Поединок №22. Ратша и Змееборец

Битва на Неве

Возможно, после поединка текст был переработан.

https://author.today/work/45059

Один за всех… и каждый за себя (Палитра крестоносного времени)

«Мы не одиноки в этом мире и что бы ни делали ради себя, мы, прежде всего, в ответе за происходящее с другими. Даже, когда один отвечает за всех, токаждый будет отвечать за себя перед Богом и людьми – один за всех и… каждый за себя, без всяких «но», «или» и«если»…». (Габриэль Оноре Марсель)

1. Красный на белом

Стылое утро поздней осени 1240 г,багряными отблесками восходящего солнца, робко коснулось выгоревшего Псковского посада. Заморозок накрепко сковал чёрно-серую от пепла и сажи землю и обугленные останки некогда крепкого и надёжного человеческого жилья. Седмицу назад здесь ещё слышался людской гомон и скрип телег, временами заглушаемый ржаньем лошадей да стонами раненых… Разбитое псковское войско возвращалось из-под Изборска, потеряв лучших и самых опытных воинов: немногие живыми добрались до родных стен. У которых теперь стоял тот же враг, что одержал недавнюю победу… Враг православной веры и исконного славянского уклада, называющий всякого русского схизматиком или еретиком, для них же победителями уготован был или костер, или прозрение в истинной вере, исходящей от далёкого и неведомого католического Папы.

Подмога так и не шла, а надежды на помощь новгородцев оставалось всё меньше и меньше. Злопамятными оказались хозяева и правители Великого Новгорода – припомнили непокорным псковитянам отказ от подчинения своей воле… Даже вторжение бело-чёрного иноземного воинства, внезапно нагрянувшего с запада, не образумило северных властолюбцев, а падение Изборска и осада Пскова да возведение подневольными руками Копорье не заставили оглянуться на ставшего беззащитным строптивого соседа. А тем временем Тевтонский орден беспрепятственнодвигался на восток, теперь нацелившись и на сам Великий Новгород.

Красный солнечный диск продолжал своё восходящее движение, и наконец его лучи достигли стен Крома – внутреннего города, наследного обиталища князей, самой старой и надёжной крепости Пскова, напитав их багрянцем утреннего света… От чего-то казавшимся теперь цветом богатого княжеского плаща или цветом свежей, дымящейся на морозе, крови. Красным на инеисто-белом…

Нет, большой снег ещё не выпал, но широкие улицы, ведущие к Крому через Окольный град и Застенье, вдруг наполнились грязно-белой лавиной, неудержимо стремящейся вперед. Временами скрываясь за облаками пара от дыхания тысяч людей и лошадей, по Великой, Кузнечной и Новгородской двигались колонны иноземного войска: пешие едва поспевали за конными. Тысячи чёрных крестов на белом фоне плащей и щитов, стягов и флажков на копьях стаями хищных птиц надвигались на стены псковской цитадели… Время от времени крестоносные плащи рыцарей крыльями взмывали по сторонам, обнажая белые ливонские котты с красным мечом, увенчанным такого же цвета мальтийским крестом, на груди: красные на белом…

А тевтонские доброхоты, ведая слабость и малочисленность псковского ополчения, неспособность того к открытой битве с орденскими рыцарями, а может из желания досадить Новгороду, отворили врата Крома… «Не замай теперь наше кровное, новогородцы… Под латинянами сытней и целее будем. А, где спать легли – там и отчина, где кусок жирнее – там и родина…» - так думали и тем жили тайные союзники тевтонцев. И река крестоносного воинства хлынула внутрь, заполнив своими рядами всё пространство площади перед Троицким собором.

Два одноцветных потока людей ударились друг о друга: белые рубахи, наскоро вооружившихся, но не успевших одеться и вздеть броню, защитников крепости и белые плащи крестоносцев. С жутким, скрежещущим звоном сталь громыхнула о сталь…

- Gott mit uns!

Держитесь, братие…

- Frem! Korset og Tro!

Господи, спасии сохрани!Pro Christi Gloria!Не сдавайтесь, воины! Tod aller Ketzer!Люди, за крест и веру стойте до конца!

Воинские кличи и проклятия, словно заледенев в морозном воздухе, гулко столкнулись над человеческой массой и осколками звуков осыпались на головы сражающихся. А белое вмиг заалело пятнами свежей крови. Она была везде: на одежде, лицах, доспехах, стягах, оружии, руках, застила глаза… И низы выбеленных стен Троицкого собора превратились в неровное пурпурное полотно, опоясывающее храм по основанию, тёмно-красное на старой побелке… Повсюду тяжёлый запах смерти мешался со стойким духом пролитой крови, и эта смесь беспрепятственно оседала на грязную землю поверженного Пскова…

Уже к полудню крестоносцы одержали победу, сломив сопротивление псковитян: три десятка ополченцев оказались пленёнными, остальные пали в жестокой сече. И огонь шагнул в дома побеждённых, ненасытным своим языком пожирая плоть деревянных стен, а на их осиротевших порогах остались лишь мёртвые тела жён, матерей, дочерей и стариков отважных защитников. Через седмицу на реках окрёп лёд и захватчики двинули отряды разведчиков по всем окрестностям.

Отряд кнехтов-ливонцев, под предводительством Гуго Ранкиса, неспешно двигался вдоль стены чужого леса, раскинувшегося на небольшом отдалении от захваченного Пскова. Сам Гуго смотрел по сторонам спокойнее своих воинов — в той части Ливонии, откуда он был родом, леса не менее густы и величественны, так же бескрайни и полны тревожных тайн, потому сам вид леса и не пугал Ранкиса. Ливонец знал, что можно ожидать от него и чего опасаться, и это знание делало орденца готовым к любым неожиданностям.

