Повелитель хищных птиц

Глава 1

Тайный переход через границу был назначен на пятницу. Арымтай тщательно подготовился к этому рискованному шагу, помня советы стариков и бывалых контрабандистов. Теперь, осторожно ступая мягкими войлочными сапогами по жухлой траве, он с благодарностью осознавал, насколько важны оказались их наставления.

В последние годы пограничники с обеих сторон значительно укрепили границу: были установлены посты, освещение, использовались сторожевые собаки и современная техника. Китайские власти создали многокилометровую запретную зону, из которой выселили жителей аулов, запретив им кочевать и пасти скот. С каждым годом ситуация становилась всё сложнее, тревожные новости из Урумчи только усиливали беспокойство, а ожидание становилось все более опасным. Время работало против Арымтая. Ему исполнилось двадцать пять, и власти Синьцзяна не раз направляли предписания о призыве в Китайскую народную армию.

Мысль о переходе в неизвестность пугала его. Сведения о жизни казахов под властью советов были противоречивыми. Старшее поколение помнило ужасы голода: кочевников лишали скота, насильно загоняли в колхозы и совхозы, несогласных расстреливали или ссылали в холодную Сибирь. Сотни тысяч погибли, многие бежали от большевиков. Страшные рассказы выживших передавались из уст в уста по аулам Восточного Туркестана, Алтая и Илийского округа. Маленьких детей, сверстников Арымтая, пугали коммунистами, представляя их как безжалостных захватчиков, лишающих людей имущества, чести и морали. Жесточайшими методами большевики ломали веками устоявшиеся традиции и нравы.

Но кто мог предсказать, что спустя годы жители Восточного Туркестана окажутся под властью сторонников советских коммунистов? Маоисты[1], подобно большевикам, не церемонились, насаждая свои порядки. После многолетних кровопролитных боёв и ожесточённого сопротивления народ Алтая и Илийского округа был сломлен и обезглавлен. В таких условиях старейшины казахских родов принимали непростые решения, чтобы спасти своих соплеменников от истребления. К 1952 году положение на этих землях стало хуже, чем в Советском Казахстане. Там, после тяжёлых военных лет, власти немного ослабили гнёт, и народ вздохнул свободнее. Политику грубого насилия сменили более гибкие методы. Стране срочно требовались рабочие руки для восстановления народного хозяйства. Именно тогда тысячи семей, некогда бежавших из СССР, стали задумываться о возвращении на родину. Китайские власти поначалу не препятствовали их отъезду.

Однако не все хотели менять одних коммунистов на других. Некоторые рода решили с боем прорываться в Кашмир и Индию. Несмотря на лишения, горную болезнь, набеги враждебных тибетцев, снежные бураны и пули преследователей, они стремились к свободе и независимости.

Часть казахских родов, исконно живших на этих землях, не желала покидать родные места. Чтобы уберечь свои аулы от разорения, они были вынуждены подчиниться маоистскому правлению. Среди таких была и семья Арымтая.

****

Арымтай родился в Илийском округе. В его семье не было выходцев из числа тех, кто когда-либо перекочевал из СССР, что создавало для него проблему. Китайские власти запрещали покидать страну тем, у кого не было советских документов.

До последнего Арымтай не хотел расставаться с родным аулом. Всё здесь было близким и знакомым - привольные жайляу, родники и горные реки, древние курганы и таинственные пещеры. Он чувствовал, что связан с этими местами невидимой пуповиной. С малых лет, едва оседлав коня, наравне со взрослыми он пас отары овец, перегонял табуны лошадей, управлял верблюдами и участвовал в сезонных перекочёвках на кыстау[2].

Но особое место в его жизни занимала охота с ловчими птицами — древнее искусство, которое передавалось в их семье из поколения в поколение. С детства Арымтай наблюдал за опытными кусбеги[3], перенимая их знания и мастерство. С особой теплотой он вспоминал, как Абак-ата, а затем Турлыбай-аке терпеливо делились с ним секретами этого ремесла.

Когда Арымтаю исполнилось четырнадцать лет, пришло время добыть ему первого беркута. Несколько дней охотники выслеживали гнездо, ночуя в горах. Дождавшись момента, когда взрослые птицы улетели, мальчик, привязанный за пояс канатом, осторожно спустился сверху и забрал птенца. Отец держал его за верёвку, а ата следил, чтобы грозные родители не вернулись раньше времени.

***

Как единственный наследник в семье, Арымтай чувствовал ответственность не только за семейный очаг, но и за сохранение охотничьего ремесла. Он надеялся, что, оставаясь на родной земле, сможет продолжить родовую традицию. Однако, когда ему исполнилось двадцать лет, власти впервые прислали воинскую повестку.

Пять лет он скрывался в отдалённых аулах, но угроза службы в армии Председателя Мао не исчезала. Аксакалы не хотели, чтобы сын уважаемого Турлыбая и внук мудрого Абака надел ненавистную форму китайских военных коммунистов. Они приняли решение: отправить его в Советский Казахстан.

