Походный дневник

Глава 1

1

Винтовка. Шинель. Фуражка. Пара сапог. Белье. Очки. Блокнот. Карандаш. Вода.

Вроде все взял.

Март 1919г.

2

Деникину сопутствует удача. Я рад. Не думал, тем не менее, что у меня будет так мало времени вести дневниковые записи. К черту я его взял? Мне и писать-то не о ком.

Я очень сдружился с Серегой В. Ни с кем в этой стране я не играл в карты с бо́льшим удовольствием. Душу бы дьяволу продал (упаси Господь), чтоб с ним всю жизнь играть. Ну такой он парень душевный. Не могу я представить, чтоб на службе без него делал.

Но как начнет за сигаретой рассказывать про беременную жену…

Сентябрь 1919г.

3

Маршем стройным и железным

Мы отдавим пятки им!

Сроем яму большевизма

И Москву не отдадим!

Тихон придумал. Странный он, крестьянин этот. Все крепостные рады, что от хозяев избавились, так и пошли воевать за большевиков. Этот рассказывает: «Мою семью барин отпустил легко, когда время пришло крестьян отпущать. Я мальчонкой был, а все мне яблочки, груши разные, дети помещичьи передавали. Не было у нашей семьи такого, что крестьянин хозяина не любит, мать да отец бывшего своего барина любили. А сейчас без барина, он, видать, сгинул давно, царство небесное. Мне на воле-то жить каково было, эх, ребятушки, представить б вам, сынам дворянским. Я сюда не за усадьбы пришел гибнуть, не за дом мой (за мой дом и погибать-то стыдно). Я за Отчизну пришел погибать, за царя и веру».

Так и идет с нами, винтовка за спиной, фуражка набекрень, сочиняет, что видит. Но эти строчки про Москву мне понравились, записал. Потом, может, как до Кремля дойдем, с Площади зачитает на всю Россию свои строки, будет с Гумилевым стихами делится.

Октябрь 1919г.

4

Мы отступаем к Дону.

Декабрь 1919г.

5

Война продолжается, даже под Рождество Христово и Новый год. Досадно, конечно.

Не представляю, как сейчас на севере, сдается мне, вьюги, вихри снежные. На Дону-то хорошо, конечно, как и в Крыму, туда нас Врангель погнать хотел, вроде как. Я и не против, в самом деле.

Генералам виднее. Они планируют наступления, обороны, наше дело малое — повиноваться. Как не крути, ничто во мне не убьет веры в нашу победу, двоих у них нет: Бога и Отчизны. Бог, ясно, на нашей стороне; и воюют они за идею свою, за вождя своего, а не за Родину. Вот между нами и разница.

Январь 1920г.

6

Я ничего не понимаю.

Отступление за отступлением.

Все силы брошены на защиту, на оборону, но оборону прорывают.

Я сплю по два часа, порою меньше.

Деникин точно понимает, что он делает?

Февраль 1920г.

7

Деникин ни черта не понимает.

Право, надо молить Бога, чтобы Добровольческой армии сопутствовала удача. Я человек, не обученный тонкостям стратегии и планирования военных операций, но разве может талантливый полководец вроде Суворова, Румянцева, Скобелева, Шереметьева с Орла отступать к Черному морю? Я уже начал подозревать наших некоторых полковых в неверности идеям, за которые мы отдаемся в их распоряжение.

Но я не теряю самого главного — надежды.

Февраль 1920г.

8

Видно, Богу угодно, чтобы мы оставили некогда нашу, теперь уже проклятую землю.

Сергей умер. В его кителе нашел письмо от жены, содержания его не могу вспомнить дословно, но суть в том, что скоро ребеночек уже явится на свет. Несмотря на волю мужа, Елена (жена Сергея) ждет дочку, которая носила бы имя Екатерины. Родись мальчик, то его бы назвали Николай, как того и хотел мой сослуживец. А пока она в здравии и безопасности ждет мужа домой с победой и молится за него, прильнув всем телом к полу сельской церкви. Задача писать ответ Елене легла на меня; мне боязно, не повредят ли ребенку плохие новости. Но ведь не писать о смерти — преступление куда большее. На войне я уже позабыл про совесть, которая преследовала меня по пятам при прежней жизни, тут же я столкнулся со страхом и той самой позабытой совестью.

Те, кто остался в живых, включая меня, сейчас в Новороссийске. Скоро прибудут иностранные корабли и перебросят войска в Крым.

В те немногие часы, когда удавалось спать, на меня напало сонное предзнаменование: я с сослуживцами на трибунале, нас судят в Петрограде за измену и, что отрицать я не могу, за контрреволюционную борьбу. Мы не можем отрицать, что все это совершали добровольно и осознавая последствия, ноги даже выпрямились, я вскочил и крикнул вроде: «Мы защищали, Родину защищали, тем самым боролись с революцией».