От многих соплеменников Гуго отличался завидным упорством, которое очень часто оказывалось простым упрямством: только надев плащ крестоносца и опоясавшись мечом, уже через короткий срок он стал командиром сотни кнехтов, но на этом останавливаться не собирался и вскорости метил в командира всех ливонских пеших воинов. Приказы и поручения главенствующих лиц этого похода против схизматиков - ландмейстера Тевтонского ордена в Ливонии Андреаса фон Фельфена, сыновей датского короля Вальдемара Победоносного он всегда выполнял с крайним рвением и тщательностью, а епископа Германа Дерптского - с благоговением.

Но никто не знал, что причиной такой прыти Ранкиса являлась лишь жгучая зависть к положению и власти в Тевтонском Ордене, да и в самом войске, природных германцев. И от простого наёмника, и от последнего благородного рыцаря тевтона всегда веяло духом надменности и превосходства над остальными собратьями по Ордену, а в особенности, над негерманскими кнехтами. У тех и плащи были короткими, и котты – серыми, на которых знак некогда могущественных Меченосцев смотрелся блёклым, невыразительным пятном… Да, подчинённые почтительно звали Гуго «брат-главный сержант», но никогда не назовут «братом – рыцарем», ауж «благородным» и подавно…

Эта зависть и питала упрямое упорство Гуго:чтобы больше не завидовать, нужно иметь твёрдое право стоять с германцами рядом, если уж Господь отнял у ливонцев возможность стать равными им по положению и влиянию. Теперешний поворот судьбы, связавший его с крестовым походом, Гуго решил использовать сполна.

Потому Ранкис и не приказал возвращаться, когда солнце уже минуло зенит, веря, что в этой глуши есть ещё поселения русов, которых, по наставлению епископа Дерптского, во множестве нужно согнать во Псков для их же блага, для избавления от ереси и схизматических заблуждений. Ливонец оказался вознаграждён: звон колокола небольшой деревянной молельни подал ему весть, указывая путь к убежищу схизматиков. Селение русов оказалось немаленьким — с десяток дворов, но людей набралось чуть больше пяти десятков.

И свежий, чистый лесной снег окрасился красным… Гуго приказал умертвить пятерых мужчин разного возраста, оказавшихся особенно строптивыми – бородачи отказались покидать родные места, идти во Псков каяться епископу Герману в грехах, чтобы перейти в лоно истинной церкви. Дерзкие варвары убили арбалетчика да ещё и десятника покалечили. Этих русов, вооружённых лишь вилами, косами и цепом, обозлённые кнехты изрубили на куски, а отсечённые головы бросили на крыльцо молельни. Распалившись от неожиданного сопротивления, Гуго распорядилсяприрезать стариков и младенцев, напомнив своим воинам напутствие епископа Дерптского: «Душам стариков, с рождения погрязшим в варварском разврате и ереси, поздно нести свет истинной веры. Тщетно надеяться на их искреннее прозрение… Только смерть грешного тела освободит эти души от дьявольского влияния. Младенцы же уже заражены тлетворным смрадом схизмы, быстрая и милосердная смерть – единственное спасение для этих заблудших душ».

Про себя же Ранкис подумал, что поступил правильно, ведь старики и малые дети сделали бы ход отряда слишком медленным, — ливонцам надо было скорее отправляться в обратный путь, чтобы до темноты достичь Пскова, а зимой темнеет рано... И ещё был скот, столь нужный воинам, и припас, необходимый лошадям, то есть тем же воинам, потому что пеший крестоносец без зашиты конницы в этих краях, даже без усилий варваров, очень быстро может обратиться в крестоносца мёртвого.

Добыча вышла на славу… Но основным трофеем оказалась не полусотня запуганных варваров, безропотно бредущих в окружении воинов-наёмников, а один, точнее, три человека – священнослужитель русов в чёрных одеждах с медным крестом на груди, его жена и дочь…

Уходя, крестоносцы подожгли церковку и опустевшие дома. Порывистый ветер яростно закружил языки красного, безжалостного пламени, превращающего брёвна домовых стен в подобие белых костей неведомых лесных чудовищ, истончаемых огненным жаром, но победить не смог. Огонь, отражаясь от блестящего снега, от луж застывшей крови, от подмёрзших ветвей лесных деревьев, окрасил всю белёсую зимнюю округу в багровый цвет беды, смерти, гибельного несчастья.

2. Красный на чёрном

Оставив уставших и намёрзшихся за день кнехтов на ночлег в немногих, сохранившихся от пожара домах, а так же зимних палатках, расположенных вдоль крепостных стен, и выделив отряд ночной стражи, Гуго вместе с надёжными и верными ливонцами отправился ещё раз, теперь внимательнее и пристрастнее, взглянуть на пленников.

На площади ярко горели большие костры, лучами красного света рассекая черноту ночи, малиновые искры огненных исполинов лениво оседали на снег, давно превратившийся в грязь: красные, шипучие светлячки на чёрном слякотном покрове вымощённого пространства.

Дремотную и тягостную тишину то тут, то там прерывала разноязыкая перекличка часовых: германцы и датчане для охраны своего расположения выделили по два десятка пеших воинов в ночной караул. Когда перекличка затихала, за ней следовала негромкая перебранка караульных: делили скудную снедь, хмельное питьё и тёплую одежду. Пиво и брагу глотали поспешно, оглядываясь по сторонам, пьянство в карауле не одобрил бы ни рыцарь-офицер, ни, тем более, главный ревнитель веры, его преосвященство Герман Дерптский… Но за десять шагов от костра уже становилось холодно, а в обходах предстояло провести ближайшую половину зимней ночи.

