Признан лёгким...

Глава 1

“Уйдет в могилу завтра Валтасар,

А царство рухнет, встанет на колени -

Всевышний дал и взял обратно дар.

Никчёмной глиной и подобно тени

Пред ним предстанет на последний суд -

К чему царю сокровища и царство,

Коль стены вавилонские падут

И персы овладеют государством.”

(Джордж Гордон Байрон)

Говорят, что я мёртв.

Не верь. Я ещё дышу. Я сижу на этом дурацком, неудобном, но таком дорогом троне из слоновой кости, а передо мной — тысяча гостей, и все они смотрят на меня с раболепием, обильно замешанном на ужасе. Они думают, что я не вижу. Думают, что царь пьян и весел. И слеп, как новорожденный котёнок. Они не понимают, что я вижу всё. Я вижу их мрачные, совсем не праздничные лица. Я вижу, как дрожат их, увитые перстнями, пальцы на золочёных кубках. Я вижу, как испуганные наложницы, чьи тела пахнут мятой и потом, постоянно косятся на двери. Я слышу, как ветер снаружи дворца поёт свою новую песню. И звучит она не на шумерском, не на аккадском, не на арамейском — а на языке пустоты…

Мой город осаждён.

Персы стоят у моих стен уже месяц. Так называемый царь Кир, этот горный шакал, пришёл с востока и привёл с собой мидян, эламитов и ещё каких-то вонючих кочевников, чьих названий я и знать-то не хочу! Шепчутся, что он отвёл воды Евфрата. Утверждают, что его лазутчики уже внутри. Но что мне до этого? Пусть и дальше шепчутся! Стены Вавилона высоки, ворота обиты медью, зерна в храмовых хранилищах хватит на двадцать лет. Так говорил мне Ариох, мой начальник стражи. Так говорила мать. Так говорили все, кому не лень!

Они лгали.

Нет, не так. Они просто не знали, что город уже пал. Ибо он пал вовсе не тогда, когда персы вошли в осушённое русло реки, а гораздо раньше. Когда я, Валтасар, сын Набонида, внук великого Навуходоносора, приказал принести священные сосуды, что дед забрал из Храма в Иерусалиме и велел налить в них вина…

Я помню этот момент. Холод металла. Его тяжесть. Золото было тусклым — семьдесят лет никто ни разу не чистил эти чаши, которые валялись у деда в старом сундуке его опочивальни. Они пахли чем-то древним и кислым, чем-то, чему нет имени. Мне вдруг показалось, что из глубины чаш поднимается шёпот.

— Пей, — сказал я себе. — Пей, Валтасар. Докажи им всем, что ты не боишься. Эхнатон умер тысячу лет назад — придуманный им Бог забыт! Поэтому нет никакого Единого Бога в Иерусалиме. Храм разрушен, а Он, если он и был, давно ушёл, умер, растворился, как это было в том же Ахетатона! Пророчество Иеремии о семидесяти годах плена — ложь и чушь! Я пересчитывал. Я отлично знаю арифметику и историю. Семьдесят лет истекли. Навуходоносор взял Иерусалим почти мальчишкой. С тех пор давно прошло семьдесят лет, а евреи всё ещё рабы. Их Бог не освободил их! Их Бог забыл о них…

Я поднял самую большую чашу.

И в этот миг я почувствовал взгляд.

Ты знаешь, что такое взгляд? Человеческий взгляд чувствуешь кожей — он как лёгкий шлепок по затылку, как холодный ветерок, скользнувший по спине. Ты стоишь спиной, но совершенно точно знаешь: кто-то на тебя смотрит. У человеческого взгляда есть источник — пара глаз, все зрачки, ресницы, влажный блеск. Его можно отследить, внезапно обернуться, поймать. И тогда это ощущение пропадает.

А этот взгляд, казалось, буравит меня отовсюду.

Из стен. Из темноты за колоннами. Из бордовой тьмы вина, которое тихо плескалось в чаше. Взгляд этот был тяжёлым, как камень, и одновременно лёгким, как пепел. Он проходил сквозь мою плоть и касался чего-то внутри, в самой глубине моего естества, которому нет анатомического названия. Египтяне называют это «ка». Евреи — «нефеш». Я не знаю, как назвать это. Может, «напишту»? Я просто знаю, что в этот самый миг оно сжалось и закричало беззвучно.

Но я выпил.

Вино было кислым. Оно имело цвет крови… а может, это и была кровь? Такая кислая-кислая кровь! Я не помню.

