Повесть о настоящем герое

24.10.1914

Гул орудийных снарядов стих. Впервые за три дня. Двери блиндажей начали осторожно открываться, солдаты выползали из своих нор. Окопы сохранили приемлемое для эксплуатации состояние, лишь на небольших участках прямое попадание снарядов разворотило деревянные стенки укреплений. Окопы были усыпаны железными осколками снарядов. И трупами.

Прибывшие за несколько часов до начала этой кутерьмы молодые радостно разминали спины. Трое суток огня это первое чем встретил их фронт. На самом деле ничего страшного не произошло, кучность стрельбы английских гаубиц была ни к чёрту. Они уничтожили лес за нами, несколько одиночных деревьев на нейтральной полосе и пару блиндажей. Рота потеряла три десятка человек.

Разминаясь, солдаты пополнения радостно шутили, считали потери, некоторые молча смотрели в небо. Старички настороженно смотрели в сторону вражеских позиций. Обычно после прекращения огня начиналась атака, но в этот раз всё обошлось, и даже через два часа фронт был спокоен. Видимо, закончились боеприпасы, этим часто страдала их артиллерия. Возможно, сегодня привезут провизию.

Нацепив свой шлем, я осторожно выглянул из окопа. Поле перед нами было полностью перекопано снарядами. Те трупы, которые мы бросили ещё три недели назад припорошило снегом, и они не так сильно мозолили глаза, только воняли. Осень заканчивалась хорошо, лужи сковал лёд и теперь мы не ходили по щиколотки в воде. Командирский бас где-то позади меня в грубой форме потребовал развернуться. Унтер-офицер, господин Штейн, никогда не изменял своей любви к жесткой муштре. Он обязывал нас идеально подшивать воротнички, ровнёхонько отдавать честь, держать равнение и содержать свою форму в чистом виде. Однажды он заставил одного рядового принести стакан воды через 20 метров окопа на своей голове. Когда тот не справился, он выдал ему несколько оплеух и поставил в караул. Ночью не знающего всех тонкостей караульной службы солдата утащили англичане, оставив на его месте лишь его фуражку.

Развернувшись, я отдал честь офицеру и встал по стойке смирно. Оглядев меня с ног до головы, Штейн презрительно сплюнул.

— Полагаю, вы уже достаточно бездельничали, господин Бельц. Прошу вас приступить к вашим прямым обязанностям. — Спокойный тон Штейна постепенно перешёл на крик. — Связиста, если вы ещё не забыли, Бельц! Берите катушку и быстро установить сообщение с тылом, рота двое суток без связи.

Крик офицера был приглушён стрельбой вражеского пулемёта. За три месяца на фронте Штейн так и не усвоил, что кричать на фронте нельзя.

— Так точно, гер офицер.

Отдав честь, я отправился к блиндажу. Взяв винтовку и провода, я начал следовать по линии телеграфа в тыл. Моего товарища засыпало во время обстрела, так что сегодня придётся одному. Товарищ был редкостной свиньёй, переведённый из гвардейского полка папенькин сынок, который кичился перед нами деньгами своих родителей, но всё равно было немного обидно. Он задолжал мне 20 марок.

В нескольких десятков метров от траншей провод был перебит взрывом тяжёлого снаряда. Рассчитав нужную длину провода, я начал проводить ремонтные работы. Из соседней воронки слабо веяло чем-то съестным. Заглянув туда, я увидел не утешительную картину: разорванная полевая кухня. Я сглотнул слюну. Три дня мы питались крысами и чёрствым хлебом. На скорую руку завершив работу, я перелез через воронки и прыгнул к котлу. В нём медленно остывала каша на воде. Заполнив флягу и солдатский котелок еле тёплой жижей, я достал ложку и начал жадно поедать солдатскую харчу. Наевшись, я отыскал труп того бедолаги, что пытался доставить нам еду и изъял у него всё, куда можно было бы собрать остатки еды. Мне они сейчас нужнее.

Я вернулся в окоп. Из офицерского блиндажа доносился противные механические писки. Телеграф работает.