Русы, жавшиеся друг к другу то ли от мороза, то ли от страха, плотной толпой стояли рядом с полуобгоревшим сараем: стены и двери пострадали не сильно, но половина крыши выгорела. Охранявшие их кнехты зло косились на молчаливо дрожащих иноземцев: наёмникам порядком надоела сегодняшняя служба – хотелось поскорее к теплу, к по - монашески скромному, но всё же горячему ужину. Пленников разделили на две неравные группы: первую отвели к постройкам у собора, а два оставшихся десятка выстроили у сарая. Здесь оказались священник схизматиков, полуголый парнишка и женщины, старавшиеся прикрыть того полами своей верхней одежды.

Служка по имени Губерт, помощник органиста предложил воинам разобрать женщин для развлечения и потехи. Странным человеком был этот служитель церкви: не носил орденских регалий, щеголял в чёрной монашеской рясе, надетой поверх крестьянского тулупа, а его длинный, костистый, вечно торчащий из под опущенного куколя, нос по-собачьи, на расстоянии чуял поживу, хмельное или возможность повеселиться за чужой счёт

- Наш духовный отец, да будут дни его долгими, проповедует, что пользоваться имуществом и плотью еретиков совсем не грешно… Завтра они придут в лоно истиннойцеркви, а значит по-настоящему уверуют, что с ближним нужно делиться всем, что имеешь – такова божья заповедь. Gloriosus Dominus… Если же будут упорствовать, то взойдут на костёр и унесут с собой и свои, и наши грехи… Брат - главный сержант, Deus protegat te… позволь же своим кнехтам хоть на ночь позабыть о холодной и неприветливой земле русов… Теперь у Христова воинства есть право отдохнуть и телом, и душой… - голос монаха звучал слащаво, но убедительно.Гуго Ранкис молчал и медлил с ответом, напряженно размышляя, как поступить, чтобы избежать и греха, и нарушения дисциплины. Ему нужна была власть над этим грубым и неотёсанным сбродом, влияние, замешанное на преклонении перед главенствующим и круговой поруке. И всё это можно было купить сейчас, связав их чувством невыплаченного долга, когдавзаймы дают большую сумму и без процентов, в надежде на верность или дальнейшую денежную заинтересованность берущего.

Воспользовавшись временным замешательством брата-главного сержанта, Губерт, схватив за рубаху замёрзшего отрока, рванул того на себя и запустил грязную пятерню под ветхую одежонку. Мальчишка заверещал, стоявший рядом с ним священник русов молча кинулсявперёд, оттеснил своей грудью тщедушного служку и спиной прикрыл оторопевшего малолетка. В вытянутой вперёд правой руке священника блеснул медный крест, а губы забубнили длинные, непонятные воинам слова, в ответ на которые, женщины стали усердно креститься.

- Не убивать! - рявкнул Гуго Ранкис, и копья в руках кнехтов, уже занесённые для удара, поползли в стороны от пленника. – Это – мой подарок его преосвященству! А остальные грешники ещё имеют шанс или прозреть в вере, или пожалеть о том, что вы их сейчас не убили. Пленников поместить в сарай…. Разжечь костры! Обещаю вам весёлую и приятную ночь, Христовы воины. Холодно не будет!

Красно-жёлтые отблески костров через половину крыши и щели стен мимолётными сполохами пронизывали темноту сарая, касаясь фигур, сидящих и лежащих там людей. Выхватывали из мрака лица и руки, как рыбак свою блестящую и извивающуюся добычу, делая их розовыми пятнами на чёрном фоне помещения: нежно красными на чёрном.

ОтецВирилад, священник Успенского лесного прихода, по-христиански терпеливо укреплял терпение односельчан. Но чём он мог утешить униженную, оскорблённую и истерзанную латинянами паству? Разве что напоминанием о Рае, которым вознаграждает Господь претерпевших земные муки… Но теперь, когда едва забылась тяжким спасительным сном, не избежавшая насилия, его собственная дочь, так и не позволив к себе прикоснуться отцу, даже не взглянув на него и спрятав лицо на материнской груди, попадьи Аклиньи, всхлипами глотая во сне слёзы жгучей обиды, он не мог утешить словами о небесной награде … ни её, ни их, ни даже себя.

А ночной сон накрепко никого не брал – прихожане плакали не таясь, молились истово, а некоторые бранились сквозь зубы… чёрной, непотребной бранью. Но временами обречённо молчали — и это молчание казалось отцу Вириладу едва ли не страшнее всего остального, что с ними случилось в эту ночь. Рядом тихо плакала Аклинья, и не было слов её отвлечь, утешить по-мужнему, по-мужски… Можно было только обнять, прижать к себе руками — слабыми, беспомощными руками, которых недостало защитить собственную жену и дочь. «Христос сказал не убий и не бери меч, взявши крест» - в сотый раз, как оправдание, звучало в голове священника.

«Сохрани, оборони, Господи!» - шептали искусанные и разбитые женские губы. Но всё… опять повторялось. Сменившиеся караульные вновь тащили себе пленниц, на сей раз прихватили не только девок — а молодую вдову Ольгу. Подальше от жадных глаз соплеменников выше рангом, забиравших лучшее, оставляя простым кнехтам делить на десятерых поживших баб, едва вошедших в возраст соплюшек да дряхлых старух, орденские крестоносители торопились попробовать свежатинки. В кои-то веки не дожидаться своей очереди в хвосте из десяти человек, а брать лучшее — и даже выбирать… Доля еретиков, рабов византийской схизмы – внимать желаниям истинно верующих, ведь это - счастье быть им полезными и приятными…

Молча глотали слёзы вернувшиеся от костров женщины и девки. Только одна, последняя за этот час, не смолчала - Онисья, дочь охотника Елистрата, того, что, вместе с четырьмя односельчанами дал отпор нагрянувшим немцам, и чья голова осталась в горящей лесной церкви.

