Последний бой

Глава 1

Раньше ты умрешь или позже, — неважно; хорошо или плохо, — вот что важно.

Луций Анней Сенека

Франческе снился сон. Она стоит на сцене в свете софитов и ждет оглашения результатов. Вместе с ней, затаив дыхание и обратившись в слух, замерли и другие тоненькие, грациозные девушки, прибывшие в Брюссель на международный танцевальный конкурс. Сегодня решается судьба Франчески Манн, польской танцовщицы еврейского происхождения. Ее ждет либо победа, либо поражение. «Аut cum scuto, aut in scuto»[1], – решительно повторяла она. Молодая женщина вглядывалась в зал, пытаясь отыскать среди огромного количества людей знакомое лицо. Пан Розенберг, боготворивший супругу, следовал за ней по пятам, поддерживая во всех делах и начинаниях. Он никогда не спорил с ней. Даже тогда, когда Франческа не пожелала менять сценическую фамилию, пан Розенберг не стал настаивать.

– Ну, не дуйся, Марек, – поцеловав новоиспеченного супруга, попросила она. – Просто попытайся понять...

– Четвертое место – Франческа Манн, – услышала она голос, объявлявший результаты.

– О, – пролепетала восторженно молодая танцовщица, – этого не может быть! Я не верю! Боже, как я счастлива, как счастлива!

То была настоящая победа. Ее личная победа! Опередив множество конкуренток, молодая балерина стала четвертой. И теперь перед ней, бывшей выпускницей одной из крупнейших частных танцевальных школ Варшавы, открывались двери самых престижных театров: Гранд-Опера, Ла Скала, Венская Опера... Ей уже чудились продолжительные овации, сцена, заваленная цветами.

И вот сегодня, первого сентября 1939 года, в Teatr Wielki – Opera Narodowa[2] состоится премьера балета с ее участием. Ликование переполняло Франческу даже во сне. «Я самая счастливая девушка на свете, – подумала она, просыпаясь. – Танец – моя жизнь, мой воздух! Айседора Дункан говорила... Погодите, погодите... ах, да: "Танец – высший разум в свободнейшем из тел". Я полностью с ней согласна». Она сладко потянулась и тут неожиданно услышала звонок в дверь.

– Марек, Марек, – позвала Франческа мужа. – Проснись! К нам кто-то пришел.

– Кто бы это мог быть? – протирая глаза, пробормотал он сонным голосом.

Мужчина нехотя встал и, набросив халат, побрел к двери.

– Как вы можете спать в такой час? – услышала Франческа сердитый голос подруги.

В комнату ворвалась взволнованная девушка. Вероника Гринберг, или Вера Гран (под этим именем девушка выступала в варшавском кафе «Парадиз»), укоризненно взглянула на лежавшую в кровати молодую женщину.

– Что стряслось? – небрежным тоном поинтересовалась Франческа. – Почему ты так рано? Не смотри так на меня. У меня сегодня премьера, так что могу себе позволить...

– Какая премьера? – перебила ее подруга. – Неужели вы ничего не знаете? Включите скорее радио!

Девушка побледнела. Сев, она вопросительно взглянула на Веру.

– Зачем? Что произошло? Для чего нам включать радио?

– Вот дуреха! – отмахнулась Вера от подруги.

Гран подошла к радио и включила его.

– Дорогие сограждане, – послышалось из репродуктора, – сегодня, первого сентября, в четыре часа сорок пять минут, в устье реки Висла германский броненосец «Шлезвиг-Гольштейн» открыл огонь по польским военным складам Вестерплятте в Данциге, после чего Германия и Словакия перешли в наступление по всей линии государственной границы...

– Ну и что? – Франческа не поняла, о чем идет речь, и пожала плечами. – Как эти события повлияют на премьеру в театре? Все произошло далеко от нас... Нам ничего не угрожает. Наша армия...

– Да спустись ты с небес на землю! – закричала на нее Вера. – Какие танцы? Какая премьера? Война началась! Ты не понимаешь? ВОЙНА!

– И что? Ну, началась. Нас же не пошлют на фронт? Будем выступать перед солдатами. Какая разница? Искусство любят все.

– А разница в том, дорогая, – прервал ее муж, в задумчивости поглядев на красавицу жену, – что не всем позволят петь и танцевать.

– Это еще почему? – возмутилась Франческа. – Они не имеют права. Я – лучшая балерина Польши.

– Возможно, – хмыкнула Вера, – но немцам будет наплевать на твои звания и награды. Для них ты всего лишь «грязная еврейка».

– Каким немцам? – не поняла молодая женщина.

– Таким немцам...

Разом замолчав, они задумались над тем, что будет со всем еврейским народом, если Польшу захватят немцы. Зная о государственной политике Германии, которая пропагандировала антисемитизм, люди, находившиеся в комнате, понимали, что произойдет с ними с приходом фашистов в Варшаву. Собравшиеся в комнате прекрасно помнили слова Гитлера. Сокрушаясь о том, что в ходе Первой мировой войны командованию не удалось отравить газом пятнадцать тысяч предателей из числа евреев, он призывал не только вытеснить их из общественной жизни, но и приступить к окончательному решению еврейского вопроса путем истребления нации. «Окончательно оттолкнуло меня от евреев, когда я познакомился с физической неопрятностью и с моральной грязью этого избранного народа...»

Спустя совсем небольшое время худшие опасения начали оправдываться. Уже в первые дни войны стало понятно, что Польша вскоре упадет на колени, ибо противостоять сильной, хорошо обученной армии Гитлера у нее не было ни сил, ни возможности.

