Пожар

Глава 1

И взял я книжку из руки Ангела, и съел её;

и она в устах моих была сладка, как мёд;

когда же съел её, то горько стало во чреве моем.

И сказал он мне: тебе надлежит опять пророчествовать о народах и племенах, и языках и царях многих.

Откровение

Между двумя ударами в дверь прошли лишь несколько мгновений, но за эти мгновения я ощутил страх, затем радость спасённого от смертной казни и наконец ужас, древний ужас перед воплотившимися снами. Мои ноги только делали первый шаг, а мысленно я уже успел взять нож, подбежать к двери, открыть и увидеть…

А дальше мозг боялся.

- Именем императора и господа Бога, откройте!

Именем господа Бога… Значит, не они?

Хотя почему бы им не произнести это?

В любом случае было поздно. Я метнулся к двери, схватил нож.

Не они. Гвардейцы.

- Вы бывший придворный художник Иоганн?

- Да, - как можно спокойнее ответил я, стараясь незаметно положить нож на стол.

- Курфюрст хочет вас видеть.

- Сейчас? – я едва соображал, лишь по всему телу теплом разливалось облегчённое «Миновало. Не они».

***

Курфюрст был, казалось, в прекрасном расположении духа. Как всегда, весь в чёрном и с белым отложным воротником, он доброжелательно улыбнулся, но как контрастировала эта улыбка с лицом, властным, резким. С цепким взглядом, вечно оценивающим, ловящим каждое движение.

- Здравствуйте, мой дорогой Иоганн. Как вам живётся без заказов?

- Благодарение Богу, неплохо.

- А ведь предложение иезуитского монастыря ещё в силе.

Он следил за мной, он знает обо мне почти всё и показывает эту осведомлённость.

- Да, вы, как всегда, правы.

- Что ж вы стоите? Давайте пройдёмся по дворцу. Кстати о монастырях – помните ваши росписи в церкви Святого Игнатия?

- Те самые… - прошептал я.

- Вы, кажется, что-то сказали?

- Нет-нет. А росписи я помню, прекрасно помню.

- Ваш Страшный суд недели две назад пытались уничтожить.

- Уничтожить? Кому это нужно?

Нет, я знал, кому это нужно. Древний ужас вновь объял меня.

- Вам лучше знать, - курфюрст всё же заметил моё смятение.

- Должно быть, это еретики.

- В том-то и дело, что не они. А два добрых католика, хорошо известных и священнику, и другим прихожанам как порядочные, богобоязненные люди. Что же так возмутило их?

Мы вошли в Императорский зал, роскошный и сияющий.

Курфюрст не стал дожидаться ответа:

- Помните, во время росписи этого потолка – он указал рукой – вы мечтали о создании масштабной картины на современную тему?

Да. Да, я помню, как, устав от идеальных Аполлонов и Диан, я мечтал о вихре, вместо до тошноты надоевших гармоний хотел взрыва, вместо чистых небесных цветов – грязи, а вместо отвлечённых аллегорий – действительности.

- Можете считать, что ваша мечта сбылась. При дворе много талантливых художников, но именно вам я доверяю эту работу.

Вы отправляетесь с нашим войском фельдмаршала Тилли под Магдебург. Вы получите любую помощь лично от меня, самые дорогие материалы, самых лучших подмастерьев. Вы создадите масштабное полотно, а может быть, даже несколько. И тематика ваших картин самая что ни на есть насущная, самая современная: изображая битвы нашей армии с еретиками, вы должны прославить могущество Святой церкви… и нас, грешных её защитников.

Да, потому я и отказался от заказов, покинул почётный и высокооплачиваемый пост придворного художника – ведь что бы ты ни писал, для кого бы ты ни писал – монастыря ли, курфюрста или аристократа – ты всё равно должен прославить заказчика, возвеличить его, расхвалить!

- Волен ли я отказаться?

- Разумеется, - улыбнулся курфюрст – Но в таком случае Святая церковь может припомнить, что именно ваши работы возмущали сердце добрых католиков.

***

Как они уродливы, как они страшны!, восклицаешь ты. А ведь ты создал нас. Чего же ты нас боишься? Мы – твои мысли, твои взгляды, твои чувства. Как они лукавы, как они жестоки!, боишься ты. Мы – часть твоей души, мы вызваны к жизни тобой, мы – плоть от плоти твои дети. Вдумайся в свои страхи, загляни в них, и поймёшь – называя уродливыми, жестокими нас, ты называешь уродливой и жестокой свою душу. Чего же ты боишься? Мы – твои творенья, без нас твоя душа ущербна. Мы пришли исцелить душу. А настоящее исцеление без боли не приходит. Смирись и поверь нам. Ты боишься?