Гости зааплодировали. Музыканты ударили по струнам. Девушки запели. И я, земной полубог, как назвал меня очередной бездарный поэт, — я улыбнулся и велел продолжать пир. Гостям подали чаши из Храма, наполненные этой кислятиной…

А теперь слушай внимательно. Сейчас я расскажу тебе то, чего нет ни в одной греческой хронике.

В тот самый миг я умер. Когда чаша коснулась моих губ, сердце остановилось, пропустило четыре удара. Этого никто не заметил. Естественно, кроме меня. Потому что за эти четыре мгновения мне явилось видение.

Я увидел, как мой дед Навуходоносор стоит на крыше нашего дворца и довольно смотрит на Вавилон. Он любуется и бормочет: «Не я ли построил сей великий город? Великий город для великого царя!» И в этот же миг разум покидает его. Он с размаху падает на четвереньки. Его холеные белые ладони превращаются в копыта. Его тело покрывается шерстью. Он протяжно мычит, задирая к небу огромные рога. Величайший царь вселенной становится зверем. На семь лет.

Я наблюдал эту метаморфозу во сне тысячу раз. Но сейчас, за эту крохотную паузу остановившегося сердца, я не просто увидел — я СТАЛ им. Я почувствовал вкус травы во рту. Я ощутил свежую росу на горячих боках. Я слышал, как смеются дети, показывая на меня пальцами. Я, Валтасар, внук безумца, нёс в себе его безумие, как семя, которое ждало лишь влаги, чтобы прорасти…

А потом сердце ударило снова, и я вернулся. Я сидел на троне. Вокруг шумел пир.

Но теперь я не один в своём теле. Во мне живёт зверь.

Ты думаешь, это такая метафора? Нет. Слушай.

Когда я исподтишка взглянул на свои руки при свете факелов, то с ужасом увидел, как на тыльной стороне ладоней проступает шерсть. Редкая, рыжеватая, как у онагра. Я спрятал ладони в складках одежды. Никто не должен это видеть.

Когда мне подали мясо, мне захотелось разорвать его зубами, а не резать ножом. Но я заставил себя жевать медленно, аристократично, хотя челюсти сводило судорогой.

Когда сидящие рядом наложницы касаются меня, я чувствую не желание, а страх. Их тонкие нежные пальцы сегодня мне кажутся когтями стервятников. Их элегантные прически — паучьими гнёздами. Их сладкое дыхание — ветер из склепа.

Я окружён врагами. И враги эти — вовсе не персы. Они здесь, в зале. Они пьют моё вино. Едят мои яства. Улыбаются мне. Преданно смотрят в глаза. И ждут. Ждут знака, дабы наброситься…

Ариох, начальник стражи, который сотни раз клялся мне в верности, — почему каждую ночь он выходит на стену и смотрит на восток, где горят костры Кира? Я знаю: он ждёт сигнала. Какого — понятия не имею. Но ждёт.

Моя жена, прекрасная Шаммурамат, спит отдельно уже полгода. Она говорит, что я кричу во сне. Что я разговариваю с кем-то на языке, которого она не понимает. Однажды она сказала, что в темноте спальни мои глаза светятся. Как у животного.

Только мать ещё приходит ко мне. Царица-регентша Нитокрис, дочь Навуходоносора, супруга Набонида. Она стара, но разум её остр, как обсидиановый нож. Вчера она вошла в мою опочивальню среди ночи, просто распихав стражников, — маленькая, сухая, в чёрных одеждах, с гладким, блестящим посохом из чёрного дерева. Стража молча расступилась, потупив взор. Впрочем, как всегда.

— Ты не спишь, — констатировала она.

— Я царь, — ответил я. — Цари не спят.

— Твой дед тоже так говорил. Пока не начал жрать траву.

Я отвернулся. Не хотел, чтобы мать видела мои глаза. Она подошла ближе. Её посох стучал по плитам — мерно, как сердце. Как приговор.

— Ты затеял пир, — сказала она. — Чаши из Иерусалима. Я всё знаю.

— Кто донёс?

— Стены доносят. Камни шепчутся. Ты думаешь, что ты первый, кто бросил вызов Единому Богу евреев? С ним многие пытались совладать, но только Хоремхебу это удалось. Но прошла тысяча лет, и Бог сменил и страну и народ. Теперь он могуществен и злопамятен. Твой дед построил статую в шестьдесят локтей и велел иудеям поклоняться ей. Трое еврейских мальчиков отказались. Их бросили в печь Ваала. А они вышли оттуда живыми. Ты помнишь?

— Это сказка.

