прибавочную стоимость, чем труд множества неквалифицированных рабочих. Только одному счастливчику из сотни рабочих удастся переквалифицироваться в механика, в то время как остальным суждено умереть с голоду. Давление на рабочий класс будет нарастать и нарастать до предельно допустимых нагрузок, пока пролетариат сможет выносить эксплуатацию физически и не осознает ее бессовестный характер интеллектуально. Как только осознает, свершится пролетарская революция, и средства производства будут экспроприированы в общественную собственность. Пока же… Тут в комнату вбегает Энгельс.

Энгельс: Мавр!

Энгельс не просто вбегает, а вбегает как-то чересчур поспешно, многозначительно, можно сказать, врывается. Сразу видно: случилось нечто экстраординарное, может быть судьбоносное.

Маркс (отвлекаясь от шахматных записей): Что случилось, генерал?

Энгельс: Кризис.

Маркс: Где?

Энгельс: В Америке!

Пауза, во время которой друзья заглядывают в глаза друг другу, осознавая масштаб случившегося. Секунда — и обоим становится ясно буквально все. Остается уточнить немногие детали.

Маркс: Значит, в Америке?

Энгельс: Именно в ней. Спекулянты в панике. Они банкротятся дюжинами…

Маркс (продолжает без малейшей запинки): …как выжатые устрицы? Так, отлично — значит, началось с Америки. (Пружинисто вскакивает с кресла). А что американские рабочие?

Энгельс: Еще не выступают, но по всему видно — их положение отчаянное. Если в этой муравьиной куче немного поворошить палкой…

Маркс: …муравьи повылазят из нее, чтобы защищать свое хозяйство. И тогда смерть устрицам — они будут сожраны изголодавшимися муравьями заживо. (Отталкивает шахматную доску, так что шахматные фигуры рассыпаются, и обнимает Энгельса). Я знаю, знаю, что начинающаяся пролетарская революция будет успешной и сокрушительной! Нужно связаться с Фрейлигатом…

Энгельс: Выяснить, что думает по этому поводу Лассаль…

Маркс: Подумать о новой революционной организации...

Энгельс: Объединить прогрессивные силы…

Маркс: Нужно…

Затишье сменяется воодушевлением и резким эмоциональным подъемом. Мыслителей, подхваченных вихрем социальных перемен, несет навстречу их судьбам, как щепки.

Занавес