Ты боишься себя.

***

Они пришли и этой ночью. Всё те же демоны, всё с той же фрески.

С той, которую пытались уничтожить в церкви.

Они приходили уже тринадцать ночей, всё те же демоны. С длинными, как у цапли, чёрными клювами, в чёрных масках и в людских одеждах. Преисполненные гордости и властвующие.

Нет, они не приходили. Они призывали. Они вызывали душу из безмятежно спящего тела, и там окружали её, нагую, и делали что им угодно.

Горделиво ходили, взяв душу за руку, и водили по своим владениям. Бросали то в музыкальный ад, то в полное хаоса безмолвие. И показывали что им угодно. Люди, которые приходят и убивают людей и жгут их дома. Дома, которые пробивает, копнами холодного света вырываясь наружу, огонь. Небо, засвеченное этим огнём. Ножи в три человеческих роста. Огромные воинства. Открытые ворота. И тени, тени, тени… И рассказывали. И объясняли, и отвечали на вопросы. И всё получалось так складно.

А главное – этих демонов написал я сам! В «Страшном суде», росписи церкви Святого Игнатия. Я хотел изобразить его иначе, не так, как другие, величественно и отвлечённо – я хотел, чтобы любой человек, кем бы он ни был, испытывал страх, испытывал восхищение, а не вдолбленное благоговение, природу которого даже не понимает, чтобы вошёл мой Суд глубоко в самое сердце, и был там до конца жизни, чтобы полнился живыми, глубокими чувствами.

Я молился, садился делать рисунки, снова молился, снова писал эскизы, но всякий раз выходило что-то не то – я либо уходил к старым канонам, либо терял какое-то чувство, либо жертвовал красотой художественной, либо…

А потом, уже на грани отчаяния, мне было видение. Гигантский демон, с головой, постепенно перетекающей в длинный клюв, в человеческой одежде и как бы без рук, со странным подобием коньков на ногах стоял на каменном пьедестале, покрытом тонким слоем льда. Вокруг творился ужас; горел когда-то прекрасный город, люди дрались с людьми, и всюду – за их спинами, над ними, рядом с ними – деловито шныряли демоны. Всё с теми же длинными цапельими клювами и в одежде.

Люди дрались, загоняли других копьями в горящие дома, сверху падали горящие балки, а демоны всё спешили, всё торопились, словно воры, на минуту забравшиеся в богатый дом.

А за спиной главного демона рушился древний собор, огонь вырывался из стрельчатых окон, падали высокие башни, статуи всадников у стен как будто ожили, и лошади вставали на дыбы, и пытались ускакать прочь из пожара, но не могли оторвать каменных ног от постамента.

И лишь вверху, полускрытый облаками, был Христос, не замеченный пока никем.

Вот он, мой Страшный суд. Я обрадовался, помолился и принялся за работу, и всю неделю не выходил из храма, порой даже не отвлекаясь на еду и теряя от усталости сознание.

А теперь они приходят каждый день, эти демоны…

Мои демоны.

***

Повозка ходила ходуном, то подпрыгивала, то проваливалась колесом в ямы, и вместе с ней скакали мои мысли. В голове что-то лязгало, шуршало и хлюпало. И как-то тошно, как-то серо, какие-то звуки, искажённые воспоминания, и кто-то подвывает тонким голосом.

Так… неприятно, так мерзко. Не хочется двигаться, не хочется думать, чувствовать

…жить?

И спать, так спать хочется, словно всю ночь и глаз не смыкал. Снова хочется спать, а спать – значит опять встречаться с демонами.

Крики появились ещё до того, как вдали показалась деревня. Впрочем, сначала я думал, что крики – лишь порождение моего усталого сознания.

Но я увидел деревню, увидел дым, а крики все усиливались.

- Что там происходит?

- Деревню жгут, - ответил равнодушный кто-то.

Деревню жгут… жгут… А я сижу?

И что-то заставило меня приглядеться, прислушаться.

Цветастая одежда ландскнехтов мелькала между домами; из каких-то уже валил дым, какие-то только поджигали. Мы уже проезжали мимо. Я огляделся – повозки со крипом проезжали, люди погоняли увязавших в грязи лошадей, и никому не было до этого дела…

Я спрыгнул с телеги и отошёл подальше от дороги.