- Отче, Вирилад… - хриплым от напряжения и переживаний, но решительным голосом молвила молодка. - И ты, матушкаАклинья …

Священник и его жена повернулись к круглолицей румяной толстушке.

- Я там… у немчина одного… улучила время, - она полезла рукой в глубину противоположного рукава. Вытянула кинжал без ножен, но с каплями собственной крови - длинное, широкое, острое жало нездешней работы. Голая сталь красным лучом проткнула темноту сарая: кроваво красным в окружающей черноте…

- Дочь моя во Христе, - возмущённым голосом начал святой отец, -да зачем нам сей нож…

И замолк, осекшись… Потому что понял - зачем. Понял и вспомнил давнишнее, забытое, утерянное за прошествием времени: пеший землепашец вот таким, одним-единственным ножом, может спастись от оравы вооружённых и готовых на всё разбойных конников.

- Отступись, Онисья… что же ты надумала, окаянная… грех ведь… смертных грех. Мыслишь ли о том? — неуверенно, хватаясь за остатки канонов веры, проговорил отец Вирилад.

- Да, грешна… Грешна я, отче… - разбитыми губами прошептала заплаканная Онисья, уронив светлокосую голову. -Грешна, а мочи больше… нет. Не хочу больше… такого. Отпусти, батюшка… Дай душе волю… Ты – отец наш. Ты один теперь ответчик за праведность и грехонаказание. Так дай свершить суд… мой собственный… Где каждый отвечает за себя сам… перед Богом и людьми. И пусть каждый… каждый из нас, по потребе за себя ответит. Не держи… Даруй же волю - отпусти, родимый…

И тут святой отец вдруг отчётливо уразумел, что стоит над нею, заслоняя собой от остальных. Значит - уже согласен преступить закон Божий? Взыграло дикое – кликнуть немцев: упредить святотатство… А потом ударило, в самую душу уязвило… Зачем и для кого? Самоумерщвление - грех, грех, грех... Нельзя отвергать жизненный дар Господень – дар священного бытия. А не пущий ли грех - дозволять крестоносным чужакам извалять тот дар в грязи и скверне? Не грех ли поганить и сильничать души христианские, марать пороком плоть, дарованную Христом? Всё - грех… А я - рядом… в рясе и с крестом. Грешна плоть, но… душа-то… ду-ша-а-а…

- Нет… Что-то стряслось с моим духом, что-то сломалось, повредилось в нём, что-то необоримое мешает следовать заповедям Господним… Свят, свят, свят… - отчаянно перекрестившись, забормотал отец Вирилад, устрашившись своих мыслей и желаний, минутного колебания и сомнений в правильности своего выбора, в праведности христианской морали. – Что же выходит… грехом грех попрать? Нет! Только сам Господь в праве дать или отнять жизнь… Только он… Только… не я, его слуга… Господи, вразуми!

- Д-а-а-й… Мне дай! Не сдюжу более… Помилосердствуйте, тётеньки и ты, святой отче! Нет мочи на свет божий зрить… - послышалось из ближнего угла. Это, вытянув одну руку, а другой продолжая цепляться за разорванные портки, полз на коленях к смертоносной стали отрок Митяйко, которого тощий немец в рясе не отпускал от себя надолго. Сзади, по бедрам несчастного дымящимися дорожками стекала кровь, буро-красная на посиневшей от холода коже…

И это, реальное и душераздирающее зрелище, стало последней каплей, последним рывком к пониманию происходящего, кипящим всплеском души, наставившим отца Вирилада на путь решения, исходящего из неоспоримой потребности к действию: или я… или -никто, но тогда… муки паствы, страдания ближних не пресекутся никогда… Или я, или - никто: выбора… иного выхода - нет… О, Боже правый!

- Господи, благослови! Молю, Всеблагий и Милосердный, отринь зреющий грех мой! Приму… любую кару за деяние моё... Один отвечу за отнятые мною жизни православных… Пусть их чистые души вознесутся в Рай. Дай силу и крепость руке моей… Сподобь на избавление от мук рабов твоих верных… - после долгого молчания сбивчиво, но громко и отчётливо, произнес святой отец, пристально взирая через дыру в крыше на тускнеющие звёзды. Затем перекрестился и начал петь молитву:

- Господи Иисусе Христе, Дево-Заступнице, почто оставили нас? Никола Угодник, вразуми мя, грешного, наставь на правое дело…

Сильный и звучный голос отца Вирилада с каждым словом раздавался вширь и теперь устремился далеко за стены тёмного сарая: он провожал своих злосчастных прихожан в последний путь, моля милосердного Бога и Матерь Божью не отвергнуть их, бежавших от срама и поругания столь страшным путём. Вскоре пели все, радостно, с облегчением и приподнятостью духа:

- Господи, прости ему вся согрешения, вольные и невольные, совершенные пред Тобой…

Люди знали, что эта молитва будет их последним обращением к Богу, но молили Всевышнего не о себе, не о своей беде и спасении, только о нём, дерзнувшем нарушить божий закон, попрать заповеди, которых никогда в жизни не нарушал… Неверными ногами святой отец брёл вдоль ряда молящихся: женщины целовали крест и прощались… И тут Вирилад дрогнул… Остановился, глянул на крест, еле удерживаемый трясущимися пальцами, еще раз обратил взор к рваному клочку предутреннего неба, ища там помощи или ответа… Но тут же из-за спины услышал голос Аклиньи, такой же молодой, ясный и убедительный, как в их далёкой молодости:

- Не робей, Ладо… И громче пой молитву… Пусть крестатые вороги не услышат криков нашей боли и не помешают тебе свершить начатое… Верь, Бог сейчас с тобой и в тебе. Приступай!