Я возвращаюсь в свой блиндаж. По центру невысокой комнаты организовано кострище. У него сидят трое старичков моего призыва. По углам было разбросано несколько молодых, они ещё отходили от обстрела. Я прикрыл дверь, что бы холодный ветер не задувался в и так едва обогретое помещение и занял место у огня. Теперь нас четверо. Слева от меня сидел щуплый длинноносый блондин Герман Михель, родом из разорившегося дворянства. Он сохранял в себе аристократичные черты характера и иногда свысока смотрел на нас, но на самом деле он был хорошим парнем. До войны он занимался наукой и мечтал защитить диссертацию по ботанике. Рядом с ним располагался Клаус Ланг. Толстый, неповоротливый и слегка туповатый он не был похож на образцового немецкого солдата. Клаус единственный из нас кто смог потолстеть на армейской пайке. После школы он хотел стать слесарем на заводе, как его отец. Справа от меня был Йозеф Дитмар. Он был самым старшим из нас, ему было 22. Высокий, среднего телосложения, с острыми чертами лица. Йозеф был не по годам мудрым, за что получил уважение в коллективе. На него всегда можно было положиться. До войны он работал на ферме. И наконец я, Отто Бельц. Я хотел стать учителем.

Мы были невыспавшиеся и голодное, настроение было паршивым, но мне было чем его приободрить.

— Что, господа, небось голодные все?

— Да иди к чёрту. — устало воскликнул Клаус. — Как я должен воевать за отечество, которое не изволит меня накормить?

— Тебе лишь бы брюхо набить. — Возразил Герман. — Кайзер велел нам стойко переносить все тяготы военной службы.

Я прервал их дискуссию:

— Довольно, товарищи. Клаус прав, отечество не должно обрекать солдат на голодную смерть. Поэтому нас и кормят. — хитро улыбнувшись я достал котелок и открыл его. Запахло съедобным.

— Еда? — В унисон воскликнули все трое.

— Откуда? — Йозеф недоверчиво посмотрел на котелок. — Если ты ограбил блиндаж Штейна мы тебя прикрывать не будем.

— Говори за себя, я бы и сам обнёс этого идиота, если бы моя комплектация мне позволяла. — Вступился за меня Клаус.

— Не стоит. Я взял её из полевой кухни, которая вчера до нас не доехала.

Этот ответ удовлетворил моих товарищей. Они съели один котелок. Фляги с кашей было решено раздать молодым, а второй котёл прозапас.

Солдаты с радостью приняли еду. Лишь один мальчик, Оскар Вогель которого контузило ещё на второй день отказался есть, сославшись на то, что еда “проклята”. Он был и без того худой, но трёхдневный стресс окончательно истощил его тело, он едва мог двигать губами. Скрутив его, мы начали силой запихивать в него еду, в ответ Оскар начал вопить что его травят. Выдав ему пару хороших тумаков, мы заставили его сожрать две порции и оставили в углу.

Завалившись на кровать, Клаус довольно вздохнул и сказал:

— Да, кормили бы каждый день, да посытнее, я бы здесь хоть 10 лет просидел

— Дурак ты, Клаус. — Возмутился Герман. — Ты здесь не для того, чтобы жрать за счёт государства, а что бы это государство защищать.

Они начали спорить, а я просто лежал на кровати и думал о том, что здесь и правда не так уж и плохо. Я жив и сыт, а что ещё нужно человеку? Оскар продолжал жалобно скулить и обиженно что-то шептать. Мне было жалко его, но по-другому было нельзя, завтра сам скажет спасибо. А может и нет, тогда пошёл бы он к чёрту. Вот бы хотя бы ужин привезли...

Но его не привезли. Вечером мы на голодный желудок играли в покер на хвосты от крыс. Кашу решили пока не есть. К нам подошёл Оскар и извинился за своё поведение. Солдат сидит, служба идёт.