Ландскнехты деловито сновали по всей деревне, кто-то в последний раз осматривал дом в поисках чего-то ценного, прежде чем поджечь его, кто-то уже хвастался перед другим своей добычей. Постепенно загорались дома. Тех, кто сопротивлялся, уже убили, кто кричал – заткнули. И в грязи лежали пять тел.

А в стороне, сгорбившиеся, слившиеся с чёрно-коричневой землёй, почти прозрачные и молчаливые, стояли жители. Дети плакали, старики молча смотрели. Смотрели с мучительным безразличием измотанных людей – они уже не раз видели свои дома, объятые огнём, не раз отстраивали их заново, они привыкли к пеплу собственных жилищ, к телам своих родственников, к деловитым ландскнехтам, к постоянной смене – всего: веры, власти, правителя…

Вспыхнул дом. Исчез дым, из окон вырвалось пламя, огонь весело затрещал.

Я это уже видел… Где-то.

Группа ландскнехтов засмеялась, и один затянул:

Не встретишь розы без шипов,

Завет есть в том простой:

Не сей напрасно грозных слов

Да болтовни пустой!

И тут я увидел – под крышу метнулось чёрное пятнышко. Вылетело назад, заметалось перед горящим домом.

Не говори: «Тот стар, тот хром!»,

Чините месть над всем двором,

Где встали на постой!

Ласточка металась, а огонь уже взбирался вверх, вверх по стене… И мне казалось, что в этом хаосе звуков, перебивая нестройную песню ландскнехтов, перебивая треск, скрип повозок, я слышу писк птенцов, ещё неспособных летать.

Стремись отродье истребить!

И принят будешь, может быть,

Ты Господом Святым.

Я наконец увидел гнездо. Небольшая корзинка под крышей, и три птенца то высовывают головы, то прячутся на дно своей корзинки…

Внимали песне вы моей.

Бывало, я блистал:

Вино, бесценнейший трофей,

Я бочками хлестал.

Огонь дошёл до гнезда.

Так знайте, братцы, в славный день

Поджег я тридцать деревень,

И вовсе не устал!

Ласточка всё металась и металась. Обугленное гнездо упало вниз.

- Весна! Ха-ха-ха, весна! Весна пришла! Вот же, вы что, разве вы не видите, вот же, весна пришла! Только… что. Что же вы на меня так смотрите? Что же вы не радуетесь? Весна же пришла! Радуйтесь, люди, вот же она, вот же, прямо под вашими ногами.

Я подошёл, взял в руки обугленный комок:

- Вот же, вы что, не видите? Весна пришла, вы принесли её. Вот, вот же – ласточка, птица весны. Жизнь просыпается. Ха-ха-ха. Просыпается… Эй вы, Флоры, эй вы, идеальные Грации, шаловливые купидоны, райские сады, вы, все символы плодородия и жизни, придите. Придите сюда. Посмотрите. Ведь вы никогда не видели весны. Или… или вы боитесь увидеть весну?

***

Уснуть… и видеть сны?

Гамлет

Лагерь спал и полнился звуков. Кто-то храпел, кто-то бормотал и метался во сне, кто-то со стуком играл в кости, кто-то напевал бравую песенку. А я стоял и не мог решиться – ложиться ли мне спать? Проваливаться ли в этот сон, отдавать ли снова свою душу во власть демонам?

Я сел и закрыл глаза. И тут же в памяти встало ласточкино гнездо, обугленное, и печальные лица смирившихся людей.

Я вспомнил! Я вспомнил, где уже видел эти лица, эти горящие дома. Мир сна, мир демонов, мир, который они показывали мне. Я видел тоже самое!

Что же, они показывали будущее? Они знают будущее? Но раз будущее такое, то лучше и вообще его не видеть.

Так что же?

Я встал и пошёл по лагерю, глядя то себе под ноги, то на верхушки деревьев, процарапывавшие беззвёздное небо.

- Что, не спится тебе? Демонов боишься? – услышал я вдруг. Прямо передо мной стоял один из офицеров, бородатый человек с безумными глазами. Дрожь пробрала меня – он прославился во всей армии своей жестокостью.

- К-каких демонов?

- Тех, что ночью приходят. С клювами.

- Откуда… откуда ты о них знаешь?

- Пойдём подальше от этих, – он указал на палатки – Что же ты думаешь, они приходят лишь к тебе? Нет, и ко мне, и к тебе, и ещё к кому-нибудь. Это не наши собственные демоны – они общие, для всех людей.

