Пока без названия

Есть такая профессия – Родину защищать (фильм «Офицеры»)

Добровольно в армию приходят по трем причинам: по незнанию, по призванию и по протекции. Сергей Владимирович Попов решил поступать в танковое училище, конечно, по незнанию, но искренне считал, что военная служба есть и его призвание, и главное дело в жизни. Основывалось это убеждение на иррациональной, возникшей внезапно и вдруг, любви к гусеничным военным машинам.

Конечно, у Сережи Попова, как и у любого среднестатистического советского мальчика, среди игрушек были машинки и солдатики, кораблики и самолетики, много-много всякой замечательной военной техники, и до определенного момента он не видел в танках чего-то особенного и выдающегося.

Да, Попов-старший тянул лямку срочной службы именно танкистом. Для Сереги это было когда-то очень-очень давно, в эпической глубине веков, аж в конце пятидесятых. На фотографиях в альбоме с синей бархатной обложкой, отец был то в гимнастерке покроя времен Второй мировой, то в странном парадном мундире со стоячим воротником. В телевизоре солдаты мелькали уже в другой форме.

Фотография танка в альбоме была только одна. Т-54 грозно красовался посреди снежной равнины, но особого впечатления на Попова не производил, и точно не был «спусковым крючком» иррациональной страсти. Отец об армейской службе вспоминал скупо, и рассказывал Сереже не о танках, а больше о случаях, чаще смешных, а иногда и трагических. Так что, вряд ли именно отцовский «бронетанковый» опыт подтолкнул Попова-младшего в военное училище.

Детонатором, «взорвавшим» детский мозг, стало черно-белое творение польского кинематографа о том, как три поляка, грузин и собака выиграли войну. Советское телевидение транслировало сериал регулярно в каждые летние каникулы, начиная с шестьдесят седьмого года. Это и оказалось для Сережи первым «запечатлением», еще в детском саду.

Вторым батальным киношедевром, поразившим юное воображение, стало многосерийное «Освобождение», первая серия которого вышла на экраны аккурат в шестьдесят девятом. Танков там было много и в разных ситуациях: и на полях Курской дуги, и в болотах Белоруссии, и на тесных улицах старых европейских городов. Маленький Попов начал рисовать танки, и чем больше он их рисовал, тем больше они ему нравились.

Как завещал великий Ленин, «важнейшим из искусств для нас является кино», но дальше над детским сознанием трудились книги. Читать Сережа научился еще до школы. Читал много, и что называется «бессистемно», как говорила мать: «всякую беллебердистику». Все, что попадалось под руку, но в основном, конечно, фантастику и приключения. Особняком стояла подаренная отцом еще в начальной школе «Книга будущих командиров» Митяева. Нравилась она Попову ужасно, была зачитана буквально до дыр, и выучена почти наизусть. Танки в виде иллюстраций там тоже были, но немного, и они все, естественно, перекочевали в детские альбомы.

В пятом классе Сережа случайно «налетел» на еще одну книгу, которую дал почитать Паша Ивановский, который учился на класс старше. Увидев, как Попов рисует танки, Паша авторитетно заявил, что «тридцатьчетверки» бывают разные, и дал Сереге почитать «Рассказы об оружии» Германа Смирнова. Книга легла точно на возраст. Попов уяснил, что даже одинаковые по индексу танки имеют так называемые модификации, внешне отличные друг от друга. Теперь он начал рисовать Т-34 с осознанием приобщенности к некому высшему «танковому» знанию, которое не всем доступно. Главное – Серега начал целенаправленно искать специальную литературу.

Два шедевра обнаружились у одноклассников. Тяжеленный «Танк», формата А4 и сорок девятого года издания, принадлежал отцу Женьки Баранова и излагал основы конструкции боевых машин. В основе своей книга школьнику была малопонятна, и читал Попов в основном первую главу, посвященную истории танкостроения. Гораздо сильнее детскую психику травмировала серия издательства «Молодая гвардия» с говорящим названием «Есть, встать в строй!». Серия задумывалась, как научно-популярная, и каждый выпуск посвящался отдельному виду или роду войск. Книжку о танковых войсках написал Андрей Бескурников, назвав «Броня, огонь, маневр». Технической зауми там не было, зато рисунки и фотографии занимали более чем половину площади страниц.

Принадлежала книга Сашке Басову, неизменному соседу Попова по парте в старшей школе, когда уже начали рассаживаться кто с кем хочет. Серега обнаружил «Броню…» на книжной полке у Саньки классе в пятом, и с тех пор книжка жила в доме Попова чаще, чем в Сашкином. Была в «Броне…» и очень провокационная страничка, на которой красовались адреса существовавших на тот момент танковых училищ вместе с правилами поступления.

На этом, собственно говоря, возможности ближнего поиска исчерпались. В детской библиотеке, которая была рядом с домом, специальной литературы, конечно, не было. В подростковой, куда Попов перешел по достижении 14 лет, кое-что о танках имелось, но в основном мемуары или что-то слишком научно-популярное, а этот уровень Серега уже перерос. Зато в читальном зале взрослой библиотеки пылились подшивки журналов «Моделист-конструктор» и «Техника-молодежи». В «Моделисте» о танках писал все тот же Бескурников, а в «Технике» рубрику «Наш танковый музей» вел Игорь Шмелев. Эти статьи на тот момент были максимумом из того, что мог найти фанат стреляющего и ползающего железа в провинциальном городе.

Зато через библиотеку Попову удалось заказать по межбиблиотечному абонементу книгу Мостовенко «Танки». Издание было довольно старое, зато с отличной графикой. Ну и, когда Серега был уже в девятом классе, отец наткнулся в книжном магазине и купил книгу Шмелева «Танки в бою» - сведенный под одну обложку и дополненный информацией и новыми рисунками «Наш танковый музей».

Не последнюю роль в танковом помешательстве сыграло отсутствие в провинциальном уральском городе настоящих танков, хотя бы в виде памятников. Первый раз Попов «вживую» увидел танки летом восьмидесятого года, когда чудом попал в заводской пионерский лагерь в Крыму. Пионеров возили на экскурсию в Севастополь, где, около здания диорамы, стояли боевые машины времен войны. Надолго зависнуть возле этих танков Сереже, конечно, не дали, ведь экскурсия шла дальше

Так боевая машина превратилась в детском сознании в какой-то недостижимый идеал, созерцать который можно, а потрогать, тем более оказаться внутри, нельзя. В отсутствие воплощенного образа своей любви Попов пристрастился смотреть на работу тракторов и бульдозеров – стоило где-то зарычать дизелю и забрякать гусеницам. Что-то завораживающее было в непрерывном переборе блестящих траков, по которым скользили маленькие стальные каточки, а уж тракторист, дергающий в кабине рычаги, и вовсе казался полубогом.

На почве любви к гусеницам у Сереги сложилось презрительное отрицание автомобилей. Ну, во-первых, собственного авто у семьи Поповых не было, и не предвиделось даже в отдаленной перспективе. Во-вторых, автомобили перемещались на колесах, а управлялись круглой, совсем не романтичной, баранкой. В-третьих, на подавляющем большинстве автомобилей стояли двигатели бензиновые, а Сережа очень рано вычитал, что для танка пригоден только дизель, и с этого момента само слово «карбюратор» стало для него неприятным, и почти ругательным. В-четвертых, на автомобили было легко посмотреть, никакого ореола таинственной недоступности вокруг них не было. Наконец, почти все друзья и недруги Попова, что во дворе, что в школе, бредили автомобилями, и было приятно чувствовать себя свободным от всеобщего помешательства. Танковая паранойя выделяла Серегу в собственных глазах из общего ряда обычных людей, и даже как бы приподнимала над окружающими.

Танковое помешательство можно было купировать разными путями. Самый простой – перетерпеть, и всю жизнь оставаться обычным любителем-созерцателем, собирая соответствующую литературу, и склеивая пластиковые миниатюрные модели.

Можно было избрать более сложный путь, и поступить, например, в МВТУ им. Баумана, чтобы приобщиться непосредственно к созданию боевых машин. С учетом трудностей при поступлении в московские вузы, существовал и вариант попроще – Челябинский политехнический институт, где тоже были кафедры, связанные с военным машиностроением.

Попов же выбрал самый тернистый, но с его точки зрения, самый интересный и правильный путь – танковое командное училище. Причем и здесь были варианты. Можно было поступать не в командное, а в танкотехническое училище. Одно из них находилось в Киеве, от Урала далековато, зато второе – в Омске, всего одна ночь на поезде. Более того, можно было поступить на танковый факультет Свердловского военно-политического училища. До Свердловска путь еще короче – несколько часов на автобусе. Но техник или замполит – это так не романтично! Грамотно обрисовать все плюсы и минусы этих направлений было некому, а, чтобы правильно выбрать самому, надо попробовать! Отец вообще советовал Сереге сначала отслужить срочную службу, и только потом поступать. Прав он был на сто пятьдесят процентов – хлебнув прелестей «срочки» в танковых войсках, Попов вряд ли пошел бы в училище, а если и пошел, то поступать и учиться было на порядок легче.

Но, выбрал Серега то, что выбрал. Причем, по своей наивности думал, что армия не только даст доступ к любимым железкам, но и устранит недостатки характера. Сделает храбрым, волевым, целеустремленным, и много еще каким. Увы, как давно известно, армейская служба не меняет человека, а лишь усиливает проявление тех качеств, которые были заложены с детства (а может, и с рождения – на генном уровне). Да, за четыре года училище изменило личность Сергея Владимировича Попова, но не кардинально, и даже не факт, что в лучшую сторону. Главное, чего Сереге изначально не хватало для успеха в военной службе – это карьеризма, стремления к высоким постам несмотря ни на что. Именно в рамках такого стремления офицер выносит все тяготы и лишения, рискует жизнью своей и подчиненных, терпит самодурство вышестоящих и, в свою очередь, гнобит тех, кто находится ниже.

Эта, в общем-то очевидная истина, дошла до Попова очень поздно, а на момент принятия решения о поступлении он о ней и не догадывался, и поэтому желание стать офицером начал реализовывать. Первый шаг был сделан на так называемой «приписке» к районному военному комиссариату. В год, когда юношам исполнялось семнадцать лет, военкомат впервые обращал на них внимание, вызывая на медицинское освидетельствование и закрепляя за призывным участком. Допризывников опрашивали, в каких войсках они хотели бы служить, но все понимали – это простая формальность. Старшие братья, возвращаясь со службы в родные пенаты, доходчиво объясняли щеглам и салагам, в какие интересные места можно засунуть собственные пожелания. Это армия, сынок, – куда Родина прикажет, туда и пойдешь. Зато план по кандидатам в военные училища висел над военкомом, как дамоклов меч, и во время комиссии специально назначенный сотрудник настойчиво интересовался у всех годных по здоровью к службе: а нет ли у гражданина N желания поступить в военный ВУЗ. В лице допризывника Попова военкоматовский прапорщик увидел так необходимое ему желание – получить лучшее в мире высшее образование и надеть офицерские погоны. Серега озвучил свое стремление в Челябинское танковое училище и был приглашен в военкомат уже для индивидуальной работы, в первую очередь – оформления необходимых для личного дела документов.

Кроме стандартного рапорта: «Прошу допустить к сдаче вступительных экзаменов…», Попову пришлось впервые в жизни изложить на бумаге автобиографию, которая вышла совсем короткой, в пару-тройку абзацев, самым главным, из которых был, пожалуй, последний: я и мои родственники не судимы, в плену и на оккупированной территории не были, родственников за границей не имею. Кроме того, в дело на поступление аккуратно легли характеристики: с места учебы и комсомольская, а также карта медицинского обследования.

Медицинская комиссия была главным и наиболее утомительным мероприятием и проходила в три этапа: городская, областная и в самом училище. Требования к здоровью танкистов были, конечно, пожиже, чем к летчикам или подводникам, но проверяли тщательно, и отсеивали безжалостно. Городскую медицинскую комиссию Серега прошел относительно легко, по уровню обследования она мало отличалась от приписки к военкомату. Единственное отличие состояло в том, что измерили рост «в положении сидя», и Попов тогда впервые понял, для чего у измерительного столбика приделана откидная крышка-сидушка.

На областную комиссию надо было ехать в Челябинск, и Серега чуть-чуть не опоздал – комиссия работала до обеда, а только дорога в областной центр занимала три с лишним часа. Первый автобус отправлялся утром в шесть с небольшим, электричка уходила чуть раньше, но ненамного. Так что подъем был ранний (и сколько таких подъемов Попов обеспечил себе в будущем!), но в Челябинск Серега приехал все равно только в начале десятого. К тому же выяснилось, что заседала комиссия не в военкомате, а на областном сборном пункте на окраине города. Прямого транспорта туда не было, да и заблудился Попов в незнакомом и почти безлюдном месте. Спасибо сердобольной старушке, так кстати попавшейся навстречу уже отчаявшемуся кандидату в офицеры и показавшей короткий, совсем не очевидный путь через железнодорожные пути и глубокие мокрые мартовские сугробы. В итоге, Серега едва успел до конца работы комиссии, но все же прошел обследование, путешествуя в одних трусах от кабинета к кабинету по забитым такими же полуголыми парнями коридорам.

Главное же действие состоялось по завершению медицинских мероприятий – так называемая мандатная комиссия, которую возглавлял заместитель военного комиссара области. Вопросов Попову не задавали, но полковник сразу ткнул пальцем в первую страницу тощенького личного дела и безапелляционно заявил:

- Есть указание – местных жителей в Челябинское училище не направлять. Ты просто не поступишь – завалят на экзаменах. Выбирай – Средняя Азия или Поволжье.

Впоследствии выяснилось, что никаким «местным» Попов не был – сто с лишним километров от областного центра, просто военкомат закрывал разнарядку в другие училища. Так что, кто сильно хотел – в Челябинск поступил. Серегу же взяли «на испуг», и Попов лихорадочно выбирал место учебы в условиях жесткого цейтнота. Ташкент казался беспредельно далеким, и слегка страшным, поэтому Серега согласился на Поволжье.

Документы ушли в училище, назад не вернулись, у военкомата вопросов больше не было – готовься к экзаменам. Вступительные испытания совпадали по содержанию с выпускными из школы, и какой-то особой работы по подготовке не требовалось. В озвученные нормативы по физической подготовке Попов укладывался, поэтому оставалось дождаться вызова из училища.

Окончились занятия в школе, отзвенел «последний звонок», наступил июнь. Серега сдал выпускные экзамены. Сдал неплохо, и в общем, ожидал вступительных испытаний с определенной уверенностью, хотя и обязательный «мандраж» тоже присутствовал – вдруг не повезет с билетом. И вот прошел выпускной вечер, прошла целая неделя после него, приблизился и наступил июль, а заветной бумажки с вызовом все не было.

Вариантов для себя Попов нафантазировал много: потеряли документы, что-то не в порядке с бумагами, приемную комиссию не устроили характеристики кандидата, наконец – почта банально потеряла вызов! Но в один прекрасный день в середине июля, потенциального абитуриента не отфутболили прямо от «дежурки», а провели внутрь здания военкомата, где в бухгалтерии выдали проездные документы до училища.

В пункте назначения Попов высадился вечером. Спросил в справочной вокзала, как добраться до училища, с пересадкой на троллейбусе доехал до нужной остановки, и наконец-то оказался на площадке перед КПП-1, где на постаменте гордо возвышался Т-34-85, задрав в небо пушку с пятиконечными звездочками на стволе.

Наконец-то Серега был там, куда так стремился, но дальше вертушки не прошел – офицер с красной повязкой на рукаве сказал, что абитуриенты живут в расположении танкового батальона обеспечения, который находится за городом. Все машины туда уже ушли, а потому необходимо явиться завтра. Где и как Попов проведет ночь, дежурного не интересовало, и Серега вернулся на вокзал, где и просидел до утра в полудреме в холодном зале ожидания.

Серьезный удар настиг Попова следующим утром. Офицер не назвал точное время отъезда, и Серега приехал к девяти часам. Тут же выяснилось, что он опоздал. Машина уехала полчаса назад. Болтаться на вокзале еще сутки не хотелось, да и срок, обозначенный в вызове, поджимал. Поэтому Попов расспросил, как искать лагерь, и сел на автобус до аэропорта, который шел как раз мимо нужного поворота. Кондукторов в то время в автобусах не было, пассажиры нужной информацией помочь не смогли, и Серега выскочил там, где заметил какой-то очень военный шлагбаум и зеленую будку контрольно-пропускного пункта. Однако, выяснилось, весь лесной массив, через который шла дорога в аэропорт, был нашпигован воинскими частями, как булка изюмом.

Получилось, что Попов покинул автобус гораздо раньше, чем нужно, у ворот парка с законсервированной боевой техникой какой-то донельзя сокращенной дивизии. На вопрос о танковом училище, разморенный службой и жарой солдатик махнул рукой в сторону лесной дороги – где-то там. И Серега потащился с чемоданом куда-то туда.

Солнце поднималось все выше, чемодан становился все тяжелее, однако через некоторое время за деревьями вновь показались какие-то военные сооружения. Попов воспрял было духом, но, увы, это оказался полевой лагерь суворовского училища. Пришлось снова брать ноги в руки. Еще километр, а может быть и больше, и Серега наконец-то вышел в расположение батальона обеспечения учебного процесса. Проковылял мимо столовой, размещенной в большом металлическом ангаре, и оказался в лагере для абитуриентов.

Лагерь состоял из двух рядов так называемых «бунгало». Кто их так назвал и почему – большая загадка. Каждое сооружение имело метров пятнадцать в длину и пять-шесть – в ширину. Двускатную крышу и наклонные стены неизвестные военные зодчие собрали из волнистого шифера на деревянном каркасе, а полы просто заасфальтировали. Торцовые стены сколотили из досок, при этом в одном из торцов находились двери, а в другом – окна с мутным пыльным стеклом. Внутри бунгало в два ряда стояли солдатские двухъярусные кровати, прижимаясь спинками к боковым стенам и оставляя центральный проход примерно в метр шириной. Помещалось в таком сооружении полсотни человек.

Между бунгало были проложены песчаные дорожки, а перед первым рядом находилось место для построения. Туалеты типа «сортир» и длинные металлические умывальники, знакомые по пионерским лагерям, размещались с тыльной стороны второго ряда, а небольшой спортивный городок с турниками и брусьями – сбоку, прямо на опушке леса. Стояли также грибки для дневальных, были оборудованы «курилки» и «классы» для самоподготовки – открытые площадки с рядами скамеек без спинок.

Сдав паспорт, аттестат о среднем образовании и билеты в «штаб» лагеря, Попов узнал, что попал во второй «поток» абитуриентов, который должен был экзаменоваться в конце июля. Как потом сообщили товарищи по «абитуре», конкурс к этому моменту составлял три человека на место. Взводом абитуриентов, в который отправили Серегу, командовал Саша Кобелев, уже успевший отслужить год танкистом в Группе советских войск в Германии.

Вообще, среди поступавших было три категории. Первая, и самая многочисленная – вчерашние школьники, которым в год поступления исполнялось семнадцать лет. Здесь был полный «интернационал»: от украинцев до литовцев, практически из всех регионов Советского Союза, даже из Владивостока. Кроме школьного курса начальной военной подготовки, никакого опыта и знаний такие абитуриенты не имели. Типичные «духи», если отталкиваться от армейской «классификации».

Вторая категория – это выпускники суворовских училищ и специальных военных школ – аналогов суворовских училищ в Закавказье и Средней Азии. Суворовцы, в просторечии - «сурки» или «сурики», также были со всех концов страны, а вот «нацкадры» приехали из Нахичеванской военной школы. В отличие от основной массы, суворовцы и «нацики» ходили в форме, и экзамены не сдавали. Им засчитывали выпускные экзамены училищ, но эти оценки шли в общем конкурсе. Как людей, уже знакомых с воинским порядком, некоторых суворовцев на время «абитуры» назначили командирами отделений, однако общее отношение к ним было, как и к вчерашним школьникам, дескать, суворовское училище не армия, а «военизированный детский сад».

Наконец, третья, самая малочисленная группа – поступавшие из войск солдаты и сержанты. Школьную программу они начали забывать, но и отношение экзаменаторов было более чем снисходительное. Считалось, что молодой человек, уже хлебнувший прелестей военной службы, делает свой выбор более осознанно, нежели вчерашний школьник, насмотревшийся передач «Служу Советскому Союзу». Здравое зерно в этом суждении, безусловно, есть, и по уму, надо принимать в военные училища только после срочной службы. Но, судя по количеству солдат и сержантов среди абитуриентов, такой отбор моментально привел бы советские танковые войска к дикому дефициту командных кадров.