— Это правда. Я говорила с Даниилом. Я видела их — Ананию, Мисаила и Азарию. От них пахло дымом, но даже волосы не были опалены. Ты знаешь, почему мой отец сошёл с ума? Не из-за гордыни. Из-за страха. Он внезапно обнаружил, что в мире есть сила, которую он не может контролировать. И эта сила сожрала его разум. Так же как и разум царя Саула.

Она положила руку мне на плечо. Её пальцы были холодны.

— Отмени пир, — сказала она очень тихо. — Верни сосуды в Иерусалим. Ещё не поздно.

Я молчал. Я смотрел в её глаза — и в самой их глубине отчётливо видел тот же самый страх, что грыз меня. Страх перед Единым Богом, который особо не говорит, но очень быстро действует. Перед этим молчанием, которое страшнее крика.

— Уже поздно, — сказал я. — Пир будет. И мы будем пить из этих чаш. И пусть Он отреагирует! Пусть хоть что-нибудь скажет. Я устал бояться тишины.

Мать отшатнулась от меня.

— Он отреагирует, — грустно прошептала. — Не сомневайся.

Она вышла. Я смотрел ей вслед и думал об отце. Набонид, этот самоустранившийся царь-отшельник, десять лет прожил в Тейме, в пустыне, и молился лунному богу Сину, пока я правил вместо него. Он всегда любил луну больше, чем меня. Больше, чем мать. Больше, чем трон.

Когда я был мальчиком, он пообещал взять меня в пустыню — показать, как Син восходит над дюнами. Не взял. Забыл.

А теперь, когда персы у ворот, его нет в Вавилоне. Он молится. Луна с любовью смотрит на него с небес, а на меня — не смотрит никто. Хотя, опять вру — на меня смотрит весь Вавилон. Смотрит с надеждой и ждёт, что я его спасу…

Вчера утром я приказал казнить лекаря, который попытался пустить мне кровь. А потом отменил казнь. Не потому, что он был плох. Не потому, что я — самодур. А потому, что, когда он коснулся моего запястья, я почувствовал, как страх, что уже месяц копился в его душе, перетекает в меня, и мне захотелось смеяться. Смеяться, а потом — выть! Он был так жалок, так слаб, что я, царь, мог раздавить его одним движением. Или сидеть и наблюдать, как его казнят. Я сдержался. В самый последний момент.

Но потом, ночью, я лежал и представлял, как его горло хрустит под моими пальцами, и это было приятно. Понимаешь? Приятно.

Зверь растёт. Ему становится тесно внутри.

Поэтому я устроил этот пир. Понимаешь теперь? Дело не в персах. Не в чашах. Не в этих нудных евреях с их кошмарным Богом. Не в моей гордыне. Дело в том, что я пытаюсь заглушить зверя вином, музыкой, женской плотью — чем угодно. Я хочу быть человеком. Хотя бы ещё одну ночь…

И вот — слушай, слушай теперь очень внимательно, потому что сейчас начнётся то, ради чего ты здесь.

Я сижу на троне. Мне уже почти удобно. Я пьян. Я почти счастлив. Я даже почти забыл о том, кто я. Бордовая волна критского вина нежит чувства и разум. Звуки лир, юных дев сладострастный напев. Тихий бубнёж гостей…

И вдруг — что это?

Ты видишь?! Ты должен увидеть!! Встань за моим плечом и смотри на стену. Прямо напротив меня. Видишь? Там темнота сгущается. Нет, это не тень. Тени ложатся, когда есть свет. А это — отсутствие света. Это дыра в воздухе. Из неё тянет холодом, как из подвала, но это всё-таки не тот холод, который бывает зимой. Это холод, который идёт изнутри, из моих мышц, моих собственных костей. Моих? Или из костей мира?

Гости не видят. Они продолжают пить и смеяться. Но музыка становится приглушённой. Теперь я вижу, как губы арфистки двигаются, но звука нет. Опять вру — звук есть, но он искажён, как будто доносится из-под воды. Или из-под земли. Из могилы…

А потом появляется рука.

Нет, не рука. Рука — это плоть, кожа, ногти, суставы. То, что я вижу, — это скорее форма, жест, намерение. Она не принадлежит ни мужчине, ни женщине, ни монстру. Она не имеет цвета — но при этом вроде как горит. Она не имеет размера — она огромна, как колонна, и в то же время умещается на стене, как ладонь обычного писца. Она движется.

И пишет.

Палец — указательный палец — касается известняка, и камень плавится. Не горит, а именно дымится, как масло на раскалённой жаровне. Буквы на камне проступают как ожоги. Как будто эта стена кричит, но крик её застывает знаками.