Арымтай тяжело переживал этот выбор. Покинуть родные земли для него было сродни разрыву с близкими, утрате связи с миром кочевников, вековыми казахскими устоями и традициями. Душа его болела, словно открытая рана. Он понимал, что оставаться небезопасно, но страх перед неизвестностью сковывал. В глубине души Арымтай предчувствовал - на новом месте его ждёт тяжёлое испытание, борьба за самобытность и непростая судьба.

Расставание с привычной жизнью в ауле, с любимым ремеслом беркутчи, с верными друзьями было невыносимо. Он тянул с бегством, надеясь дождаться вестей от своей возлюбленной Сулушаш. Их дружба началась в детстве, когда их семьи ставили юрты рядом, на одном жайляу. Много лет они были неразлучны и поклялись в верности друг другу.

Но смутные времена разлучили их. Край сотрясали войны и восстания: гоминьдановцы[4] сражались с коммунистами, маоисты — с монголами Чойбалсана[5], а «краснобородые[6]» банды нападали на алтайцев, уйгуров, кыргызов и казахов. Аулы вынуждены были защищаться от всех, кто вторгался в их земли и грабил.

Семья Сулушаш решила откочевать подальше от репрессий, присоединившись к группе Калибека и Хамзы[7]. Их путь пролегал через Кашгар, Хотан, Тибет, Кашмир. Не всем удалось преодолеть суровые горные хребты и спастись от преследователей из Урумчи. Судьба Сулушаш осталась неизвестной.

Арымтай долго ждал и надеялся. Теперь все надежды рухнули. Ему самому предстоит путь, полный неизвестности.

***

Когда до границы осталось десять километров, он решил двигаться ночью, чтобы не привлекать излишнее внимание. По словам опытного контрабандиста Юджи, доставлявшего жителям с обеих сторон дефицитные товары, чай и табак, лучше всего передвигаться по руслам рек или через горы.В юности этот предприимчивый дунганин торговал опиумом, заменявшим деньги в Синьцзяне и Жетысу.

На третьи сутки, с рассветом, озарившим горы Джунгарского Алатау, Арымтай увидел полосатые, красно-зелёные пограничные столбы.В голове вихрем промелькнули мысли: он понимал, что никогда больше не увидит землю предков, знакомый аул, родные лица. Перед глазами всплывали картины беззаботного детства — вкус домашнего кумыса, курта и печёного хлеба, теплые объятия матери, строгие наставления Абак-ата и пронзительный взгляд беркута Найзагая. Тяжело вздохнув, он смахнул навернувшуюся слезу и, короткими перебежками, пересёк границу, ещё не осознавая, что с этого момента его жизнь разделилась на две части.

***

Не успел Арымтай сделать и десяти шагов, как его окликнули. Из густых зарослей тугая донёсся приказ:

— Стой! Руки вверх!

Арымтай обернулся и увидел, направленные прямо на него дуло винтовок. Приказы звучали на русском языке. Не понимая их, он бросил коржын под ноги и замер на месте. Медленно из кустов вышли пограничники. Они оглядывались по сторонам, ожидая прибытия сообщников нарушителя границы — но больше никого не было.

Рябой пограничник, очевидно, старший из них, приказал своему товарищу обойти Арымтая сзади и держать под прицелом, после чего сам приблизился. Подняв коржын, он осмотрел содержимое сумки. Не обнаружив оружия или запрещённых предметов, он ткнул дулом винтовки в бок нарушителя:

— Документы, давай! Ты кто такой?

Арымтай, не понимая русского, растерянно развёл руками. Рябой, сквозь зубы выругавшись, добавил:

— Кужаттар барма[8]?

Арымтай кивнул и вытащил из вшитого во внутренний пояс кармана паспорт. Рябой мельком взглянул на него, снова выругался и процедил:

— Опять китайский беглец. Много же вас ходит.

И, обернувшись к напарнику, приказал: - Давай, вызывай наряд. Пусть отведут на заставу и проверят.

Арымтай провёл на заставе три дня, где его допрашивал командир — худощавый и злой лейтенант. Командир не верил, что нарушитель перешёл границу один. Объяснения Арымтая не принимались - пограничники привыкли, что в прошлые годы границу пересекали целыми семьями и даже целыми аулами. Беженцы часто вступали в конфликты с китайскими солдатами, мешавшими незаконному исходу, и нередко случались вооружённые стычки. Советские пограничники наблюдали со своих вышек, как казахи на конях и верблюдах атаковали китайских пограничников, пытавшихся остановить пересекающих границу.

Всех, кто сумел перейти на советскую сторону, отводили в районные отделы МВД, где решалась их дальнейшая судьба.

Так и не добившись ясных объяснений, лейтенант отправил перебежчика в Джаркент, в пограничный отряд, для дальнейших разбирательств. Там допрос продолжился, перебежчиком занялся капитан КГБ Мылтыкбаев.

***

Через руки этого опытного офицера прошло немало несчастных, оказавшихся в поле зрения его службы. В кабинете Мылтыкбаева побывали местные жители, контрабандисты, паломники, беженцы, чабаны, охотники и собиратели целебных трав. В глазах «комитетчика» все они были преступниками и подвергались тщательному допросу с пристрастиями. Методы его службы, унаследовавшей традиции НКВД, были настолько изощрёнными и жестокими, что даже самый невинный человек мог сознаться в тяжких преступлениях против государственной безопасности СССР.