Кроме того, часть кандидатов, прибывших из войск, рассматривала попытку поступления лишь как приятную паузу в тяжелой службе, существенно приближавшую заветный «дембель». Учиться они не собирались, и уходили, как правило, еще на первом курсе, сразу, как истекали два года с момента призыва. Тем не менее, это были люди с опытом службы, поэтому их ставили на должности условных командиров взводов абитуриентов.

Жизнь «абитуры» шла по военному распорядку с некоторыми исключениями. Утренний подъем был организованным, но зарядка и утренний осмотр не проводились, а время приема пищи плавало – как только прибежит гонец из столовой.

Про питание вообще надо сказать отдельно. Организовали его на базе столовой батальона обеспечения и по остаточному принципу. В приоритете поваров и наряда по столовой был собственный батальон, который питался строго по распорядку и гораздо лучше, чем «абитура». Абитуриентам в обед доставался суп не совсем понятного состава и доведенная до состояния клейстера перловка. Вместо порционного мяса подавалось вареное сало с «подливкой» из растопленного комбинжира. На третье был комковатый кисель серого цвета.

На завтрак и ужин, по крайней мере, полагался хлеб с маслом и, либо жидкий чай, либо такой же сильно разбавленный кофейный напиток «Колос» или «Кубань», поэтому можно было игнорировать очередное произведение местных поваров – пюре-клейстер из сушеной картошки или разваренную до безобразия ячневую кашу. Рассадка шла солдатская – по десять человек за длинный стол. Ложки, тарелки и кружки, да и бачок с чайником – все было алюминиевое.

Специально это было сделано или «так вышло», но питание или на сленге абитуриентов – «хавчик», стало дополнительным фактором отбора. Особо чувствительным кандидатам в курсанты хватило одного посещения столовой, чтобы все бросить и уехать к «маминым пирожкам». Бывало и так, что терпение заканчивалось прямо перед последним экзаменом. Были и такие, кто сдавался перед «тяготами и лишениями» даже после зачисления.

С другой стороны, «голод не тетка», и иногда можно было наблюдать, как человек, который еще вчера едва сдерживал рвотный спазм при виде кусков разваренного сала с редко торчащими волосками, вдруг начинал уплетать «мясо белого медведя» за обе щеки, запивая холодным киселем.

Попов продержался в основном на вечернем и утреннем хлебе с маслом. Дома он сливочное масло не любил, предпочитая мазать на хлеб сметану, а если повезет – сгущенное молоко, а здесь альтернативы не было. Кроме того, иногда, по недосмотру, у здешних поваров, как на подбор, уроженцев солнечной Средней Азии, получалась съедобная каша или «тушеная» капуста.

Между завтраком и обедом была спланирована либо самоподготовка, либо сдача экзаменов. После обеда, теоретически, тоже была самоподготовка, но, так как обед сдвигался часов на шестнадцать-семнадцать, время от обеда до ужина на практике превращалось в свободное. Ужин обычно проходил настолько поздно, что после него сразу шла вечерняя поверка и отбой.

В качестве рабочей силы абитуриентов не использовали. В принципе, можно было и отлучиться по своим делам, но до города было далеко, а наличных денег у Попова было только на обратный проезд, если не поступит. Кроме того, несмотря на отсутствие забора, границы лагеря «абитуре» определили четко, и выход за них, если на этом ловили, трактовался как «самовольная отлучка», что грозило отчислением из кандидатов на поступление.

Поэтому, в свободное время народ висел на турниках, валялся на траве, болтая между собой, в общем, убивал время до ужина, как мог. Самым притягательным местом был парк боевых машин училища, который находился метрах в пятистах от лагеря. Гул работающих двигателей абитуриенты слышали с утра до вечера, но сам парк скрывался лесом. На второй или третий день Серега отважился с группой таких же любопытных выйти за пределы лагеря, чтобы посмотреть на танки.

Далеко уходить побоялись, смотрели издалека, с опушки. День выдался жаркий, под тридцать, и в знойном мареве темно-зеленые, сплюснутые башни с длинными хоботами пушек словно отделялись от корпусов, всплывали, дрожа в горячем воздухе. Это были не знакомые Попову по картинкам и трансляциям парадов «семьдесят двойки». Танки были необычно короткие, с очень маленькими катками, как потом выяснилось – Т-64Б. Таких Попов никогда не видел, и сердце сладко замерло, создавая странную пустоту «под ложечкой». Кажется, это называют «бабочки в животе».

Смотреть тогда на танки Серега мог бы бесконечно, но вылететь с «абитуры» даже не успев начать вступительные испытания? Попов собрал волю в кулак и через лес аккуратно пробрался обратно в лагерь. Оставалось сдать экзамены.

Экзамены включали алгебру устно и письменно, физику устно и сочинение. Сдавали их именно в этом порядке, на подготовку к каждому испытанию давалось три дня, и таким образом, все поступление укладывалось в две недели. Кандидаты начали отсеиваться уже после первого экзамена, но Сереге повезло – на устных экзаменах он вытянул билеты, которые не просто знал, а знал на «отлично». Решение задач по алгебре тоже затруднений не вызвало, а на сочинении, среди прочих, была тема, которая звучала примерно так: «Почему я хочу стать офицером танковых войск?». Экзамены сдавали повзводно, а сочинение писали всем потоком, в столовой, где столы собрали в длинные ряды. За содержание Попов получил «отлично», а вот пунктуация его слегка подвела. Тем не менее, Серега набрал девятнадцать баллов из двадцати возможных, и стало понятно, что фактически он поступил.

Правда, оставалось еще три мероприятия: профотбор, тест на физическую подготовку и мандатная комиссия.

Профессиональный отбор в середине восьмидесятых был мероприятием новым и заключался в ответах на несколько групп вопросов, которые позволяли по специальной методике оценить способность абитуриента к обучению в техническом вузе и его перспективы в военной службе.

Тест на физическую подготовку прошел легко – говоря спортивным языком, Попов был на пике физической формы, которую, правда, довольно быстро растерял, но это потом. Сам тест включал подтягивания, стометровку и кросс на три километра.

К тридцатому июля все мероприятия с абитуриентами были завершены. Срезавшиеся на экзаменах уехали домой, а оставшимся предстояла мандатная комиссия, которая и оформляла зачисление юридически. Входили в комиссию все заместители начальника училища и начальники ведущих кафедр, а возглавлял ее лично начальник – седой и представительный генерал-майор танковых войск.

Комиссия приехала в лагерь утром и разместилась за длинным рядом столов в одном из бунгало. Абитуриенты входили по очереди. Начальник учебного отдела сообщал набранные на экзаменах баллы и результаты профессионального отбора. Комиссия задавала кандидату какой-нибудь дежурный вопрос, например, кто ваши родители, чем вас привлекает профессия офицера и тому подобное. Если возражений у членов комиссии не было, происходило зачисление.

Таким образом, через комиссию должны были пройти не менее четырехсот человек – четыре полнокровные курсантские роты. Очередность входа определялась результатами экзаменов и профотбора. Конечно, больше всех волновались те абитуриенты, которые оказались в конце списка, особенно с номерами более четырехсот, но и Попов испытал неприятные ощущения, обнаружив свою фамилию только во второй сотне, хотя набрал девятнадцать баллов. Дело было в невысокой оценке по профессиональному отбору, то есть к тому, чтобы стать офицером, Серега рекомендовался, но с ограничениями. Последующая служба полностью подтвердила поставленный военными психологами «диагноз», но в тот момент Попов серьезно обиделся на такое решение.

Правда, проход в середине потока имел серьезный плюс – члены комиссии устали задавать вопросы. Отличников они уже похвалили, и надо было сберечь силы для работы с «хвостом» – определять, стоит или не стоит брать заведомых «троечников». Поэтому, с середнячками второй и третьей сотни долгих разговоров не вели – генерал мельком взглянул на документы абитуриента Попова и поздравил с зачислением. Майор из строевой части училища, сидевший чуть сбоку от комиссии, назвал номер роты и фамилию командира – майор Казакевич. Все священнодействие заняло не более пары минут и, сделав поворот «кругОм», Серега покинул помещение. Впереди было четыре года, чтобы «учиться военному делу настоящим образом».

Красив в строю – силен в бою! (творчество политработников)

- Курсант Попов!

Серега даже вздрогнул от такого волнующего сочетания – «курсант» и Попов. Назвали его так впервые в жизни, но отозвался Попов уже привычно и почти рефлекторно:

- Я!

- Первый взвод, первое отделение!

- Есть!

Майор Казакевич, невысокий и худощавый, громко называл фамилии, номера взводов и толпа из сотни бывших абитуриентов, собравшаяся после мандатной комиссии перед крайним в ряду «бунгало», постепенно превращалась в роту курсантов, растекаясь ручейками по только что сформированным подразделениям. Через полчаса на поляне уже нарисовались прямоугольники четырех взводов, и ротный приступил к назначению командиров, взяв со стола отдельный список с фамилиями бывших солдат и суворовцев:

- Курсант Губин!

- Я!

- Первый взвод, первое отделение!

- Есть!

Попов, как и все первое отделение, вытянул шею, стараясь разглядеть новоиспеченного командира. Суворовец оказался невысоким и коренастым, с широким лицом и носом картошкой. На алых погонах желтели буквы «Кл СВУ». Эту аббревиатуру Серега уже мог расшифровать – Калининское суворовское училище.

- Командиры отделений, сразу стройте отделения в колонну по одному, по росту, - скомандовал Казакевич, - А вы, товарищи курсанты, сразу запоминайте, куда вас поставили! Отныне на всех построениях вы будете занимать в строю взвода одно и тоже место!

Губин деятельно взялся за ранжирование, заодно знакомясь с отделением. Первым встал самый высокий – Лобачев, потом – Гусейнов, за ним – Гогин, еще дальше – Медведев, и уже после него оказалось место Попова. За Серегой расположился Горюнов, и затем совсем уж «карандаши» – Хрумкин и Абдуллаев. Все они пришли из разных групп абитуриентов, и Попов даже визуально не был знаком с новыми товарищами. Тех, кто был с Серегой на «абитуре», волей строевой части «раскидали» в другие роты.

А Казакевич продолжал:

- Младший сержант Петренко!

- Я!

- Заместитель командира первого взвода!

Вот Петренко Попов запомнил. Абитуриентов, поступавших со «срочки» было немного, и они сразу выделялись в общей массе, потому что ходили в военной форме. Петренко к тому же обладал приземистой тяжелой фигурой и мощным загривком, глядел всегда исподлобья, наклоняя голову вперед, и Сереге напоминал лесного кабана. Погоны у вновь испеченного командира были черные, а в петлицах скрещивались пушечные стволы – ракетные войска и артиллерия.

В заключение Казакевич представил роте огромного Макухина в качестве исполняющего обязанности старшины. Роста вновь испеченный старшина был совсем не танкового – выше ста восьмидесяти, так что «срочку» служил в воздушно-десантных войсках. Как он с таким ростом прошел медицинскую комиссию, было загадкой, но факт оставался фактом – бывший десантник стал танкистом. Забегая вперед, надо сказать, что Макухину удалось продержаться на должности до самого выпуска. Уже на третьем курсе он дослужился до звания «старшина» и носил практически полностью желтые погоны: две курсантские полосы по краям и широкая старшинская «лычка» по середине. На занятия старшина ходил с первым взводом, а в остальное время занимался хозяйственными делами роты. Власть он почувствовал достаточно быстро, внутренний порядок и в отсутствие офицеров поддерживал вполне эффективно – спорить с ним желающих не было.

Для основной массы курсантов он действительно поставил себя в положение старшины – ниже офицеров, но гораздо выше даже сержантов. Поэтому, до выпуска обращались к нему только по должности: «товарищ старшина» и на «вы». Фамильярничать вне строя себе позволяли только замковзвода, поступившие из армии, и то, все ограничивалось обращением по имени и на «ты». Прозвища, естественно, тоже не было. Его и за глаза называли – Старшина.

- Командиры взводов прибудут завтра, - продолжил Казакевич, - Чтобы не было глупых вопросов, сразу объявляю, что рота остается для прохождения курса молодого бойца на территории лагеря. В нашем казарменном помещении еще не завершен ремонт, но служба тыла обещает закончить к первому сентября. Поэтому, завтра роту отвезут в училище для помывки в бане и переодевания в военную форму одежды, а затем вернут сюда. Для проживания нам выделены вот эти четыре бунгало. Заместители командиров взводов! В оставшееся до ужина время организовать размещение личного состава. Кровати оставить в один ярус, на каждые две кровати – одна тумбочка, к каждой кровати – табурет. Лишнее имущество перенести на склад. В пятом бунгало будет размещаться канцелярия роты и склад личных вещей, поэтому все чемоданы подписать и сдать старшине. Сержанты – командуйте!

К вечерней поверке броуновское движение с кроватями, тумбочками и чемоданами улеглось. Заснул Попов уже на новом месте. Правда, постельного белья по-прежнему не было, его пообещали выдать следующим вечером, после бани.

Утром, после завтрака, на территорию лагеря въехали два бортовых КАМАЗа с желтыми табличками «люди». Кузова были закрыты зелеными брезентовыми тентами на стальных дугах, и в каждую такую машину загрузили по два взвода. Откидные скамейки были только вдоль бортов, так что второй взвод частью уселся на колени к первому, а частью ехал стоя, держась за дуги. Откидные пологи тентов после посадки было приказано опустить, и на окружающий мир посмотреть не удалось.

Через полчаса Попов впервые оказался внутри училища. Рота высадилась у второго контрольно-пропускного пункта, между первым учебным корпусом и стадионом. Сержанты построили взводы в колонну по три, и Казакевич повел личный состав в баню. От учебного корпуса еще дореволюционной постройки спустились к огромному строевому плацу, обогнули его и здесь Серега впервые увидел настоящие танки с расстояния в несколько метров. Машины стояли в ряд на открытой площадке, правда, из-под укрывавшего их брезента торчали только толстые пушечные стволы, зеленый кусочек лобовой брони корпуса и широкие, чуть тронутые ржавчиной, ребристые гусеницы, но и этого было достаточно. Рота замедлила шаг и загудела, как пчелиный улей, разглядывая танки. Казакевич был вынужден прикрикнуть:

- Отставить разговоры в строю, товарищи курсанты! Ногу взяли! Раз-раз-раз-два-три!

Почти сразу за площадкой с танками торчала высокая кирпичная труба, у подножия которой ютилась котельная и длинное одноэтажное строение с окнами, выложенными зелеными стеклоблоками. Красная с желтыми буквами табличка утверждала, что объект принадлежит Министерству обороны СССР, и что это и есть баня.

Честно говоря, баню Попов не любил. Ни деревенскую, ни общественную. То ли дело – ванная! В ней Серега в детстве был готов сидеть часами, пока мать не выгонит. В ванне можно было устроить и морской бой, и форсирование пластмассовыми солдатиками водной преграды, да и много чего еще интересного. Баня таких возможностей, конечно, не предоставляла. Ни бабушкина в деревне, ни городская, куда шли, если коммунальщики отключали для ремонта горячее водоснабжение. Но сейчас Попов взглянул на учреждение личной и общественной гигиены другими глазами. Горячей воды в лагере абитуры не было, в течении двух недель Серега лишь слегка ополаскивался ледяной водой из умывальника, и теперь слово «баня» манило тело обещанием долгожданной чистоты.

Роте дали команду «Вольно», Казакевич и Макухин вошли в баню. Через пять минут старшина вернулся на крыльцо и объявил:

- Первыми заходят первый и второй взводы. В предбаннике снимаем всю гражданку. Кому она больше не нужна – бросаем в кучу в угол. Кто заберет домой – аккуратно складываем, в лагере уберете в чемоданы. Время на раздевание и помывку – пятнадцать минут. Те, кто вымылся, получают обмундирование, одеваются, забирают личные вещи и выходят сюда, на место построения. Дальше моется и одевается третий и четвертый взвод. На всю роту нам выделен час. Кто будет тормозить и не успеет – ваши проблемы. Вопросы?

Вопросов не было.

- Первый-второй взвод – напра-ВО! Первый взвод, справа по одному в баню – шагом марш!

Из спортивных брюк и футболки Попов сделал аккуратный сверток. Мать никаких указаний по поводу одежды не давала, а выкинуть – это как будто частицу родного дома выбрасываешь. В чемодане кроме учебников и «парадно-выходных» брюк все равно ничего не было, так что пролежит одежка полгода до первого отпуска, хлеба не попросит, решил Серега. Разбитые старые кеды и порвавшиеся носки после долгих колебаний он все-таки отправил в общую кучу – тащить их домой смысла не было.

Помывочное помещение являло собой просто большую душевую, разделенную на отсеки по четыре «лейки» каждая. К сожалению, как ни выкручивали бывшие абитуриенты краны, душ был едва теплым. Воду круглосуточно грела собственная котельная, но, так как курсантских рот было шестнадцать, плюс рота солдат, то баня и работала семь дней в неделю с утра до вечера. Котлы просто не успевали нагреть запас воды до необходимой температуры. На протяжении трех лет учебы Попов так и не смог помыться именно горячей водой. В лучшем случае она была теплая, а обычно – едва теплая. Лишь на четвертом курсе, когда рота переехала из казармы в общежитие, подключенное к городским теплосетям, в баню ходить перестали, используя для мытья душевые в общежитии или просто резиновый шланг, надетый на кран в умывальнике.

Но это было потом, а сейчас все были рады и такой бане. Обновленный телом и душой, Серега пристроился в хвост уже образовавшейся голой очереди на обмундирование. Выдача шла бодро – из первого окна каждому выбрасывали заранее подготовленную стопку вещей, состоящую из нового нательного белья, портянок и двух белых «вафельных» полотенец.

Наскоро поработав полотенцем, Попов натянул синюю хлопчатобумажную майку, советским народом прозванную «алкоголичкой», и черные «семейные» трусы. Собственного говоря, большая часть мужского населения СССР от дошкольников до глубоких стариков носила именно этот «гарнитур», так что ничего необычного не было.

Размер белья был для всех одинаковым, пятьдесят второй третий рост, так что трусы достали своими «штанинами» почти до колен, а майка нижней частью прикрыла копчик. Польза от больших размеров выяснилась чуть позже. Еженедельная стирка, и не в домашней, а в промышленной стиральной машине, да еще и с использованием армейских моющих средств, приводила к тому, что ткань садилась и становилась все более бледной. Так что в дальнейшем, при смене белья в бане можно было нарваться на комплект, который включал практически «стринги» и короткий «топик» неопределенного цвета.

Будущие портянки представляли собой единое полотнище белой бязи размером метр на полтора, с надрезом на одной из сторон для разрывания на две части. Сунув полотнище и полотенца под мышку, Серега дождался своей очереди ко второму окошку.

- Размер!? – выкрикнул из окна один из братьев Филькиных, начинающий карьеру каптера и поверенного в старшинских делах.

- Сорок восемь. Второй рост.

- Значит – пятидесятый! – резюмировал Филькин и в руки Попова вылетели китель и брюки, - Голова?

- Не знаю, - озадачился Серега.

Каптер кинул беглый взгляд на Попова, и поверх комплекта обмундирования шлепнулась пилотка.

- Все, отваливай! Следующий!

Серега «отвалил» в сторону, рассматривать выданное добро. Летняя хлопчатобумажная «повседневка» ничем ни отличалась от обмундирования солдат и сержантов срочной службы – закрытый однобортный китель, брюки-галифе и пилотка. Пошив повседневного обмундирования был в двух вариантах, которые в училище, да и во всей Советской армии, называли «песок» и «стекляшка».

Новое «песочное» хэбэ, как и положено песку, имело насыщенный желтый цвет, но со временем, за счет выгорания на солнце и стирки, интенсивность цвета уходила, и обмундирование постепенно белело. «Стекляшка» имела оттенки цвета от коричневого до светло-зеленого, и изготавливалась с добавлением вискозы, что и придавало ткани характерный «стеклянный» блеск. Тоже выгорала, но менее благородно, нежели «песок», к тому же на сгибах, где шло постоянное трение, ткань бледнела еще сильнее, и в целом, поношенная «стекляшка» выглядела гораздо неопрятнее.

Попову достался «песок», как и у всех – «бывший в употреблении». На «курс молодого бойца» выдавали именно ношеное, отстиранное и продезинфицированное, обмундирование. После стирки его подбирали только по размерам, поэтому, китель и брюки имели разную степень выгорания и слегка отличались оттенком. Пилотка вообще была от «стекляшки».