Первая буква — мем. Она похожа на волну. Или на раскрытый рот. На беззвучный вопль.

Вторая — нун. Рыба, плывущая в темноте. Или змея.

Третья — тав. Крест. Нет, ещё не крест, но что-то такое, что потом станет крестом. Знак завершения. Печать.

Четвёртая — каф. Ладонь. Та самая, что пишет.

Я читаю слово. Я, Валтасар, внук Навуходоносора, который никогда не учил ни одного еврейского наречия. Я читаю его, и оно звучит у меня в голове голосом, который я не слышал никогда, но узнаю сразу.

МЕНЕ.

Сосчитано.

Что сосчитано? Мои дни? Мои грехи? Мои удары сердца? Может, или богатства?

Рука пишет дальше. Второе слово: ТЕКЕЛ. Взвешено.

Я чувствую, как невидимые весы опускаются с неба. Как чаша, на которой я нахожусь, идёт вверх. Я слишком лёгок. Я пуст. Я — мех, надутый ветром. Я теряю вес. И становлюсь ничем.

Третье слово: ФАРЕС. Разделено.

И в этот миг я понимаю: То, что пишет на стене, — оно смотрит на меня. Отовсюду. Из каждого закоулка этого пиршественного зала.

Я скашиваю глаза. Вокруг творится светопреставление.

Пир словно спотыкается на полном скаку. Все гости теперь прекрасно видят руку. Крики. Звон падающих кубков. Ариох хватается за меч, но меч не вынимается из ножен — приржавел, прикипел, прирос. Женщины падают в обморок. Рабы бегут к дверям, но двери все заперты. Причём снаружи.

А я сижу и смотрю на стену. А стена смотрит на меня.

И вот что вижу я один.

Буквы на стене — не буквы. Это раны. Они кровоточат. Через эти раны в мир входит Некто. Он не имеет имени. Вернее, имеет, но оно такое чудовищное, что человеческие губы не в состоянии его выговорить. Оно состоит из четырёх звуков, которые нельзя произнести, не умерев. Евреи знают это имя. Они хранят его, как яд, как сокровище, как ключ от бездны. И сейчас этот ключ поворачивается в замке.

И вот этот Некто входит в зал.

Он не имеет очертаний. Вернее, он принимает очертания воспоминаний, мыслей тех, на кого смотрит. Для Ариоха Он — огромный перс с обнажённым мечом. Для наложницы Саеты — мёртвый младенец, которого она родила в позапрошлом году и почти сразу же потеряла. Для старого жреца Мардука — это сам дракон Сирруш, сорвавшийся с Ворот Иштар.

Для меня же Он — мой дед.

Навуходоносор стоит перед троном. Но это не тот великий царь, чьи статуи смотрят на меня из каждой ниши дворца. Это — Зверь. Человек с головой быка или бык с телом человека — я не могу разобрать, потому что облик плывёт, как отражение в озере под дождём. От него пахнет псиной, травой, землёй, навозом. Его глаза — человеческие. Мои глаза. Глаза нашего рода.

— Ты ошибся, — говорит он. Или не говорит — но я слышу каждое слово внутри своей головы. — Ты ошибся в счёте, Валтасар. Семьдесят лет не истекли. Ты начал считать от моего восшествия на престол. А пророк считал от разрушения Храма. Ты обсчитался на девятнадцать лет. Ты взял сосуды и пил из них. Ты сказал: «Бога нет». Ты сказал это в лицо Богу, и Бог ответил.

Я хочу закричать, но не могу. Зверь внутри меня рвётся наружу. Я чувствую, как мои кости моего лица меняют форму, как челюсти выдвигаются вперёд, зубы увеличиваются, а язык становится толще и короче. Я не хочу быть зверем! Я хочу быть человеком! Я могу…

И тут приходит Даниил.

Не знаю, кто позвал его. Может быть, мать, которая помнит его ещё с тех времён, когда дед был в ясном разуме. Может быть, сам Бог. А может, Даниил просто решил, что пора прийти?

Он входит — старый, сухой и коричневый, как корень дерева, с глазами, которые видели слишком много и всё это запомнили. Он не боится. Он смотрит на стену, на надпись, потом на меня — и я вижу в его глазах жалость. Не торжество. Жалость.

— Оставь дары себе, — говорит он, хотя я не предлагал ему никаких даров. — И почести отдай другому. А написанное я объясню.

И он читает.

МЕНЕ — сосчитал Бог царство твоё и положил ему конец.

ТЕКЕЛ — ты взвешен на весах и найден лёгким.

ФАРЕС — разделено царство твоё и отдано мидянам и персам.