Мы сообща их призвали.

- Призвали?

- Да. Они ведь полезные, эти демоны. Если попросить, они дадут силу, дадут удачу, покажут будущее. Раньше их призывали для помощи в войнах. Ещё до Христа, для того и жертвы человеческие приносились. А потом он пришёл – и демоны заснули. А сейчас мы их призвали – столько человеческих жертв принесли, столько душ загубили.

- Но… как… откуда тебе это известно?

- Сами показали, - усмехнулся человек.

- Сами?

- Я же говорил – если попросить, они многое покажут.

- Понятно. Стой, что? Попросить? Ты что… ты… ты с ними…?

- Да, я в союзе с ними. Куда ты бежишь? – он схватил меня за воротник, поднял и поднёс к своему лицу – Думаешь, я их люблю? Думаешь, прислуживаю им? Да ничего подобного! – он едва удерживался, чтобы не кричать, блики далёкого костра отражались в расширившихся красных глазах, словно огонь этот шёл из его души – Я ненавижу их! Но я понял, - вдруг усмехнулся он и отпустил меня, а затем привалился к дереву и, задыхаясь, проговорил – Мы живём здесь для смерти. Наш мир – и есть ад. А мы должны из него выбраться. Выход один – смерть. Единственный грех – это страх смерти. Смерть – это будущее. Те, кто боится будущего, стоит на месте. То есть здесь, в вечных муках. Нельзя боятся смерти. Надо желать её и помогать другим умереть.

Стучите, и отворят вам. Вот что самое трудное – набраться сил и постучаться в дверь смерти. Вспомни, кем были многие мученики? Воинами. А первые христиане подожгли Рим.

Потому я пока что с демонами. Они дают мне силу, а я помогаю как можно большему количеству людей найти в смерти спасение.

Вот всё, что мне велели передать демоны. Помни – ты не один.

***

Наш Тилли ростом невелик,

Но он силён иным:

Своим врагам несёт старик

Пожар и едкий дым.

Песнь Тилли[1]

Что-то у него было общее с курфюрстом, что-то определённо было. Может, благообразный, идеальный для портретов, вид, седая бородка клином, монументальная статность фигуры? Но главное в них отличалось – Тилли не скрывался под маской благожелательности.

Фельдмаршал ждал меня на холме, рядом с артиллерийскими орудиями.

- Здравствуйте, Иоганн, – как бы мимоходом бросил он и повёл меня к походному столику с расстеленной на нём картой – Мне очень жаль, (передать Францу, чтобы перенёс весь огонь на бруствер) что нам не удалось увидеться раньше, (Ганс прибыл на позиции? Прекрасно!) но сами понимаете, трудности похода…

Я вызвал вас потому что сейчас начнётся решающий штурм. Вот здесь – он как-то оживился и потянул меня к карте – у них слабина. Сейчас мы ударим отсюда в направлении на ратушу, и город будет взят. Вам же я предлагаю зарисовать этот штурм. Думаю, с холма открывается неплохой вид. Столик для вас уже приготовлен, садитесь.

Что? Всё готово? Начать штурм.

Он отошёл и стал смотреть вниз, в сторону рва, где ещё прятался последний туман.

А потом пошли солдаты, снова грянули пушки, с бруствера полетели дымки выстрелов, словно неуклюжие куклы, падали люди, и оставались там, брошенные ребёнком, которого позвали родители на обед. Как всё… нереально? Отсюда, с командного пункта.

Я раздвоился. Одна часть моя всё ещё была на холме, а другая улетела под солдатские сапоги, в дым выстрелов. Один глаз видел увлекательную игру, где всё можно изменить, где поражение – не конец, а смерть – лишь уборка в переполненной оловянных солдатиков комнате. Другой – зияющие раны, оторванные головы, кровь, вместо воды орошающую весеннюю грязь, сотни дел, которые больше некому делать, мечтаний, которым не суждено сбыться, жизней, которые не будут прожиты, недостигнутого счастья. И третья часть меня улетела туда, в другое время, когда их всех закопают, безразлично прочтя заупокойную, и забудут, как и забыли уже тысячи других, и сотни стариков в погорелых или пока что целых деревнях получат ещё один камень на плечи. А потом всё забудется, и новые полководцы поведут новых оловянных солдатиков на смерть, чтобы расплавить их и присоединить к земле, и забыть, забыть…

Куклы взяли бруствер. Сапоги вдавили в весеннюю грязь ещё живых людей. Весна – торжество жизни. Воистину! Торжество жизни над жизнью. Жизнь победила жизнь, жизнь расстреляла жизнь из мушкетов и исколола пиками, и обоих за усердие наградила смерть.