Во всех этих нюансах Серега разобрался уже гораздо позже, а сейчас напиравшая сзади толпа вытолкнула его к огромной куче пахнущих новой кожей сапог. Здесь распоряжался сам Макухин, который был столь же лаконичен, как и каптеры:

- Размер?

- Сорок два.

Старшина на секунду вгляделся в кучу и тут же выдернул из нее пару сапог, связанных шпагатом за «ушки» голенищ. Попов перекинул связку через плечо и уже развернулся, чтобы идти, но Макухин рявкнул:

- Стой! – и сунул в руки Сереге два ремня: кожаный поясной и узкий брезентовый для брюк.

- Свободен! Следующий!

Потолкавшись в толпе, Попов через помывочную снова выбрался в предбанник, где народ мучился с наматыванием портянок. Серега же этот нехитрый фокус освоил еще дома. Попов-старший, если шел в лес, например, за грибами, резиновые сапоги всегда надевал с портянками, и научил этому искусству Попова-младшего. Дома у Сереги были и свои кирзовые сапоги, здесь же все получили юфтевые – того же покроя, что и солдатские, но пошитые из кожи.

Построившаяся после бани рота уже напоминала воинское подразделение. Однако, майор Казакевич, оглядев строй, остался крайне недоволен. Пуговицы, погоны и петлицы на выданном обмундировании сохранились лишь частично. Пилотки были без звездочек, сохранившиеся петлицы – без эмблем, а погоны повсеместно огорчали командирский глаз надорванными краями с торчащими нитками. Подворотнички вообще отсутствовали.

- Румынская пехота в плену! – поморщился ротный, - Старшина! Обеспечить личный состав нитками, иголками и подшивочным материалом. О фурнитуре я сейчас договорюсь.

Пока Казакевич ходил в службу тыла, с курсантов было собрано по пятьдесят копеек. На часть этих денег старшина купил в училищном магазинчике и раздал сотню так называемых «хозяйственных пакетов». Пакет был сделан в виде картонной полоски, на которую наматывались черные, зеленые и белые нитки. Кроме того, здесь же находились две швейные иголки.

- Хозпакет хранить за отворотом пилотки, - распорядился старшина, - иголки и нитки должны всегда находиться при вас. Сержанты будут проверять их наличие на каждом утреннем осмотре.

На остальные деньги купили подшивочный материал – вышел целый рулон белой саржи. Дележку его по взводам прервал вернувшийся ротный:

- Старшина, возьмите себе двух помощников, и за мной, на вещевой склад. Младший сержант Кобелев! Ведите роту на второе КПП, машины уже ждут.

Вторая половина дня в лагере ушла на восстановление обмундирования. Проблем лично у Попова возникло не так много. Китель «повседневки» имел небольшой отложной воротник и застегивался «под горло» на пять больших металлических пуговиц. Пуговицы пришивались за ушки, расположенные на тыльной стороне, а на их лицевой части красовалась рельефная пятиконечная звезда с серпом и молотом. Двух пуговиц не хватало, и с их пришиванием Серега справился быстро. Обшлага рукавов застегивались двумя маленькими пуговками, тоже на ушках, и все четыре, к счастью, были на месте. Самое главное – присутствовал металлический крючок с ушком, который стягивал передние части воротника. Сосед Попова по тумбочке, Толик Гогин, мучился с вшиванием крючка в воротник битый час.

Повозиться пришлось с подворотничком, который должен был выступать над воротом ровно на два миллиметра. У Сереги же он сначала высунулся слишком далеко, на добрых полсантиметра. Петренко приказал оторвать и перешить.

Зато, на концах воротника от прежнего хозяина сохранились петлицы. В основе своей они имели картон, обернутый черной байкой. Правда, после многочисленных стирок петлицы утратили первоначальный цвет, став из черных – серыми, и скукожившись, слегка потеряли форму. В петлицы вставлялись металлические эмблемы – «танчики». На Серегином кителе танк сохранился только слева, потому что штифт эмблемы, на который накручивалась маленькая алюминиевая шайба, пронзал не только петлицу, но и воротник. От правой же эмблемы осталось только отверстие.

Попов пошел искать «брата» для левого танка. Все то, что ротный выбил у тыловиков, разделили по взводам. «Добычу» первого взвода Петренко высыпал на стол перед выходом из бунгало. Пока Серега возился с пуговицами и подворотничком, ассортимент фурнитуры серьезно сократился. Подобрать пару оказалось невозможно, танк на петлице Попова был светло-желтый, почти белый, с большой полусферической башней, а именно таких на столе не наблюдалось.

- Это у тебя «пятьдесят пятка», - авторитетно высказался Губин, - старая эмблема. Да еще и на закрутке. Вон, возьми две новые, «семьдесят двоечные», на разгибках.

- Какие они «семьдесят двоечные»? – не согласился Попов, - Пять больших катков и люк на лобовой броне. Это вообще не понять что. Да и не новые они. Сверху потертые, и усики погнуты.

- Ты не умничай, - фыркнул Женька, - главное, чтобы одинаковые были. Безобразно, но однообразно. Нас в суворовском так учили.

Пришлось открутить и выбросить «пятьдесят пятку», продев в отверстия петлиц усики «новых» эмблем. Губин чуть поправил стволы «танчиков», так, чтобы они смотрели точно в углы петлиц, и махнул рукой:

- Нормально. Служба пошла вверх. Дай, погоны посмотрю.

Погоны черного цвета с двумя узкими желтыми матерчатыми галунами вдоль длинных краев и желтой поливинилхлоридной буквой «К» от стирки тоже пострадали, но не критично.

- Пойдет, - констатировал командир отделения, - уголок вон там зацепи двумя стежками, и будет норм.

Оставалось закрепить на пилотке пятиконечную звездочку, покрытую красной эмалью, с перекрещенными желтыми серпом и молотом внутри. Отверстие по переднему шву уже было, Серега лишь продел «усики» звездочки и разогнул их внутри. Можно было любоваться собственным бравым видом, но зеркало на всю роту было лишь одно, и стояло оно на улице, возле грибка дневального.

Возле зеркала ожидаемо толпился народ, и нормально потешить гордыню Попову не удалось. Зато на фанерном щите «Доска документации» появились два свежих больших листа – «Расписание занятий» и «Распорядок дня». Расписание большим разнообразием не отличалось, преобладали в нем две дисциплины «Строевая подготовка» и «Уставы Вооруженных сил СССР». В распорядке дня Серегу приятно удивил пункт «Вечерняя прогулка», который шел сразу за «Личным временем» и предварял «Вечернюю поверку».

Реальность, как всегда, оказалась намного прозаичнее. «Прогулкой» назывался не безмятежный неторопливый вечерний променад, а десятиминутная маршировка в составе ротной колонны по дороге от лагеря до парка боевых машин и обратно. В первый раз прогулка прошла в тишине, и на вечерней поверке майор Казакевич приказал старшине выучить с ротой строевую песню:

- Начать с самой простой – «На границе тучи ходят хмуро». Сержанты! В каждом взводе найти и назначить запевалу. Потом выберем лучшего для всей роты. Организовать заучивание личным составом слов. Тренироваться в пении при каждом передвижении строем.

Здесь же, на поверке, ротный представил командиров второго, третьего и четвертого взводов – вчерашних выпускников.

- Командир первого взвода тоже назначен, но он сейчас в отпуске после возвращения из Афганистана, - объявил Казакевич, - поэтому, обязанности командира исполняет младший сержант Петренко.

Первый взвод слегка возгордился – вот у нас какой командир будет – с боевым опытом! Не то, что в остальных взводах – новоиспеченные лейтенанты, офицеры без году неделя. Ротный же продолжал:

- Объявляю вам, товарищи курсанты приказ начальника училища о зачислении вас курсантами с постановкой на все виды довольствия. Приказ подписан сегодня, тридцать первого июля, зачислены вы с первого августа. Теперь на вас распространяются все права и обязанности военнослужащего срочной службы. Но! – майор сделал многозначительную паузу, - Пока что есть пути к отступлению. Если кто-то поймет, что ошибся в выборе профессии, пишите рапорт на имя начальника училища с просьбой об отчислении, сдаете форму и можете ехать домой, ждать призыва на срочную службу. После того, как в начале сентября примите военную присягу, дороги домой уже не будет, при отчислении пойдете дослуживать два года солдатом в войсках. Поэтому, крепко подумайте в течение этого месяца, и освободите место тем, кто хочет учиться.

Ротный кивнул в сторону крайнего бунгало, откуда на построение глазел десяток бывших абитуриентов, не прошедших по конкурсу, но так и не уехавших домой. «Партизаны» надеялись, что кто-то будет отчислен на Курсе молодого бойца. С армейского довольствия их сняли, и питаться приходилось «подножным кормом», отправляя гонца в магазин ближайшей деревни. Но из лагеря отчисленных не выгоняли. Многолетний опыт показывал – «потери» в первый месяц обязательно будут, а «партизан», дотерпевший до этого момента, в дальнейшем проблем с дисциплиной и службой не приносит.

Дав паузой почувствовать роте всю серьезность своих слов, Казакевич продолжил:

- Это относится и к разгильдяям разного рода и вида. Детство закончилось, осознайте это! Никто вас опекать не будет, тем более – целовать во все остро пахнущие места. Отчислять за нарушения воинской дисциплины буду нещадно! Государство на вас пока почти что не потратилось, процесс отчисления пройдет быстро и безболезненно, тем более, еще раз повторяю, замена есть. Поэтому, любое замечание с моей стороны, со стороны командиров взводов, старшины или сержантов – это первый шажок к отчислению. Несколько мелких нарушений подряд или сразу крупное – за ворота без всякого сожаления. И не смотрите на то, что происходит в других ротах или на старших курсах – в моей роте будет уставной порядок и дисциплина до самого выпуска. Любой мой приказ, а равно приказы других офицеров роты подлежат немедленному и точному исполнению. Свое возмущение или несогласие можете выражать шевелением большого пальца правой ноги. Кому что не нравится, повторю еще раз, рапорт на стол и домой, к маминым пирожкам. Все понятно?

Рота молчала, и майор нахмурился:

- Если все понятно, отвечаем «Так точно». Если возникают вопросы – обращаемся по команде, начиная от командира отделения. Все понятно?

Рота нестройно гаркнула:

- Так точно!

Казакевич поморщился:

- Кто в лес, кто по дрова. Ладно, кто не может – научим, кто не хочет – заставим. Замкомвзвода! Перед отбоем показать укладку обмундирования на табурет. На это вам – десять минут. Через десять минут ни одного вертикального тела, кроме дневального, я наблюдать не должен. До кого не доходит с первого раза – будем тренироваться. Командиры – командуйте!

Через десять минут в лагере стояла глубокая тишина, нарушаемая только комариным звоном. Натянув до подбородка синее шерстяное одеяло, Попов еще успел подумать: «Вот и прожит первый армейский день» и сразу провалился в сон.

Шинель (совсем не по Гоголю)

Это была не просто шинель. Это была шинель-монстр, одновременно мать и отец всех курсантских шинелей. Если не всего Советского Союза, то нашего училища, точно. Шея курсанта Попова в вороте монстра напоминала карандаш в стакане, зато полы шинели простирались почти до щиколоток, как у кавалериста-буденовца. Поглядев на себя в зеркале, Сережа слегка обалдел, и решился на протест:

- Товарищ старшина, она же мне слишком большая!

Старшина роты Макухин на секунду оторвался от вороха накладных на столе, бросил беглый взгляд на курсанта и отрезал:

- Нормальная! Получил – иди погоны пришивай. На вечерней поверке все стоят в оборудованных шинелях.

- Да как нормальная? – взмолился Попов, - Она же мне до пола! И в плечах. И воротник. Рукава…

Макухин раздраженно хлопнул ладонью по кипе накладных:

- А кто виноват, что ты задницу на два размера за два месяца разъел? Я что ли? Вон лежит шинель сорок восьмого размера, которая на тебе едва сходится. Лишних пятьдесят второго у меня нет, на кого их заказали на складе, все получили. Бегать лишний раз на «вещевку» я не намерен, а оставить курсанта без шинели не имею права. Так что скажи спасибо, что Шудейкиса отчислили, хоть одна шестидесятого размера осталась. Шинель у тебя как раз по ширине морды лица. Полы отрежь. Все! Исчезни из каптерки и не скреби мне мозг!

Диалог закончился, крыть Попову было нечем. Калорийное трехразовое питание даже при ежедневной физической нагрузке сделало свое дело, и записанный в августе в старшинских ведомостях «сорок восьмой третий рост» в октябре превратился в пятьдесят второй.

Под ехидные усмешки каптеров братьев Филькиных, Попов «исчез» и побрел с обновкой в бытовую комнату. Рота деятельно бурлила, пытаясь успеть со швейными работами к вечерней поверке. Затягивать отбой никому не хотелось, а именно это и произойдет, если найдутся «тормоза», не успевшие или неправильно пришившие на новую шинель петлицы, погоны и шеврон с «курсовкой». Майор Казакевич отложит построение на час, а если понадобится, то и на два. Сам домой не пойдет, и роту доведет до полного изнеможения. Принципы командира роты уже все отлично знают, потому и царит суета в казарме: трещат нитки, обводятся мылом на рукавах шевроны и вонзаются в неумелые пальцы швейные иголки.

Так что, не успел Попов дойти до «бытовки», как на него коршуном налетел командир отделения Женька Губин:

- Ты где пропал, Поп?! Ты, че?! Ты еще даже погоны не пришил? Не тормози, давай быстрее!

- Слышь, Жендос, не зуди, ладно?! – огрызнулся Серега, - Видишь, какой балахон старшина подогнал? Шестидесятый размер! В нее двоих меня можно завернуть! Я поменять хотел.

Губин захохотал и хлопнул Попова по спине:

- А кто виноват, что тебе хавчик так правильно заходит? У тебя же щеки со спины видно, Поп! Давай, шевели наетыми булками! Сначала Малина всех строить будет. Не успеешь – пипец тебе.

- Да иди ты! – обиделся за «щеки» и «булки» Серега, - Мне еще обрезать ее надо.

- Ты «тормозуху» слей и ускорение включи, а то на лишний наряд нарвешься, - перестал смеяться Губин, - Пошли, помогу обрезать.

В бытовой комнате было не протолкнуться, но Женька сумел освободить уголок, чтобы разложить шинель на паркетном полу.

- И как ее резать? – почесал затылок Попов – Полы по дуге идут.

- Ножницами, - огрызнулся Губин, - Счас, линию проведем и отрежем. Вон, обмылок валяется, давай сюда. И ножницы захвати!

Кусочком мыла Женька прочертил по шинельному сукну желтоватую линию, отступил на шаг, чтобы оценить работу и утвердительно кивнул:

- Глаз-алмаз! Херачь по линии, только аккуратно. Потом махры обожги, которые из-под ножниц вылезут. И сразу садись погоны пришивать. Мыло спрячь, пригодится потом шеврон обвести, чтобы ровно было.

Обрезанная шинель смотрелась немного лучше, и Попов смирился:

- Да и черт с ней! Родина выдала, пусть теперь родина и смеется.

Вместо родины первым юмористом стал командир взвода. Капитан Малина пощупал, насколько плечи шинели шире самого Попова и усмехнулся в пышные усы:

- Есть пространство для роста, товарищ курсант. Только надо мышцы накачивать, а не щеки.

Взвод с готовностью хохотнул, поддерживая шутку, а Сереге только и оставалось согласиться:

- Так точно, товарищ капитан!

Над размерами шинели записные взводные остряки позубоскалили еще пару дней, а потом тема для шуток затёрлась и все привыкли. Привык к шинели и сам Попов, и даже начал находить в большом размере некоторые преимущества. По крайней мере, движениям шинель не мешала совершенно, позволяя и резко наклоняться, и размахивать руками, и куда-нибудь протиснуться без риска порвать форменную одежку по швам, если за что-то зацепился.

Между тем, приближался ноябрь, и температура ночью начала сползать к нулевой отметке, хотя снега еще не было. Как назло, именно на этой, бесснежной, но холодной неделе, к первому взводу незаметно и мягко подкрался полярный лис в виде гарнизонного караула номер один. Караулы на первом курсе были мучительным мероприятием сами по себе, а уж гарнизонный караул при гауптвахте… «Залет» во внутреннем карауле тоже мог закончиться арестом, но для этого надо было отчебучить что-то из ряда вон выходящее, на грани отчисления. «Залет» в первом гарнизонном означал автоматическую отсидку на нарах, и вопрос был только в количестве отмеренных военным комендантом суток.

Степень угрозы варьировалась в зависимости от поста. Часовые на ночь выставлялись внутри гауптвахты, военной прокуратуры и гарнизонного суда, и здесь главным было – не уснуть в тепле. Для часового в помещении гауптвахты добавлялись еще и несанкционированные контакты с сидящими в камерах «губарями».

Второй пост, на который по воле старшины и слепого случая попал курсант Попов, был круглосуточным и холодным, но зато и самым безопасным с точки зрения «залета», поскольку охранял двор гауптвахты. Хотя бы по этому поводу можно было немного расслабиться, но тут удружила погода. Раз нет снега, а температура днем положительная, валенки и тулупы в караул не выдали, и часовые могли рассчитывать только на шинели.

Попову досталась третья смена, с двадцати трех вечера до часу ночи, и сразу было понятно, что о тепловом комфорте можно забыть. Ночь выдалась безоблачной, и температура падала с каждым часом. К моменту выхода на пост было уже около пяти градусов ниже нуля, и в окно «караулки» Серега видел, что часовой не столько «несет службу», сколько занимается гимнастикой, тщетно пытаясь согреться.

Дополнительного утепления из шерстяных вещей гражданского образца, на курсантском языке именуемых «вшивниками», у Попова не было. Впрочем, их не было и у всей роты. Майор Казакевич борьбу с «вшивниками» вел настолько методично и беспощадно, с такой выдумкой и изобретательностью, что начисто лишил подчиненных даже намеков на неуставные элементы в форме. В других ротах первого курса командиры закрывали глаза на цивильные свитера, поддетые под шинели в караулах или под комбинезоны на полевые занятия, лишь бы «гражданка» не торчала наружу. Казакевич в этом вопросе был неумолим и принципиален, так что часового могли попытаться согреть лишь две пары нательного белья, комплект полушерстяного обмундирования, и та самая шинель-монстр.

Шинель-монстр! Вот оно – возможное спасение, понял Серега. Между истинными размерами курсантского тела и габаритом монстра вполне влезала еще одна «нормальная» шинель. Оставался пустяк – уговорить кого-то из конвойных на время поделиться шинелью. Конвойные днем сопровождали арестованных на различные хозяйственные работы, и поэтому ночью отдыхали. И тут Попову несказанно повезло – подходящий размер был как раз у Толика Гогина. Гога уже давно сопел в две дырки в комнате отдыхающей смены и на Серегину просьбу лишь отмахнулся со словами:

- Да бери, что хочешь, только отстань!

После этой фразы Толик рухнул навзничь на топчан и через секунду снова спал. Попов с завистью вздохнул и отправился примерять шинели. Гогина одежка застегнулась с трудом и была чуть длиннее, выглядывая из-под полы Серегиного монстра. Конструкция получилась громоздкой и сковывала движения, но сама идея оказалась вполне жизнеспособной. Разводящий Женька Губин только головой покачал:

- Ну ты даешь, Поп. Семь одежек и все с застежками. И штык не пробьет, и пуля застрянет. Только учти, днем я тебя в таком виде на пост не поведу. Еще не хватало пару суток ареста за тебя огрести.

- Днем тепло будет, - отмахнулся Серега, - мне главное – ночь пережить. Да и Гога утром шинель заберет.

- Ладно, - пожал плечами Губин, - Выходи строиться на площадку заряжания!

Так Попов и перекантовался две ночные караульные смены. Особенно пригодилась двойное утепление с пяти до семи утра, в самые холодные часы перед восходом солнца. Ноги в сапогах на обледеневшем асфальте все равно застыли, да и лицо от обжигающего ветра спрятать было некуда, но хотя бы не мерзла спина. Соратники по второму посту из первой и второй смены решили повторить фокус, надев Серегину шинель поверх собственной. Попов с готовностью сдал монстра в аренду, и даже удостоился похвалы со стороны командира взвода. Капитан Малина заступил помощником дежурного по караулам, и при ночной проверке оценил инициативу положительно:

- Не совсем по уставу, конечно, но в пределах разумного. Отмечаю курсанта Попова в лучшую сторону. Вот, помню, у меня в Афгане бойцы тоже быстро приспособились к боевой обстановке!