Слова его падают, как камни в колодец. Как печати на царский указ. Как тяжёлая плита, навсегда закрывающая вход в склеп.

Я смотрю на Даниила и хочу спросить: «Ты же знал? Ты всегда знал, что именно так всё и будет?» Но не спрашиваю. Я знаю ответ.

И тогда происходит странное. Самое страшное и самое прекрасное в эту ночь.

Зверь внутри меня умирает.

Я не знаю, как объяснить. Он просто уходит. Исчезает. И вместе с ним пропадает шерсть на руках, светящиеся глаза, желание рвать зубами плоть. Я становлюсь собой. Настоящим. Тем Валтасаром, которым я был когда-то, до престола, до осады, до страха, до гордыни. Мальчиком, который любил смотреть на звёзды с крыши дворца и слушать, как мать поёт старые аккадские песни о любви и смерти.

Я становлюсь человеком.

За один час до гибели.

— Спасибо, — шепчу я Даниилу. Тихо-тихо, чтобы никто не слышал.

Он кивает. Он понимает.

А потом начинается ад.

Ворота города открываются. Предатель внутри, может быть, Зибеш, может быть, кто-то из жрецов Мардука, отворяет Медные ворота со стороны реки. Персы входят в русло Евфрата, осушённое по приказу Кира, и поднимаются в город. Они идут по улицам, а жители спят. Спят? Нет уж — некоторые совсем даже не спят. Некоторые ждали. Они открывают двери, выходят и показывают факелами: туда, во дворец.

Я слышу крики. Первый, второй, десятый. Звон оружия. Топот. Где-то горит зернохранилище. Где-то начинает плакать ребёнок и тут же замолкает.

Я медленно поднимаюсь с трона.

Гости вскакивают. Им некуда бежать. Двери заперты с той стороны — предатель постарался. Старые сановники, которые минуту назад пили за моё здоровье, царапают бронзовые створки, ломают ногти, кричат. Их сбивают с ног, топчут. Сатрапы, жрецы, наложницы — все смешались в один воющий ком. Кубки катятся по полу, вино смешивается с гранатовым соком и кровью. Кто-то молится Мардуку, кто-то зовёт мать, кто-то просто воет — и я не сразу понимаю, что этот вой вырывается из моей собственной глотки.

Ариох не бежит. Он стоит между мной и дверьми, выставив меч. Старый преданный дурак. Он помнит времена моего деда. Он носил меня на плечах, когда я был ребёнком. И теперь он стоит — один против персидского отряда, только что ворвавшегося в зал. Я вижу его лицо в мечущихся отсветах факелов. Оно спокойно. Как у человека, который всё понял и всех простил.

Первое копьё он отбивает. Второе тоже. Третье входит ему под лопатку — сзади, потому что персы уже повсюду. Он падает медленно, как подрубленный кедр. Меч выскальзывает из пальцев. И в этот миг он смотрит на меня. Не на царя — на меня. На мальчика, которого качал на коленях. В его глазах нет ни страха, ни упрёка. Только вопрос. И ответ: да, всё верно, так должно было случиться…

Я пытаюсь что-то сказать — спасибо, прости, да хранят тебя боги! — но губы не слушаются. Ариох кивает. Чуть заметно. Как будто услышал. И его глаза стекленеют. Седые волосы тонут в разлитом вине. Персидский солдат вытирает копьё о его плащ и проходит мимо. Смотрит сквозь меня. Не узнаёт. Я стою посреди пиршественного зала без диадемы, которую где-то потерял, без мантии, оставшейся на троне, в одной забрызганной вином и кровью тунике — просто пьяный мальчишка с трясущимися губами. Царя во мне больше нет.

Персы бегут дальше — туда, где наложницы сбились в угол, как овцы. Персы радостно гогочут в предвкушении. А я им не нужен. Я уже никто.

---

Осада длилась не месяц — дольше. Я лгал себе и тебе, когда говорил «месяц». Время в Вавилоне течёт иначе. Медленно и величественно, как мёд из сот. Стены города высоки, но голод выше стен. За две недели до пира зерно на рынках вздорожало втрое. А потом исчезло совсем. Я велел открыть царские закрома. Раздавал зерно бесплатно. Ариох советовал не делать этого — «береги на случай долгой осады», говорил он. Я не послушал. И правильно — к чему зерно мёртвому?

Но дело не в голоде. Дело в реке.