Наконец святой отец убрал крест на грудь и, судорожно сжав рукоять кинжала, пошёл вдоль ряда своих прихожан. Голосом перекрывал последние стоны и вздохи, тихий влажный шелест стали, проходящей сквозь плоть, журчание крови из ран, шёпот прощанья – шёпот своего прощения… В неверном утреннем свете пролитая кровь казалась особенно яркой – алой на грязном земляном полу сарая… Красная на чёрном – живая на неживом…

Теперь остались только трое: он, дочь Алёнка и жена…

- Вот настал и наш черёд, Ладо, прости, что не величаю тебя обращением к сану, пустое оно теперь, ведь былое останется былым… Внемли мне, отец… - прошелестел голос Аклиньи. – Прости за всё, меня и дочь нашу Алёнку… Молчит она не от непочтения к отцу и его положению, а токмо от страха и безысходности нашей доли. Не горюй, там встретимся. Я верю… Ты свершил благое дело… Завтра наших прихожан не поволокут обращаться в латинскую веру, не испоганят неправым крестом, больше не осквернят насилием, а отказавшихся повиноваться уже не сожгут на немецких кострах. В Писании сказано: «иерей, что кровь людскую прольёт, отвергнется сана». Это, отец… не про тебе. Верь мне… и крепко неси свой крест до конца. Впереди – смерть лютая…

- Матушка, доченька… Простите, ради Христа! - горько выдавил отец Вирилад.

А женщины уже расстегнули верхнюю одежду и, ладонями зажав нательные кресты, в последнем порыве гордости вскинули головы, обнажая шеи. Два длинных мгновения… и священник остался один, он так и просидел у тел близких до рассвета: всё гладил и гладил своих женщин по волосам, читая молитвы… Гладил мёртвое и молился.

Караул сменился ещё до утренней молитвы. Его командир, рыцарь-офицер Лео фон Гартунг, германец из окружения ландмейстера долго не мог прийти в себя от гнева, увидев ряды мертвых: девятнадцать безмолвных и бездушных тел. И земляной пол сарая, сплошь затянутый плёнкой подмёрзшей крови.

-Сержант! Ливонский потрох, как ты смел спать, когда этот еретический поп резал у тебя под носом своих баб? Кто дал ему кинжал? Вы плохо их обыскали, свиньи!

Гуго Ранкис молчал, он сам был поражён увиденным, но это молчание лишь раззадорило тевтона. Рука в кольчужной перчатке ткнула сержанта в лицо… Изо рта и носа нерадивого начальника ливонского караула хлынула кровь, но он чудом устоял на ногах.

- Кого ты теперь передашь его преосвященству для праведного суда и очищения от ереси, спесивая тварь! Где толпы варваров, что будут обращены в истинную веру? – на этом тевтон захлебнулся от возмущения, и второй удар свалил Гуго на покрытые копотью и мутной влагой камни. Короткий белый плащ сержанта вмиг покрылся чернотой грязи и тёмными, крупными брызгами собственной крови: красными на чёрном.

3. Огонь, дым, пепел…

По-доброму солнечное, но безжалостно морозное утро надвое раскололо площадь вокруг Троицкого собора в центре Крома. Плотными рядами вдоль крепостных стен стояли тевтонские рыцари и кнехты, перед ними – шеренги церковников в чёрных одеждах с распятиями в руках… Далее, за рядами свежеуложенных и пока холодных костров, прижавшись к стенам собора- группы пленников, стоящих на коленях: окровавленные рубахи мужчин, грязные и изорванные подолы женщин, заплаканные лица детей… Тысячи носителей чёрных крестов и десятки коленопреклонённых варваров: тысячи напротив десятков.

Какими же разными теперь казались эти люди, носившие крест. Выставленные напоказсимволы веры глядели с белых одежд и щитов Тевтонского ордена на поверженных славянских схизматиков, спрятавших сокровенное на груди, ближе к сердцу, ближе к душе, ближе к Богу: пренебрежение и превосходство самоутверждающе взирали на униженность и зависимость побеждённых отступников от единой, единственной христианской правды. «Святое распятие - против ереси схизмы. Оружие, огонь и насилие – против варварского инакомыслия…Так победим и покорим Восток»слова Папы, которые теперь часто повторял епископ Дерптский, давно стали для Ордена долгосрочной индульгенцией.

При всей видимости единства крестоносного войска, разноплемённые его представители держались со скрытой обособленностью: датчане - на левом краю, вокруг сыновей своего короля, тевтоны - по центру, за спинами ландмейстера и его преосвященства, епископа Германа, а предствители Ливонии – на правом, дальнем краю соборной площади.

Среднего роста, платного сложения, тщательно облачённый в епископские одежды, Герман Дерптский выглядел крайне внушительно. Но во взгляде пастыря читалось открытое неудовольствие: глаза сощурены, веки напряжённо подрагивали, морщинистое лицо становилось всё более и более вытянутым, а дряблые щёки опускались ниже и ниже. Пять сотен его собственных ополченцев расстались с жизнью для того, чтобы их духовный наставник теперь лицезрел лишь шесть десятков безмолвных варваров, затравленно косящихся на ряды победителей.

- Проклятые еретики, непокорные бараны, да не минет вас безжалостный Суд Божий… Сжечь, всех сжечь…- раздражённо пробормотал епископ, а вслух громким и раскатистым голосом, вернувшим ему расположение духа, возгласил:

- Laudemus Dominum Deum nostrum! Приступим к благословенной мессе, дети Христовы… - и вялая рука епископа подняла золотое распятие.

Серебристая молния метнулась вдоль рядов Ордена: по-воински чётко и слаженно были сняты шлемы, с коротким шелестом обнажены мечи, а кисти рук, в сверкающих латных перчатках, обхватили их крестообразные рукояти, и последними, в благоговейном поклоне, склонились непокрытые головы крестоносцев. Епископ говорил о вере, долге западных христиан перед Папой и всем католическим миром, о миссии Ордена на Востоке, о лишениях и жертвах ради просвещения варваров. После каждой части мессы хор мужских голосов повторял неизменное:

- Laus Deo! Laudate Virgo Maria!