25.10.1914

Утро началось с очередного обстрела. У новичков начинается паника, контуженные стонут и противно воют. Некоторые в панике пытаются выбежать из блиндажей. Из-за взрывов и постоянной тряски им кажется, что потолок вот-вот обвалится и всех погребёт заживо. Пытаясь спасти свою жизнь, они вырываются наружу, где и погибают от вражеских снарядов. Когда очередной новобранец (уже третий из нашего блиндажа) попытался сбежать на улицу, Клаус навалился на него всем своим телом на беднягу, и громко матерясь заломил ему руки. Паникёр был грубо брошен в сторону. По правде говоря, нам было страшно не меньше, чем им. Легко казаться храбрецом в окопе с зелёными неумёхами. Боевой дух просто отвратительный.

Обстрел ведётся достаточно кучно и прицельно. По-видимому, враг пригнал новую артиллерию. Даже играть в карты уже было невозможно, всё во круг тряслось так, что и на ногах устоять было сложно. Один из упавших рядом снарядов перевернул наш стол, разбросав все карты по полу. Жаль, я почти сорвал куш. В одиннадцать часов огонь внезапно начал переползать в тыл. За две минуты рядом с нами не упало ни одного снаряда. Кто-то радостно выдыхает, но матёрые солдаты понимают: начинается атака. Артиллерия отрезает нам пути к отступлению.

Мы выбегаем на улицу и вытаскиваем за собой молодых. Йозеф поручил молодым развязать паникёров и привести их в чувство. Пурга и сильный ветер приглушали видимость. Окопы были завалены землёй со снегом. И трупами. Не всех бедолаг удалось удержать в блиндажах. Рота почти одновременно взвела винтовки и уставилась на линию фронта. Мы, затаив дыхание, ждали чего-то. Оскар шепчет себе под нос молитву. Неделю назад он был атеистом. Клаус жевал какую-то бурду, которую выменял у соседнего блиндажа за трофейный английский портмоне. Герман ласково заправлял патроны в патронник. Из нас только Йозеф сосредоточенно наблюдал за горизонтом. Внезапно слышится далёкое "Идут!". Застрекотали пулемёты. В белом тумане снега начали вырисовываться ровные ряды вражеских солдат.

Англичане были одеты в летнюю форму, и посреди бескрайнего, укрытого белым снегом поля, их тёмно-зелёные фигуры было видно издалека. По крайней мере на много раньше, чем им было видно нас. Когда огненные змеи начали пронизывать тела, они слегка запаниковали, начали терять координацию, кучковаться и гибнуть ещё быстрее. Сквозь канонаду винтовочных выстрелов и пулемётных очередей Герман, радостно душащий приклад ружья, без передышки дёргая за спусковой крючок, прокричал мне:

— Видать плоховато у англичан с снабжением. Похуже нашего!

Они быстро бежали, вопили что-то на своём и вяло отстреливались. Укрытый мёрзлыми стенками окопа я сжимаю винтовку в своих руках. Выстрел, второй, третий... Особо резвые англичане добегали до нас настолько близко, что можно было различить их лица. Один из них, маленький, худой, в форме явно на три размера больше его самого, вылитый Оскар, бежал к нам с гранатой на перевес. Пулемёт разворотил ему грудную клетку. Его граната взорвалась где-то позади его трупа. Несколько англичан укрылись в глубокой воронке в шестидесяти метрах от нас и отстреливались оттуда. Другие просто бежали вперёд, дожидаясь пока их не догонит пуля. Постепенно эта перестрелка начала утомлять. Мы как в тире отстреливали несчастных, которые терялись в снежном тумане, и, скованные страхом пытались просто быстрее добежать до наших позиций, не ведя никакого ответного огня. Через полчаса, когда нейтральная полоса покрылась несколькими десятками новых трупов штурм начал выдыхаться. Они отступают. Стоило последнему английскому взводу, самому храброму и самому глупому повиснуть на нашей колючей проволоке на левом фланге, по окопу разнёсся громкий вопль Штейна:

— Примкнуть штыки!