Кир — я уже не узнал этого — сделал то, чего не делал никто до него. Он отвёл воды Евфрата. На севере, за много фарсангов от города, его сапёры прорыли канал в болота. Вода ушла. Русло обмелело. И в ночь пира, когда мы пили из священных сосудов, персидские лазутчики вошли в город по руслу реки. Вода доходила им до пояса. Потом до колен. Потом до щиколоток. Они шли в темноте, держась за стены канала, и никто не видел их. Стража на стенах смотрела в степь — туда, где якобы горели костры осаждающих. Никто не смотрел вниз, на воду. Вернее, туда, где раньше была вода.

А ворота… Ворота открыли не жрецы.

Их открыл Губару, наместник Гутиума. Я знал его с детства. Он был другом моего отца. Он катал меня на колеснице, когда мне было пять лет. Он учил меня стрелять из лука. Когда персы подошли к стенам, он поклялся мне в верности на алтаре Иштар. Он плакал, когда клялся. И слёзы его были искренни.

За три дня до пира он получил послание от Кира. Первого голубя перехватили, но ничего не прочли — шифр был неизвестен. Второй голубь долетел до адресата. Губару обещали сатрапию. Губару обещали жизнь. Губару обещали, что его дети не будут убиты.

Этого было более чем достаточно.

В ту минуту, когда Его рука начала писать на стене, Губару уже стоял у Медных ворот с отрядом переодетых персов. Стражники узнали его. «Приказ царя, — сказал он. — Пропустите». Они пропустили. Они всегда пропускали Губару. Кто бы мог подумать, что друг дома Навуходоносора предаст?

Но он не предал. Он просто выбрал жизнь.

Я не виню его. Я бы тоже выбрал.

Когда персы ворвались во дворец, Губару шёл впереди. Он искал меня. Не для того, чтобы убить — для того, чтобы взять в плен. Живой царь стоит дороже мёртвого. Но он опоздал.

---

Я вижу, как мою жену тащат за волосы. Как трещат на ней разрываемые одежды. Я вижу, как священные чаши — те самые — катятся по полу, и вино из них давно смешалось с кровью.

Я иду.

Никем не узнанный, я покидаю пиршественный зал. Но я иду не к выходу из дворца. Я не собираюсь бежать. Я поднимаюсь наверх. По лестнице для слуг. На крышу.

Знаешь, зачем я поднимаюсь? Нет! Вовсе не для того, чтобы там спрятаться. И уж тем более не для того, чтобы броситься вниз от отчаяния. Я поднимаюсь, потому что хочу увидеть звёзды.

Дворец уже горит. Персы случайно подожгли нижние этажи, и огонь торопливо поднимается по кедровым балкам, суетясь и ворса, как живое существо. Дым щиплет глаза. Жар лижет пятки. Но здесь, наверху, прекрасно можно дышать. Поэтому, задрав голову к звёздам, я дышу полной грудью.

Два часа я любуюсь небом. Оно глубокое, чистое, чёрное, бесконечное. Звёзды — как буквы. Как те самые, на стене. Я пытаюсь прочесть их. Мем. Нун. Тав. Каф. Нет, не складывается. Не дано. Знание ушло.

Я слышу шаги на лестнице. Это солдаты. Сейчас они выберут и убьют меня. Или возьмут в плен и будут водить по улицам Суз на цепи. Или…

Нет. Я умру так, как хочу я. Я умру человеком. Последним царём.

Я подхожу к краю крыши. Внизу — внутренний двор. Там горит сад, посаженный ещё моим дедом. Финиковые пальмы пылают, как свечи. И я вижу то, что искал. У самой стены висит, приколоченный к деревянной перекладине, огромный старый греческий щит. Трофей, привезённый Навуходоносором из какого-то похода. Тяжёлый, обтянутый бронзой, с накладной металлической бляхой в виде морды льва.

Я прыгну.

Нет, не так. Я не просто прыгну — я полечу. У меня есть одно мгновение. Мгновение, когда я не зверь и не царь, а просто Валтасар. Мальчик, который с детства любил звёзды и песни о любви.

Я делаю шаг вперёд.

Воздух поёт. Пламя над садом встаёт стеной, но расступается, давая мне дорогу. Я вижу своё отражение в отполированной бронзе щита — летящая фигура, раскинутые руки, белые одежды, как крылья. Я слышу голос Даниила — он читает псалом на языке, которого я не знаю, но понимаю каждое слово. Я слышу голос матери — она зовёт меня по имени, тому самому, детскому, которым не называла уже двадцать лет. Я чувствую, как зверь внутри улыбается — он вовсе не умер, он меня обманул!! — и этой улыбкой он, наконец, прощается, отпускает.