Далее последовал десятиминутный мемуар о героической странице в жизни капитана с практическими выводами и наставлениями для курсантов. Завершил выступление Малина все тем же сакраментальным:

- Днем чтобы я ни одного тела в двух шинелях не видел. Даже если минус тридцать ударит.

Минус тридцать, как выяснилось позже, в Поволжье тоже бывает, но не в начале ноября. Неяркое уже солнышко ласково согрело Серегину спину днем с одиннадцати до тринадцати. В сумерках, с семнадцати до девятнадцати, снова стало холодать, но до нуля температура упасть не успела. В любом случае, смена была завершающей, и осознание этого отрадного факта помогло часовому «стойко перенести тяготы и лишения» службы.

Так страшный гарнизонный караул окончательно примирил Попова с собственной шинелью. В ней он затем прошел трехсуточный полевой выход, прошагал в парадной коробке роты на седьмое ноября, и не один еще раз заступил в караул. Монстр безупречно выполнял свои обязанности.

Между тем, на горизонте замаячил Новый год, за которым была первая сессия, и наконец в феврале – отпуск. Самые нетерпеливые уже начали считать оставшиеся до поездки домой дни, чиркая крестиками в карманных календариках, но пока что учеба шла полным ходом, и в один из декабрьских дней расписание подложило первому взводу свинью – контрольное занятие по строевой подготовке.

Со строевой вроде бы отмучались еще перед присягой, в начале сентября. Все было давно освоено: и одиночная строевая подготовка, и в составе взвода, и даже ротной парадной коробкой. И вот, невесть откуда выпало это контрольное, никому не нужное, занятие.

Дополнительный трагизм ситуации придавал тот факт, что контрольное занятие должен был проводить не командир взвода, а лично майор Казакевич. Поэтому, готовились, как к строевому смотру, и в душе каждого курсанта жило смутное мерзкое предчувствие грядущих неприятностей.

Правда, немного помогла погода. В день занятия было морозно и ветрено, и если курсанты двигались, выполняя строевые приемы, то командир роты стоял на одном месте и изрядно продрог, а потому решил часть занятия, посвященную проверке внешнего вида и знаниям положений Строевого устава провести в помещении роты.

После построения взвода на центральном проходе, Казакевич отправил сержанта Петренко в канцелярию за линейкой объективного контроля внешнего вида. Хитрый инструмент был изготовлен в виде полосы плексигласа. На этой прозрачной основе нештатный ротный писарь нарисовал тушью на тщательно вымеренных расстояниях силуэты нарукавного шеврона, «курсовки», петлиц с эмблемами. Достаточно было приложить шаблон к рукаву или воротнику шинели и малейшие неточности с пришиванием того или иного элемента формы становились сразу заметны.

Практически моментально линейка отправила двух курсантов первого отделения перешивать «заваленные» от оси рукава шевроны. Затем еще одного – переставлять на три миллиметра ниже танки на петлицах шинели. Стоявший в шеренге перед Поповым Толик Гогин проверку шаблоном прошел, но тут же приступил к интенсивной полировке потускневшей пряжки поясного ремня.

Следующим был Серега. Проверив элементы шинели, ротный не нашел к чему придраться, поэтому перевел взгляд на пряжку ремня, а затем и на курсантские сапоги. Пряжка сияла пятиконечной звездой, а сапоги блестели. Казакевич уже собирался разочарованно перейти к следующему в строю курсанту, но задержался на полушаге:

- Товарищ Попов! У вас же шинель обрезана?

- Так точно, товарищ майор!

- Слишком коротко, как я вижу.

- Никак нет, товарищ майор! – уверенно гаркнул Серега, хотя никакой уверенности не испытывал. Полы шинели отрезали в спешке, «на глаз», даже не зная в тот момент, что существуют какие-то нормы.

Казакевич внимательно посмотрел Попову в глаза и хитро улыбнулся:

- А это мы сейчас проверим.

Как выяснилось, на ребре проклятой линейки были сделаны еще и ступенчатые вырезы, обозначавшие максимальное расстояние от пола до края шинели. Вырезов было три – для офицерской, курсантской и солдатской шинели. Ротный приставил хитрый инструмент к левой ноге курсанта и удовлетворенно кивнул головой:

- Как я и думал. Целый сантиметр, товарищ Попов. У вас не шинель, а мини-юбка какая-то! Ну-ка, с другой стороны!

Линейка переместилась к правому сапогу и снова порадовала майора:

- И здесь тоже самое. Из положительного для вас могу отметить, что шинель обрезана ровно с обеих сторон. Из отрицательного – обрезана слишком коротко.

Попов молчал и Казакевич, усмехнувшись, продолжил:

- Недостаток серьезный, и на месте неустранимый. На территории училища я еще могу закрыть глаза на вашу укороченную шинель, товарищ курсант, но как вас в таком виде отпускать в увольнение, а тем более в отпуск? А если вас патруль остановит?

Серега почувствовал, как сердце замирает и падает куда-то далеко вниз. Отпуск! Вожделенный отпуск вдруг оказался в серьезной опасности. Ротный продолжал улыбаться:

- Так что будем делать, товарищ Попов? Как исправлять ситуацию?

Прежде чем ответить, Сереге пришлось проглотить комок в горле:

- Не знаю, товарищ майор!

Казакевич хитро прищурился и зачем-то взял Попова пальцами за вторую пуговицу:

- Надо вытягивать, товарищ курсант.

От неожиданности предложения Серега слегка обалдел и совсем не по-уставному переспросил:

- Вытягивать? Как это?

Ротный отпустил пуговицу и наморщил лоб:

- Ну, как? Намочи хорошенько, привяжи к нижней части пару гантелей и повесь в сушилку. За ночь должна вытянуться.

Ответа Казакевич ждать не стал, сразу шагнув к следующему курсанту в строю, и оставив Попова в напряженных раздумьях – майор сейчас так своеобразно пошутил или это был совет, обязательный к исполнению? Тяжелые мысли не отпустили Серегу и в последующие дни, но совету ротного он так и не последовал. И не потому, что посчитал слова Казакевича шуткой, а потому, что не договорился с братьями Филькиными насчет использования сушилки.

Старший (на полминуты) из близнецов просьбу даже не дослушал:

- Там места хватает только для зимних комбезов и валенок. Меня старшина порвет, как Тузик грелку, из-за твоей шинели.

- Так ротный же приказал, - робко заикнулся Попов.

- Мне не приказывал. Иди к старшине. Если он разрешит, то я сушилку открою.

Старшина же был краток:

- Не выноси мне мозг. Без тебя проблем хватает.

Так что пришлось надеяться на обычный русский «авось» и на то, что «кривая вывезет». Тем более, что через неделю наступил Новый год, сразу за ним завертелась сессия, и в этой суете Серега про чрезмерную укороченность своей шинели почти забыл. А вспомнил, когда увидел во время построения отпускников в руках Казакевича ту самую линейку.

Отпуск официально начинался первого февраля, но, по воле командира роты, «убытие» шло партиями. Первыми, в качестве примера и поощрения, майор отпустил тех, кто зачеты и экзамены сдал на одни «пятерки». Таких счастливчиков на всю роту набралось всего-то четверо, и уехали они еще вечером тридцатого января. А вот тридцать первого, после обеда, было объявлено построение «ударников», то есть тех, у кого в первой сессии отсутствовали «тройки».

Попов, благодаря, отчасти собственным стараниям, а главным образом, счастливому стечению обстоятельств, тоже «отбомбился» в сессии на «хорошо» и «отлично», и теперь, стоя в строю «хорошистов», в приподнятом настроении ожидал выдачи отпускного билета.

Но, прозрачный шаблон в руках командира роты ничего хорошего не сулил. Шевроны, «курсовки», погоны и петлицы были давно проверены-перепроверены Казакевичем на бесчисленных строевых смотрах. Линейка предназначалась именно для проверки шинели курсанта Попова, и в этом предположении Серега не ошибся.

Сначала все шло, как обычно. Проверили наличие военных и комсомольских билетов, потом – клеймение шинелей и шапок, дабы никто не уехал в чужой одежке. По команде сняли поясные ремни и расстегнули шинели, чтобы Казакевич смог убедиться в исправности парадных брюк и кителей. Проверили даже носки – строго черные или синие. Наконец, снова застегнулись и препоясались, и только тогда ротный вспомнил про свою линейку. Вспомнил, и тут же нашел глазами жертву:

- Шинель в порядке, товарищ Попов? Соответствует приказу министра обороны о правилах ношения военной формы одежды?

Что мог ответить Серега, у которого пульс в это мгновение почти удвоился, а язык прилип к пересохшему нёбу? Но Казакевичу ответ и не требовался. Усмехнувшись, ротный приставил шаблон к правой ноге Попова. Сердце у Сереги замерло, но майор вдруг поморщился:

- Ничего не понимаю. Ну-ка, выпрямись!

Попов отвел плечи назад и задрал подбородок. Пола шинели немного приподнялась, но все равно была ниже предельного выреза на линейке. Командир роты удивленно посмотрел в лицо курсанта:

- Ты ее что, вытягивал?

- Никак нет, товарищ майор!

Казакевич озадаченно потер подбородок, осмотрел линейку и снова приставил ее к шинели, но теперь слева. Результат был тот же.

- Ну, хорошо, - недоуменно пожал плечами ротный, сразу свернув проверку внешнего вида. Затем, конечно, был еще самый последний инструктаж по правилам поведения в отпуске, но до Попова слова майора теперь доходили словно из параллельной вселенной. Наверное, нечто подобное ощущает приговоренный к казни, помилованный прямо на эшафоте.

Поздним вечером того же дня, засыпая на верхней полке в плацкарте скорого поезда, Серега решил, что шинель вытянулась сама после того, как несколько раз капитально намокла. Других объяснений в голову не приходило, разве что позвоночник от страха сократился на пару сантиметров. Усмехнувшись этой мысли, Попов провалился в сон, а поезд летел и летел через заснеженные леса на восток, и с каждым перестуком колес Серега приближался к родному дому. Шинель смирно висела на угловом крючке, чуть покачиваясь в такт вагону. Монстра тоже ожидал двухнедельный отдых.

Часовой, это труп, завернутый в тулуп, проинструктированный до слез, и выставленный на мороз (Армейский фольклор)

В первый раз во внутренний караул товарищи Попова по взводу заступили уже в середине сентября, через полторы недели после присяги. При подготовке к этому ответственному мероприятию курсанты были замучены командиром роты почти до потери сознания, сначала теорией, а затем еще и практикой на караульном городке. Серега этот «круг ада» прошел вместе со всеми, но первый караул «прохалявил». Кто-то донес до командира роты информацию о том, что Попов умеет рисовать.

Серега был вызван в канцелярию роты под светлы очи майора Казакевича:

- Товарищ Попов, говорят, что вы художник? Где учились? – интонация у ротного была почти как у Сталина в фильмах про войну. Не хватало только трубки в руках и грузинского акцента.

Попов от неожиданности вопроса даже отрицательно помотал головой:

- Никак нет, товарищ майор! Нигде рисовать не учился!

Казакевич поморщился:

- Но рисовать-то умеете? Танк нарисуете?

Если бы Серега знал, какие проблемы он себе сейчас создает на все четыре года, то конечно бы соврал. Но, человек свое будущее видеть не способен. К тому же, Попова дернул за язык бес мелкого тщеславия:

- Так точно. Любой.

- Ну, вот и замечательно. Назначаю вас редактором ротной стенной газеты «Танкист». Периодичность выпуска – раз в две недели. Ватман и краски получите у старшины. Первый номер должен быть готов в понедельник утром, а значит – в воскресенье вечером. Разрешаю сходить в другие роты и посмотреть, как оформлены стенгазеты. Все понятно?

Что оставалось Сереге? Пожаловаться, что стенгазета достала еще в школе? Вряд ли подобный аргумент выдавил у майора скупую мужскую слезу. Скорее, убедил бы в правильности принятого решения. Пришлось ограничиться уставным:

- Так точно!

Вот и получилось, что сутки с субботы на воскресенье взвод провел в карауле, а Попов – в Ленинской комнате над куском ватмана. Вечером воскресенья на вопрос «Ну, как там?», Толик Гогин только махнул рукой, помянул полярного лиса и зловеще добавил:

- В следующий раз сам увидишь.

Следующий раз не заставил себя ждать, и про полярного лиса Гога не соврал. Нервотрепка началась сразу после обеда. Замкомвзвода Петренко, заступавший помощником начальника караула, вместо положенного распорядком дня отдыха перед службой, загнал всех в Ленинскую комнату учить наизусть статьи Устава гарнизонной и караульной службы. Начиная с того, чем является караульная служба и заканчивая обязанностями часового у вскрытого хранилища. От количества запоминаемого текста в голове у Попова образовалась настоящая каша, а Петренко авторитетно пообещал, что спать в отдыхающей смене никто не ляжет, пока не воспроизведет минимум три статьи Устава. В доказательство серьезности своих намерений «замок» помахал расчерченным листком с фамилиями караульных и номерами уставных статей:

- Четыре отдыхающих смены по три статьи, вот уже двенадцать. Учите лучше сейчас, в карауле спать никому не дам! Мне в прошлый раз надоело от проверяющих огребать из-за вас!

Полтора часа особых успехов в буквальном запоминании уставных положений не принесли, что тут же установила выборочная проверка, проведенная командиром взвода. Капитан Малина положительных эмоций от должности начальника караула и так не испытывал, а тут еще и вопиющее незнание устава:

- Вам, товарищи курсанты, командир роты все эти статьи можно сказать разжевал и в рот положил, - нахмурился взводный, - В прошлом карауле еще раз все выучили, прошло две недели, и полный ноль! Петренко, пока ужми свой список до самого основного: порядок заряжания-разряжания, порядок применения оружия и что запрещается часовому. Это – в первую очередь, там не так много. Кто сдаст эти статьи, пусть учит обязанности часового. Потом – все остальное. Понятно? А теперь веди на получение оружия и строиться для практического инструктажа на караульном городке.

В оружейную комнату впускали по одному. Линейные танковые подразделения по штату вооружались автоматами Калашникова со складным прикладом, но в курсантские роты со склада РАВ шли обычные АК-74. Автоматы привезли полностью «с нуля», в заводской укупорке, как резюмировал Омарчик Гусейнов – «мухом не сидель». Сереге выданное оружие очень понравилось. Учебные АКМы в школе тоже были волнующе-романтичными, но руками старшеклассников за долгие годы стальные части были ободраны до голого металла, а с деревянных «сняли» весь лак. Сталь новых автоматов имела глубокий черный цвет, а цевье, ствольная накладка, пистолетная рукоятка и приклад были не деревянными, а из темно-вишневого полиамидного пластика. Пластмассовыми были и корпуса магазинов. Подкачали в плане стиля только штык-ножи, у которых рукоятки и ножны изготовили «по-старому», из темно-оранжевого бакелита.

Попов расписался в книге выдачи оружия за свой автомат, два магазина в брезентовой сумке и штык-нож. Сумка с магазинами разместилась на поясном ремне справа, штык-нож – слева, автомат повис на правом плече, и в таком боевом виде Серега «упал в строй» караула. Еще час ушел на тренировку, которую проводил лично майор Казакевич: бесчисленное повторение «Стой, кто идет!», «Стой, стрелять буду!», «Разводящий – ко мне, остальные на месте!» и так далее. К концу тренировки старшина принес на караульный городок ящик с патронами, по шестьдесят штук на человека. Караул снарядил магазины и каждый еще раз расписался в книге выдачи.

В роту уже не возвращались, капитан Малина сразу повел караул на плац, где строился новый суточный наряд. Дежурным по училищу заступал какой-то грузный подполковник из преподавателей, а помощником – старший лейтенант одной из рот. Ни того, ни другого, Серега пока не знал ни по фамилии, ни по должности, ни в лицо. После доклада и приветствия караул и внутренний наряд развели по шеренгам на два шага, и подполковник начал обход и опрос. Попов стоял в третьей смене третьего поста, и очень надеялся, что дежурный устанет задавать вопросы, когда доберется до третьей шеренги. Но получилось даже лучше – подполковник поздоровался с Малиной за руку, окинул взглядом караульных, поморщился и спросил:

- Ну, что, капитан, я так понимаю, что опрашивать твоих орлов пока бесполезно?

Малина помялся, но признал очевидное:

- Если только в общих чертах. Близко к тексту.

Дежурный вздохнул:

- Везет мне на первый курс. Каждую осень на него попадаю. Ты давай там внимательно. Инструктаж каждой смены, на заряжании-разряжании только сам, только своими глазами. Вспомни боевую лейтенантскую молодость.

Капитан слегка усмехнулся в усы:

- Так точно.

Подполковник кивнул и спросил, обращаясь к караулу:

- Кто не может нести службу по состоянию здоровья или другим причинам?

Строй безмолвствовал.

- Хорошо. Вопросы есть?

- Никак нет! – дружно и с облегчением выдохнули курсанты. Подполковник пошел к внутреннему наряду, так что развод прошел быстро и без происшествий. После прохода перед дежурным по училищу торжественным маршем, Малина остановил караул на дополнительный инструктаж:

- Все, как в прошлый раз. После прибытия в караульное помещение первая смена не раздевается и сразу готовится к выходу на посты. Построение для заряжания оружия – без десяти семь. Разводящие! Принять посты лично. Никаких – да ладно, потом часовой пройдет и все печати посмотрит, мы всегда так делаем! Своими глазами посмотреть целостность печатей, замков, дверей, окон. На втором посту – целостность проволочного ограждения. Проверить связь с постов с караульным помещением. На караульной вышке никаких лишних предметов быть не должно. Знамя училища пойду принимать сам.

Капитан сделал паузу, чтобы смысл сказанного проник как можно глубже в сознание подчиненных, и продолжил:

- Петренко! Руководишь приемом караульного помещения. Принимает вторая смена. Имущество – по описи, плюс внутренний порядок. Третья смена идет в столовую за ужином, один остается на охране пирамиды с оружием. Вопросы есть?

Вопросы появились чуть позже. Сменяемый караул был от четвертого курса. Всего-то три года разницы, но в караулке сидели здоровенные, усатые дяди, на которых лейтенантские погоны выглядели бы более уместно, чем курсантские. Малина ушел осматривать Боевое знамя и денежный сейф училища на первом посту, а вторая смена начала прием помещений. Попову досталось охранять пирамиду с оружием караула, и Серега наблюдал процесс, так сказать, из партера. Петренко построил караульных второй смены и «нарезал» принимаемую территорию.

Курсанты расползлись по помещениям. Толик Гогин, вторая смена третьего поста, остановившись около Попова, в легкой растерянности оглянулся по сторонам. Никто к нему не подходил и ничего не сдавал. «Дяди» расслабленно расположились на свободных стульях. Двое читали свежие газеты, принесенные новым караулом, двое лениво играли в шашки «в поддавки». Еще один мирно дремал, прикрыв шапкой глаза. Толик помялся, откашлялся и наконец, слегка сдавленным голосом решился спросить:

- А кто сдает комнаты отдыхающей и бодрствующей смены?

Реакции на его слова не последовало и Гога повторил свой вопрос чуть громче. Дремлющий на стуле курсант убрал шапку с лица и недовольно поморщился:

- Чего ты кричишь?

- Так кто сдает…

- Ну я сдаю, - перебил его четверокурсник, - чего тебе надо? Опись на стене висит. Читать-считать умеешь?

Толик кивнул.

- Так какие проблемы? Читай и считай. Одна пирамида, три стола, шесть стульев, ну и так далее, - четверокурсник снова сдвинул шапку на глаза и затих.

Гога пошел «читать и считать», а в комнату заглянул Витек Орлов, вторая смена четвертого поста, принимавший коридор и подсобные помещения:

- Кто сдает коридор?

«Спящий» возмутился, не убирая шапки с глаз:

- Еще один! Читай опись!

Витя пожал плечами:

- Я там все прочитал.

- Какого ж хрена тебе еще надо?

- Там грязно.

«Спящий» аж хрюкнул от неожиданности и все-таки сдвинул шапку с лица:

- Слышь, Рустик, у тебя в коридоре грязно. Иди, помой, а то не сдадимся.

Играющие в шашки коротко хохотнули, а здоровенный усатый Рустик со значком мастера спорта на груди, опустил газету и задумчиво посмотрел на Витю:

- Что ты говоришь, в коридоре?