Глупая команда. Штыки мы всегда примыкали ещё при выходе из окопа, хотя на службе в тылу нам говорили, что это запрещено. Бывало так, что какой-нибудь особенно везучий англосакс добегал до наших позиций, и тогда стоять без пристёгнутого штык ножа всё равно что стоять безоружным. Из-за такой глупости погиб Герберт, мой товарищ с которым мы вместе ходили в фронтовой бордель. Говорят, обезумевший французский негр разорвал ему зубами глотку. А всё, потому что нож Герберта был не на стволе, а в ножнах. В блиндаже. Вот так.

Раздался свисток. Мы повыскакивали из окопа и бросились вдогонку британцам. Клаус и Герман оторвались вперёд, я бежал за ними следом, следя как бы молодые не бросились назад. Мы быстро догнали несколько хромающих вражеских солдат. У одного из них были перебиты сухожилия на ногах, двое других просто его тащили на своих плечах. Они качали головой в разные стороны, кричали что-то сами себе и размахивали руками. Контуженные. Раненый оставлял кровавый след за собой и громко скулил. Мы открыли огонь. Три тела упали навзничь. Они не успели даже развернуться. Слева четверо наших вступили в штыковой бой с англичанами. На правом фланге нашу молодёжь вёл в бой бравый сержант Франц Гешвинд. С трофейной саблей наголо он с боевым кличем первым влетел в толпу британцев, вместе с ним в атаку бросили трое бывалых солдат, а с ними пятеро молодых. Сзади Йозеф Дитмар гранатами закидывал воронку, в которой укрылись англичане. Краем глаза я увидел, как взрыв вырывает плоть из воронки и раскидывает по полю.

Раздавались хрипы и вопли раненых, заглушали которые только пулемётные очереди. Мы вышли на середину нейтральной полосы, так что теперь сзади нас стреляли наши, а спереди наш ждали стволы вражеских винтовок. И те и другие подстрелят с равной вероятностью. Герман оторвался вперёд, я бежал с Клаусом и тремя молодыми ребятами из нашего взвода. Рядом с нашей группой упал снаряд, нас отбросило в сторону, на промёрзшую землю. Один из молодых взвыл. Видимо, зацепило. По правому флангу Штейн подгонял молодняк бежать в атаку. Стоит отдать ему должное, в бою он всегда умел собраться сам и поднять в атаку подчинённых. Возможно, поэтому он и офицер. Застрекотали английские пулемёты, и уже наши бойцы начали целыми рядами падать на землю. Несколько артиллерийских залпов перебили весь левый фланг. Мы укрылись в воронке в пятидесяти метрах от вражеских траншей и начали вести огонь по врагу. Клаус и один зелёный, Хайнер Весткамер, помогали раненому перевязать перебитую берцовую кость. Нас прижали огнём и продвигаться дальше было сложно.

Я высунулся из окопа и отстрелил несколько отставших от своих англичан. Большая часть их солдат уже вернулись на свои позиции, и теперь это нас без особых затруднений расстреливали одного за другим. Наш левый фланг начал бежать, из трёх десятков бойцов осталось около половины. Клаус боязливо вжимался в землю, и пытался приободрить молодёжь, рассказывая им фронтовые анекдоты, стараясь перекричать сотни выстрелов и обморочный бред раненого.

Фронт, который представляли два десятка солдат, среди которых выделялась тощая фигура Германа, начал постепенно редеть. Справа, английский пулемёт окончательно прижал наших к земле и не давал высунутся. Атака захлёбывалась.

Внезапно сквозь анархию сотен выстрелов и глухие взрывы артиллерийских снарядов послышался тонкий, едва уловимый свист. Услышать его человеку было сложно, но мы, бывалые фронтовики, вычисляли его среди любой звуковой кутерьмы. Солдат, не научившийся слышать его на фронте не проживёт и месяца. Я осторожно выглянул из воронки. Впереди нас трое солдат сидели за кузовом английского автомобиля, лежавшего здесь ещё до того, как мы пришли сюда. Громкий взрыв, на секунду заглушивший всю прочую кутерьму войны. Небольшой столб из грязи и снега взмыл в воздух и три трупа аккуратно легли на землю рядом с автомобилем. Сотни осколков со свистом разлетелись по округе. Миномёты. Противное изобретение. Взрывы их снарядов тише, чем крупнокалиберных артиллерийских орудий, а убийственные осколки способны убить неудачливого солдата и в десятке метров от места падения снаряда. В отличии от громких хлопушек (так мы на фронте называли крупнокалиберную артиллерию) миномёт услышать труднее, как и спастись от него. От взрыва 127-миллиметровой пушки можно было укрыться, если просто лечь на землю на разумном расстоянии от взрыва. Миномёт уничтожал всё, до чего долетают его осколки. К тому же он очень точный.