Я поворачиваю голову к небу и в самый последний миг я вижу Того, Кто писал на стене. Он стоит на крыше, откуда я только что сошёл. Он смотрит на меня, хотя у него нет лица. Вернее, лицо есть, но оно — как небо. В нём все звёзды и планеты сразу. И я понимаю: это не судья. Это не палач. Это — страж порога, через который я должен буду пройти.

Я прохожу. Мне весело.

Удар — и темнота.

Но темнота эта тёплая, как утроба матери. Как вино, которое я так и не допил. Как земля, по которой ходил мой дед-зверь. Как…

Меня находят утром. На щите. Сломанное тело. Распахнутые глаза. На губах — улыбка.

Греки-историки в своих хрониках напишут: «Валтасар, царь Вавилонский, убит в ночь взятия города». И никто не напишет правды. Никто не узнает, что он умер дважды: один раз — когда взял чашу, а второй — когда отпустил её.

Но я-то знаю. Я прекрасно всё помню. Я поэтому-то и рассказываю тебе всё это. Я — шёпот в темноте, скрип пера, отблеск огня на стене. Я — Валтасар, и я был человеком. Хотя бы миг.

---

Губару поднялся на крышу утром, через час после того, как всё закончилось. Огонь уже потушили. Женщин увели. Тела вынесли. Он стоял на краю и смотрел вниз, во двор, где на бронзовом греческом щите висело моё тело. Рядом стоял задумчивый Кир — царь царей, владыка четырёх сторон света и прочая, прочая, прочая. Он был невысок, бородат, одет просто — в плотной льняной тунике, поверх которой кожаный доспех без украшений. Он не походил на царя. Вообще! Но он им был.

— Это он? — спросил Кир и, задрав голову, посмотрел на предателя.

— Да, — сказал Губару. — Валтасар, сын Набонида.

Кир долго смотрел на моё лицо. На улыбку, застывшую на губах.

— Он улыбается, — сказал Кир. — Почему?

Губару промолчал. Он не знал. И никто не знал. Только я один.

Кир велел похоронить меня с великими почестями. «Он был царём, — сказал новый владыка Вавилона. — Пусть лежит как царь». И меня положили в гробницу, рядом с дедом, с безумным Навуходоносором. Два зверя в одной могиле. Два человека, которые были почти богами, а стали никем.

Но я не в могиле. Я здесь. Рассказываю тебе. А также везде, где читают эту историю. Где помнят слова на стене. Где дрожат перед Богом, который пишет огнём.

Я — Валтасар. Я был царём десять лет. И один час — человеком.

И этого хватило.

А теперь ступай. Пир окончен…

Вот глоссарий к рассказу. Имена и понятия разделены на несколько категорий для удобства.

I. Персонажи

Валтасар

Сын и соправитель последнего царя Вавилонии Набонида, внук Навуходоносора . В Библии известен как устроитель нечестивого пира, во время которого появилась зловещая надпись на стене. В ночь пира был убит, после чего Вавилон пал . В рассказе — главный герой и рассказчик.

Навуходоносор

Царь Вавилонии (правил ок. 605–562 гг. до н. э.), дед Валтасара, создатель Нововавилонской империи. Именно он захватил Иерусалим, разрушил Храм и вывез священные сосуды. Согласно библейскому рассказу, на семь лет лишился рассудка и вёл звериный образ жизни. В тексте — ключевая фигура: его безумие и «зверь» передаются Валтасару как родовое проклятие.

Набонид

Последний царь Вавилонии, отец Валтасара. Значительную часть правления провёл в добровольном изгнании в пустыне Тейма, где поклонялся лунному богу Сину, оставив Валтасара править вместо себя . В тексте отсутствует во время осады.

Нитокрис

Мать Валтасара, жена Набонида, дочь Навуходоносора . В рассказе — суровая и мудрая царица, которая предупреждает сына о гибельности его кощунства.

Даниил

Иудейский пророк и мудрец при вавилонском дворе. Единственный, кто сумел прочесть и истолковать таинственную надпись на стене . В тексте появляется в кульминационный момент; его толкование приносит Валтасару не только приговор, но и парадоксальное освобождение.

Кир II Великий

Основатель Персидской империи, завоеватель Вавилона. В рассказе описан как скромно одетый, но истинный властитель, приказавший похоронить Валтасара с почестями.

Губару (Гобрий)

Персидский военачальник, наместник Гутиума. Исторически — один из командующих, взявших Вавилон . В тексте — старый друг семьи, предавший Валтасара, открыв персам ворота, но сделавший это ради спасения жизни.