Арымтай рассказал свою историю, честно признавшись, что не желал служить в китайской армии. «Много раз слышал такие откровения, объект Абаков», — кивал Мылтыкбаев. Сделав вид, что поверил, он начал подробно расспрашивать о тех, кто помогал перебежчику, особенно о жителях приграничных районов, интересовался Урумчи и Кашгаром. Комитетчик давно вынашивал план по вербовке кого-то из переселенцев. Слушая сбивчивый рассказ Арымтая, капитан думал, как можно использовать этого молодого перебежчика.

Беженца неделю содержали в одиночной камере, а затем сутки держали в стоячем положении. Убедившись, что перед ним неискушённый беглец, капитан применил все методы запугивания, чтобы сломить его волю. На очередном допросе он предложил сделку, рассчитывая на молниеносное решение. Почёсывая дулом пистолета шрам на небритой щеке, Мылтыкбаев заявил:

— Твоё дело сложное, объект Абаков. Как незаконному нарушителю границы тебе грозит тюрьма. А если выяснится, что ты китайский шпион, то судьба твоя незавидная — расстрел или лагеря. Поэтому, у тебя нет другого выхода, кроме как работать на нас.

Арымтаю пришлось согласиться сотрудничать с КГБ, хотя он не понимал, в чём будет заключаться эта работа. Довольный тем, что не пришлось долго убеждать и применять силовые методы, капитан пояснил:

— Так, объект Абаков, слушай и запоминай. Тебя отправят в колхоз «Октябрьский» здесь, в этой области. Будешь там жить и работать. Твоя задача — втереться в доверие к ссыльным рабочим, колхозникам, тем, кто, как и ты, прибыл из Китая. Подружись, можешь даже породниться. Обо всех разговорах, касающихся наших властей и Китая, будешь докладывать моему человеку. Ты всё понял, объект Абаков?

Арымтай кивнул, испытывая радость от мысли, что, наконец, его отпустят на свободу. Комитетчик, что-то вспомнив, добавил:

— Да, кстати, объект Абаков, запишись на курсы русского языка, и новый казахский тебе тоже нужно знать — у нас уже давно нет вашего арабского алфавита.

***

Арымтай прибыл в колхоз «Октябрьский» во время праздника. Уже на въезде в село над дорогой висело огромное красное полотнище с лозунгом и цифрами — 1917–1957. Контора управления колхозом была закрыта, и гость решил осмотреться.

Опытные охотники, ата и аке, учили Арымтая: по прибытии на незнакомую территорию первым делом нужно изучить местность, вглядеться в детали, почувствовать запахи и настроение. Колхоз представлял собой бывший аул: на окраине виднелись десятки закопчённых юрт, а в центре — укатанная, кое-где размытая осенними дождями, дорога. Вдоль неё выстроились однообразные ряды саманных домов. По обочинам виднелись редкие деревья - тополя и изогнутые карагачи, пожелтевшие от осени. Кроме детей, собак и кур, на улицах никого не было.

Зоркий взгляд Арымтая заметил лошадиную сбрую, оставленную на заборе, ржавую подкову, прибитую над дверным косяком одного из домов на окраине. Но особое внимание привлекло вырезанное из пня трёхногое изделие, напоминающее подставку для ловчих птиц. «Значит, здесь есть кусбеги», — улыбнулся Арымтай, вспомнив, как ата рубил тугыр[9] и обучал внука.

Он невольно приблизился к этому дому, но навстречу из калитки высунулся лохматый пёс с крупной мордой и угрожающе зарычал. Арымтай отпрянул и вернулся на дорогу. Дети, выглядывая из окон и дворов, здоровались с ним. Отвечая им, он все острее чувствовал разницу между жизнью казахов в Китае и здесь, в советской стране. В воздухе витало что-то неуловимое, тревожное и незнакомое - чужие порядки, иные запахи и нравы.

Одетый в военный мундир и галифе, председатель колхоза Фомичёв, бывший фронтовик с отсутствующей левой рукой, наголо бритый, с пышными усами, встретил Арымтая вопросом:

— А шо ты робить[10] можешь?

После короткой беседы и пристального изучения документов, он направил Арымтая в бригаду Юсупова.

— Будешь пока жить у них в бараке. А дальше посмотрим, — напутствовал он.

***

Бригада Юсупова занималась заготовкой кирпичей из золы, песка и извести. Серая пыль оседала на лицах рабочих, одежде, покрывая всю территорию цеха и окружающие деревья. Арымтая, без лишних слов и приветствий, поставили у большой кучи черной золы. Его задача заключалась в том, чтобы лопатой загружать тележки, которые по очереди подкатывали грузчики. Работали молча, переговариваясь лишь короткими фразами.

У бригады был план, выполнить который было нелегко. Юсупов — хмурый татарин с тяжелым взглядом и сломанным носом — держал свою бригаду в строгом режиме, ругаясь сквозь зубы и угрожая наказанием. При этом он оправдывался, что именно такие требования предъявляет начальство, председатель колхоза и бухгалтер.