Приговор. Ни виселица, ни расстрел. Сжигание на костре.

Бред это мой, ясно. На войне гражданской не такое увидишь и не такое приснится. Но этот сон, кусающие языки пламени меня теперь изнутри разъедают. Нет, не поеду в Крым. Эмиграция. Пока только она спасет.

Март 1920г.

9

Корабль в Италию послезавтра.

В Милане живет Monsieur Коношанский, друг моего отца. Он был у нас в гостях, и его приезды я всегда любил, как ничьи иные. Monsieur звал нашу семью в гости, но это было так давно, мы и он уже позабыли друг об друге. Не знаю, жив ли он еще, отец вот сейчас хворает.

Две дороги перед мною: ехать в Милан и жить с вечной тоской о скончавшейся России, либо здесь и сейчас зачеркнуть свое солдатское прошлое, прикинуться гражданским, а если придется, то и сумасшедшим, но вернуться к отцу, матери и сестре, что ждут сейчас моего возвращения.

Только пришло известие: Тихон бежал на север, зараженный тифом, вроде как. До соседней деревни только добежать смог и все, упал у дороги. Нет, воротиться нельзя. Завтра сожгу военную форму, оружие подарю здешнему мальчишке какому-нибудь, сяду на корабль и поеду в Италию.

Может, лучше во Францию? Все-таки языку учили, а из Итальянского я не вымолвлю и слова…

Март 1920г.

10

Сейчас проплываю у Константинополя. Большевики нас догнали, очень много людей погибло в давке, я слышал взрывы, громыхания.

Я молодо выгляжу, повезло. Мальчонку никто трогать не стал, хотя мне кажется, что им было бы все равно.

Март 1920г.

11

Нашел этот дневник, когда копался в старых вещах. Прослезился, честно слово.

Что ж, многое переменилось.

Monsieur Коношанский так же молод, каким был в моих воспоминаниях из детства. Он порекомендовал своих очень добрых и близких знакомых в Париже, в издательстве русской литературы, только во Франции. Я человек не богатый на слова; стихи, прозу почитать люблю, но своего не писал и едва смог бы. Критик или журналист из меня тоже никудышный. Но в типографии нужны были обыкновенные рабочие, туда я и направился, там и работаю до сей поры. Приятно слышать русскую речь на работе, там много людей с такой же судьбой, как моя.

Новости с Родины приходят не ясно как. Никаких причин к этому нет, но многому, что я вычитываю из столбцов газет или слышу от коллег, не верю. Не знаю, быть может, не хочется мне просто думать о плохом и мрачном, но новости я слушаю теперь краем уха и сразу же забываю.

С домом переписывался. Отец ушел в мир иной три года тому назад. Мать с сестрой Таней переехала в город, там начала работу учителем. Таня вышла замуж за некого Тимофея, старшего сержанта Красной армии. Будь отец жив, противился бы до последнего, но мы с матерью не гневаемся, я со свадьбой их поздравил и пожелал долгого совместного пути жизни.

Во Франции подтянул свой французский, местные весьма воспитаны и вежливы ко мне, даже когда не понимают до конца, что именно я хочу им сказать. Пьер, служивый из кабака, все обещался мне познакомить с одной madame, жду нашей встречи с трепетанием на душе.

Все же не хватает мне Пушкина перед сном; не хватает soins de la mère, надоедливой, но с таким трепетом вспоминаемой; не хватает вечно пьяного соседа-барина; не хватает всегда приезжающего со сладостями Коношанского; не хватает хрипло поющего Тихона и бросающего бубновый туз Сергея.

Сергей.

Как там жена его? Не по себе мне становится, когда вспоминаю о ней. Честное слово, состояние всё своё (и без того бедное) отдал б, чтобы Елене написать. Каково там сыну или дочери ее, Николаю или Екатерине? Может, нет никакого ребенка, может, растет здоровым и любознательным, растет, спрашивает: «А где папка мой?» А мама глаза воротит, слезы наворачиваются сразу, не может сказать, где папка. Сама не знает.

Письмо тогда я не отправил.

Теперь ни адреса, ни телефона. Знаю только, что Елена В., больше ничего, может она не В. уже давно. Жива ли?

Ноябрь 1929г.

12

Хм, а интересные у меня заметки вышли. Может, Александру, в газетку отдать?

Про себя говорил, мол, писать не умею. А вон, дневник, исписанный весь, и печатать не стыдно, тут стыдиться нечего.

Маленькая история белогвардейца его же словами. В Париже, видит бог, публика одобрит.

Январь 1930г.