Уничтожив в первых боях почти всю польскую авиацию, германские войска двинулись в глубь страны, не встречая на своем пути сопротивления. Массированные налеты люфтваффе делали невозможными как мобилизацию вооруженных сил, так и крупные переброски войск и техники по железным дорогам. Танковые немецкие дивизии разрезали польскую армию «Лодзь» на две части, в связи с чем войска получили приказ отойти к столице. В скором времени немецкие танки стояли уже под Варшавой.

А двадцать восьмого сентября польское командование было вынуждено подписать акт о капитуляции. В город вошли войска СС и принялись наводить свои порядки...

Захватив Варшаву, новые власти издали приказ, согласно которому всем евреям предписывалось сдать наличные деньги в банки, оставив у себя не более двух тысяч злотых. Вместе с деньгами у них отняли и радиоприемники. Повсеместно начались гонения и преследование еврейского населения. На евреев доносили, их притесняли и ненавидели. Немецкая пропаганда сделала свое гнусное дело. Евреи превратились в изгоев.

Людям этой национальности запрещалось посещать общественные парки и скверы, а также устраивать любые собрания, даже молитвенные. Их ограничили в пользовании общественным транспортом. С молчаливого согласия новых властей участились нападения польских антисемитов и преступных элементов на «отверженных». А вскоре грянул гром среди ясного неба. Двенадцатого октября 1940 года, накануне Судного дня, нацисты объявили о создании «еврейского квартала» в Варшаве.

– Нет, ну это уже ни на что не похоже, – возмутилась Франческа. – Вы читали сегодняшнюю газету? Мы, евреи, оказывается, переносчики инфекционных заболеваний. Именно поэтому нам предписывается покинуть наше жилье в течение двадцати дней. За неподчинение расстрел. Немецкие врачи якобы будут проводить дезинфекцию помещений. Вот увидите, немцы чего-то не договаривают. Дезинфекция... Не дезинфекция, а настоящая ссылка. Новые власти хотят попросту избавиться от нас, сделать вид, что нас не существует на свете. Более того, немцы запретили нам любое общение с внешним миром! Это бесчеловечно!

Она стремительно вскочила со стула и зашагала по комнате.

– Увы, дорогая, – проговорил Марек, – но придется подчиниться. В противном случае нас арестуют и сошлют в лагерь смерти.

– Мы все равно когда-нибудь там окажемся, – мрачно заметила Вера. – Ты же прекрасно слышал, ЧТО Гитлер говорит о таких, как мы: «Никакое примирение с евреями невозможно. С ними возможен разговор исключительно по принципу: либо - либо! либо они - либо мы!» Безусловно, я согласна, нам придется подчиниться и перебраться в зону, выслушивать на улице оскорбления в свой адрес не очень-то и приятно. Можешь представить, что меня сегодня назвали «грязной вонючей еврейкой». Я так долго плакала потом!

– Увы, дорогая. Фашисты делают все, чтобы разжечь ненависть между народами. И надо признать, что им это удается.

– Боже, что будет с нами? – прошептала Франческа, взглянув на снующих под окнами немцев.

– Будем надеяться на лучшее, – обняв ее за плечи, ответил Марек.

– Ты веришь в это?

Тот лишь горестно вздохнул. Что он мог ответить своей бедной женушке? Объявив ряд городских районов карантинной зоной, немцы начали принудительное переселение евреев в этот район, поделив, тем самым, Варшаву на еврейское гетто и арийскую территорию, где переселенцам, изгоям общества, по указанию немецкого руководства было запрещено появляться под страхом смертной казни. Позже, в ноябре 1941 года, «зараженная зона» была полностью огорожена стеной.

Супругам Розенберг и Вере Гран, впрочем, как и другим несчастным, пришлось очень туго. На первых порах еще существовали магазины, где можно было купить товары первой необходимости, однако цены в них были недоступными для большинства жителей квартала. В основном продукты питания получали по карточкам. Но продовольственные нормы постоянно снижались, и через год после оккупации они упали до минимума. Люди голодали.

Голод был беспощаден: многие, обессилев, падали на улицах и умирали, не доходя до дома. Умирали во сне; умирали, стоя в очередях. Спустя какое-то время смерть стала обыденностью в еврейском квартале. И лишь благодаря нелегальным поставкам продуктов населению удавалось выживать. На стихийном рынке продавали все, что можно было продать: вещи, драгоценности, обувь. Немного лучше жили те, кто работал на заводах или обслуживал немцев. Марек был вынужден пойти против своих принципов и устроился работать на фабрику. Франческа и Вера решили тоже попытать счастье.

– О, моя дорогая, посмотри! – затараторила молодая женщина, показывая подруге какую-то бумажку. – Я только что из театра. Нас взяли!

– Куда взяли? Я ничего не понимаю. Говори толком!

– Какая ты непонятливая, – засмеялась та. – Мы сможем теперь заниматься тем, что любим: ты петь, а я танцевать! О! Я так рада! Наконец, мы сможем забыть о лишениях.

– Ты преувеличиваешь. Впрочем, как всегда.

– Нет, нет и нет! – топнув ногой, ответила Франческа. – Ты не хочешь понять меня. Я опять смогу танцевать. Ты же знаешь, что балет – моя жизнь!

– Это ты не понимаешь, – прервала ее Вера. – Ты будешь ночи напролет развлекать тех, кто истребляет нас, кто согнал нас в резервацию, кто морит нас голодом.

– Ты все неправильно воспринимаешь. Мы будем искусством поддерживать наш народ.

– А заодно еще и нацистов, – фыркнула девушка.

– Почему? Немцам запрещено показываться на территории гетто.

Вера хмыкнула.

– Но запрет не мешает им рыскать по кварталу и забирать понравившиеся вещи.

– Возможно, ты и права. Но...

– Возможно? Видимо, от голода ты совсем перестала трезво мыслить, – ехидно заметила подруга, прервав молодую женщину.

Франческа приняла гордый вид.