После причастия наступила литургическая часть мессы. Органист Ансельм Траубе, вывезенный из Гамбурга вместе со своим невообразимо громоздким инструментом, над сборкой которого отделение особо аккуратных и понятливых кнехтов-тевтонов трудилось шесть дней, наконец дал волю рукам, ещё мгновение назад занесённым над массивной клавиатурой. Толстые и длинные, неказистые с виду трубы, вдруг наполнились густым и протяжным звуком, как будто неведомый и невидимый великан стал наигрывать на нескольких десятках гигантских свирелей. Сочный и зовущий, потому бередящий душу каждого, неземной звук заполнил всё пространство захваченнойкрепости: он рос, крепчал, ударялся о её стены, возвращался обратно и… музыкальным эхом взмывал к небесам… И тут монахи в чёрных одеждах, держа деревянные распятия в вытянутых перед собой руках, запели стройной и мелодичной полифонией:

- Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, miserere nobis.

Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, miserere nobis.

Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, dona nobis pacem…

Они пели об Агнце Божьем, берущем на себя все грехи мира, молили его о милости, прощении и поддержке. Служка Губерт вскоре устал раздувать меха органа, его сменили два дюжих ливонца, но исполинскому певцу веры всё равно не хватало дыхания: орган начал сбиваться и хрипеть. Русский мороз сыграл с ним злую шутку – меха становились жёсткими и трескались по швам…

- Agnus Dei, dona nobis pacem …

Прозвучала последняя музыкальная фраза, а за ней и епископское: «Amen!». Серебристая, стальная молния мелькнула вновь: шлемы вернулись на головы, а клинки мечей – в ножны. Теперь взгляды крестоносцев перенеслись на полководца, ландмейстера Андреаса фон Фельфена. Крупная фигура командора похода на голову возвышалась над рядами рослых рыцарей. Воинская выправка, гордо вскинутый подбородок, властно сжатые губы, неизменно жёсткая позиция в отношении подчинённых - всё это заставляло окружающих трепетать при одном взгляде тевтона. Лишь епископ Герман, в самые напряженные моменты этого похода на Восток, способен был уловить фальшь в поведении и неуверенность во взгляде главного военачальника крестоносного войска. Вот и сейчас, когда оцепенение надолго завладело фон Фельфеном, понадобился, едва заметный, но побуждающий к действию, кивок епископа Дерптского…

Ланмейстер поспешно поднял руку и возгласил:

- Да свершится Суд Божий… Во имя веры и правды!

Кнехты подвели к нему группу доброхотов Ордена: Твердила Иванкович, пятеро бояр да пара купцов, что отворили ворота осаждённого Пскова, вызвались толмачить речи крестоносцев, обращённые к стоящим на коленях псковитянам. Сограждане пленников встали вдоль их рядов и приготовились исполнить своё предназначение.

- На небе один Господь! Во всём Христовом мире только один светоч веры и его наместник, одно Солнце, освещающее Вселенную – его святейшество, Папа Григорий IX! –слова епископа камнями падали на головы коленопреклоненных псковитян: они склонялись ниже, горбились, ведь связанными руками ушей не заткнуть. – Те, кто отринут этот свет обречены сгинуть во тьме. Встаньте же, признающие единый крест и единый язык Божий. Встаньте и примите моё благословение! Приклоните колена перед святым распятием в знак искреннего раскаяния… Я отпущу вам грех схизмы… Покайтесь в еретичестве… и мы вместе будет молить Господа о спасении ваших заблудших душ!

Православные не шелохнулись, они находились под стенами своего храма, чьи золотистые купола ловили солнечные лучи, и отражая их, освещали напряжённые позы страдальцев. Униженные и истерзанные псковитяне не видели крестов на куполах, но спинами чувствовали их свет и тепло - немую поддержку, надежду на защиту… Встать и шагнуть сейчас на встречу предлагаемой жизни и свободе означало бы одно – вероотступничество, святотатство, предательство, смертных грех на глазах у всех сограждан… Со стороны могло показаться, что эти люди вдруг, в одно мгновение сошли с ума: их головы начали двигаться в одном, неистовом и слаженном ритме - так связанные крестились.

- Всё, что непокорно Риму, должно быть умерщвлено! – терпение епископа иссякло, а слова его, похоже, канули в пустоту – варвары не сдвинулись с места и не проронили ни слова. Тогда он, возмущённо вскинув золотое распятие, прищуренно глянул на фон Фельфена. И ландмейтер отдал приказ:

Сжечь еретиков! Огонь очищает от всякой скверны!

И запылали костры, красно-оранжевым светом наполняя громаду площади. Дым, в самом начале безлико-серый, постепенно становился смолянисто-чёрным. Жирная копоть оседала повсюду: на плащи и шлемы крестоносцев, на их щиты и оружие, лезла в глаза, поганила рты, чернила ладони и обувь… Крупными хлопьями она опускалась на стены Троицкого собора, на камни самой площади. Больше не было белого снега, синего неба, солнечного дня - теперь все цвета бытия смешались в один грязный поток уничтожения.

По трое-четверо псковитян вздымали на костровые столбы и крепко вязали. Обречённые молили о быстрой смерти от стали, но иноземцы не понимали их языка и безучастно бросали факела под основания будущих костров. Детей кидали в уже окрепшее и жадное пламя. Единый, дикий звук человеческой боли, страха и страданий поглотил округу. В какой-то момент в этой какофонии смерти палачи перестали слышать и друг друга, отупев от зрелищанескончаемого убийства…

И вот наступила очередь отца Вирилада, его привели в сопровождении двух кнехтов и поставили на колени перед Германом Дерптским, тут же брезгливо скосившемся на ландмейстера фон Фельфена. Тот властно повёл рукой – и подвели переводчика, Твердилу Иванковича.