Какой ужас! Какой ужас, подумал я и взглянул на Тилли. Он что-то говорил офицерам, глядел на карту… Как же я его ненавижу! Как же я ненавижу их всех – его, курфюрста!

А значит… и себя? Ведь они – они мои покровители, мои хозяева. От них мой хлеб, от них моя защита. Господи, какое лицемерие! Я ненавижу, а сам получаю их подачки. Я ужасаюсь, а что я сделал, чтобы не было трупов в весенней грязи?

Идеальные пропорции, прекрасные тела, сложные композиции – поверх трупов! Мои краски – их кровь. И я такой же, как и Тилли, нет, я хуже Тилли, потому что Тилли признаёт себя убийцей, и не прячется, а я прячусь, прячусь от себя, от других…

Прячусь.

- Что же вы не рисуете, Иоганн? Что же вы стоите?

- Я? Я… думаю.

- Думаете, значит. А вы рисуйте как есть, вот прямо отсюда. Взгляните – рассвет какой. Чистый, без облака, и белое солнце.

Бруствер уже наш, комендант убит, скоро город падёт, и вам нечего будет рисовать.

- Д-д-да, сейчас.

Я достал лист бумаги и расстелил на столе. Но руки дрожали. Я сидел и смотрел на маленьких людей, метавшихся внизу.

А за ними скакал рыжий конь, и всадник в плаще, вдесятеро больше человека. Развевался багряный плащ, наполнялся пороховым дымом, рука подняла меч над городом, конь доскакал до бруствера. Меч опустился.

Что-то громыхнуло, разлетелись в воздух десятка два человек. И пошёл дым. Пошёл сразу с четырёх концов, тёмный, густой, окружал и окружал, разрастался, и наконец за стенами показался огонь, сначала робко, а затем всё сильнее и увереннее. Город горел, горел внутрь себя, горел, приближаясь к башенкам соборов, горел, и солнце потемнело от дыма.

- Засмотрелись? Вы рисуйте, рисуйте, дым рисуйте, пламя рисуйте, пусть весь мир знает силу Святой церкви.

Тилли отошёл, а я сидел с карандашом. Нет, я не могу больше так сидеть, смотреть и слушать указания графа!

- Ваше сиятельство, позвольте мне пойти в город!

- В город? – он вздёрнул брови – Там веселятся мои люди, вряд ли это будет вам по душе.

- Позвольте всё же… я хочу п-полнее всё увидеть.

- И вы не боитесь? Вы храбрый человек, Иоганн. Эй, Альберт! Проведёшь художника по городу. Жизнью отвечаешь.

***

Город потерял не менее двадцати тысяч душ, и воистину не было видано большего ужаса и божественного суда со времён разрушения Иерусалима. Все наши солдаты стали богачами. С нами Бог!

Паппенгейм, командующий корпусом, осаждавшим Магдебург

Всё было охвачено огнём. Только что было утро, и вот – ночь из-за дымов, ночь как день из-за пожаров, чёрные здания, из окон рвётся наружу огонь, рвётся как под напором, падают балки. Но люди. Они спешат, забегают в дома, выносят сундуки, ландскнехты в шляпах с перьями, спешившиеся конники в ментиках, солдаты бегут, жители бегут. Кого-то зарубили. А вон там, в этот опрятный деревянный домик, загоняют людей, с одной стороны тела протыкают пики, с другой – выжигает ревущий огонь, а сверху падают горящие балки. Нет, они гонятся не за добычей, а за жизнью. Они уничтожают просто так, уничтожают вместе с домами, вместе с детьми, вместе с животными, уничтожают всё, что попалось под руку, всё, что шевелится. Вспыхнул дом, вспыхнул – и осветил всё ещё ярче, даже не огненным, а каким-то холодным, адовым пламенем, как шутиха на карнавале со шлемами вместо масок, с жонглированием жизнями, с красочным обрушением мира в конце…

- Зачем? Зачем они это делают?

- Тилли обещал нам город, обещал нам добычу. Еретики отняли его у нас, гарнизон поджёг город. Мы отнимем жизни и у них.

Мы дошли до одного из соборов. Громадное здание было охвачено огнём, и я остановился и стал смотреть.

Чёрное и красное.

Недвижный тёмный камень и яркое мятущееся пламя. Башни до неба, и огонь до неба. Собор – как переполненная бочка, и оттуда пышет, извивается, рвётся пожар!