– Все, достаточно. Я услышала тебя. Один лишь вопрос: ты будешь выступать? Запомни, это единственная возможность покинуть гетто. А в том, что мы выберемся отсюда, я не сомневаюсь!

Немного поразмыслив, Вера все же согласилась. Да, с одной стороны она не особо хотела веселить полупьяную публику, к которой испытывала отвращение, но с другой стороны, - жизнь в гетто напоминала ад. И вырваться из него было мечтой каждого, кто сюда попал.

– Да, – опустив голову, отозвалась она. – Я буду... я согласна.

– Вот и хорошо, – весело произнесла Франческа. – В субботу в театре-кабаре Melody Palace у нас первое выступление. С завтрашнего дня начинаем репетировать. Пока!

Чем больше Вера думала о затее подруги, тем лучше она понимала, что подтолкнуло молодую женщину принять приглашение выступать перед сомнительной публикой. А то, что так и будет, девушка не сомневалась, поскольку немцы, находясь в тылу, были не прочь поразвлечься.

Конечно, до войны Франческа Манн по праву считалась не только самой перспективной и талантливой балериной Польши, но и, безусловно, самой красивой. Ее танец покорял сердца зрителей. Гран знала о честолюбивых мечтах молодой женщины. Та грезила о самых знаменитых сценах мира, об овациях, о восторженной публике, о большом контракте, который позволил бы ей в дальнейшем создать собственную школу танца. К сожалению, Сентябрьская кампания грубо вмешалась в планы балерины. Вместо Парижа и Милана пани Манн, да и она сама, попали в Варшавское гетто. И если Вера вполне могла жить без оваций и сцены, то Франческа – нет. А может быть, ею руководили более меркантильные интересы. Кто знает? Чужая душа – потемки.

На самом деле балерина согласилась на унизительную роль танцовщицы кабаре не только из-за желания вырваться из гетто. Видя на улице изголодавшихся истощенных детей, просящих милостыню, Франческа поклялась себе, что сделает все, чтобы спасти этих несчастных. Когда она вырвется из карантинной зоны (а для достижения этой цели все средства хороши), то попытается связаться с подпольным обществом, действующим на арийской территории. И, став связной, Манн собиралась наладить контакт между обреченными на долгую мучительную смерть и «свободными» гражданами.

Первое выступление произвело фурор среди присутствующих: Франческу провожали бурными аплодисментами, вызывая раз десять на бис. Вскоре о грациозной и харизматичной артистке, обладающей к тому же легким задорным характером, заговорили и в еврейском квартале, и в арийской зоне. Молодая женщина была настолько хороша, что через некоторое время она стала любимицей многих немецких офицеров.

Вера также произвела незабываемое впечатление на публику, распевая песни на польском и немецком языках. И через некоторое время, благодаря завязавшимся знакомствам, молодые женщины смогли без труда покидать гетто и свободно разгуливать по так называемой «свободной» части Варшавы. Более того, им дозволялось даже носить шубы, что являлось неслыханной привилегией для евреек.

Манн сдержала данное себе слово и наладила связь между двумя партиями в гетто и подпольной организацией, располагавшейся за его пределами. Вследствие чего на территорию квартала стали поступать продукты питания и оружие. Измученные невзгодами люди готовились к восстанию. Так продолжалось до июля 1942 года.

– Ты читала? – бросив на стол газету, поинтересовался Марек. – Посмотри, что выдумали в юденрате[3].

– Что именно? – продолжая разминку, спросила Франческа.

– А ты почитай!

– Мне некогда, – буркнула она. – У меня через два часа выступление.

– Ладно, тогда я сам... так... где это? Ах, вот: «Все евреи за исключением работающих на немецких предприятиях, работников госпиталей, членов юденрата, членов еврейской полиции в гетто и их семей будут депортированы на восток. Еврейской полиции было приказано обеспечить ежедневную отправку шести тысяч человек на железнодорожную станцию. В случае неисполнения распоряжения расстрел». Что бы это значило?

Франческа развела руками. По-хорошему, она даже не вникла в слова мужа. Весь день в голове крутилась мысль, не дававшая ей покоя: зачем один из многочисленных воздыхателей и поклонников ее таланта вызвал балерину в свой кабинет? «Пани Манн, – целуя руку танцовщицы, начал он разговор, – мне нужно сообщить вам нечто очень важное. Завтра я жду вас у себя». О чем таком важном собирался поведать ей этот странный человек?

– Немецкое командование приняло решение выпустить из страны и отправить на все четыре стороны тех евреев, кто сможет предоставить паспорт нейтральной страны, – такими словами начал разговор герр Шварц.

– Моя дорогая пани понимает, – как бы невзначай добавил он, – что информация не для всех. Она очень секретная. Я рассказал о ней только потому, что сражен вашей красотой и талантом. Вы – вторая Анна Павлова. В юности мне довелось увидеть эту балерину на сцене в Берлине. О, в те времена я восхищался ее грацией, талантом, изяществом движений. Когда же это было? Дайте припомнить. Ах, да... в 1925 году. Сколько же мне тогда исполнилось? Хм... семнадцать лет. С той поры минуло много лет. Но воспоминания... Да-а-а, божественно... как божественно!

– Павлова была моим кумиром, – заулыбалась Франческа, обрадовавшись. – Мой отец тоже возил меня в Берлин на выступление пани Анны.

– Вот как? Жаль, что мы тогда не встретились, – окинув взглядом молодую женщину, ответил тот. – Возможно, мы посетили тогда одно и то же выступление. Жаль, очень жаль.

Франческа, пропустив замечание немецкого офицера мимо ушей, рассмеялась.

– Я была тогда невзрачным гадким утенком, герр Шварц, вы бы прошли мимо.

– Кто знает, кто знает... Что ж, вернемся к делу. Вы понимаете, пани Франческа, что информация, которой сейчас я поделился с вами, крайне секретна. И если что-то станет известно моему командованию, то моя жизнь окажется под угрозой.