- Грязно, - сразу осип Орлов.

- Ну, пойдем, посмотрим, - четверокурсник отложил газету и со вздохом поднялся со стула, - Показывай.

Сопровождаемые улыбками старого караула и испуганными взглядами нового, курсанты вышли в коридор.

- Вот тут грязь, - начал показывать Витя, - и вот тут тоже, и плинтуса…

- Да вижу, вижу, - озабоченно перебил его Рустик, - действительно, грязновато. Натоптали. Ты, вот что, возьми в кладовке ведро и тряпку. Воду наберешь в умывальнике, и мыло не забудь, а то не отмоется. Надо навести порядок.

Когда слова «дяди» дошли до Витька, то он попытался резко включить «заднюю передачу»:

- Да ладно, я и так приму.

Сдающий посмотрел на него удивленно, и одновременно строго:

- Как это «так приму»? Вон там грязь, и вон там, да и плинтус… Нет, нет, так оставлять нельзя, тебя же потом ругать будут. Давай-ка, быстренько помой, чтобы до смены успеть, а то опять натопчут…

Мыть полы, Витек, конечно, не стал, но и желание требовать идеальной чистоты помещений у принимающей смены сразу отпало. Справедливости ради необходимо отметить, что впоследствии и принимал караульное помещение четвертый курс так же, спустя рукава. Имущество на месте? Вот и славно, свободен, не путайся под ногами. Куда труднее было сдать наряд второму курсу, еще недавно первому. Этих-то просто распирало от осознания собственной значимости и желания показать «где раки зимуют». Тут и полы перемывали по нескольку раз, и колючую проволоку на посту выравнивали по линейке, ровно пятнадцать сантиметров между ветвями.

Как только вернулись смены с постов, четвертый курс моментально очистил помещение, и служба потекла в штатном режиме: два часа на посту, два часа в бодрствующей смене, два – в отдыхающей, и затем все по новой. Проще всего Попову показалось на посту. Его место службы, «все порученное под охрану и оборону часовому», охватывало здания так называемого третьего учебного корпуса.

Приземистые одноэтажные здания были сложены из кирпича еще до революции, и за свою долгую жизнь чем только не были. Сейчас здесь находились учебные классы кафедры эксплуатации, несколько складов и типография училища. Плюсом на открытой площадке стояли учебные танки, а чуть поодаль – танковый огневой городок. Проволочного ограждения и караульной вышки на посту не было, часовой охранял запертые и опечатанные мастичными печатями двери. Танки на ночь укрывались чехлами, которые затягивались бечевой, продернутой через кольца на краях брезента. Концы бечевы также опечатывались.

Служба, таким образом сводилась к движению по кругу вдоль охраняемых объектов. С одной стороны, часовой не был привязан к определенному месту, с другой, проверяющий, или злоумышленник, мог появиться в любой момент и с любого направления. Дополнительную опасность представляли так называемые «курилки» – места, отведенные для курения, разбросанные вдоль всего учебного корпуса. В курилках стояли скамейки, которые с неимоверной силой тянули к себе пятую точку часового. Попов в третьей смене заступил на пост в двадцать три часа, все двери уже были заперты, помещения сданы под охрану, в училище прошел отбой и хождение вдоль корпуса почти прекратилось. В тишине и безлюдности осенней ночи Сереге пришлось немалым усилием воли преодолевать постоянный соблазн присесть «на минутку» и чуть-чуть расслабиться.

Как выяснилось – не зря. Около полуночи для проверки пришел дежурный по училищу в сопровождении капитана Малины. Попов проорал все положенные команды, хотя граница поста обозначена не была и фактически ограничивалась стенами и окнами. Подполковник каверзных вопросов задавать не стал, лишь поинтересовался, что находится под охраной. Серега к этому времени уже сделал четыре круга вокруг поста, от скуки читая все таблички у дверей, поэтому ответил уверенно, вызвав одобрительный взгляд Малины. Еще четыре пятнадцатиминутных круга и Попова сменил Леша Охохолин.

Гораздо позже, уже зимой, третий пост стал для Леши роковым. Казакевич давно искал повод избавиться от Охохолина по причинам, Попову не известным. Отъявленным нарушителем воинской дисциплины курсант не был, и найти подходящий повод было трудно, но Леша все сделал сам.

Заступив на третий пост, также, в первой смене, он ночью решил посидеть и отдохнуть, в расчете на то, что с часу до трех ночи никто с проверкой не придет. Чтобы его случайно не увидели сидящим, устроился Охохолин в курилке перед входом на кафедру боевых машин, которую скрывали от постороннего наблюдения заснеженные кусты. Все было хорошо, за исключением одного – курилка находилась уже за пределами поста. И опять же, все бы ничего, но посиделки у Охохолина затянулись, может быть, он даже задремал, а в это время дежурный по училищу, шел после проверки рот навестить наряд в учебных корпусах. Путь его пролегал мимо третьего поста, часового дежурный не увидел и решил пройти по кругу. Не найдя курсанта во время этого обхода, дежурный забеспокоился, завернул в караульное помещение, взял разводящего и возобновил поиски.

Сделали еще один круг по маршруту, а часового так и нет. Пошли на второй, и на тебе – Леша бредет навстречу, а следы по свежевыпавшему снежку тянутся за ним из того самого укромного закуточка. И в курилке – четкий отпечаток задницы в тулупе. Под давлением неопровержимых улик Охохолин «раскололся», и ротный сразу воспользовался удобным случаем – уход с поста был грубейшим нарушением правил несения караульной службы, и вполне тянул на отчисление, что и произошло в итоге. Леша уехал дослуживать полтора года солдатом в войсках.

Сменившись с поста, Попов за два часа бодрствующей смены вызубрил-таки три статьи устава, был отмечен полусонным Малиной в лучшую сторону и, по возвращении караульных с постов, отправлен отдыхать. Стандартные топчаны в комнате отдыхающей смены представляли собой доски, обитые дерматином. Подушек и одеял не полагалось, но в три часа ночи для засыпания они Сереге и не требовались. «Вырубился» Попов моментально, едва коснувшись головой топчана. В следующую секунду его уже дергали за плечо:

- Вставай, Поп, смена!

Серега хотел было возмутиться – какая смена, я только лег! Но стрелки часов показывали без десяти пять, все честно. На посту было уже не так здорово: глаза закрывались на ходу, бодрил только холодный ветер. Найдя тихий уголок, Попов чуть не заснул стоя, но мимо поста уже потянулись к подъему офицеры, а потом и роты высыпали на зарядку, дружно грохоча сапогами по асфальту. Стало не до сна.

С семи до девяти Серега с перерывом на завтрак добросовестно зубрил обязанности часового, одновременно охраняя пирамиду с оружием. Без пяти девять смена ушла менять посты, и Попов уже предвкушал хоть и короткий, но такой желанный отдых, однако беда пришла, откуда не ждали – караул посетил майор Казакевич. Для разминки ротный дал пару вводных: нападение на караульное помещение и пожар на посту. Более или менее удовлетворившись проявленным усердием, майор занялся проверкой знаний по Уставу гарнизонной и караульной службы.

- Начнем с отдыхающей смены. Чем быстрее проверим, тем быстрее пойдете отдыхать.

Спать и так оставалось всего полтора часа, а ротный еще и начал с Омарчика Гусейнова. Уроженец славного города Нахичевани по приезду в училище русским языком почти не владел, но быстро его осваивал, начав, естественно, с матерного, а затем постепенно вводя в лексикон нормальные слова. Другое дело, что в критических ситуациях великий и могучий моментально улетучивался из головы Омара, и в лучшем случае он бормотал что-то несвязное, а в худшем – впадал в полный ступор.

Проверка знаний командиром роты была для Гусейнова стрессом почти запредельным, и на вопрос о том, что запрещается часовому, Омарчик ответил упорным молчанием. Казакевич усмехнулся:

- Вы поняли вопрос, товарищ Гусейнов?

Омар судорожно кивнул и продолжал молчать, беззвучно шевеля губами. Ротный вздохнул:

- Вам понятно, о чем идет речь в этой статье устава?

Гусейнов выдал что-то нечленораздельное и отрицательно помотал головой. Майор по-отечески улыбнулся:

- Ничего страшного, товарищ курсант. Сейчас мы все изучим на практике, и вы обязательно запомните. Начнем с того, что запрещается часовому. Товарищ, Губин, это же курсант вашего отделения, почему я его должен учить, а не вы? Какой пункт первый?

- Часовому запрещается спать, - бодро отрапортовал разводящий.

- Правильно, - согласился Казакевич, - первое, что вам запрещается на посту, товарищ Гусейнов, это спать. Спать, понимаете? Ложитесь и закрывайте глаза.

Омар слегка помедлил, но послушно лег на только что вымытый пол и закрыл глаза. Ротный снова улыбнулся:

- Вот, именно это на посту делать нельзя. Понятно? Вставайте. Губин! Пункт второй!

- Часовому запрещается сидеть!

- Присаживайтесь, товарищ Гусейнов на стульчик. Удобно? Замечательно. Этого на посту тоже делать нельзя, хоть на стуле, хоть на скамейке, хоть просто на травке. Уяснили? Отлично. Губин!

- Прислоняться к чему-либо!

- Это вам, наверное, трудно понять, товарищ Гусейнов. Прислониться, в русском языке, это значит опереться на что-либо плечом или спиной, вот как вам показывает младший сержант Губин. Повторите.

Омар послушно оперся на стену, а ротный продолжал:

- Что у нас там следующее, товарищ младший сержант?

- Есть, пить, курить!

- Это вы должны знать и по-русски, товарищ Гусейнов. Но, для закрепления…

Омарчику принесли кусок хлеба и стакан воды. Так как он был некурящим, то сигарета не понадобилась. Казакевич продолжал улыбаться:

- Итак, вы поели и попили, поэтому, логично, что следующим будет что, товарищ Губин?

- Отправлять естественные надобности!

Глаза Омара округлились, и майор усмехнулся:

- Я думаю, прямо здесь мы это делать не будем. Пойдем в туалет.

Здесь нервы курсанта не выдержали:

- Я понял, товарищ майор! Я выучу!

- Вы точно все остальное понимаете? – уже откровенно куражился Казакевич, - Может быть, лучше продолжим изучение на практике?

- Никак нет! Так точно! Понимаю! Выучу! - Гусейнов от волнения начал путаться в армейских утверждениях и отрицаниях. Ротный снова улыбнулся, теперь уже удовлетворенно, Омару, и без улыбки, в приказном тоне бросил Губину:

- Контролируйте, товарищ младший сержант. Принцип вы видели. К концу караула основные статьи он должен знать хотя бы своими словами. А потом пусть зубрит наизусть.

Страсти по Омару спасли всех остальных – Казакевич куда-то торопился и Гусейновым проверку закончил. Тоскливо взглянув на часы, отдыхающая смена бросилась на топчаны. Спать оставалось пятьдесят минут.

Дневная смена, с одиннадцати до тринадцати, прошла для Попова легко, если не считать состояния легкой оглушенности от недосыпа. Солнышко пригревало, а охранять было нечего – на посту бурлила повседневная жизнь. Склады вскрыты, на кафедре идут занятия, в том числе и на открытой площадке. В общем, два часа пролетели незаметно, а время в бодрствующей смене приятно разнообразил обед. Никто не помешал и в отдыхающей смене, правда ощущение мгновенности сна никуда не исчезло – только закрыл глаза и уже надо подниматься с такого уютного топчана.

Самыми утомительными стали последние два часа на посту. Дико хотелось спать, и временами Серега ловил себя на том, что не помнит, как и где шел. К счастью, периоды забвения были краткими – Попов нигде не упал, не уронил оружие, не ушел с поста, и самое главное, в тот момент, когда мимо проходил майор Казакевич, находился в полном сознании.

Ротный остановился, и с улыбкой, заботливо, по-отечески, но требовательно, поинтересовался:

- Ну, как служба? Происшествий нет?

Попов вытянулся в строевой стойке. Рот уже начал открываться для бодрого ответа, но в голове вовремя щелкнула только что выученная статья устава – часовому запрещено разговаривать. Вот если бы майор Казакевич пришел вместе с разводящим для проверки...

Майор перестал улыбаться:

- Тебя командир роты спрашивает. Происшествия были?

Сереге так невыносимо захотелось во всю силу легких крикнуть: «Никак нет, товарищ майор!», что аж челюсть свело от напряжения. Казакевич продолжал выжидательно смотреть в глаза часового и Попова начали терзать ужасные сомнения в правильности своего поведения. А вдруг где-то в нечитанных еще глубинах устава написано, что прямым начальникам надо отвечать в любом случае и сейчас на несчастную курсантскую голову обрушаться все мыслимые и немыслимые кары? К счастью, сомнения не успели довести Серегу до необдуманных поспешных действий – ротный усмехнулся, сказал: «Хорошо, товарищ курсант», и ушел в сторону казармы. Попов наконец-то смог выдохнуть. Пережитого стресса хватило организму на поддержание бодрости в оставшиеся полчаса службы.

Менял караул второй курс и на постах прием занял аж сорок минут. Новый разводящий придирчиво рассматривал все печати, сравнивая их с контрольными оттисками, проверял каждое окно и дверь. Когда Попов наконец-то вернулся в «караулку», то не смог войти внутрь – весь коридор был в мыльной пене, посреди которой драил пол щеткой Витек Орлов. Такое же бодрое «шуршание» шло по всему караульному помещению, так что сменившейся смене пришлось еще полчаса посидеть в курилке. Процесс сдачи мог затянуться еще сильнее, но во главе сменяемого караула был целый капитан, а сменявшего – всего лишь сержант. Включив «административный ресурс», Малина успел завершить службу аккурат к ужину.

Вымотанный, но счастливый караул сложил автоматы и снаряжение в ротной «оружейке», и с чистой совестью пошел в столовую. После ужина и до самого отбоя чистили оружие. Стрельба в карауле, к счастью, не случилась, и надо было лишь убрать капельки конденсата с деталей автомата, а потом нанести тонкий слой ружейного масла. Времени на это требовалось немного, но по негласному молчаливому уговору решили пропустить вечернюю прогулку и поверку.

С прогулкой получилось, а вот с поверкой ожидаемо сорвалось. Окинув взглядом редкий строй первого взвода, старшина рявкнул на Петренко:

- Что у вас там, товарищ сержант, одни инвалиды безрукие в караул заступали? За два часа несчастный автомат почистить не могут? Быстро всех в строй!

Так и завершилась первая караульная эпопея курсанта Попова. Впереди было еще много-много часов, проведенных за четыре года во внутренних и гарнизонных караулах, вплоть до последнего, в который традиционно заступали «почти лейтенанты» на так называемой «золотой неделе», между последним государственным экзаменом и торжественным выпуском.

От печали до радости – всего лишь дыхание, от печали до радости – рукой подать (песня)

В расположении роты после обеда жизнь бурлила и била ключом – шел парково-хозяйственный день. И какой! Была не просто суббота, была последняя суббота июля. Сессия осталась за плечами, в понедельник начинался август, и именно первое августа стояло точкой отсчета в наших отпускных билетах. Заветные листочки бумаги лежали аккуратной стопкой на столе ротной канцелярии. Они ждали нас, манили свободой от армейской рутины. Все было в этих небольших листочках, заполненных каллиграфическим почерком внештатного ротного писаря: дом родной, мама, друзья и подруги, и много-много всего замечательного.

Мы уже вкусили отпускные прелести в феврале, вкусили, но не насытились – всего-то две недели, а если еще и дорогу вычесть, совсем грустно получилось. Теперь же намечался целый месяц отдыха, но между нами и заветным ничегонеделанием грозно возвышался майор Казакевич, в канцелярии которого и скучали отпускные билеты.

Для Казакевича наш отпуск был головной болью. С одной стороны, майору теперь не надо торчать на службе от подъема до отбоя, но с другой… Сотня молодых, озабоченных самцов в самом расцвете сил, предоставленная самим себе, вне всякого контроля со стороны ротного командования. Отчебучить за месяц могут что угодно, а неприятные слова пойдут в адрес майора Казакевича: не воспитал, не научил, не предупредил, пустил на самотек, ну и так далее. Командование училища нужные формулировки найдет, а если вдруг затруднится, то политотдел с удовольствием подскажет.

Вот, например, в зимнем отпуске, курсант первого взвода, «в составе группы и в состоянии алкогольного опьянения» принял активное участие в избиении гражданского лица. Но «гражданским» лицо было только по одежде, а в реальности оказалось целым полковником и на высокой должности. Замять дело не удалось, теперь уже бывший курсант «присел на нары», а Казакевичу прилетел строгий выговор «за слабую воспитательную работу». А теперь – целый месяц свободы… Поэтому, в попытке воздействия на неокрепшие юные умы, всю прошедшую неделю майор мучил себя и роту постоянными построениями, собраниями и беседами.

Очередной строчкой в подготовке к отпуску числился парково-хозяйственный день в последнюю субботу июля – заключительная попытка замучить молодые организмы настолько, чтобы сил на глупости не осталось хотя бы по дороге домой. Но, молодость на то и молодость, чтобы не обращать внимания на временные трудности на пути к большим радостям. Пока майор, мучимый не вовремя разыгравшейся язвой желудка и летней жарой, пытался выжить в душной канцелярии, рота с воодушевлением драила казарменные помещения. Повсюду пенилась мыльная вода, шоркали по полам щетки-тряпки, и скрипели, выковыривая грязь из самых укромных закутков, кусочки стекла. Полуголые люди бодро сновали по коридорам, умывальникам и туалетам, двигали туда-сюда кровати и шкафы, и вывешивались в окна в попытках дотянуться до самых дальних уголков старых деревянных рам.

Во всем этом рукотворном хаосе было лишь два уголка внешнего спокойствия. Один из них возвышался гордым утесом над стихией хозработ в виде дневального по роте – курсанта Попова. Отдав долг Родине с тряпкой в руках почти бессонной ночью, выжив во время утреннего явления в казарме майора Казакевича и прорвавшись через столовский бардак ужина, завтрака и обеда, Сережа Попов теперь заслуженно отдыхал, стоя «на тумбочке» и отрешенно созерцая творящееся вокруг.

Наряд спокойно катился к своему завершению, в суете парко-хозяйственного дня никому и дела не было до дневального. Ни командиру роты, ни взводным, ни старшине. Даже дежурный по роте, младший сержант Губин затерялся где-то в глубинах казармы. К смене наряда территория, порученная дневальным, усилиями роты будет блестеть, как главные принадлежности у кота, и из всех дел останется только сдать штык-нож, сейчас бесполезно болтающийся на поясном ремне. А потом можно будет наконец-то скинуть надоевшие за сутки сапоги, развесить для просушки пропотевшие портянки и хоть чуть-чуть подремать на спортгородке под окнами казармы в ожидании построения на ужин.

Но не было спокойствия и умиротворения в душе дневального – гнела его и мучила «тройка» по физической подготовке – единственная в курсантской зачетке по итогам летней сессии. Собственно, в зачетной книжке оценки пока не было, и в зачетной ведомости слово «удовлетворительно» майор Емельянов написал только карандашом, давая Попову последний шанс на исправление. Вот только «исправиться» курсант не мог, и виноват в этом был зловредный гимнастический конь. Нет, «мешком» Попов, конечно, не был, и упражнения, выносимые на сессию, успешно сдал. Пусть и не все на «отлично», но сдал, и, если бы не конь…

Коня Попов перепрыгнуть не мог. Боялся полета и подсознательно сдерживал последний толчок ногами в подкидную доску, раз за разом врезаясь животом в коричневый дерматиновый торец. Майор Емельянов пожимал плечами, давал еще одну попытку, но количество упорно не желало переходить в качество. Самое обидное, что весь взвод летал через коня без всяких проблем, даже «карандаши», ростом ниже Попова на целую голову.

Сначала, зимой, когда только начинали прыгать, над Серегой смеялись:

- Поп, ты за что коняшку насилуешь? Поп, кобыла у тебя скоро родит, женится придется! Хорошо ты устроился, Поп, регулярная половая жизнь, хоть и с конем! – как могли изощрялись взводные остряки. Попов скрипел зубами, но крыть было нечем, гимнастический снаряд оставался неприступным.

Весной пытались помочь. Кто-то подробно объяснял технику прыжка, кто-то показывал образцовый полет на практике, но пользы что от первых, что от вторых было мало – ноги Попова при толчке оставались «ватными» и конь вздрагивал от очередного тяжелого удара курсантским телом.