Ариох

Начальник стражи Валтасара. Историческое лицо, упоминаемое в библейском контексте. В тексте — старый преданный слуга, защищавший царя до последнего вздоха.

Шаммурамат

Вымышленная жена Валтасара. Имя отсылает к ассирийской царице, но здесь — второстепенный персонаж, чуждающийся обезумевшего мужа.

Эхнатон (Аменхотеп IV) Египетский фараон-реформатор (правил ок. 1353–1336 гг. до н. э.), который попытался заменить традиционное многобожие культом единого бога Атона (солнечного диска). Построил новую столицу Ахетатон, подавлял культы старых богов, особенно Амона. После его смерти реформа была свёрнута, Ахетатон заброшен, а имя Эхнатона вычеркнуто из официальных списков царей — его называли «еретиком» и «врагом из Ахетатона».

В тексте Валтасар вспоминает Эхнатона как доказательство своей правоты: если Бог фараона-реформатора «умер» и исчез вместе с ним, то и Бог иудеев — такая же выдумка. Фраза «Эхнатон умер тысячу лет назад — придуманный им Бог забыт! Поэтому нет никакого Единого Бога в Иерусалиме» — это рационализация кощунства, попытка царя опереться на исторический прецедент. Ирония в том, что Валтасар ошибается и в расчёте времени (Эхнатон жил не за тысячу, а примерно за восемьсот лет до него), и в выводе: Бог евреев оказывается куда более живым, чем полагал царь.

---

II. Божества и мифические существа

Мардук

Верховный бог вавилонского пантеона, покровитель города. Его храм Эсагила и зиккурат Этеменанки (Вавилонская башня) были центром религиозной жизни .

Сирруш (Мушхуш)

Мифическое существо — дракон с головой змеи, телом в чешуе, передними лапами льва, задними — хищной птицы и хвостом скорпиона. Символ бога Мардука, изображённый на знаменитых Воротах Иштар . В тексте — образ ужаса, являющийся жрецу Мардука в момент надписания.

Син

Лунный бог, которому поклонялся Набонид, предпочитая его Мардуку. Его культ был особенно силён в пустыне, где уединился царь-отшельник.

Иштар

Богиня любви и войны, одна из центральных фигур месопотамского пантеона. В тексте упоминается в связи с воротами её имени и алтарём, на котором клялся Губару.

III. География и архитектура

Вавилон

Столица Нововавилонской империи, один из величайших городов древности. Был окружён мощными двойными стенами, через него протекал Евфрат. В тексте — осаждённый, обречённый, но всё ещё великолепный город .

Ворота Иштар

Одни из восьми ворот внутренней стены Вавилона, покрытые глазурованным кирпичом с рельефами драконов и быков. От них начиналась Дорога Процессий. Ворота символизировали военную мощь и божественное покровительство города .

Евфрат

Река, делившая Вавилон на две части. По руслу Евфрата, осушённому по приказу Кира, персы проникли в город .

IV. Понятия, связанные с библейским сюжетом

Сосуды Храма

Золотые и серебряные кубки, вывезенные Навуходоносором из разграбленного Иерусалимского храма. Их использование для языческого пира стало кульминацией кощунства Валтасара .

Мене, Текел, Фарес (Упарсин)

Таинственная надпись, появившаяся на стене во время пира. Арамейские слова, обозначающие меры веса (мина, шекель, полмины), истолкованные Даниилом как приговор :

· Мене — «исчислил Бог царство твоё и положил ему конец»;

· Текел — «ты взвешен на весах и найден лёгким»;

· Фарес — «разделено царство твоё и отдано мидянам и персам».

В рассказе описание начертания дополнено мистическими деталями: каждая буква визуализируется (мем — как раскрытый рот, нун — как змея и т.д.).

«Напишту»

Аккадское слово, означающее «жизнь», «дыхание», «душа». В тексте используется Валтасаром как аналог египетского «ка» и еврейского «нефеш» — обозначение внутренней сущности, сжимающейся от ужаса.

Ахетатон

Город в Египте, построенный фараоном-реформатором Эхнатоном, который пытался установить единобожие. В тексте Валтасар цинично вспоминает его как пример «умершего» Бога.

V. События и даты

Падение Вавилона

Произошло в октябре 539 года до н. э. Город был взят персидскими войсками Кира Великого без серьёзного сопротивления .

Семьдесят лет плена

Пророчество Иеремии о том, что иудеи проведут в вавилонском плену семьдесят лет. В рассказе обыгрывается ошибка Валтасара в расчёте этого срока: он отсчитывает от начала царствования Навуходоносора, а не от разрушения Храма, тем самым пропуская момент истечения пророчества.