Я скрылся в земле. Без специального оборудования и удобных складок местности велика вероятность погибнуть всем. Клаус замолчал, сжав руки на стволе винтовки. Молодые просто лежали, прижимаясь к мёрзлой земле. Ещё несколько взрывов. И ещё.

— Нужно отступать пока нас тут всех не перебили — жалобно промычал Хайнер

Паника. Это плохо. На фронте она губительна. Страх способен спасти солдата из любой передряги, вытащить из самых безвыходных ситуаций. Но паника заставляет солдата прыгать под мины, сдаваться в плен, безоружным бежать на пулемёты. Один из старожил нашей роты, попав как-то на нейтральной полосе под ураганный обстрел запаниковал, бросил оружие и через открытое поле побежал к своим. Ему оторвало ноги и свернуло все суставы рук, и ещё двое суток он лежал в сотне метрах от траншей на колючей проволоке живой. Сначала он кричал и просил помощи. Потом просто кряхтел и плакал. На третий день его пристрелил английский снайпер.

— Заткнись и жди свистка. Штейн хоть и любит геройствовать, но тоже не дурак. — Огрызнулся Клаус и нервно постучал пальцами по винтовке.

Ещё несколько взрывов раскидали по полю сотни новых осколков.

— А может... Его убили? А наши могли уже отступить...

Послышался слабый гул свистка. Мы подняли головы. Командовали отступление.

Я ещё раз аккуратно выглянул из укрытия, чтобы осмотреть местность. Перед нами в десяти метрах лежал грузовик, слева располагалось сваленное дерево. Правый фланг предательски открыт, но англичане там сосредоточены на том, чтобы убить наших под командованием Штейна. Если быстро проскочим, то останемся живыми. Я повернулся к товарищам и кивнул.

—И так. Отто идёт первым. — Клаус начал объяснять молодым план отхода — Как только Отто добирается до укрытия — три раза свистит. За ним ползёте вы — он указал на новобранцев — и тащите раненого. Когда достигаете укрытия, свистите. Я замыкаю строй.

Клаус свёл брови, задумчиво почесав подбородок.

—Полно, Клаус. — вступился за молодых я — Я возьму раненого. Эти сопляки ненароком и себя дадут подстрелить, и вот этого не дотащат.

Послышалось сдержанное мычание. Мы вчетвером оглянулись на раненого. Его лицо было абсолютно белым. Глаза беспорядочно бегали вперёд назад. Тело дрожало. Взгляд был мертвецки пустой. Раненая нога без конца сгибалась, потрескавшиеся губы медленно двигались, воздух выходил из его лёгких в нечленораздельном бубнеже. Только сейчас я увидел его лицо. Молодое, по-мужски обаятельное добродушное лицо. Из-под тяжёлой каски были видны бурые короткие волосы, густые брови были широко разведены, глубокие скулы от недоедания и синяки под глазами выдавали в нём солдата. Небритый пушок под носом молодил его. Он высок, плечист, силён и красив. Ему самое время дамским угодником скакать на школьных балах, маршировать в парадном батальоне перед кайзером, ловить восхищённые взгляды юных нимф. А он умирал. Умирал страшно. Жизнь покидало это тело. У него ещё билось сердце, он всё ещё дышал, возможно даже о чём-то думал. Но он уже не жилец. Мы с Клаусом переглянулись. Я взвалил тело раненого на своё плечо.

— Отставить паникёрство. Мы будем жить. И ты будешь жить.