Бригадир, оценивая, как новичок загружал тележки золой, сплюнул под ноги и прикрикнул: — Эй, беженец, наполняй лопату больше! С такой работой на хлеб не заработаешь!

Из-за непривычной работы у Арымтая болела спина, ладони покрылись мозолями, ноги подкашивались, а нос и рот забивались пылью. Он с трудом дождался окончания рабочего дня и, измотанный, свалился в бараке. В бригаде из десяти рабочих только двое были казахами, остальные оказались представителями из числа репрессированных. Когда трудяги смыли грязь и пыль с лиц, выяснялось, что среди них был кореец, немец, два грека, чеченцы, отец и сын, а также украинец. У каждого была своя грустная и печальная история появления в колхозе «Октябрьский».

Со временем, когда Арымтай стал достаточно понимать русский язык, он узнал, что всех их насильно выслали с родных земель, а объяснения причин так и не дали. Даже их бригадир, Юсупов, несмотря на то, что воевал на фронте и имел награды, был изгнан из своего дома в Крыму. Их объединяла единая тяжелая судьба и вера в будущее возвращение на Родину.

«Хрущёв реабилитировал нас и разрешил вернуться. Теперь нужно заработать на дорогу», — делился своими мыслями с новичком повидавший жизнь чеченец Магомед. - «Хотя многие из нас привыкли к здешней жизни и боятся, что возвращаться некуда, ведь дома могут быть разрушены или заняты чужими людьми. А некоторые уже породнились с местными казахами, и как теперь разрывать семьи?»

Постепенно Арымтай втянулся в работу. Его ставили на разные участки цеха: то он катал тележки, то заливал воду в огромные бадьи, месил раствор, загружал готовые кирпичи или копал землю. Арымтай не печалился над тем, что невозможно было исправить — чтобы сохранить силы, нужно было плыть по течению. Природная терпеливость и охотничья выучка позволили ему выдержать тяжелые первые дни и войти в трудовой ритм бригады. Рабочие делили между собой общий стол, ночлег и заботы.

Юсупов оказался не таким суровым, как выглядел в первые дни. Иногда, наблюдая за работой молодого беркутчи, он по-отечески хлопал Арымтая по плечу, но это случалось редко. Чаще всего, особенно после визита председателя колхоза, он грубо кричал на рабочих, напоминая о плане и возможных наказаниях.

***

Зимой у бригады работы было меньше. План сократили, и рабочим разрешали отдыхать два дня в неделю. За несколько месяцев пребывания в посёлке Арымтай заметил, что жизнь и уклад в колхозе сильно отличаются от селений его родного Илийского округа. Разговоры, поведение, отношения между людьми казались ему чуждыми. Он часто слышал непонятные слова о советском человеке, советском труде, о строительстве коммунизма, долге и необходимости работать усерднее. В колхозе регулярно проводились собрания, на которых с жаром выступали председатель, парторг и активисты. Они размахивали газетами, выкрикивали лозунги, требовали перевыполнения плана, призывали к дисциплине и клеймили тех, кто отставал.

Осматривая собравшихся, Арымтай чувствовал себя опоздавшим, безоружным охотником, слишком поздно прибывшим на место массовой охоты. Лучшая дичь уже была поймана: жирные зайцы, сурки, лисы и куницы уже были в руках удачливых соплеменников, думал он, глядя на лица колхозников. Он еще не осознавал, что большинство из них — люди, лишённые родной земли, оторванные от своих корней, запуганные и обработанные советской идеологией. Традиционный дух был заменён на дух страха, путём репрессий и голода. Колхозники, вчерашние кочевники-аульчане, теперь стремились лишь выжить в этой крепко укоренившейся системе. Инакомыслие было жестоко выкорчевано, и никто не осмеливался сказать лишнего, опасаясь карательных органов, доносчиков и колхозного начальства.

Наблюдая всё это, Арымтай, воспитанный в гармонии с природой, понимал: даже если вокруг полно шакалов и мало благородных волков, ему необходимо было учиться жить среди них, хотя бы до тех пор, пока этот айдахар в облике советской власти не поглотит его полностью.

***

Арымтай всё никак не мог забыть дом, в котором увидел принадлежности беркутчи. Однажды, набравшись смелости, он приблизился к этому дому. Его опять встретил лаем лохматый, рыжий пёс. Арымтай стоял в нерешительности у занесённой снегом калитки. Собака лаяла без устали, срываясь на хрип. Заглянув через невысокий забор, он увидел всё тот же тугыл, а рядом на шесте висели тонкие ремни, используемые для пут ловчих птиц. Под низким навесом, среди лопат, граблей, веника и вил, виднелась рукавица-биялай[11]. Сомнений не оставалось: здесь жил беркутчи.

На лай собаки вышла девушка. Кутаясь в овчинную безрукавку, она с порога внимательно всматривалась в незнакомца и, прикрикнув на собаку, подошла к калитке:

— Агай, Вы кого-то ищете? – спросила девушка.

Арымтай улыбнулся и приложил ладонь к груди, демонстрируя добрые намерения.

— Извините за беспокойство. Я недавно поселился в вашем ауле, никого не знаю. Просто, проходя мимо, увидел охотничьи принадлежности и вспомнил свой дом.