Сзади ни то застонало, ни то охнуло, а я стоял заворожённый и глядел.

Симметрия камня охвачена, опутана хаосом, хаосом верёвок пламени.

Свет. И тьма. Адский свет. И священная тьма.

- Что, красиво? Очень. Нигде ты этого не увидишь, только здесь, в погибели.

Я обернулся – передо мной стоял офицер ландскнехт, у его ног лежал Альберт.

Красиво, красиво. Под руки меня подхватили два демона, а третий встал у входа в собор. Низкорослый, безрукий, шлем на голове, сквозь забрало торчит открытый клюв.

Видишь это? Смерть, пожар, крушение. А что же ты? Ты восхищаешься. Ты поражаешься тем, как вздымается огонь до неба, ты завороженно наблюдаешь, как рушатся вместе с людьми здания. Ты находишь прекрасное в разрушении. И ты прав. Это красота, это величие, это глубина. Не это ли ты мечтал отразить в своих картинах? Да, это. И ты прав.

Взгляни! Какой прекрасный колорит, какая композиция, какая драматичность, какой свет, какая динамика! Ты не найдёшь это ни в роскошных дворцах, ни в безмолвных горах, ни в гулких соборах. Только здесь. Только здесь – только в крушении.

Напиши. Напиши горящий город и триумф Тилли. Выполни заказ курфюрста. Напиши так, чтобы все восторгались силой курфюрста, силой армии. Напиши, и прославь силу, прославь мощь, прославь курфюрста. Он щедро тебя отблагодарит. И мы тебе поможем.

Я увидел всё со стороны. Кругом пламя, и потемневшее небо, и огромный горящий собор, и человек стоит перед ним, а рядом демоны.

Я уже видел это! Нет, не просто видел – я писал это! Страшный суд! Мой Страшный суд! Мой Страшный суд в церкви святого Игнатия.

Вот в чём дело, вот оно что! Вот почему его пытались уничтожить, вот зачем я им нужен, демонам – я изобразил их, изобразил, что будет!

Ты думаешь, что пророк? Думаешь, предсказывал будущее? Думаешь, мы убоялись тебя и потому хотим сломить? Ты горд, ты ослеплён.

Ты лишь мечтал. Игрался. И, играясь, зашёл так далеко, что вызвал нас. И мы показали тебе пожар, мы показали тебе свой облик. Мы показали тебе грядущее, а не ты его предсказал, по нашей воле ты его увидел.

Да разве могут демоны являться в момент молитвы?!

О чём ты молился? О душе своей? Нет! Молился о росписи, о своей гордыне молился, о грехе молился. Грех же и призвал. И к греху пришёл. Нет у тебя дороги назад.

Господи, неужели правда? Нет, не может такого быть! Неужели?!

Я поднял глаза вверх и увидел горящее распятие. Мне показалось, что охваченный пламенем Христос смотрит на меня. И тогда я понял – вернее, я не понял, потому что никто из людей не в силах понять это до конца – я не понял, сколько страданий он вынес там, на кресте. Он ведь видел, наверное видел, всё, что будет потом. Висел в чёрной пустоте и видел монахов, его именем благословляющих казни, видел людей, призывающих его на помощь в грабеже, видел ложь, видел блуд, видел, как с его именем на устах будут колоть пиками, сжигать на кострах, лицемерить, грабить, топить, вешать, бить!

И художников, во имя красоты служивших демонам разрушения.

Нет! Нет, я не буду с вами! Отойдите!

Поздно, друг, поздно. Они приблизились ко мне. Офицер обнажил меч.

Я отступил на пару шагов назад – и оказался внутри горящего храма. Они шли за мной.

Не хочешь быть с нами – так не будь вообще!

Я перестал пятиться. Встал перед ними, и заглушив голоса, сказал. Делайте что хотите. Не убегу – не страшны вы мне. Убейте – всё равно не страшны. Главное я уже понял. Нашёл. Увидел. Узнал. Не для того я пишу, чтобы радовать придворных – но чтобы идею передать, изогнуться, влезть в любую форму, но сохранить мысль. И если хоть один человек, взглянув на мою работу, возненавидит войну, отвергнет демонов – недаром живу, мыслю. Творю.

Я понял, и теперь можете убивать. Теперь и умирать не страшно.

Делайте что хотите.

[1] Песнь Тилли – популярная среди сил Католической лиги песня, написанная после осады Магдебурга.