Летом начали ругать. Сначала сержанты, не особенно стесняясь в выражениях. А накануне, перед заступлением в наряд, озабоченность спортивными успехами Сереги выразил и командир взвода капитан Малина. Дело было в том, что «неуд» за коня позволял оценить физическую подготовку курсанта Попова только на «трояк». Это прискорбное обстоятельство выводило означенного товарища из стройных рядов отличников и хорошистов, и напрямую влияло на учебные показатели взвода, а значит, и на успешность в службе самого капитана Малины. Если бы Серега схлопотал парочку удовлетворительных оценок по другим предметам сессии, от него бы, конечно, отстали, но единственная «тройка» не оставляла шансов на снисхождение.

- Тренируйтесь, товарищ Попов, - завершил свое наставление капитан Малина, - Пока не сдадите физподготовку на «хорошо», в отпуск не поедете.

Удар с отсрочкой отпуска был не просто «под дых», а скорее – прямо между ног. Опыт недолгой курсантской жизни уже позволял Попову предвидеть дальнейшее невеселое развитие событий. Сегодня, в субботу вечером, на два дня раньше срока, уедут записные отличники, будущие обладатели красных дипломов. Это совсем не обидно, таких в роте всего четверо. Но, в воскресенье для проверки, заключительного инструктажа и выдачи отпускных билетов построят тех, кто сдал сессию без «троек». После обеда они на месяц покинут казарму, и в этих стройных рядах мог бы находится и курсант Попов. Мог бы, если бы перепрыгнул проклятущего коня… Ну, скажите пожалуйста, глубокоуважаемые составители наставления по физической подготовке, за каким чертом танкисту сигать через бревно, обитое дерматином? Ушла кавалерия в прошлое, на все Вооруженные силы единственный конный полк, и тот для киносъемок! Нет, давай, прыгай, а если не перепрыгнешь, фига тебе с маслом, а не заслуженный отдых.

Глубоко вздохнул дневальный Попов, и сменил опорную ногу. Субботний отъезд «хорошистов» можно было пережить. В конце концов, все справедливо, не смог сдать на «четыре» и «пять» – потерял и право на «досрочное убытие» в отпуск, тут спорить сложно. Но в понедельник, первого августа, домой поедут курсанты, не сумевшие на зачетах и экзаменах подняться выше «государственной оценки». Из казармы уйдут даже те, кто все без исключения предметы сдал на «дохлые» троечки. И будут радоваться жизни, в то время как Серега, с единственной потенциальной «тройкой» побредет в пустой спортзал общаться с ненавистным конем.

Конечно, рано или поздно капитан Малина махнет на Попова рукой – не оправдали вы надежд командования, товарищ курсант. Отдаст отпускной билет, произнесет дежурное напутствие и отправит на выход из казармы. Только произойти это может и второго, и третьего, и даже четвертого августа. Вот тебе и неделя отпуска коту под хвост…

И как бы в насмешку над страданиями Сереги, в пяти метрах от опостылевшей за сутки тумбочки дневального, начал собираться второй островок отрешенности от казарменно-хозяйственной суеты – те самые четверо отличников. Отпуск у них начинался, как и у всех, первого августа, но, в качестве примера и поощрения, майор Казакевич вместе с отпускным билетом выдавал и две увольнительные записки: на сегодня и завтра.

Счастливчики старались не слишком афишировать свою радость, но она все равно пробивалась наружу. И взглядами, которые отпускники украдкой бросали на свое отражение в большом зеркале с сакраментальной надписью «Заправься!», и суетливыми движениями, которыми в сотый раз поправлялись отглаженные галстуки и брюки.

Курсанты, снующие по казарме, тоже пытались не замечать «великолепную четверку». Не из неприязни, нет. Отличники были настоящие, не «дутые», и не «позвоночные». Но красовались они в кителях с уже пришитыми двумя золотистыми полосками на рукаве. Первое августа, это ведь не только начало отпуска, но и переход в новое качество. Четвертый курс неделю назад выпустился в войска лейтенантами, и согласно незыблемому, вечному закону, все оставшиеся в стенах училища сделали шаг по неосязаемой, но вполне реальной иерархической лестнице. Третий курс стал четвертым, второй – третьим, а мы, наконец-то, вторым. Вторым, парни, а это вам не шухры-мухры! Мы терпели и ждали этого момента целый год! Солидность и уверенность в себе – вот что такое второй курс! Теперь в училище есть и те, кто младше нас. Вот-вот, скорее всего в понедельник, выйдет приказ начальника о зачислении абитуриентов. И начнется для них все то, что мы пережили год назад на курсе молодого бойца. Держитесь, ребята! А мы гордо поедем в отпуск с двумя полосками под нарукавным шевроном.

Каждый уже многократно представил себя на месте уезжавших, и чтобы лишний раз не травить душу, все старались сосредоточиться на текущих делах. Но у Попова текущим делом было торчать у тумбочки дневального, и не замечать уже построившихся в шеренгу отпускников он просто не мог. Тем более, что стрелки настенных часов щелкнули, показав «шестнадцать ноль-ноль», и из ротной канцелярии вышел майор Казакевич. Попову пришлось слегка отодвинуться от тумбочки, на которую он украдкой опирался, одернуть полы хэбэшного кителя и придать лицу выражение крайней ответственности.

Еще сильнее напряглись отпускники-отличники. Характер командира роты за год изучили все, а его въедливость стала притчей во языцех. Вроде бы все проверено-перепроверено, но Казакевич при желании мог докопаться и до столба, причем строго в рамках уставов, рекомендаций и наставлений. А уж если майора мучил приступ язвы желудка…

Судя по выражению лица командира роты, язва снова творила свое черное дело, но Казакевич понимал огромную воспитательную роль поощрения отличной учебы, а потому ограничился стандартным осмотром внешнего вида и проверкой документов. Последним штрихом стала проверка рубашек. Дело в том, что не так давно в приказ министра обороны, который определял правила ношения военной формы одежды, внесли изменения, разрешавшие рядовому и сержантскому составу вне строя рубашку без кителя. Нововведение было радостно встречено широкими массами, ведь теперь можно в летнюю жару скинуть плотный полушерстяной китель, оставшись в легкой хлопчатобумажной рубашке.

Как всегда в жизни, в бочке меда находилась ложечка дегтя. На рубашке положены погоны, а выданные первому курсу солдатские рубашки вместо погон имели на плечах только их имитацию – маленькие тряпочные хлястики на пуговицах. Требовалась рубашка офицерского образца, с тренчиками для крепления. Рубашки пришлось покупать, и проблема была не столько в цене, сколько в моментально образовавшемся дефиците. Эту проблему киоск Военторга со временем преодолел, но не исчезла другая – курсантских погон с креплением для рубашки не было, их просто не существовало в природе. Фабрики легкой промышленности, работавшие на армию, получили образцы, фонды и лимиты только в счет плана следующего года.

Но, голь на выдумки хитра. В ход пошли погоны на рубашку для прапорщиков и сверхсрочников. У такого погона было сплошное зеленое поле, как и требовал приказ министра. Оставалось приклеить вдоль краев желтые полоски, нарезанные из тесьмы сержантского галуна, и погон становился курсантским. Последним штрихом шла буковка «К» из желтого поливинилхлорида, которая аккуратно срезалась лезвием безопасной бритвы со старого пришивного погона, и тоже наклеивалась на самоделку. Для такой работы требовались «прямые» руки и свободное время, и далеко не у всех выходил качественный продукт. Кроме того, народные умельцы покусились на святое – стали использовать в качестве основы погоны старшего офицерского состава. Мало того, что поле такого погона по узору и оттенку ткани отличалось от погона прапорщика, так еще и красные просветы чуть-чуть выглядывали из-под желтого галуна, что и придавало изделию особый шик.

Майор Казакевич корявые и «неправильные» погоны запретил категорически, изымая их раз и навсегда с одновременной наградой в виде двух внеочередных нарядов – по наряду за каждый погон. А потому приказал кители снять, дабы убедиться в качестве такого важного элемента парадно-выходной формы. Отличники быстро разоблачились, порадовав командирский взгляд аккуратными и правильно закрепленными погонами. Придраться было не к чему, и Казакевич уже собирался приступить к торжественной процедуре выдачи отпускных билетов, но заметил у стоявшего на правом фланге Рифата Шамсутдинова завернувшийся внутрь уголок клапана нагрудного кармана рубашки.

Шамс был любимчиком ротного. Не в том смысле, что Рифат пресмыкался перед начальством, а потому что при отличной учебе не допускал даже намеков на нарушение воинской дисциплины, чем похвастаться мог далеко не каждый. И вот теперь, заметив такой мелкий недочет в образцово-показательном внешнем виде, Казакевич решил своей рукой, по-отечески, поправить загнувшийся уголок. Клапан встал на место, но карман показался майору слишком тяжелым.

- Что у вас там, товарищ Шамсутдинов? – мягко поинтересовался ротный.

Шамс онемел, а щеки буквально полыхнули огнем. Краснота начала разливаться по всему лицу, и даже Попов, не самый большой специалист в работе с личным составом, понял, что дело серьезное. Казакевич плотоядно улыбнулся, и аккуратно, двумя пальцами, извлек из подозрительного кармана один за другим два 5,45-мм патрона. Не гильзы, а именно патроны с целыми, не пробитыми капсюлями.

Попов едва удержался от удивленного присвиста – вот так Шамс! Два боевых патрона! На кой ляд они ему понадобились? Ладно бы винтовочные, они хотя бы охотникам нужны. Да и спрятал тоже надежнее некуда, молодец просто. А ведь хищение оружия и боеприпасов – это уголовная статья, которую всего два дня назад смаковал Казакевич на общем собрании роты.

Майор продолжал улыбаться, глядя на Шамса, который стал уже не красным, а почти фиолетовым. Лоб покрылся крупными каплями пота. Губы подрагивали, но выговорить курсант ничего не мог, уставившись на патроны в руке ротного.

Повисла напряженная пауза. Оставшиеся три отличника оцепенели, уже представляя тотальный досмотр как содержимого карманов, так и чемоданов, стоявших рядом. Даже Попов, не имевший к происходящему прямого отношения, почувствовал себя неуютно, тем более что Казакевич бросил беглый взгляд и на него, убирая находку в карман брюк.

Спрятав патроны, майор перестал улыбаться и коротко приказал:

- Шамсутдинов – в канцелярию!

Шамс очнулся, суетливо подхватил чемодан и почти побежал по центральному проходу в противоположный конец казармы. Командир роты о чем-то размышлял еще секунд десять, глядя вслед удалявшемуся курсанту, потом перевел взгляд на застывших отличников, усмехнулся, и достал из внутреннего кармана сложенные пополам отпускные билеты. Молча раздал и резко скомандовал:

- Напра-ВО! На выход шагом марш!

Еще не веря тому, что так легко отделались, отпускники четко выполнили поворот, забрали чемоданы, и неслышными тенями прошелестели мимо Попова к дверям. Казакевич еще раз внимательно посмотрел на застывшего в строевой стойке дневального и медленно пошел в сторону канцелярии. Серега выдохнул и вновь обрел способность соображать.

Ситуация была трагикомическая, но очень скользкая. Если командир роты доложит о произошедшем, то Шамса вместо отпуска ждет минимум гауптвахта. Максимум – это отчисление, и затем тоже гауптвахта, только в камере подследственных, а дальше, как суд решит. Перспектива крайне печальная, и Попов даже передернул плечами, представив, в каком состоянии сейчас находится Шамс. Но, скорее всего, Казакевич, во-первых, не захочет «вешать» на роту такое сверхсерьезное нарушение, как хищение боеприпасов, а во-вторых, банально пожалеет несчастного Шамсутдинова. Но тут возникала еще одна опасность – в роте сто пар глаз и ушей, в том числе, нештатных информаторов как политического, так и особого отдела. Кто они, и сколько их, знали только кураторы «стукачей». Если информация о патронах дойдет до командования училища обходным путем, то несдобровать уже самому командиру роты. Можно с должностью попрощаться, а то и отправиться поднимать народное хозяйство без выходного пособия и почти заслуженной пенсии.

На этом фоне собственная неприятность с гимнастическим конем показалась Попову уже не столь катастрофичной, но долго размышлять по этому поводу не получилось. Затренькал телефон, и трубка бодрым голосом капитана Малины приказала:

- Так, Попов. Быстро нашел Губина. Он вместо тебя становится на тумбочку, а ты – бегом в спортзал, если вообще в отпуск хочешь. Все.

Дежурный по роте особой радости от приказа Малины, конечно, не испытал:

- Да вы все охренели, что ли? Ночью даже задремать не получилось, утром ротный отодрал, как того Бобика, до обеда всего два часа отдыхал, думал хоть сейчас чуть-чуть оттянусь. Только с вами, долбоклюями, покоя никогда не будет. Сначала этот дебил усвистал на «вышку», теперь еще и ты уйдешь коня иметь. А я тут за вас стой, люлей огребай.

Дебилом Женька поименовал второго дневального, пытавшегося в этот момент пересдать высшую математику. Попов пожал плечами:

- Я-то что? Малина вызывает.

- Если бы ты полгода не сношал коня, а прыгал через него, он бы тебя и не вызвал, - ворчал Губин, располагаясь возле тумбочки, - Давай только быстро, одна нога здесь, другая там. Как я вообще без дневальных могу службу нести? Разорваться, что ли?

Из казармы Попов, конечно, выбежал, но на улице резвости поубавил. Ничего хорошего очередная встреча с проклятым конем не несла. В глубине души Серега уже смирился с задержкой отпуска, и попыток перепрыгнуть гимнастическую лошадь даже не планировал.

- Может, ногу подвернуть? – спросил Попов сам себя и даже немного похромал для тренировки. Получилось убедительно, но Малина, как оказалось, расположился в теньке у бассейна, а не в самом спортзале, и перейти на ковыляние Серега просто не успел, капитан окликнул его раньше.

Рядом с Малиной стоял и майор Емельянов – мастер спорта по самбо, рукопашному бою и наверное, чему-то еще. По летней жаре и положению преподавателя физической подготовки был он с голым торсом, в зеленых атласных спортивных трусах и кроссовках на босу ногу. Попов обреченно перешел на строевой шаг и вскинул руку к козырьку фуражки:

- Товарищ майор, разрешите обратиться к товарищу капитану!

Емельянов кивнул, и Серега развернулся к Малине:

- Товарищ капитан, курсант Попов…

- Вольно, - усмехнулся Малина, не дослушав, и продолжил, улыбаясь в пышные черные усы, - Как у нас с конем?

Серега потупился, разглядывая блестящие носки хромовых сапог командира взвода.

- Понятно, - хмыкнул капитан, - никак. Голову подними. Отпуск-то в опасности.

- Так точно, товарищ капитан.

- Еще бы не точно. Хорошо хоть командир взвода есть, которому не все равно, как вы учитесь. И преподаватели, которые идут ему навстречу.

Попов замер. Неужели?

Емельянов сложил мощные руки на загорелой груди:

- В общем, так, товарищ курсант. В понедельник на спортгородок приедет самосвал с асфальтом для ремонта дорожек. Сам себя асфальт разбросать не сможет. Если есть желание, то в десять утра первого августа вы в обнимку с совковой лопатой ждете меня на спортгородке. Если желания нет, то конь в вашем распоряжении до семнадцати часов сегодня. В семнадцать тридцать я сдаю зачетную ведомость в учебный отдел.

Еще бы у Попова не было желания! Желания хоть отбавляй, от желания даже горло мгновенно пересохло. Только и сумел выдавить:

- Так точно, товарищ майор!

- Что, так точно?

- С лопатой в понедельник!

Емельянов пожал плечами:

- Ну, если так, хорошо.

- Спасибо, товарищ майор!

- Командиру взвода спасибо скажи. И собой займись, тебе еще три года физо сдавать. Асфальт не каждый день привозят.

Малина на благодарности времени не оставил:

- Раз все решили – бегом к месту службы!

В казарму Попов теперь и в самом деле бежал, подгоняемый ощущением горы, упавшей с плеч. Попадись сейчас на пути тот самый конь, наверное, смог бы перепрыгнуть и без подкидной доски, на одной эйфории. Правда, до понедельника придется сидеть в казарме, но по крайней мере, теперь виден рубеж, за которым все-таки настанет отпуск. Отпуск!

В расположении роты все было по-прежнему, за одним исключением – на паркете центрального прохода в поте лица трудился Шамс. Проход именовался центральным, но в реальности проходил вдоль одной из стен казармы, от Ленинской комнаты до ротной канцелярии, и отделялся от спального помещения прямоугольными колоннами. В «спальне», рассчитанной на сто одноярусных кроватей, на полу лежала обычная крашеная доска, а вот центральный проход был украшен паркетом.

Паркет покрывался так называемой «тамбовской краской», которая маскировала паркетные дощечки под красное дерево. Сверху, для защиты и блеска наносилась восковая мастика. Рота строилась на центральном проходе несколько раз в день, затаптывая пол, и одной из обязанностей внутреннего наряда было периодическое натирание паркета до зеркального состояния. В качестве специального инструмента использовалась так называемая «машка» – парочка танковых траков с длинной ручкой из толстой арматуры. С нижней стороны к тракам проволокой крепились прочные жесткие щетки, которые и натирали мастику. Конструкция получилась тяжелая, но эффективная, как в плане прямого использования, так и для попутной силовой тренировки курсантов.

Со временем, несмотря на усилия внутреннего наряда, мастика собирала грязь. Паркет становился все темнее и темнее, а потому примерно раз в полгода его приходилось циклевать, соскребая старую мастику и краску. Циклевальной машины в училище не было, а потому в качестве обдирочного инструмента использовали добытые из паркового металлолома стальные кольца танковых фрикционов.

Честно говоря, работенка была так себе. Для прочного захвата руки приходилось заводить внутрь кольца, а там шли зубцы, врезавшиеся в кожу. Приходилось или терпеть, или обматывать фрикцион тряпками. Чистка же шла либо на коленях, либо с выставленной в зенит пятой точкой. Наконец, и сам процесс срезания затвердевшей мастики требовал усилий.

На очистку центрального прохода обычно выделялся целый взвод, и уходило на процедуру три-четыре часа. Но перед отпуском Казакевич решил паркет не циклевать. Как только рота покинет казарму, спецкоманда курсантов начнет косметический ремонт. Чтобы работать в августе, добровольцы с разрешения командования сдали сессию досрочно, в июне, и в июле отправились в отпуск. Послезавтра они приедут, начнут белить потолки и красить стены, неизбежно заляпают все полы, и никакого смысла в чистке паркета сейчас не было.

Однако, пока Попов бегал в спортзал, обстановка резко изменилась. В самом начале центрального прохода, почти у тумбочки дневального, на коленях стоял Шамсутдинов. Вместо великолепия парадно-выходной формы теперь на нем были только синие «семейные» трусы. По багровым щекам Шамса бежали слезы, капая с подбородка на пол. Поминутно шмыгая носом, курсант с крайним ожесточением строгал паркет. Стружка непрерывно летела из-под стального кольца, прилипая к ногам работника, и перед ним уже образовалась полоса бело-розового чистого дерева в полметра шириной. Правда, за спиной страдальца было еще минимум двадцать пять погонных метров работы.

Губин от тумбочки изумленно взирал на трудовой подвиг Шамса, и даже не сразу обратил внимание на вошедшего в казарму Попова.

- Слышь, Поп, за что ему так прилетело? Он же домой должен ехать?

Серега уже хотел начать эпическую историю о патронах, но вовремя прикусил язык:

- Сам спроси.

- Да он не говорит, - махнул рукой Губин, - Только сопит и паркет хреначит. Ты же тут стоял, что было-то?

- Казак что-то неположенное у него нашел, - начал выкручиваться Попов, - Я на телефон как раз отвлекся, не видел.

- Твою мать, - разочарованно почесал затылок младший сержант, - Я думал, что ты знаешь. Ладно, че Малина хотел?

Серега вкратце рассказал. Губин засмеялся и хлопнул подчиненного по плечу:

- Ну и зашибись, Поп. Разомнешься с лопатой, зато домой вовремя поедешь.

- Ага. После троечников.

- Сам виноват. Я же тебе сто раз показывал, как прыгать надо, а ты трусишь. Давай на тумбу. И не залети напоследок, а то Шамсу помощники не помешают.