– О, не говорите так! – воскликнула Франческа. – Обещаю... клянусь, что я никому ничего не скажу.

– Я знал, что могу положиться на вас, дорогая пани. Вы сами понимаете, что не я делаю политику в Германии. А она известна вам хорошо: евреи – наши враги... Безумие, соглашусь, но я принял присягу и не могу нарушать свой долг. Тем не менее, мне хотелось бы спасти вас и вашу подругу, ибо искусство – вне политики. Мой любимый австрийский писатель, - кстати, тоже еврей, - Карл Краус сказал: «Задача искусства – протирать нам глаза». Я полностью с ним согласен. Наше руководство, придя к власти, обо всем забыло. Если бы вы знали, сколько книг, не соответствующих якобы идеологии национал-социализма, было сожжено по приказу Гитлера!

– Да, печально, – согласилась с ним молодая женщина. – Я полностью поддерживаю вас. Настоящее искусство вне политики... Герр Шварц, я весьма благодарна вам за информацию. Я не знаю, откуда мы возьмем деньги на три паспорта... вы понимаете, это целое состояние по сегодняшним меркам, но я что-нибудь придумаю.

– Позвольте мне помочь вам, – любезно откликнулся немецкий офицер.

– О, нет, нет, – запротестовала Франческа. – Вы и так столько для меня сделали. Благодарю вас!

– И все же, – он взял ручку и что-то написал на листочке, – вот адрес тех людей, кто поможет вам сделать фальшивые паспорта. Ничего объяснять не нужно. Просто скажите, что хотели бы уехать из страны. А что касается денег, то не волнуйтесь. К тому времени вы не будете ни в чем нуждаться, обещаю.

– О, вы так великодушны! – взяв листок в руки и прочитав адрес, произнесла пани Манн. – Вы самый лучший из тех, кого я знаю... Надеюсь, вы придете сегодня на мое выступление?

– Боюсь, что сегодня мне придется провозиться весь вечер с бумагами, – вежливо отказался герр Шварц. – Но в следующий раз – непременно!

– Буду ждать с нетерпением, – ответила Франческа и, отвесив грациозный поклон, вышла из кабинета.

– Кажется, клюнула, – пробормотал мужчина, задумчиво поглядев на закрывшуюся за балериной дверь.

А тем временем ничего не подозревающая женщина, сжимая в руке заветную бумажку с адресом, устремилась к лидерам подпольной организации, чтобы поделиться полученной информацией. Немецкие руководители все рассчитали верно...

Франческа вернулась домой лишь под вечер. Увидев ее, Марек, не находивший себе места от волнения, недовольным голосом проговорил:

– Где ты ходишь? Я не знал, что и думать, где искать тебя! Кругом полно немцев.

– Ну и что? – равнодушно ответила женщина. – Меня все знают, так что я без каких-либо проблем добралась до дома. Наоборот, они приветствовали меня, провожая улыбками и шутками.

– По-моему, ты совершенно перестала понимать действительность, – мрачно заметил супруг, недовольный тем, что жена водит дружбу с врагами. – Идет война, нас притесняют, морят голодом, а с завтрашнего дня еще и отправляют в неизвестном направлении. А ты беззаботно порхаешь в кабаре, делая вид, что ничего не происходит.

– Ты не прав! – возмущенно воскликнула Франческа, оскобленная несправедливыми обвинениями. – Да я делаю больше всех вместе взятых, если хочешь знать. Вот и сегодня я не просто ходила в город прогуляться. Новости, которые я сообщила нашим друзьям, позволят сохранить много жизней.

– И каким образом, позволь поинтересоваться?

– Мы и многие другие сможем уехать, как только получим новые паспорта.

– Новые паспорта? Изволь объяснить!

Супруга в двух словах поведала ему о разговоре с немецким офицером.

– А ты уверена, что его предложение - не ловушка? – помедлив с ответом, наконец изрек Марек.

– Ловушка? Не знаю... вряд ли, – растерялась женщина. – Нет... я не думаю, что герр Шварц способен на подлость.

– Моя дорогая, ты и впрямь еще дитя, – обняв супругу за плечи, заявил мужчина.

Франческа недовольно передернула плечами и отошла в сторону.

– Из твоих уст это звучит как: «Моя дорогая, ты настоящая дура!»

– Ты несправедлива ко мне, – обиделся тот. – Я просто волнуюсь за тебя, и только.

– Прости, я погорячилась! – смягчилась молодая женщина, подходя к мужу. – Я на самом деле очень хочу помочь нам всем вырваться из ада. И если фальшивые паспорта дадут возможность избежать концлагеря, где, по слухам, евреев отправляют вначале в газовую камеру, а потом сжигают, то я буду только рада помочь приобрести их.

А слухи с каждым днем становились все страшнее, обрастая новыми подробностями, подобно снежному кому, особенно после того, как была отправлена первая партия людей. Вначале вывезли беднейшую часть населения, затем всех больных и раненых. Но через несколько дней начались повальные облавы. На улицу было страшно выходить. Хватали всех подряд, не обращая внимания ни на пол, ни на возраст.

Марека, Франческу и Веру спасло лишь то, что у них имелись рабочие удостоверения. Молодые женщины наблюдали с нестерпимой тоской за сокращающимся населением еврейского квартала. За полтора месяца немцы депортировали более двухсот пятидесяти человек. Людям сообщили, что их просто переселяют на восточные, освобожденные от большевицкого гнета территории. Немецкое командование уверяло, что желает улучшить положение «избранных», поскольку в гетто для них нет ни достойной работы, ни приличной одежды, ни нормальной еды. А там, куда везут бывших жителей гетто, они смогут получить все, о чем только можно мечтать.