Девушка пристально вгляделась в лицо незнакомца, потом обернулась на предметы, о которых говорил Арымтай, и кивнула:

— Ах, эти вещи... Это принадлежности нашего Турсын-ата. Его уже давно с нами нет. Мы не знаем, что с ними делать, так что пока оставили их здесь. Глядя на них, нам кажется, что ата жив, как будто просто вышел по делам.

Арымтай выразил соболезнование. Девушка поблагодарила его и нежно погладила собаку.

— Наш Кандез не может поверить, что хозяина уже нет. Раньше он был сдержаннее, а теперь всё ждёт и встречает всех лаем.

Собака успокоилась и смотрела то в глаза девушке, то обращалась к Арымтаю, виляя лохматым хвостом. Гость и хозяйка молчали. Холодный ветер растрепал длинную девичью косу, щеки и нос покраснели. Кутаясь в овчину, она спросила:

— А откуда Вы приехали? Где остановились?

Арымтай не успел ответить, как дверь дома распахнулась, и из темноты донёсся женский голос:

— Зейнеп! Ты что, держишь гостя на холоде? Пригласи его в дом!

***

Арымтай впервые после пересечения границы оказался в доме местных жителей. Саманные стены кое-где потрескались, земляной пол были застелен войлочными текеметами, а по углам и на старых сундуках виднелась стопка цветных одеял. Над окном висели несколько перьев из крыла беркута, истертая лисья шкура и старая камча. Всё это напоминало Арымтаю убранство юрты в родном ауле Илийского округа. С потолка свисала керосиновая лампа, с трудом освещавшая большую комнату.

— Балам, присаживайся. Сейчас чай будем пить. Замёрз, наверное, на улице? — участливо спросила пожилая женщина, кивнув девушке. Та ушла на кухню.

Арымтай, поблагодарив, присел на текемет, поджав под себя ноги. Оглядываясь, он искал присутствие мужчин, но не находил.

— Я перекочевал из Китая несколько месяцев назад. Меня зовут Арымтай, сын Турлыбая из рода Абак. Работаю здесь, в колхозе, в кирпичном цехе, — сообщил гость. Он заметил, как на кухне девушка перестала шуметь посудой и внимательно слушала его.

Хозяйка дома, покачав головой в теплом платке, удивленно спросила: — Ты прибыл один, без семьи?

Арымтай почувствовал, что в этом доме ему спокойно, словно он оказался среди родных. Несмотря на бедность обстановки, здесь было уютно и тепло. Он посмотрел в окно на надвигающийся буран и вздохнул:

— Да, я вынужден был бежать от китайских властей. В моей семье остались только старики. Аке и старший брат погибли в стычках с красными бандами, анашым слегла после этого и так и не поднялась.

Небольшая пауза повисла в воздухе, и вскоре вошла Зейнеп, неся деревянный табак-поднос с дымящим чайником, кесе[12] и скромной едой. Арымтай рассматривал расписанные чаши, медный закопчённый чайник, золотистые бока круглого хлеба и улыбался. Это напомнило ему детство, когда он забегал в юрту и в предвкушении садился напротив ана. Он наблюдал, как мать не спеша отламывает кусок ещё тёплого таба-нана[13], мажет маслом и протягивает ему.

— Кулян-тате, пусть наш гость выпьет чай, а потом расспросите его обо всём, — мягко произнесла Зейнеп.

В голове Арымтая мелькнул вопрос: «Тате? Значит, она не дочь хозяйки?» Он посмотрел на девушку - большие печальные глаза на бледном круглом лице, почти бескровные губы и упрямый подбородок — она совсем не была похожа на хозяйку. Лицо Кулян было тёмным, с мелкими морщинами вокруг глаз, узкие губы были стиснуты, словно хозяйка намеренно не давала вырваться лишним словам.

За едой разговор проходил плавно и спокойно, собеседники внимательно присматривались друг к другу. Арымтай узнал, что женщины живут вдвоём, работают в колхозе, родом из Саркандского района. Муж Кулян пропал без вести на фронте, а Зейнеп — племянница, живёт с ней с пятилетнего возраста. Где её семья, родители, гостю не сказали, да он и не задавал лишних вопросов. Арымтай рассказал, как сам прибыл сюда и кратко описал свою судьбу. Молодой беркутчи делился переживаниями о невозможности заниматься своим прежним, любимым делом. Он рассказывал о том, как ему тяжело без беркута Найзагай, без привычного охотничьего быта. Традиционное ремесло охоты с ловчими птицами было для него всем, что оставалось от семейной традиции, передаваемой из поколения в поколение. Арымтая терзали воспоминания о наказе Абак-ата.

Мудрый кусбеги завещал внуку сохранить древние традиции кочевников. Он рассказал, что в самые тяжелые годы великого бедствия их род уцелел именно благодаря охоте и умению ладить с ловчими птицами. Беркуты и соколы не только добывали пищу и охраняли стада от шакалов, но и передавали сведения между разрозненными аулами. Много знаний и опыта передали ата и аке своему наследнику. Арымтай, ещё подростком, уверенно справлялся с огромной дикой птицей, успешно участвовал в совместных охотах, вызывая зависть ровесников и гордость аксакалов рода. Абак-ата всегда верил, что семейное ремесло в надёжных руках. Но с приходом власти коммунистов всё изменилось.