Помощники не понадобились. К смене наряда Шамсутдинов, не останавливаясь, прошел фрикционом треть центрального прохода. На время вечерней поверки старшина выгнал неутомимого работника передохнуть, и рота еле уместилась в четыре шеренги на неочищенной половине. После отбоя ритмичное шорканье возобновилось уже в синем полумраке дежурного освещения. Под этот звук Попов и заснул.

В воскресенье утром рота построилась на паркете, покрытом свежей отполированной мастикой. Как поведал в приватном разговоре дневальный, Шамс работал до четырех часов утра. Его отпускной билет лежал у дежурного по роте. Наскоро ополоснувшись холодной водой в умывальнике, в половине пятого Шамсутдинов покинул роту, и, наверное, сильно удивил дежурного по училищу, проходя через первое КПП. До вокзала он, вероятно, добирался пешком, ведь троллейбусы еще не ходили. Впрочем, об этой части своей одиссеи Шамс никому потом не рассказывал.

Как и планировалось, в воскресенье уехали «хорошисты». В понедельник, после последнего завтрака на первом курсе, было назначено построение «троечников», но каптер «лопатной» каптерки, Витя Соколков, вошел в Серегино положение, оторвался от выглаживания «парадки», и снабдил Попова лучшей лопатой из всех возможных.

Долгий жаркий день вокруг кучи горячего асфальта в компании таких же «физкультурников» обошелся Сереге первым в жизни тепловым ударом. Уйти вечером из почти пустой казармы курсант так и не смог, хотя отпускной билет уже лежал в кармане: дико болела голова и одолевали приступы тошноты.

Лишь ранним утром второго августа, Попов, не торопясь спустился по ступенькам к выходу из казармы, бросил взгляд на черневшие свежим асфальтом дорожки спортивного городка, и через восхитительную прохладную свежесть направился в сторону КПП, все более ускоряя шаг. В отпуск, наконец-то, в отпуск…

Соловьи, соловьи, не будите солдат, пусть солдаты немного поспят (песня)

- Толя-а-ан! Гога-а! Гога, идрит твою через коромысло! Где ты там? Вылазь живее! – смена торчала перед входом на второй пост уже две минуты, а часового все еще не было видно. Обычно, любой нормальный курсант начинал маяться около ворот склада минут за десять-пятнадцать до смены, и процесс, если поблизости не наблюдалось какое-либо начальство, занимал считанные секунды. Если же действовать приходилось по уставу, с обходом и осмотром поста, смена затягивалась лишь на пару дополнительных минут.

Все дело было в особенности второго поста второго внутреннего караула. Часовой здесь охранял склад ГСМ текущего довольствия, который размещался в углу парка боевых машин танкового батальона обеспечения учебного процесса и был совсем небольшим. Забор из «колючки» окружал только территорию склада. Внешним ограждением с двух сторон была невысокая кирпичная стена парка, а от остальной территории пост отделяла колючая живая изгородь. Тропинка часового проходила вокруг склада между кустами живой изгороди и забором из колючей проволоки.

По сравнению с первым постом второй считался «отстойным». Часовой первого поста бродил по всему парку боевых машин, а жизнь здесь начинала бурлить еще до рассвета. Прекращалось же движение иногда далеко за полночь. Поскучать надо было пару-тройку часов самой глухой ночью, но и тогда можно ходить и рассматривать боевые машины, оставленные на открытых площадках. Днем и охранять-то было нечего – все хранилища вскрыты. Стой себе на вышке, свысока взирая на парковую суету. Если застоялся – есть где размять ноги, территория парка внушительная, главное – не угодить под гусеницы.

Бывали на первом посту и трагикомические происшествия. Еще зимой на первом курсе, одно замерзшее тело по фамилии Мазитов, а по прозвищу – Мазилка, решило погреться у выхлопной трубы «восьмидесятки». В машине заводская гарантийная бригада при участии зампотеха роты долго настраивала какое-то оборудование и газотурбинный двигатель работал на «малом газу». Рассекатель на выхлопной трубе, который направляет отработавшие газы вверх и в стороны, был снят, и горячий поток бил напрямую, уже растопив снежную корку на плите паркового покрытия.

На этот овал чистого бетона и пристроился часовой, повернувшись спиной к выхлопной трубе. Но, овчинный тулуп, как известно работает изолятором в обе стороны, задерживая как холод, так и тепло. Пытаясь согреться побыстрее, Мазилка начал пятиться, и в конце концов, почти уперся спиной в выхлоп. И в тот момент, когда блаженное тепло наконец-то начало проникать под тулуп к курсантскому телу, грохнул выстрел.

Часовой окаменел в испуге, не понимая, кто стреляет и зачем, и тут же бахнул второй выстрел, и сразу же еще – теперь дуплетом. Парк замер и только руководивший ремонтом танка зампотех первой роты понял, что случилось – от высокой температуры начал воспламеняться порох в патронах. Вытолкнув замершего в ступоре Мазилку из газовой струи, капитан, по сути, совершил нападение на часового, но этим же действием прекратил стрельбу.

К счастью, в инциденте пострадали только автоматный «рожок» и тулуп. Магазин восстановлению не подлежал, и его стоимость была удержана в десятикратном размере из денежного довольствия курсанта. Посеченный пулями и кусками пластмассы тулуп зашили силами виновника, а сами пули, кувыркаясь, смогли долететь только до стены ближайшего бокса. Помимо материального ущерба, Мазилка понес и моральный, отсидев пять суток на гауптвахте.

Про этот замечательный случай и вспомнил Попов, стоя на границе второго поста. Ничего подобного на складе горюче-смазочных материалов не происходило. Маршрут часового был короткий, путь по периметру самым медленным шагом и с остановками занимал не более десяти минут. Живая изгородь полностью скрывала происходящее в парке, а караульную вышку на посту не установили, потому как днем, при вскрытом хранилище, часовой должен был находиться перед входом на склад, «не допуская проноса на его территорию курительно-зажигательных принадлежностей».

Однако, на календаре краснело воскресенье и склад не открывали. Торчать перед воротами часовому необязательно, но на часы-то он должен был смотреть! Кто-кто, а уж именно Гогин, отмаявшись два часа на жаре, должен быть кровно заинтересован в скорейшей смене. Тем более, в воскресенье. Предпоследнее воскресенье июля. Последний караул на третьем курсе. Через неделю – церемония торжественного выпуска молодых лейтенантов, а через две – отпуск, в который мы поедем уже с четырьмя золотыми полосками на кителях. Но до этого прекрасного момента еще надо прожить пятнадцать дней, сдать два зачета и один экзамен, и в конце концов, завершить без происшествий службу в текущем внутреннем карауле.

Воскресный день службе вполне способствовал, хотя и донимал душной, влажной жарой. Хранилища закрыты, посторонних в парке нет. Никто не тревожил караул. Дежурного по батальону обеспечения разморило настолько, что проверку несения службы капитан провел дистанционно, приказав принести караульную ведомость в «дежурку». Повезло и лично курсанту Попову. Вместо медленного прожаривания на посту, Серега в этот раз стажировался в роли первого разводящего, и оставалось ему всего два путешествия со сменой постов, не считая текущего.

И вот – на тебе. Куда-то запропал и даже не отзывается часовой. Попов вздохнул и побрел по песчаной дорожке искать Гогина. Караульные, зевая и матерясь вполголоса, потащились следом. За ближайшим поворотом охраняемого периметра никого не было, и Серега прошел дальше, попав на «задний двор» второго поста – достаточно широкое пространство между «колючкой» и двухметровым забором из белого силикатного кирпича. У забора, сидя прямо на траве и опираясь спиной на кирпичную стену, поджав одну ногу и вытянув другую, сладко спал Гога. Судя по всему, Толик присел на пару минут в тень, и мозг тут же выключился.

Картина была знакомая. Попов и сам проходил через такое, и повидал немало. Да в этом же, втором карауле, где Серега обычно стоял на третьем посту, чего только не было. Например, замечательный случай произошел зимой на первом курсе.

Третий пост тянулся длинной унылой кишкой между двух заборов из колючей проволоки, и обнимал две из четырех сторон склада артиллерийского вооружения училища. Еще две стороны склада защищал пост номер четыре. Оба поста были скучными, а ночью еще и жуткими.

Скукота была в монотонном движении по узкой тропинке от одного фонаря до другого. Триста двадцать шагов вдоль одной стороны, сто пятьдесят три вдоль другой, потом поворот и обратно – сто пятьдесят три плюс триста двадцать. Кроме стены леса за внешней проволокой, смотреть было не на что. Днем службу полагалось нести на караульной вышке, но подъем на пятиметровую высоту впечатлений не добавлял – все та же стена деревьев вокруг и серые крыши наполовину закопанных в землю хранилищ.

Ночью на посту первокурсникам было не столько скучно, сколько страшно. Лес зловеще шумел на ветру, наверняка что-то скрывая в мрачной глубине. Когда смена уходила, оставляя часового один на один с лесной темнотой, гораздо сильнее верилось не в каких-то неведомых злоумышленников, жаждущих посягнуть на охраняемый объект или оружие часового, а во всякую жуткую чертовщину: леших, оборотней и вурдалаков. В эти ночные часы Попов остро жалел, что начитался в свое время всякой мистики – от готических рассказов Алексея Константиновича Толстого до татарской сказки про Шурале.

Единственным способом скрасить ночные часы была встреча часовых на границе поста. Такое схождение, как известно, «является грубейшим нарушением Устава гарнизонной и караульной службы», но до караульного помещения было далеко, а тропинка для проверяющего только одна. Часовые при необходимости успевали разбежаться задолго до того, как их могли разглядеть, особенно ночью. О том, что склад, набитый разными стреляющими и взрывающимися штуками во время дружеского общения часовых оставался без охраны, нарушителям устава как-то не приходило в голову.

И вот, дружески болтая, Попов и часовой четвертого поста, Андрюха Медведев, чуть не проспали время смены. Спохватились за десять минут и торопливо разошлись, каждый в свою сторону. Торопиться в тулупе и разношенных валенках по заснеженной тропинке было непросто, и когда Серега добрался до ближнего к воротам угла, смена уже входила на пост. Разводящим, как обычно, был Женька Губин.

Внешние ворота склада, через которые заходила смена, находились на посту Медведева, но его почему-то не было, хотя идти Андрюхе надо было на сто пятьдесят три шага меньше, чем Попову. Губин, надеясь на быструю смену, шинель не надел, ежился в одном «пэша» и долго ждать не захотел.

- Где этот тормоз ходит?! Поп! Где он?

Серега в этот момент помогал надеть тулуп своему сменщику:

- Десять минут назад его видел.

- Сошлись на дальнем углу? – констатировал разводящий.

- Нет, - с готовностью соврал Попов, - просто видел.

- Ага, конечно, - не поверил Губин, - хоть мне-то лапшу не вешай. Ну, где он тормозит?! Пошли навстречу!

Смена побрела по тропинке. Разводящий, без шинели и в сапогах, сразу оторвался метров на пять, бодро повернул за угол внутреннего ограждения, и тут застыл, как вкопанный. В следующую секунду сорвал с плеча автомат и присел на тропинке, одновременно щелкнув предохранителем.

- Смена, ко мне! Оружие – к бою! – голос Губина моментально осип.

Пригнувшись, Попов и Костя Котенко, который и должен был менять Медведя, перебежали к разводящему, плюхнувшись по обе стороны от тропинки в снег. Выставив автомат перед собой, Серега приподнял голову, пытаясь разглядеть злоумышленников, но на посту было тихо и пустынно. Лишь на тропинке, протоптанной часовыми, метрах в двадцати, под фонарем, темнело человеческое тело.

Помедлив с минуту, Губин наконец решил действовать:

- Попов, давай за мной! Кот, прикрывай нас!

Серега выбрался на тропинку и осторожно пошел за разводящим, постоянно оглядываясь вокруг. Ночная тишина по-прежнему царила в окружающем мире, лишь снег поскрипывал под ногами. Путь до места происшествия много времени не занял, и выглянув из-за спины Губина, Попов с ужасом убедился, что на тропинке лежит именно Медведев. Лица не было видно, но постовой тулуп и отлетевший при падении в сторону автомат сомнений не оставляли.

- Твою мать! – выругался Губин, - По любому, покойник. Да как так-то?!

- Крови не видно. Может сердце? Не тормози, Джон, надо его в караулку тащить, может еще спасем!

- Давай! – вышел из ступора разводящий, - Перевернем на спину!

Вдвоем они перевернули Медведева, и тут-то Губин выдал такую матерную тираду и на такой громкости, что согнал с веток всех окрестных ворон, снегирей и синиц. Андрюха спал, как сурок, и даже слегка похрапывал. Как сам Медведь потом объяснял, промежуток времени от расставания с Поповым, до того момента, как его начал трясти Губин, просто исчез из памяти. Вот только что разговаривал с Серегой, и в следующее мгновение – уже разъяренный разводящий на фоне звездного неба.

Естественно, никто о происшествии командованию роты докладывать не стал, но Медведев надолго, до самого конца первого курса стал Тормозным Медведем или Медведем с тормозом.

Собственно, мгновенное засыпание не было чем-то выдающимся. Сам Попов как-то спал прямо на ходу. С поста не ушел, на землю не упал и автомат не потерял, но пройденный путь не помнил совершенно, и стрелки на часах волшебным образом перепрыгнули на двадцать минут вперед. А уж как всех «повеселил» в одном из первых караулов Макс Горюнов!

Начиналось все рутинно. В три часа ночи Губин менял часового, которым и был Горюнов. Взяв, как положено, оружие в положение «на ремень», Максим четко доложил разводящему:

- За время несения службы происшествий не случилось, за исключением – проследовала колонна пехоты и техники в направлении на северо-запад.

Улыбка на лице часового отсутствовала, но разводящий решил, что курсант «прикалывается»:

- Ладно, Макс, хорош. Пошли, время идет!

И вот тут часовой шепотом добавил:

- Тихо. Меняй, как положено. Там комбат в спортивном костюме на ветке сидит, наблюдает.

Глаза часового были открыты, и Губин потом признавался, что в этот момент ему стало очень неуютно – похоже, что у курсанта «чердак протек», а ведь у него в руках заряженный автомат. К счастью, Макс вздрогнул, и вопросительно посмотрел на Рыбина:

- А чего стоим?

Разводящий выдохнул, и увел смену с поста. Вопросов Горюнову, пока он был с оружием, не задавали, а уже в караульном помещении попросили объяснить про колонну техники и комбата на дереве. Макс посмотрел на собеседников удивленными глазами, и послал по известному адресу:

- Ничего такого я не говорил. Все было как обычно.

Можно было бы списать на «прикол», придуманный самим Губиным, но ведь он был не один, и свидетели хором подтвердили, что все так и было: колонна техники и комбат-наблюдатель. Максим им так и не поверил, а «консилиум» решил, что скорее всего Горюнов спал с открытыми глазами.

Так что, выпадение из действительности Гогина не было чем-то необычным. «Сдавать» его, конечно, тоже никто не собирался:

- Толян! Хорош дрыхнуть!

Гога продолжал спать. Из приоткрытого рта на ворот «хэбчика» стекала тонкая струйка слюны. Попов уже собирался как следует двинуть нарушителя устава кулаком в плечо, но в голову неожиданно пришла, как показалось в тот момент, удачная мысль. Свое оружие Толик почему-то не обнял, а прислонил к стене на расстоянии вытянутой руки.

Попов аккуратно взял автомат. Гога шевельнулся, пилотка упала с его головы в траву, но Толян так и не проснулся. Серега тихо отошел назад. Смена поняла замысел предстоящего розыгрыша и также тихо, почти на цыпочках, последовала за разводящим.

Вообще, подшутить над сослуживцем почиталось святым делом, и розыгрыши в роте бывали довольно жесткими. Стандартный набор шуток, вроде связывания между собой штанин галифе или протягивания нитки под простыней, быстро исчерпался, потому ценился эксклюзив. Например, братья Филькины как-то сложили в постель Диме Каверину все «блины» от штанги, которые нашлись в спортивном уголке. Сетка кровати едва выдержала этот груз, прогнувшись почти до пола. Дима, обладавший совсем не богатырским сложением, откинув после отбоя одеяло и обнаружив «подарок», минут пятнадцать под хохот казармы таскал «блины» обратно в спортуголок, а потом еще полчаса, изрыгая нецензурные проклятия, искал Филькиных. Предвидя подобное развитие событий, братья закрылись в каптерке и выбрались далеко за полночь, когда Дима точно уснул. Утром праведный гнев жертвы розыгрыша изрядно иссяк, и обошлось без драки.

Шутка с хищением оружия была не просто жесткой, она была жестокой, и к тому же шла вразрез со всеми требованиями Устава гарнизонной и караульной службы. Это Попов осознал позже, а здесь и сейчас идея показалась очень остроумной. Серега воткнул автомат штыком в землю посреди живой изгороди, и только теперь растолкал спящего друга.

Толик вздрогнул, широко раскрыв еще затуманенные сном глаза, вытер тыльной стороной ладони слюну, надел пилотку и потянулся рукой к тому месту, где раньше стоял автомат. Пальцы скользнули по шершавому кирпичу и взгляд Гогина тут же стал осмысленным. Он быстро оглянулся по сторонам и вскочил на ноги. Еще раз осмотрелся, уже совершенно безумными глазами. Потом вдруг подпрыгнул, зацепился руками за верх кирпичной стенки и несколько секунд разглядывал пустырь за забором. Спрыгнул обратно и начал лихорадочно озираться, переступая ногами, словно не зная, куда бежать.

- Ты чего, Толян? – делано удивился Попов, - Пошли уже.

Руки Гогина начали дрожать, и он еле выдавил из себя:

- Автомат…

- Чего, автомат? – продолжал игру Серега, - Доставай, куда ты его спрятал, да пойдем. Еще первый пост менять.

- Я… я…, - теперь и голос Гоги задрожал, - Я не… я не прятал. Он… Тут он. Стоял. Здесь. Вот. Вот здесь…

Пришла очередь Попова округлить глаза:

- Да ты че? Точно? Может, забыл, куда поставил?

- Да как забыл?! – Гога почти плакал, - Я присел-то на секунду перед вашим приходом! Я же не спал, просто чуть-чуть глаза прикрыл, чего мне автомат прятать?! Тут он был!

Серега суетливо оглянулся по сторонам, изображая панику, и пожал плечами:

- Не видно. Ты давай, Толян, ищи. Я пока первый пост поменяю.

Оставив нового часового в помощь несчастному Гоге, Попов ушел менять первый пост, а когда через пять минут вернулся, то увидел совершенно сломленного судьбой человека. Гогин брел по тропинке, опустив плечи и сложив руки за спиной, словно уже шел под конвоем. По бледному лицу Толика читалось, что он успел мысленно пройти все дальнейшие этапы своей несчастливой судьбы: безуспешные поиски автомата, доклад командованию, арест, камера подследственных, заседание гарнизонного военного суда, отец и мать с заплаканными глазами в зале, безуспешные попытки адвоката хоть как-то смягчить вину, и наконец, суровый приговор.

Серега почувствовал первые угрызения совести – шутка получалась слишком жестокой. Кроме того, она приобретала и характер наказания – вот что бывает с теми, кто спит на посту. Со стороны офицеров роты, ну или даже сержантов, такой ход выглядел бы вполне оправданно, хотя и полностью противоречил уставам. Но Попов-то внутри себя морального права на некую назидательность совсем не ощущал. Не ощущал потому, что и сам не раз засыпал во время несения службы. И именно Толик Гогин, застав как-то Серегу в таком неподобающем положении, разбудил, и, понятное дело, никому ничего не сказал. Да и вообще, сколько раз Гога за три прошедших года помогал и выручал. Попову стало совсем стыдно.

- Толик! Вон твой автомат. В кустах. Извини.

Для Гогина это было помилованием на эшафоте. Он тут же схватил автомат, обнял его и чуть не поцеловал. Нервное потрясение было настолько сильным, что Гога не смог даже как следует обматерить присутствующих за дурацкий розыгрыш. Минуты две Толик вообще не мог сойти с места, дышал, как после марш-броска, глядя в одну точку безумными глазами, и прижимал к себе дрожащими руками оружие.

Вот в этот момент Попову стало по-настоящему страшно. На почве такой сильной радости могла ведь у Гогина и «крыша поехать». А в руках автомат, а в магазине тридцать патронов… Но, к счастью, взгляд Толика вновь приобрел осмысленность. Гога помотал головой, передернул плечами и взял оружие «на ремень». Оглядел застывшую смену, фыркнул:

- Ну, вы, блин! Ну и…, - но не смог подобрать подходящего слова, махнул рукой и встал на свое место за караульным первого поста:

- Мы идем или еще какие-то проблемы? Жара достала.