Несмотря на многочисленные лживые уверения нацистов, жители квартала прекрасно знали конечную остановку. И те, кого, словно скот, запихивали в товарные вагоны так, что людям всю дорогу приходилось стоять, не питали иллюзий относительно своей дальнейшей судьбы. Концентрационный лагерь Треблинка, расположенный в восьмидесяти километрах от Варшавы, построенный по личному распоряжению рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера – вот был пункт назначения. И хотя никто не знал, что именно происходит за его воротами, так как немцы засекретили объект еще на стадии строительства, запретив даже самолетам люфтваффе пролетать над лагерем, тем не менее, по Варшаве поползли ужасающие слухи.

Вот почему пока остававшиеся в живых жители гетто и скрывающиеся в арийской зоне евреи с воодушевлением восприняли новость о том, что, имея на руках паспорта нейтральных государств, они смогут вырваться из лап палачей. Машина заработала полным ходом, ибо уставшие бояться люди продавали последнюю рубашку, лишь бы получить вожделенный паспорт. А вспыхнувшее в еврейском квартале в канун праздника Песах восстание лишь ускорило этот процесс.

– Вера, Вера, посмотри, что мне удалось достать. Боже, я не верю своим глазам. Мы спасены! – воскликнула молодая женщина, вбежав в небольшую комнату отеля «Polski», куда танцовщица и ее подруга переехали за неделю до начала восстания в Варшавском гетто.

Сбросив шляпку и тряхнув золотистыми кудрями, она весело закружилась в танце.

– Тише, Франческа, тише! – прошептала Вера. – Не стоит так шуметь. Мы привлечем к себе внимание.

– О, моя дорогая, ты не представляешь, как я рада, – усаживаясь рядом с ней на диван, ответила та. – Наконец-то мы сможем вырваться из рук изуверов.

– Тише, – повторила Вера, покосившись на дверь. – Зачем так кричать?

– Прости, дорогая, но меня переполняет радость. Вот, посмотри!

Она протянула подруге три паспорта.

– Что это? – листая странички одного из них, осведомилась та.

– Что-что? Наша свобода! Паспорта для тебя, Марека и меня. Ему тоже позволили покинуть Варшаву, несмотря на то, что он работает на фабрике. Мы наконец-то вырвемся из плена и уедем в Южную Америку. И неважно, куда: Перу, Уругвай или Парагвай, подобно семье Ариэль Вайнберг. Помнишь, она прислала мне письмо месяц назад? Она еще звала нас к себе. Вспомнила? Неужели ты забыла? Мы так радовались за нее, когда Ариэль написала, что постепенно начала забывать ужасы войны.

В самом деле, к осени 1943 года нескольким семьям удалось перебраться в безопасное убежище за океаном. Полученные от них письма и фотографии служили тому подтверждением. Оставшиеся на многострадальной родине, воодушевленные их примером, бросились получать паспорта всеми правдами и неправдами.

– Да-да, я начинаю припоминать, – подтвердила Вера, продолжая вертеть в руках поддельный паспорт. – Ариэль еще упомянула, что ее приняли в Национальный театр, где она продолжила любимое дело.

– Вот именно! – восторженно воскликнула Франческа. – И мы тоже сможем там выступать. Ты петь, я танцевать. Боже, я обожаю танцевать. Танец, сцена, зрители – это моя жизнь, часть моей души, мой пульс! Отбери их – и я умру. Мое сердце тотчас же остановится.

И Франческа, подпевая себе, начала исполнять па.

– Откуда ты взяла их? – с недоумением поглядев на танцующую Франческу, полюбопытствовала Вера. – Ты ограбила банк? Я слышала, что за паспорт просят около полутора тысяч долларов. А тут три паспорта... Ты ограбила немецкий банк?

Пани Манн озорно засмеялась.

– Ты никогда не догадаешься.

– Уж точно, – подтвердила ее подруга.

– Между прочим, Марек тоже не угадал. Более того, он даже рассердился, назвав мою идею «дурацкой затеей».

– Что ж, твой муж не лишен здравого смысла. Так откуда паспорта? Драгоценности мы с тобой продали уже давно, а денег за выступления едва хватает на достойную жизнь. Тогда...

– Ты помнишь герра Шварца? Ну, того, с колючими глазами и высокомерной улыбкой?

– Не припоминаю, – наморщив лоб, ответила Вера.

– Нет, ты помнишь его! Немецкий офицер, постоянно приходит в кабаре. Садится за первый столик... ну, тот, что возле сцены, и таращится на меня. Он тебе еще коробку конфет весной подарил. Вспомнила?

– Ах, да. Такой высокий, несколько полноватый, с правильными чертами лица, которые несколько портит квадратный подбородок. И что дальше?

– Так вот, герр Шварц посоветовал мне, к кому обратиться.

– И что из этого? Я все равно не понимаю, откуда ты взяла деньги.

Франческа недовольно топнула ножкой.

– Ты постоянно перебиваешь меня, как я могу договорить.

– Прости, больше не буду, – с улыбкой заметила Вера и приготовилась слушать.

– Так вот... У него в штабе работает родственник, точнее, двоюродный брат. Тот человек, он... ну, в общем, майор по-нашему, пообещал сделать паспорт для меня, для моего мужа и для тебя, разумеется. Я наотрез отказалась ехать без моей подруги. Этот человек хорошо знаком с начальником отдела... не помню точно его названия, да важно ли это? Благодаря содействию майора, нам не пришлось ждать трех месяцев. И вот сегодня герр Шварц вызвал меня к себе в кабинет и вручил эти паспорта. Безусловно, я тут же поинтересовалась стоимостью оказанной услуги, мысленно при этом гадая, откуда взять деньги, но тот, мило улыбнувшись, ответил, что взамен попросит сегодня вечером посвятить ему танец. «Это самое малое, пани Манн, что я могу сделать для искусства, для вас и для тех немногих несчастных, которые еще остались в городе, – отозвался он, целуя мне руку. – У меня сердце разрывается, когда я гляжу на обнищалых униженных людей. Судьба несправедлива к ним».