Кулян и Зейнеп с грустью слушали рассказ гостя. Арымтай вдруг вспомнил, как капитан Мылтыкбаев во время допросов издевательски отзывался о его ремесле: — В советской республике нет места старым пережиткам! Забудь свои байские привычки, объект Абаков. Никаких беркутов! В колхозе есть только курицы и петухи! Смех капитана лишь подчеркивал жестокость его слов.

Тихо и робко, будто боясь, что его подслушают, Арымтай спросил: — А правда ли, что советская власть запрещает заниматься ловчими птицами?

Женщины переглянулись. Зейнеп опустила взгляд. А Кулян-тате, посмотрев на дверь и окно, вздохнула, затем окинула взором висящие пучок перьев, камчу и лисью шкуру, и ответила: — Сынок, твой ата рассказал правду. Мой отец, уважаемый Турсын, был умелым беркутчи. Когда на этих землях разразился голод, его беркут спас нашу семью от голода. Он долгое время был единственным кормильцем. В те годы, конечно, не поощряли занятие беркутчи, но и особо не запрещали. Видимо, власти понимали, что благодаря этим благословенным птицам народ сумел выжить. Всё изменилось спустя десятилетие - после окончания тяжелой войны начальство решило, что пора порвать с прошлым, с «феодальным наследием кочевников», как говорят они.

Она перешла на шёпот: — Парторг Оспанов объясняет, что все старые казахские обычаи и традиции мешают развитию и строительству социализма. Тех, кто держал ловчих птиц, стали обвинять в саботаже и пропаганде старого режима.

Кулян на мгновение замолчала, тяжело вздохнула. Затем с усилием встала, сняла перья беркута, вновь села и показала Арымтаю: — Эти перья нашего старого беркута - Айгалака. Отец взял его птенцом из гнезда, воспитал и обучил. Мы тогда жили в горах. Они вместе состарились. Отец несколько раз отпускал его на волю, согласно древней традиции, но Айгалак всегда возвращался. Казалось, он не хотел жить на воле, в дикой природе, или, может, привык к человеку. Однажды старый беркут, не рассчитав сил, атаковал крупную лису. Рыжая, отчаянно борясь, искусала птице ноги и крылья, сумев ускользнуть. Отец не смог быстро прийти на помощь — ноги уже болели. Раненный Айгалак долго страдал, высох, не принимал пищу и умер на руках хозяина.

Вновь воцарилось молчание. За окном вечерело, под дверью скулила собака, в печке трещали дрова, а фитиль керосиновой лампы, обгорая, замигал. Каждый думал о чём-то своём, слушая завывания надвигающегося бурана. Дом окутала тихая печаль воспоминаний и исчезающих традиций.

***

В один из рабочих дней в цехе появился незнакомец. Он о чём-то говорил с бригадиром, периодически поглядывая в сторону Арымтая. Юсупов, внимательно осмотрев беркутчи, позвал его в свою комнату. Закрыв за собой дверь, Арымтай увидел гостя. Бригадир, вновь выразительно взглянув на молодого работника, вышел. Незнакомец, худощавый, с бегающими глазами, шмыгающий носом, кашлянул в руку и обратился по-русски:

— Меня послал капитан. Думаю, догадался почему? Русский язык выучил?

Арымтай отрицательно покачал головой, затем развёл руками и, перемешивая русские и казахские слова, ответил:

— Не успел ещё. Всегда в цехе. Кирпичи изготавливаем. Учу здесь, среди рабочих.

Незнакомец, громко шмыгнув забитым носом, осклабился:

— Ладно, это не главное. Капитана интересует информация. Что ты можешь передать? Какие разговоры ведут в бригаде и колхозе? С кем успел сблизиться?

Арымтай почему-то вовсе не испугался этого визитёра — возможно, из-за его внешнего вида, столь отличающегося от грозного облика капитана КГБ и милиционеров района.

— Слишком мало времени прошло, — произнёс Арымтай, — чтобы что-то рассказать. Но передать можете это...

Он сделал многозначительную паузу, обернулся на дверь. Лицо незнакомца изменилось: он, видимо, не ожидал такого поведения переселенца. Визитёр вскочил, вынул блокнот и приготовился записывать.

— Здесь все ведут разговоры: ссыльные рабочие, аульные, чабаны и даже женщины, — продолжил Арымтай, медленно выговаривая новые, непривычные слова.

У посланца капитана слегка задрожали руки. Он нетерпеливо бросил:

— Давай, выкладывай — кто, что говорит. Фамилии, имена, должности.

Арымтай приблизился, заглянул в блокнот и произнёс:

— Ссыльный грек Анастасис благодарит товарища Хрущева за мудрую политику. Чеченец Умар жалуется, что план слишком мал — он хочет больше работать и заработать на дорогу. Кореец Ён хвалит советские порядки, говорит, что у них на Дальнем Востоке труднее жизнь была. А казахи-переселенцы ругают китайские власти. Вот такие разговоры я услышал. Записал?