Вечером, после смены караула и возвращения в училище, перед вечерней поверкой, Попов поймал Гогина в умывальнике и без лишних свидетелей попытался извиниться. Толик его сбивчивую речь прервал в самом начале:

- А ну его на хрен, Серый, всякую фигню вспоминать. Было и было, проехали. Козел, ты, конечно, но и я не лучше. Забыли? – и протянул ладонь.

- Забыли! – облегченно выдохнул Попов и ударил ладонью по ладони товарища.

В «лихие девяностые» в одну несчастную ночь часового на втором посту убили. Кто-то очень хорошо знал «особенности» службы именно здесь. Выждал момент, перелез через внешнюю стену и ударил присевшего «на секунду» часового камнем по голове. Забрал оружие, боеприпасы, и был таков. Смена через полчаса обнаружила труп. Преступление так и осталось нераскрытым…

От героев былых времен не осталось порой имен (песня)

- Водитель, стой!

«Пятьдесятпятка» клюнула носом, и послушно замерла в небольшой лощинке около двух берез, стуча двигателем на малых оборотах. Толик Гогин, торчавший в командирском люке, еще раз вгляделся в опушку березовой рощи, тянувшейся слева от танка. Опустился на сиденье, и через окуляры командирского прибора прошел четырехкратно увеличенным взглядом от края леса по недалекому гребню низкого холма, на пологом склоне которого и стоял танк. Тишина и спокойствие царили в окружающем мире. И на березовой опушке, и на гребне поросшего редкими кустами холма, и за гребнем, видимо, тоже. От этой тишины, и просто показного спокойствия природы, Толику было тревожно, и очень нехорошо.

Тревожно, потому что был курсант Гогин командиром дозорного танка, и позади него «на расстоянии зрительной связи и поддержки огнем», в таком же тревожном ожидании застыла головная походная застава из двух танков и БМП. А еще дальше пыхтела двигателями целая танковая рота, безопасность которой и обеспечивал сейчас дозорный танк.

Чтобы выполнить эту многотрудную задачу, Гога должен был обнаружить «врагов», вот только противник так себя и не обозначил, хотя точно был где-то там, за гребнем холма. Такая же танковая рота с приданным мотострелковым взводом. Вполне реальные десять танков и три боевых машины пехоты, потому что, в отличие от большинства занятий, где противник только обозначался, со вчерашнего дня на тактическом поле шло двухстороннее учение, завершавшее третий курс. Пыль должна подниматься к небесам при движении такого количества танков, но горизонт синел бирюзой, отчего и было Толику нехорошо и тягостно.

Для организации учения курсантскую роту разделили на две «танковые». Из первого и второго взводов сформировали «северных», а из третьего и четвертого – «южных». Технику получили в батальоне обеспечения учебного процесса. Машины, назначенные для занятий, давно «морально устарели»: Т-55, Т-62 и БМП-1 покашливали двигателями, поскрипывали коробками передач, и давно утратили способность выбрасывать смерть из тронутых ржавчиной пушечных стволов, но тактику «старички» тянули еще бодро.

Механики-водители остались штатные, закрепленные за машинами солдаты-срочники. Остальными членами экипажа – командиром, наводчиком и заряжающим назначили курсантов. Из всех четверых реально действовали двое: солдат управлял танком, а командир по внутренней связи управлял солдатом. Назначенные командирами взводов дополнительно руководили взводами, ну и курсант, ставший на время ротным, «рулил» всей ротой.

Наводчики и заряжающие катались пассажирами. Наводчикам было нечем стрелять, а заряжающим – нечего заряжать. Другое дело, что после каждого учебного этапа полагалась смена ролей. Бездельник-заряжающий перебирался на командирское сиденье, входил в радиосеть и принимал на себя заботы командира. Отработавший же свое бывший командир теперь расслаблялся на откидной сидушке заряжающего. Потом наступала очередь наводчика командовать. Бессменно работал только механик-водитель.

Десять танков роты забрали в экипажи тридцать человек. Еще шестеро играли роль командиров и наводчиков трех боевых машин пехоты. Курсанты, оставшиеся вне экипажей, в количестве шестнадцати душ были назначены изображать пехоту, и полезли располагаться в десантные отделения БМП.

Выбор в экипажи не был случайным и бесконтрольным. С одной стороны, в ротном учении присутствовал рутинный учебный момент – «оценить навыки в управлении подразделением на поле боя», полученные курсантами за три года. С этой точки зрения было все равно, кто будет выступать в роли командиров. Но, с другой стороны, «двухсторонка» несла элемент игровой, азартный, и особенно ее первый этап – встречный бой. Каждая из сторон хотела победить, и преподаватели тактики, солидные полковники и подполковники, как дети во время дворовой игры в «войнушку», страстно желали обставить друг друга. Тем более, что главным посредником на учении выступал начальник кафедры тактики, и преподавателям совсем не хотелось ударить в грязь лицом. Проблема состояла в том, что вмешиваться в действия курсантов можно было только в самом крайнем случае, а любые подсказки и вовсе исключались. Значит, «кадры решают все», и туповатый троечник во главе роты мог легко утопить репутацию солидного «препода».

Поэтому, проработавший с нашим взводом два года подполковник Шарий, не глядя сунул в карман комбинезона составленный заранее список экипажей, и занялся расстановкой кандидатов лично. Командиром роты на первый этап был сразу и безоговорочно назначен Макс Горюнов, последние два года неизменно получавший «автоматом» зачеты по тактике.

- Должен справиться! – заявил Максу подполковник, с ходу отметая возможные сомнения и попытки самоотвода новоиспеченного ротного, - Все ты знаешь и все умеешь! Отработаешь на первом этапе, потом можешь отдыхать в «пехоте», там думать не надо.

В выборе командира головной походной заставы Шарий колебался между Поповым и Гогиным. Пятерка по тактике была у обоих, и подполковник решил довериться случаю. Фамилия Попова шла по алфавиту первой, и Шарий назначил Серегу командиром взвода:

- Что делать, ты знаешь, сто раз на занятиях отрабатывали. А ты, Гогин, будешь у Попова командиром дозорного танка. Как ты справишься, так и ГПЗ отработает, а потом и вся рота. Смотри в оба!

С остальными было проще – подполковник согласился с составленным списком, отправив в пехоту самых безнадежных. Потом экипажи принимали машины, настраивали связь, затем старшина привез из училища обед, и только к вечеру преподаватели развели новоиспеченные роты по разные стороны полигона для подготовки к «бою».

Готовились и до ужина, и после: оценка обстановки, уяснение задачи, принятие решения, и так далее, все, как предписывает Боевой устав Сухопутных войск. А кроме того, выпуск Боевого листка, и уже в сумерках, обязательное комсомольское собрание.

Короткую летнюю ночь курсанты провели, прикорнув кто где смог внутри и снаружи боевых машин. Механиков-водителей увезли спать в батальон обеспечения. Преподаватели домой не поехали, заночевав в бронетранспортере группы управления.

Ясное июньское утро обещало жаркий день, но на рассвете еще было прохладно. В утренней свежести рота вытянулась в походную колонну, потом прямо на броне позавтракала, и в восемь тридцать взвод Попова пошел по назначенному маршруту, выбросив вперед дозорный танк.

По предварительным расчетам, сделанным прошлым вечером, встреча с «противником» должна была произойти в районе березовой рощи на высоте Пологая. Поэтому Гогин сейчас и всматривался в близкий горизонт, выискивая клубы пыли из-под гусениц чужих танков. Но горизонт был по-прежнему чист. В наушниках шлемофона зашуршало, и пробился чуть измененный эфиром голос Попова:

- Сокол-111, я – Сокол-10, прием.

Гога снова встал в люке, и продолжая разглядывать склон холма, ответил:

- Я – Сокол-111. Противника не наблюдаю, прием.

Попов чуть замешкался, и в радиообмен на правах командира роты вклинился Горюнов:

- Сокол-111, я – Сокол-1. Выезжай за рощу на холм, не держи коробочки. Я – Сокол-1, прием.

Гога попытался возразить:

- Сокол-1, я там как на ладони буду. Прием.

- Сокол-111, я – Сокол-1. Вперед, вперед! Не стой! Займи гребень, а то мы будем, как на ладони! Я – Сокол-1, прием.

Гогин пожал плечами, хотя его все равно никто не видел:

- Сокол-1, я – Сокол-111, понял.

Солдат, сидевший за рычагами дозорного танка, эфир тоже слышал, а потому, не дожидаясь команды, тронул машину вперед. Попов видел, как дозорный танк чуть задержался на гребне, и исчез за холмом. Прошло еще минуты три и Гога снова доложил:

- Сокол-10, я – Сокол-111, вышел к развилке дорог. Противника не наблюдаю. Я – Сокол-111, прием.

Взвод Попова в этот момент проезжал мимо рощи. Серега еще раз посмотрел на карту, и пожал плечами – либо «враги» где-то застряли, либо они там время перепутали. Гога продолжал ехать, и вслед за ним головная походная застава забралась на гребень холма, откуда учебное поле просматривалось на пару-тройку километров вплоть до следующей возвышенности, на которой одиноко торчал ориентир – плоская мельница из крашеной фанеры. Противник как в воду канул.

Попов оглянулся. Ротная колонна – чадящая пыльная серо-зеленая гусеница, уже добралась головой до опушки рощи. И в этот момент березняк вдруг ожил. Закачались деревья, затрещал кустарник, окутанный клубами выхлопных газов, и лес вытолкнул из себя линию из десятка боевых машин. Хищно вытянув длинные пушечные стволы, целая рота «южных» катилась в боевом порядке на моментально застывшую нашу колонну.

Эфир взорвался в наушниках. Макс еще успел скомандовать:

- Противник – слева! – а слова «К бою!» уже потонули в перекрывающем друг друга гвалте.

Часть машин в колонне вроде бы начала разворачиваться влево, навстречу атакующим, кто-то начал вручную крутить башню, но времени на реакцию было слишком мало. Боевая линия противника за пару минут вышла на расстояние пистолетного выстрела, чуть не упершись пушками в наши танки, и в эфир наконец прорвалась команда посредника:

- Всем – стой!

Повторить пришлось раз пять, прежде чем остановилось все и вся. Поднятая пыль начала медленно оседать, и только тогда Шарий скомандовал «своей» роте:

- Всем – глуши! Командиры – ко мне!

Бронетранспортер управления, на котором находился преподаватель, шел в колонне замыкающим. Попову вместе с командирами танков до него было бежать и бежать. Бежать и лихорадочно соображать – где мы ошиблись? Все делали так, как и отработали на карте еще вчерашним вечером. Роща условно находилась на нашей территории, осматривать ее не предполагалось. Да и как туда мог попасть противник, если колонна строилась с шести до восьми, и рощу было видно с исходного рубежа? Объехал ее враг справа, так что мы и не заметили? Но для такого маневра надо выйти за пределы тактического поля и проехать через танковую директрису, а это запрещено. Да и пыль! Пыль от десятка танков не спрячешь!

Около бронетранспортера управления застыла шеренга командиров с Горюновым на правом фланге. Вдоль строя, как тигр в тесной клетке, взад-вперед вышагивал Шарий, хлеща по голенищу пыльного сапога сорванной веткой. Попов собирался было обратиться по всей форме, но подполковник слушать не стал, раздраженно махнул веткой в сторону командиров:

- Становись в строй!

Горюнов подвинулся вправо, и Серега втиснулся на положенное ему место командира первого взвода. Теперь не хватало только Гогина, ему бежать надо было добрых километра три, полноценный кросс, а лучшим бегуном взвода Толик точно не был. Чем дольше ждали Гогу, тем мрачнее становился Шарий, и тем сильнее он хлестал свой сапог. Назревала гроза с громом и молниями, но разразиться ей так и не пришлось, и все благодаря Гогину. Пока он бежал, к месту построения подъехал еще один бронетранспортер, на броне которого сидел начальник кафедры тактики, полковник и кандидат военных наук, Ким Виталий Николаевич. В курсантском просторечии и ученая степень, и инициалы сокращенно складывались в КВН.

Так что пришлось Шарию вместо разноса командовать «Смирно!» и рапортовать собственному начальству. КВН спрыгнул с бронетранспортера, снял солнцезащитные очки, принял рапорт, и разрешил стоять вольно. Потом повернулся к строю, оглядел его внимательно и покачал седеющей головой:

- Вот так, товарищи курсанты, может погибнуть целое подразделение, не сделав даже выстрела по противнику. Вы все, и ваши временные подчиненные, либо сгорели в своих машинах, либо попали в плен, что, часто, хуже, чем смерть. Командир роты, если бы остался жив и миновал пленения, подлежал бы суду военного трибунала. В наших условиях, вместо трибунала, придется, видимо, ограничиться двойкой. Как самому ротному, так и командирам походного охранения. Так, товарищ подполковник?

Шарий откашлялся:

- Товарищ полковник, разрешите вопрос?

- Слушаю.

- Каким образом противник попал в рощу, если по условиям учения, он должен был двигаться нам навстречу?

- А вот мы сейчас выясним, - спокойно ответил Ким, кивнув в сторону ближайшего танка, из-за которого выходил подполковник Кононов, куратор роты «южных», - Объясните, Владимир Семенович, Петру Анатольевичу, как ваши танки оказались в роще.

Кононов хитро улыбнулся:

- Пока «северные» сны смотрели, мы чуть-чуть подсуетились, и использовали ночное время по предназначению.

Шарий побагровел и выронил прутик:

- Есть же план учения, утвержденный начальником кафедры!

Кононов пожал плечами:

- Есть план, а есть военная хитрость.

- Это не хитрость, а жульничество!

- Выбирайте выражения, товарищ подполковник!

- Так я самое мягкое и выбрал! – диким быком взревел Шарий, и начальник кафедры был вынужден вмешаться в назревавшую перепалку:

- Товарищи офицеры! Не забывайте о присутствии подчиненных! Владимир Семенович, идея о размещении танков в роще ночью ваша, или курсантов?

Кононов замялся, но был вынужден признать:

- Моя.

Ким развел руками:

- То есть, вы сознательно нарушили план учения и вмешались в действия обучаемых. Это недопустимо. Здесь разбираться не будем, а эпизод необходимо переиграть согласно плану. Владимир Семенович, Петр Анатольевич, уводите роты на исходные рубежи, о готовности к движению доложить мне. Начало нового движения по моей команде. Неудовлетворительные оценки курсантам отменяю. Действуйте.

На повторный выход к исходным рубежам ушло больше часа. Солнце забиралось по небосклону все выше, нагревая и танковую броню, и черные комбинезоны. Пот уже проложил грязные тонкие дорожки на запыленных физиономиях, а настоящая жара еще и не начиналась. Шарий укатил на бронетранспортере по вызову КВНа, и курсанты постепенно перебрались из душного стального нутра боевых машин в тень, которую пока еще отбрасывали эти машины. Многие даже задремали, ночной сон был слишком коротким.

Незапланированный отдых прервало появление капитана Малины, который привез из училища на дежурном Камазе два больших металлических термоса с чистой холодной водой. Сразу образовалась очередь страждущих с пустыми флягами, и капитан был вынужден ввести жесткий лимит на выдачу живительной влаги. Термоса опустели в аккурат к возвращению Шария. Жадно осушив кружку воды из неприкосновенного запаса, предусмотрительно созданного Малиной, подполковник поправил запыленную полевую фуражку, и скомандовал построение командиров.

Пройдясь вдоль застывшей в примятой траве шеренги, Шарий негромко, но отчетливо сказал:

- Второй ошибки быть не должно. Это и в ваших, и в моих интересах. Командир роты, головной походной заставы и дозорного танка – те же. Все. Через пять минут начинаем движение. По машинам!

Пыль от движения противника Гогин опять не увидел, поэтому на максимальной скорости проскочил мимо злополучной рощи и сразу вылетел на гребень высоты Пологой. Остановился и тут же обнаружил походное охранение «южных» – три танка и боевая машина пехоты тихим ходом крались в ложбинке между двумя гребнями по болотному мелколесью, оставив в стороне проселок. Болотце не позволяло идти по одной колее, и машины двигались с небольшим уступом вправо, оставляя гусеницами в торфе глубокие следы, моментально заполняемые водой. Механики-водители и двигатели работали на пределе, зато в воздухе не было даже намеков на пыль.

Особого времени на раздумья у Гоги не было – до края болотца врагам оставалось метров триста, а потом они выберутся из лощины и займут гребень высоты, с которого могут «вести огонь» и по головной походной заставе, и по ротной колонне, расстояние позволяет. Если, по мнению посредников, «попадут», то это сразу минус три танка. А если им и второй «залп» засчитают, то все – мы проиграли. Подойдут основные силы, развернутся с фланга, и «добьют» оставшихся.

- Водитель, десять метров вперед и вправо, ямку видишь?

- Да.

- Вперед!

Пока танк «устраивался» в небольшой промоине, Гогин коротко доложил обстановку и подытожил:

- Вступаю в бой!

В свою очередь, Попов, как и было условлено заранее, ушел с дороги вправо, вниз по склону Пологой. Прикрываясь ее гребнем, взвод развернулся в боевую линию, и начал охватывать левый фланг противника, которого Серега пока что не видел. Под гусеницами оказался сухой суглинок, поросший полынью, и танки сразу же окутала густая пыль.

Гогу посредники «подбили» почти сразу, но так как «стрелял» он с места, и противника обнаружил первым, головной заставе «врага» списали танк и БМП. Командир роты «южных», встретив сопротивление на гребне высоты и увидев столбы пыли на своем левом фланге, решил, что его обходят главные силы северных и развернулся всей ротой им навстречу. Поэтому, когда Попов перевалил через гребень Пологой, то просто обомлел – на него катилась, как любят выражаться журналисты, стальная лавина. Семь танков против двух. Взвод был моментально «уничтожен», танки остановили, и Серега вылез из командирского люка. Сел на башне, сдвинул шлемофон, подставляя мокрый лоб слабому ветерку, и досмотрел спектакль из первого ряда.

«Уничтожив» танки Попова, рота противника подставила фланг основным силам «северных» и уже не успела перестроиться. Горюнов обстановку оценил правильно, свою роту развернул своевременно, и по мнению посредников, выиграл бой с минимальными потерями.

На разборе первого этапа Шарий едва сдерживал довольную улыбку, но дифирамбы петь не стал, ограничившись лаконичным:

- Вот теперь – молодцы. Отработали на «пятерки». Южные проиграли «встречку», поэтому, сейчас они переходят к обороне, а мы – наступаем. Командиры меняются по плану, сорок минут на подготовку решения и боевой приказ. Личному составу разрешаю перекурить и оправиться.

Пока вновь назначенные командиры корпели с карандашами над картами, Попов и Гогин устроились на травке в тени Гогиного танка. Серега с наслаждением выдул почти половину фляги и толкнул соседа локтем в бок:

- Ты понял, Толян, что это было? До меня только сейчас дошло. Вот мы с тобой – молодцы. Все сделали правильно, как учили, оказались умнее, чем враги, и в конце концов, победили. Только мы бы этой победы не увидели. В реальности я бы просто сгорел. Торчал бы вон там из черного люка обугленной черепушкой. Ты, кстати, тоже.

Гога невозмутимо пожал плечами:

- Наверное. Но задачу-то свою выполнили. Мы победили.

- Классно. Только я бы об этом уже не узнал. И орден «Красной Звезды», который бы мне посмертно выписали, в руках не подержал. Вон там, у березок, и закопали бы в братской могиле с остальными экипажами. Как в песне: а ты с закрытыми очами, спишь под фанерною звездой, блин.

Толик зевнул:

- Не парь мне мозги. Че ты разнылся-то? В конце третьего года дошло, на кого учишься? Напиши рапорт на отчисление.

Попов поерзал, пытаясь поудобнее устроится спиной на танковом катке, и еще раз отхлебнул воды из фляжки:

- Не. Три года – коту под хвост? Надо хотя бы закончить, а там посмотрим.

Гогин закрыл глаза:

- Тогда не доставай меня всякой фигней. Дай подремать. Да и на какой войне ты собрался ласты склеить? Из Афгана войска выводят. В Европе – разрядка и новое мышление. Мир, дружба, жвачка. С кем воевать-то?

- Так-то, да, - Серега тоже закрыл глаза, - Пойдем в народное хозяйство. Тракторист с дипломом о высшем образовании.

Толик не ответил, потому что уже спал. Над Поволжьем плыл июнь тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года.