Вера с подозрением поглядела на подругу и хмыкнула.

– Всего лишь танец? А ты уверена, что поняла его правильно?

– Ну вот, ты тоже не веришь, – обиделась на нее Франческа. – Марек также усомнился в искренности моего поклонника.

– И он был прав. Нельзя доверять немцам!

– Ну почему? Они не отличаются от нас! – возмутилась молодая женщина.

– Не отличаются? – вспыхнула Вера. – Мы не ссылаем их в гетто и не убиваем в газовых камерах. Переполненные вагоны с осужденными на смерть уходят с вокзала изо дня в день. Куда составы направляются? В светлое будущее? Неужели ты так слепа, что не видишь ничего дальше своего носа? Господи! Да очнись ты! Приди в себя! Ты всегда была здравомыслящей девушкой. Эти паспорта затмили тебе разум. Опомнись!

Франческа решительно встала и, приняв гордый вид, спросила:

– Я так поняла, завтра ты не едешь с нами? Это твой окончательный ответ?

– Как? Разве вы уезжаете уже завтра? – Вера удивленно уставилась на неё. – Но почему завтра?

Она все еще надеялась на то, что ей удастся отговорить подругу от опрометчивого шага.

– Да, мы покидаем Варшаву завтра утром. Сегодня я танцую в кабаре в последний раз.

– Странно, ты не находишь?

– Что именно тебя удивляет?

– А то, что ты с Мареком должна покинуть город незамедлительно.

– Поначалу меня тоже насторожил скоропалительный отъезд, но герр Шварц сообщил, что на границе со Швейцарией уже вторые сутки нас поджидает поезд, готовый отвезти всех желающих во Францию. Там мы пересядем на пароход и поплывем в Южную Америку, в Парагвай. Билеты уже куплены; нам выдадут их при пересечении границы.

– Ну, что ж, – помедлила Вера, – мне остается всего-навсего пожелать тебе и Мареку счастливого пути. Доберетесь до места, напишите, пожалуйста.

– Непременно, – сухо ответила молодая женщина и, забрав с дивана два паспорта, торопливо вышла из комнаты.

– Бедная девочка, – горестно вздохнула ее подруга, ни на секунду не усомнившаяся в том, что затея с паспортами нейтральных стран – лишь афера оккупантов, которая не приведет ни к чему хорошему. – Жаль, что я не смогла остановить тебя. А мое сердце чует недоброе. Ох, Франческа, Франческа, почему ты меня не послушала?

Под мерный стук колес люди, сидящие в уютном купе со всеми удобствами, задремали. Впервые за несколько лет они почувствовали себя в сравнительной безопасности. Впереди их ждет прекрасное путешествие. Разумеется, никто и не надеялся на комфортабельный лайнер, -как-никак сейчас идет война, и все мало-мальски пригодные для дальнего плавания суда экспроприированы в пользу государства. Но судя по буквально королевским условиям в поезде, где пассажиров и напоили, и накормили, можно было судить, что и пароход будет не хуже.

– Ты счастлива? – тихо спросил Марек жену.

Франческа всмотрелась ему в глаза и шепотом произнесла:

– Да. Я очень счастлива. Я так устала бояться. За тебя, за себя, за Веру... Ах, ну почему она такая упрямая. Почему не поехала с нами? Мне удалось все устроить! Мы бы могли ехать сейчас вместе. Не понимаю...

– Человек сам выбирает себе дорогу. Он сам совершает ошибки, за которые впоследствии расплачивается.

– Ох, не городи вздор. Надеюсь, что с ней ничего не случится. А когда закончится, наконец, война, Вера сможет перебраться к нам. Ну, или мы вернемся домой.

– Будем верить, – пробормотал Марек, уставившись в окно.

На самом деле мужчина тоже предпочел бы остаться. Смутные сомнения терзали его. Уж как-то слишком гладко все шло, без сучка без задоринки. Немцы, жестоко подавив восстание в еврейском гетто, почти стерев его с лица земли, вдруг так легко предоставляют свободу представителям преследуемой нации! Пусть за немалые деньги, в которых так остро нуждалась сейчас Германия, особенно после сокрушительного поражения немецких войск под Сталинградом. Пусть им не дали времени собраться, в результате чего люди взяли с собой в дорогу только вещи первой необходимости. «Во Франции вы купите все, что вам понадобится для дальнего плавания», – пообещали им перед отправкой. Бывшие изгои, так рьяно уничтожаемые фашистами, вдруг оказались на свободе! Удивительный случай! «Почему? Зачем? В чем заключается подвох? – то и дело спрашивал сам себя Марек. – Что-то тут не так».

К сожалению, последующие события подтвердили его худшие догадки и мрачные предчувствия Веры. Но как бы то ни было, изменить судьбу, отмотав время назад, ни Марек, ни Франческа уже не могли.

На следующее утро поезд остановился на небольшой, ничем не примечательной станции. Сойдя с поезда, Марек и Франческа увидели других пассажиров, в нерешительности столпившихся возле вагонов.

– Ты слышишь? – справилась она у мужа. – По-моему, звучит Штраус.

– И вы не ошиблись, пани...? – услышала балерина за спиной.

Женщина поспешно обернулась и увидела стоявшего поодаль немецкого офицера. Несмотря на приветливую улыбку, он производил впечатление далеко не доброжелательного человека.

– Пани...? – повторил он, окидывая взором Франческу.

– Пани Манн, – машинально ответила она. – Франческа Манн, герр...