- Еретический поп… Ты – трижды преступник: убийца, схизматик и клятвоотступник… Ты – исчадие Ада, своими руками лишившее жизни девятнадцать человек. Сколько же христианских заповедей ты нарушил, носящий крест злоумышленник? Ни один христианин так бы не поступил… Снимите с него святые одежды и знак Христа. Теперь перед нами простой убийца, преступник далёкий от церкви и веры… Смерть убийце христиан! - возмущённый, шипящийголос епископа выделял каждое сказанное слово. Ошеломление, вызванное историей священника русов, медленно перерастало в ненависть и злобу к этому еретику, ко всему его народу.

Воспользовавшись возникшей паузой, Вирилад заговорил, а Твердила Иванкович не посмел задержаться с переводом:

- Мы, я и ты, латинянин – крестоносители… Ты – настоящий, а я теперь - бывший. Но единожды взявши крест, все обязаны нести его до конца. Свой конец я вижу, а ты, ты… свой видишь ли? Паства моя сейчас пред Господом – каждый отвечает за себя, за своё решение так уйти из этого мира, за все земные прегрешения, но не за грех самоумерщвления, пренебрежения божьим даром, перевешивающий всё… Каждый - за себя… Но это не освобождает меня от ответа перед Господом за свершённое преступление… Смерть – вот избавление от мук моего греха… И я с радостью её приму… А потом… Сполна отвечу за себя перед богом.

Кнехты уже тащили Вирилада на казнь, но тот извернулся и крикнул в лицо епископу Герману:

- Помни, немчин! Никаким крестом не прикрыться от правды и крови христиан, которую ты здесь пролил … Рано или поздно онанастигнет тебя… Тебя и всё твоёкрестоносное воинство.

Изрядно уставшие за день казни, крестоносцы не спешили волочь бородатого варвара на очередной костёр, просто вели под руки. А Вирилад, зная, что времени больше не будет: огонь и дым - боль и удушье не дадут прочитать ни одной покаянной молитвы, громко, и не таясь, заговорил:

- Господи Иисусе Христе Сыне Бога живаго, Творче неба и земли, Спасителю мира! Се аз недостойный и паче всех грешнейший, смиренно колена сердца моего пред славою величества Твоего Крестпреклоняя, воспеваю и величаю безмерное страдание Твое, и благодарение Тебе Царю всех и Богу приношу, яко благоизволил еси снити с небеснаго Престола Твоего и воплотитися от Пречистыя Девы Марии, ради спасения человеческаго. Грешен я, Господи…

От захлёстывавшего со всех сторон ужаса, выпученные глаза Твердилы Иванковича просились из орбит наружу, а из раззявленного рта закапала густая, тягучая слюна… Он оглох от адского шума, предсмертного людского воя и треска огня, чуть не задохнулся от дыма костров и смрада сжигаемой плоти. Теперь губы изменника беспрестанно твердили одно и то же: - Свят… Свят… Свят… А правая рука… тянулась перекреститься… по-православному. И Твердила побрёл куда-то, не разбирая дороги, пока за спиной помрачённого нераздался окрик на немецком:

- Стой! Стоять, варвар! Ты оглох?

Не оборачиваясь, Твердила остановился… На вмиг одеревеневших ногах, встал, как вкопанный… Содрогнулся всем телом и… обмочился.

4. Красный на сером

Для Гуго Ранкиса этот весенний день обещал обернуться триумфом – все его давние мечты сбывались… Теперь на нём длинный белый плащ с тевтонскими крестами и такая же котта, украшенная ливонскими символами возрождённого Братства воинов Христа: красный меч, увенчанный мальтийским крестом.

Утром грянула последняя, решающая битва с войском новгородских варваров. Командор похода Андреас фон Фельфен вызнал место, где оно расположилось – какой-то каменистый, обледенелый холм с птичьим названием. Русский зверь был выслежен и обложен.

Фон Фельфен поручил руководство атакой датчанам, отрядив им в помощь шесть тысяч рыцарей – германцев. Сам же ландмейстер с двумя сотнями охраны остался возле походного шатра Германа Дерптского. Епископ поддержал решение военачальника: пусть датчане поведут рыцарей в бой и сами будут на острие смертоносного тевтонского клина – такая простая задача не для главного полководца крестового похода, ему, и только ему, должна принадлежать честь приёма ключей от непокорного Новгорода…

Последовал громогласный воинский приказ, взревели сигнальные трубы и всё крестоносное воинство в привычном строю и десятилетиямивыверенном темпе двинулось в сторону врага. Со своего места ливонец видел как стальной клин: снаружи тяжёлая рыцарская конница, изнутри – стройные ряды кнехтов и пеших воинов, стремительно заскользил по льду на противоположный край озера. Девять тысяч отборных воинов, закованных в сталь и со сталью наперевес… Бело-чёрная стая невиданных птиц хищно нацелилась в самый центр строя русов… Стремительно налетела и вонзила свои стальные клювы в самую гущу бородатых ратников.

Полдень наступил незаметно - так быстро летело время. Апрельское солнце ощутимо припекало, отражаясь от серого льда. Полуденные лучи, касаясь его холодной поверхности, задерживались на искристой глади красными, паркими пятнами: ярко-красными на сером фоне весеннего льда… Гуго во главе двух тысяч дерптских кнехтов и ополченцев, лично набранных епископом Германом из ветеранов битвы при Сауле (искупить грех поражения), продолжал стоять в самом тылу, на дальнем рубеже прикрытия атаки основных сил крестоносцев, ушедших в бой ещё утром. Дерптцев, ставших резервом, поддерживали пять сотен рыцарей, а командовал ими – Лео фон Гартунг, при одном взгляде на которого, у Гугоныли лунки выбитых зубов и дёргалась щека…

Никто не знал как складывается битва – на той стороне всё ещё слышался неумолчный грохот оружия, треск ломающихся копий, предсмертное ржание лошадей вперемешку с криками умирающих людей. Ни один посыльный не прибыл от туда – очевидно, никто не нуждался ни в поддержке, ни в помощи.