Незнакомец убрал блокнот, недовольно засопел и произнёс:

— Я запомнил. Такое записывать не буду. Это всё?

Арымтай кивнул головой, а затем извиняющимся тоном добавил:

— Я пока плохо понимаю русский язык. Обещаю, когда лучше его изучу, тогда доложу капитану больше сведений.

После ухода незнакомца Юсупов подошёл к Арымтаю и, кивнув куда-то вверх, доверительно спросил:

— Ты, оказывается, их человек?

Арымтай ничего не ответил. Он помнил приказ капитана держать их отношения в тайне. С того дня бригадир больше не кричал на него и не заставлял выполнять самую тяжёлую и грязную работу.

***

С наступлением тёплых дней в цех к ним прислали ещё троих рабочих — бывших шабашников. План снова увеличили из-за большого спроса на кирпичи. Теперь их изготавливали не только из золы, песка и извести, но и саманные, из глины с соломой.

С появлением новых рабочих в бригаде вспыхнули ссоры. Новички вели себя нагло, презрительно называя ссыльных «шкурой» и «лишенцами». Юсупов и старик-чеченец пытались призвать их к порядку, объясняя, что их давно реабилитировали, что ссылка признана ошибкой, и даже сам Хрущёв об этом заявлял. Но бывшие шабашники не унимались. Особенно куражился конопатый — с выбитыми передними зубами и татуировкой в виде креста на плече:

— Толян, глянь, с кем приходится работать! Мы, свободные люди, проливали кровь за Родину!

На что Толян, косолапый увалень, пробасил:

— Да ладно заливать то, Середа. Кровь он, проливал. Небось, в тылу, на казённых харчах отсиживался. Вот, я — другое дело!

Он показал грубую, покрытую мозолями ладонь, лишённую двух пальцев — Вот, оторвало осколком на фронте. Серый, подтверди!

Третий новичок, вечно хмурый, кивнул лохматой головой и, не вынимая папиросы из зубов, поддакнул:

— Да, мы с Толяном уже десять лет шабашим. Он дело говорит.

Рабочие на время забыли, с чего начался их разговор. Видно было, что они уже не раз спорили, кто воевал, а кто в тылу отсиживался.

Эту троицу бригадиру Юсупову направили в порядке наказания. Новички были частью большой группы шабашников — вольных рабочих, кочующих по стране в поисках заработка. Они часто вступали в конфликты с местными властями, директорами предприятий и нанимателями и поэтому постоянно попадали в поле зрения милиции. После очередного инцидента всех шабашников арестовали и приговорили к исправительным работам. Кто-то угодил на целину, кто-то на завод, а этих направили в колхоз. На жалобы бригадира председатель Фомичёв успокоил его:

- Ничего. Будет, будет, потерпите. Зарас, не могу я их сейчас убрать. Это разнарядка из района. Несколько месяцев поработают, а там заберут от нас. Авось не успеют «наломать дров». Мне они тоже дюже не нравятся.

Появление новичков сплотило прежних рабочих. Кореец Ён, украинец Микола, немец Петер, греки Анастасис и Павел, а также чеченцы Магомед и Умар стали дружнее, держались вместе. Им казалось, что так они смогут противостоять нападкам и оскорблениям. Арымтай также оказался в их группе, и к нему новички не задирались. В первый же день, когда Середа попытался унизить беркутчи, Юсупов что-то шепнул ему, и тот осёкся, осклабившись беззубым ртом.

«Их смелые разговоры о начальстве, ругань в адрес властей и сальные шутки, — возможно, могли бы заинтересовать Мылтыкбаева», — невольно подумал Арымтай, вспоминая визит посланника капитана.

***

Однажды старик Магомед, заметив, что Арымтай за целый день ни с кем не обмолвился словом, участливо спросил:

— Сынок, у тэба такая же непростая судьба, как и у нас. Но ты на своей земле, среди своих соплеменников. Скажи, что тэба мучает?

Арымтай уже сносно говорил по-русски и доверился мудрому чеченцу, рассказав о тяжёлом грузе на сердце — невозможности продолжить дело семьи.

— Я часто вижу во сне своих стариков. Они смотрят на меня с укором, будто спрашивают. А я не могу им ничего ответить...

Магомед понимающе покачал седой головой и, взглянув в глаза беркутчи, произнёс:

— У нас в народе говорят: «Не всегда вода течёт по одному руслу». Твоё нынешнее положение не вечно. Думаю, ты найдёшь способ возродить ремесло предков. Главное — не переставай думать об этом.

Он на мгновение задумался, затем, указывая глазами в сторону, добавил:

— Они принимают национальную гордость за жест сопротивления. Не понимают, что это естественное выражение любви к своему народу. Я всегда говорю своим детям и внукам: «Помни свои корни, чти предков, гордись тем, кто ты есть».

Арымтай молча приложил руку к сердцу и кивнул:

— Хорошо, Магомед-ага. Спасибо за поддержку.

После небольшой паузы старик спросил: — Ты почти каждую неделю ходишь в аул. И всегда возвращаешься в хорошем настроении. Нашёл родственников?