– Франц Хесслер, сотрудник Министерства иностранных дел Третьего рейха, – представился он, поклонившись и щелкнув каблуками. – Я рад приветствовать всех наших гостей. Право, мы уже заждались. Надеюсь, поездка была неутомительной.

– Где мы находимся? – поинтересовался Марек, подозрительно осматривая станцию, оцепленную солдатами.

– Богумин. Он находится на границе с Чехословакией, – отозвался офицер. – К несчастью, городок на той неделе подвергся бомбардировке, и станцию разбомбили. Приходится пользоваться этой маленькой пригородной станцией.

– Чехословакией?.. – изумилась балерина. – Но нас пообещали отправить во Францию. Там нас ждет пароход.

– Так и есть, – широко улыбнувшись, подтвердил герр Хесслер. – Перед вами касса, в которой вы сможете получить билеты на пароход, когда пройдете дезинфекцию. Затем вас ждет горячий обед, ну, а после вы сядете уже в другой поезд, более комфортабельный, и отправитесь во Францию.

На лицах людей отразилось искреннее удивление. Многие из них принялись переглядываться и перешептываться.

– Дезинфекцию? К чему? – задала вопрос Франческа. – Я не думаю, что в этом есть необходимость.

Ей начали вторить остальные пассажиры.

– Пани и панове, – поднял руку вверх немецкий офицер. – Пожалуйста, минуточку внимания. Вы прибыли из города, где не все в порядке с эпидемиологической точки зрения. По мнению властей Франции, беженцы являются носителями различных заболеваний. Именно поэтому господа из Министерства иностранных дел настаивают на дезинфекции.

– Полная чушь, – пробормотал Марек, пристальным взглядом окидывая одно- и двухэтажные кирпичные здания, стоящие неподалеку и огороженные колючей проволокой.

Закравшиеся еще в поезде подозрения постепенно превращались в уверенность: они, соблазнившись на приманку в виде паспортов, якобы дарующих им «свободу», угодили в искусно расставленный капкан, вырваться из которого не получится. Ловушка захлопнулась.

Тем временем немецкий офицер продолжил:

– Поверьте, мне очень жаль, если вы посчитали данную процедуру оскорблением. Я и мои помощники лишь выполняем требование людей, предоставивших вам возможность обрести долгожданное счастье и спокойствие. Поезд подадут через час. Так что у вас есть время принять душ, после чего вам предоставят тарелку вкуснейшего супа и чай или кофе с булочками. Ну, а затем вы возьмете билеты на пароход в кассе и сядете в ожидающий пассажиров поезд. Вот такая программа, пани и панове.

Он обвел взглядом всех стоявших перед ним людей, и, подбадривающе улыбнувшись, жестом пригласил их пройти в открытые ворота, находившиеся неподалеку от платформы. Не подозревавшие подвоха люди, не торопясь, один за другим вошли на территорию. Перед ними предстали дома и множество бараков.

– А почему территория огорожена колючей проволокой? – опасливо озираясь по сторонам, допытывалась Франческа у Марека.

– Не знаю, дорогая, – как можно спокойнее ответил тот. – Какое-то промышленное предприятие, видимо. Вон корпуса производства, а в бараках живут рабочие. А вот, видишь, трубы дымятся? Там что-то производят. А ограждение? Сама знаешь, сколько сейчас мародёров.

Вне всякого сомнения, Марек лгал ей. Он не мог сказать правду любимому человеку, жить которому, возможно, оставалось недолго.

К сожалению, никто из прибывших людей и не подозревал, что поезд остановился не на границе с Чехословакией, а в Аушвиц-Биркенау, в месте, «прославившемся» наиболее массовым уничтожением мирных граждан за всю историю человечества.

– Дорогие друзья, минуточку внимания, – услышали они голос «сотрудника Министерства иностранных дел» герра Хесслера, – сейчас вас разделят на несколько групп. Панове пойдут налево, а пани – направо. Когда вы будете в раздевалке, пожалуйста, повесьте свою одежду на крючки. Во избежание неразберихи, которая приведет к потере драгоценного времени, большая просьба запомнить номера крючков. И совсем забыл: если кому-то нужны лекарства или еще какая-либо помощь, то вы можете обратиться к дежурному персоналу, приняв ванну. До встречи!

– Какая забота, – услышала Франческа за спиной разговор двух женщин. – И кто бы мог подумать, что немцы могут быть такими любезными.

«Слишком любезными, – подумала балерина, внезапно прозрев. – Неужели Вера была права? Господи! Что я натворила?»

Она беспомощно обернулась к мужу.

– Марек, – позвала она его, – неужели... неужели... это правда?..

– Что правда?

– Мы в...

– Тшшш, – обняв супругу, прошептал он. – Не надо громко говорить. Начнется паника.

– Какая разница, если мы все скоро умрем? Сейчас или через несколько минут? – глядя ему в глаза, с болью в голосе отозвалась Франческа.

– Главное, не когда ты умрешь, а как, – поцеловав в губы жену, проговорил Марек.

Затем он разжал объятия и, не говоря больше ни слова, проследовал за остальными мужчинами в отведенный им барак.

– Прости, – прошептала вслед ему молодая женщина и, понурив голову, медленно пошла в противоположную сторону.

О лагерях смерти, в которых люди умирали не сотнями, а тысячами, ходили пугающие жуткие слухи. Попавшие туда были обречены на неминуемую гибель, невообразимо страшную и ужасную. Пленные умирали не только от голода, болезней и холода, но и от бесконечных экспериментов и пыток, устраиваемых бесчеловечными палачами. Узников, неспособных приносить пользу Третьему рейху, массово умерщвляли в газовой камере. Их заводили якобы в «душ», а затем, по приказу дежурного, из помещения через вентиляционные трубы откачивался воздух и через люк подавался ядовитый газ. Жертвы умирали от удушья и отравления спустя всего несколько минут. Далее тела несчастных загружали в печи крематориев.