И вдруг… Гуго, вскинув голову, чутко прислушался – шум битвы стал нарастать, быстро приближаться. Теперь в полутораста шагах впереди можно было разобрать движение сотен крестоносных воинов, полноводной рекой текущих в сторону дерптского резерва.

Фон Гартунг отреагировал мгновенно: - Строй, к бою! Щитоносцы вперёд! Арбалетчики – за их спины! Рыцари – на фланги! Пятьдесят шагов вперёд! Бегом марш!

Строй колыхнул копьями и слаженно выдвинулся на встречу движущейся людской массе. Никто не знал чего от неё ожидать… После короткого времени ожидания, стало отчётливо видно – приближались свои, братья- крестоносцы, но они… бежали. Конные- без оружия и шлемов, пешие без щитов и копий, лишь немногие не расстались с мечами. Никто не оборачивался и не пытался остановиться… На серых от ужаса лицах алела кровь - их собственная кровь: красная на пепельно-сером. Многие падали, так и не добежав до спасительных рядов дерптцев… Упавшие, заливая серый лёд бурыми потоками крови, вскоре затихали, вытянувшись, или бились в предсмертных судорогах…

- Щиты раздвинуть! Центр, расступись! – неистовствовал фон Гартунг.

Беглецы, оказавшись за спинами резерва, хрипло закричали, безумно вращая глазами:

- Герцог русов по имени Александр заманил наше войско в ловушку… Мы разбиты… Благородные тевтоны и датчане пали… Многие братья пленены. Варвары сейчас будут здесь… Спасайтесь!

Полтысячи рыцарей-германцев на полном скаку врезались в ряды дерптцев, заслонявших им дорогу на волю, так спешили беглецы к ставке епископа Германа. Их тяжёлые доспехи и кони, защищённые массивными кольчужными накидками, стали последней каплей крепости весеннего льда: он дрогнул, заколебался, затрещал и начал расходиться, образовывая сначала небольшие полыньи, а затем - целые пространства открытой воды с большими осколками льда… Единый миг… и вся кавалькада ушла под воду…

Казалось, сам варварский Ад … широко распахнул врата. Лошади пытались выбраться, но своими копытами еще сильнее крошили расползающийся в разные сторонылёд и отдаляли спасение, а холодная вода озера и тяжесть железа продолжали вершить своё губительное действо. Последний раз мокрые гривы взметнулись над, охваченными судорогой напряжения, телами четвероногих, и… только облака мелких воздушных пузырей на воде обозначили место их гибели.

Сотни крестоносцев оказались в воде, цепляясь за большие осколки льда и друг за друга, они были похожи на мокрых корабельных крыс, внезапно оказавшихся в океане: их головы то вздымались над поверхностью, то уходили в глубь озера. Теперь орденская гордость – добротные, дорогие доспехи становились причиной гибели: сковывали движения и тянули на дно. Вой утопающих надолго перекрыл все остальные звуки дня.

Гуго Ранкис задержался на самом краю большой льдины – никак не мог перебраться на другую. Даже, передвигаясь ползком, он изрядно устал… А спасительная поверхность становилась всё меньше и меньше, соседняя же льдина - всё дальше и дальше. Но к его ногам уже двигались три рыцаря: передним был Лео фон Гартунг, двое остальных, наполовину скрытые водой, продолжали барахтаться, ища спасения.

- Помоги, брат! Дай руку… Вытяни меня на верх, прошу…

Теперь тевтон растерял всю свою свирепую надменность, ухватившись за ногу Ранкиса, он попытался подняться выше: собратья крепко держали рыцаря-офицера за плащ, не давая свободно двигаться. Льдина грозила перевернуться… И ливонец принял решение: левой рукой он ухватился за край льда, правой – вынув из ножен кинжал, в исступлении ударил тевтона в шею. Фонтан крови из раны вымарал серый лёд в тёмно-красный цвет… Фон Гартунг дёрнулся и всем телом ударил по остаткам льдины… И она, треснув пополам … перевернулась, накрыв собой ливонца, остаток сил потратившего на роковой удар. Белый плащ Гуго Ранкиса подстреленным лебедем медленно опускался на дно – чёрные кресты на нём становились всё менее различимыми во тьме глубины, только красный меч с мальтийским крестом продолжали кровянеть на груди крестоносца: кроваво-красные на мутно-сером фоне озёрной воды…

___________________________________________

Frem! Korset og Tro (дат.) – Вперёд! За Крест и Веру!

Pro Christi Gloria! (лат.) – Во славу Христа!

Tod aller Ketzer! (нем.) – Смерть язычникам!

Gloriosus Dominus… (лат.) - Славься Господь…

Deus protegat te (лат.) – Храни тебя Господь.

Laudemus Dominum Deum nostrum (лат.) – Восславим же Господа Бога нашего.

Laus Deo! Laudate Virgo Maria! (лат.) – Хвала Господу! Хвала Пресвятой Деве Марии!

«Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, miserere nobis.

Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, miserere nobis.

Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, dona nobis pacem».

Католическая литания «Агнец Божий»:

«Агнец Божий, берущий на себя грехи мира, – помилуй нас.

Агнец Божий, берущий на себя грехи мира,– помилуй нас.

Агнец Божий, берущий на себя грехи мира,– даруй нам мир».

Использована в фильме «Александр Невский (1938 г) в обработке С.Прокофьева.