Арымтай улыбнулся. «Значит, заметили». Смущённо ответил: — Нет, не родственники. Но в их семье издавна занимались ловчими птицами. Это нас сблизило. А ещё...

Он замолчал, не зная, как сказать. Магомед терпеливо ждал. В его взгляде отражались белоснежные вершины, бурные горные реки, зелёные луга — вся мудрость кавказских горцев. Он понимал, что Арымтаю нужно было с кем-то поделиться.

— Там живёт девушка, — наконец сказал Арымтай. — Она мне нравится. У нас схожие взгляды на жизнь, общие интересы. Она любит беркутов, собак, лошадей, немного разбирается в охоте...

Магомед взмахнул руками:

— Ах, вот в чём дэло! Это замечательно! Пожалуйста, сынок, держись этой семьи. Кто знает, может, именно благодаря им ты сможешь продолжить дэло своего рода.

***

Кулян замечала, что Зейнеп каждый раз с волнением ждёт прихода гостя. Девушка приводила себя в порядок, аккуратно заплетала косу, часто поглядывала в зеркало. Полученных за трудодни продуктов еле хватало на двоих, но женщины умудрялись приготовить что-то вкусное. Арымтай старался внести свой вклад в обеспечение едой семьи. Из цеха взять что-либо было невозможно, и беркутчи придумал выход. Он смастерил силки из ниток от мешков и расставлял их в окрестностях колхоза. Обходя после работы свои ловушки, он каждый раз находил то зайца, то куропатку, то барсука или сурка. Женщины были рады его помощи и расхваливали умения молодого беркутчи. Они часто вспоминали, как их Турсын-ата тоже добывал с помощью птицы и собаки степную и горную дичь. Общие разговоры и воспоминания за вкусным дастарханом сближали гостя и хозяек дома.

Однажды Кулян высказала желание передать охотничьи принадлежности своего отца Арымтаю:

— Нам они ни к чему. А вот тебе могут пригодиться. Ты же мечтаешь вернуться к занятию с птицами. Даже если сейчас у тебя нет беркута, то в будущем он может появиться. Я слышала от отца, что среди охотников есть такой ритуал, — хозяйка дома взяла в руки биялай, рукавицу для птицы. Самый удачливый беркутчи передает этот предмет другому, чаще молодому товарищу, с пожеланием быть таким же успешным и умелым охотником. Как я знаю, этот биялай аке получил из рук старого и опытного кусбеги из Тарбагатая. В былые годы, ещё при старой власти, они часто выезжали вместе на салбурын.

Женщина посмотрела в окно влажными глазами и продолжила воспоминания:

— Я с детства помню их сборы. После удачной охоты они устраивали настоящий той. К их компании примыкали акыны и музыканты. Они ставили юрты на берегу речки, накрывали щедрый дастархан, шутили, смеялись, пели песни. Каждый старался рассказать свой случай на охоте, похвалиться своей птицей или собакой. Эх, где же эти благословенные времена!

Кулян тяжело вздохнула, показала на сложенные у сундука вещи. Там лежали камча, деревянная чашка для кормления птицы, томага[14], тонкие ремни для пут, и большая, сшитая из грубой кожи рукавица. Кряхтя, женщина встала, положила сверху балдак[15] и, смахнув слезу, добавила:

— Не помню, что обычно говорят в таких случаях, но я желаю тебе обрести верного беркута, быструю собаку, надежную лошадь, умную жену и шанырак над головой.

Арымтай встал, чувствуя значимость момента. Всё, о чём рассказала хозяйка дома, он знал и понимал. На его Родине, в Илийском округе, свято чтили древние традиции кочевников. Соблюдали обряды посвящения, дарения, первой дичи и оплакивания птицы. Там часто устраивали саят, сборы охотников из Монголии, Алтая, Зайсана и Тарбагатая. От мысли, что лихие времена и пришедшие к власти, здесь и по ту сторону границы, коммунисты безжалостно уничтожают веками сложившиеся традиции, у Арымтая заныло сердце.

Он по очереди брал в руки вещи старого охотника, щупал, гладил потёртую кожу и замечал схожесть приёмов изготовления этих принадлежностей с манерой его соплеменников из Илийского округа.

[1] Маоисты – сторонники Мао Дцэдуна, лидера коммунистов Китая (1893-1976)

[2] Кыстау - зимнее пастбище

[3] Кусбеги – охотник с ловчими птицами

[4] Гоминьдановцы – сторонники партии Гоминьдан

[5] Чойболсан – лидер Монголии (1895-1952г.г.)

[6] «Краснобородые» - маньчжурские бандформирования

[7] Калибек, Хамза- лидеры казахских родов, возглавивших переход из Китая в Индию (1952г.)

[8] Кужаттар барма? –документы есть?

[9] Тугыр – подставка для ловчих птиц, из ствола дерева

[10] Робить – делать

[11] Биялай – специальная рукавица для ловчей птицы

[12] Кесе – пиала, чайная чашка

[13] Таба –нан – домашний хлеб

[14] Томага –кожаный колпак для птицы

[15] Балдак – деревянная подставка-рогатка для руки, на которой сидит беркут