Как раз дым из труб крематория, в котором немцы сжигали человеческие тела, и привлек внимание Марека, укрепив его догадки о смертельной ловушке. «Главное, не когда ты умрешь, а как, – вновь и вновь повторяла Франческа последние слова мужа. – А как...»

– Солдаты будут здесь находиться все время? – услышала балерина недовольный женский голос. – Я приличная женщина, и не привыкла, чтобы на меня пялились. Бесстыжие!

Очнувшись от дум, молодая женщина вздрогнула. Вначале она обвела взглядом раздевающихся женщин, а затем перевела глаза на шестерых немецких солдат, выстроившихся возле двери, ведущей на улицу. Они сопровождали их от самого вокзала.

– Я не буду раздеваться при них! – с вызовом бросила одна из женщин.

– Я тоже... и я... вот еще, что выдумали..., – послышались со всех сторон не на шутку встревоженные голоса.

К стоявшим безучастно немцам направилась самая возмущенная и решительная из дам.

– Пригласите герра Хесслера, – настойчиво потребовала она. – Это произвол! Вы не имеете пра...

Обрушившийся на женщину удар прикладом по лицу не позволил ей договорить. Все ахнули скорее от удивления, чем от ужаса. Воцарилась гробовая тишина.

– Zieh dich schnellaus![4] – прохрипел офицер, бросив взгляд на упавшую.

Маска радушия тотчас же слетела с лиц немецких солдат. Двое остались у двери, остальные направились к замершей от страха толпе женщин и принялись подгонять бывших пассажирок «поезда свободы» прикладами автоматов, то и дело приговаривая:

– Schnelle Schlampe... Schnelles Schwein[5]...

Со всех сторон поднялся плач и крик. Лишившись последних иллюзий, женщины наконец-то поняли, как жестоко они ошиблись.

– Что же... что же происходит?.. Куда мы попали?.. Что с нами будет? Господи, спаси и убереги! – причитали одни.

– Садисты... Изуверы... Ироды! Найдется и на вас управа... Ничего, вот увидите! Отольются вам наши слезы! – кричали другие, отчетливо осознав, какая участь им уготована.

Но нашлись и те, кто молча обдумывал сложившееся положение. Среди них была и Франческа. «Главное... как», – вновь повторила она. Посмотрев на мучителей, балерина начала медленно снимать одежду, вещь за вещью, двигаясь при этом грациозно и пластично. Ее неспешные соблазнительные движения мгновенно привлекли внимание охранников. Солдаты заворожено наблюдали за плавным эротичным танцем балерины, в голове которой уже созрел план. И пусть у нее уже нет возможности вырваться из ада, тем не менее, отомстить убийцам за загубленную жизнь она попытается. Оставшись в одних туфлях, Франческа медленно направилась к офицеру, который буквально пожирал ее глазами. И тут случилось то, о чем потом долго еще помнили не только в лагере, но и за его пределами.

В мгновение ока молодая женщина сняла туфельку и ударила тонким каблуком по лицу немца. Удар был настолько сильным, что из пробитой щеки хлынула кровь. Немец, взвыв от боли, схватился за лицо рукой, а другой попытался открыть кобуру. В ту же секунду балерина, не растерявшись, выхватила у него оружие и выстрелила в стоявшего рядом эсесовца. Тот рухнул как подкошенный.

– Schlampe! – прорычал еще один солдат и бросился к женщине.

Последовало еще несколько выстрелов, и вот уже еще один охранник упал на пол, корчась от боли. Оцепенение, охватившее остальных женщин, в одночасье улетучилось, и они в звериной ярости набросились на мучителей. Начался самый настоящий бунт, кровавый и беспощадный. Одному солдату откусили нос, другому содрали кусок кожи с головы; их били и рвали на части. Обреченные на бесславную неминуемую гибель, женщины боролись если не за свободу, то, по крайней мере, за достойную смерть. То был их последний бой!

Наконец оставшиеся в живых охранники прорвались к дверям и, насилу вырвавшись из творившегося в раздевалке ада, закрыли за собой дверь.

– Что там происходит? – строго поинтересовался начальник лагерной охраны, которым на самом деле и являлся Франц Хесслер. – Кто стрелял?

– Б-бунт, – еле выговорили солдаты. – Женщины обезумели... настоящая кровавая бойня, оберштурм...

– Что? – брови Хесслера взлетели вверх от удивления. – Какой бунт? Не несите чушь! Почему пленные не в камере?

В двух словах охранники обрисовали случившееся. Хмыкнув, оберштурмфюрер приказал немедленно расстрелять бунт. Приказ был выполнен мгновенно. Нацисты расстреляли бунтовщиц сквозь стены раздевалки. Разумеется, никто не уцелел после автоматных очередей, буквально изрешетивших тонкие стены барака. Но этим стихийным мятежом отважные женщины показали нацистам, что и обреченные готовы бороться за жизнь до последней капли крови. Даже если это будет их последний бой! Ибо «если тебе не спастись от смерти, умри, по крайней мере, со славой».

[1] «Со щитом или на щите». Спартанская поговорка, означающая: «Победа или смерть».

[2] Большой театр – Национальная опера – название оперного театра в Варшаве. Во время немецкой оккупации, в сентябре 1939 года, был закрыт.

[3] В годы Второй мировой войны так назывался административный орган еврейского самоуправления, создававшийся по инициативе германских оккупационных властей в принудительном порядке в каждом гетто. Юденрат обеспечивал исполнение нацистских приказов, касавшихся еврейского населения.

[4] Zieh dich schnell aus (нем.) – Раздевайся быстро.

[5] Schnelle Schlampe... Schnelles Schwein... (нем.) – Быстрее, стерва... Быстрее, свинья.