Подвиг Ивана Герасимова

Глава 1

«Мы никогда не победим русских, потому что дети у них сражаются, как герои».

Из дневника немецкого обер-лейтенанта. Сталинград, 14 октября 1942 год

Лейтенант Алексей Очкин устал так, как не уставал никогда в жизни. Усталость эта была не просто желанием спать — она стала физической тяжестью, заполнившей кости свинцом.

Сталинград был где-то далеко, за горизонтом, но дорога к нему тянулась через бесконечные полустанки, разбитые стрелки, сожжённые составы. Эшелон с пополнением и снарядами полз на юго-восток уже четвёртые сутки.

Раннее утро 21 сентября 1942 года.

В воздухе висела гарь от горящих элеваторов — её чувствовали даже в закрытых вагонах. Очкин не спал двое суток: под веками шуршал песок, в ушах стоял непрекращающийся звон после недавнего налёта.

Станция Погодино встретила их запахом перегоревшего угля и тишиной. Обычной прифронтовой тишиной, когда все уже отбомбились, а новые бомбы ещё не прилетели. Лейтенант спрыгнул на щебень — ноги заныли от вибрации — и пошёл вдоль состава.

Он почти прошёл платформу, когда заметил странное движение.

Брезент на соседней платформе шевельнулся. Очкин замер. Край отогнулся изнутри, и оттуда брызнула тонкая, напряжённая струйка — прямо под колёса стоящего рядом вагона. Лейтенант шагнул вперёд и рывком приподнял брезент.

Под ним сидел мальчишка. Тринадцати-четырнадцати лет, не больше. Лицо в копоти, глаза щурятся от внезапного света, но не испуганно — а зло, дико, по-волчьи. Длинная рваная шинель болталась на острых плечах, из дыр торчала вата цвета грязи. Ботинки — чужой кирзач, сбитый в кровь, наверное, с убитого. Волосы спутаны в свалявшийся колтун, пахнущий дымом.

— Встать! — голос у Очкина был хриплый от пыли, но команды он отдавать умел.

Мальчишка медленно, демонстративно отвернулся. Скосил глаза куда-то в сторону, на ржавую стрелку, на пожухлую полынь у насыпи. Всё, что угодно, только не на командирскую фуражку.

Очкин схватил его за шиворот и дёрнул вверх. Тот даже не сопротивлялся — обмяк, как пустой мешок. В этот момент состав вздрогнул, лязгнула сцепка, и эшелон начал медленно набирать ход.

— Чёрт! — выдохнул Очкин и прыгнул на подножку, волоча мальчишку за собой.

Они упали на деревянный, пропитанный соляркой пол. Стукнулись головами — Очкин выругался вслух, мальчишка про себя. Бойцы подхватили их за воротники и втащили внутрь под хохот и мат.

— Командир, ты бы бабу, где нашёл, а не пацана! Непорядок!

— Пацан, ты чей? Где мамка?

Мальчишка молчал. Забился в угол у двери, смотрел в щель, где мелькали столбы и чёрное от гари небо. Лейтенант потёр ушибленный затылок и махнул рукой повару:

— Дай ему каши. И хлеба.

Каша была перловая, густая, с кусочком сала — для бойцов фронтовая роскошь. Повар наложил в котелок щедро, протянул.

Мальчишка не повёл даже носом.

— Ешь, дурак, — сказал самый старый солдат во всём вагоне, Афанасий Ильич. Ему было под сорок, на кителе висели нашивки за три ранения. — Похудел, как телеграфный столб.

Он подсел к мальчишке, отвёл его руку, вложил ложку в потрескавшиеся пальцы. Взял за подбородок, повернул к себе.

— У тебя батька, небось, строгий? Бил тебя?

Мальчишка поднял глаза. Серые, глубокие, взрослые до невозможности — такие бывают у стариков, переживших голод.

— Был батька, — сказал он. Голос хриплый, срывающийся, но твёрдый, как ржавая проволока. — Да сплыл.

Он с силой впился ложкой в кашу, проглотил, не жуя, будто делая одолжение. Прожевал хлеб. Сказал, глядя в пол:

— Возьмите меня на фронт.

В вагоне засмеялись. Но смех быстро погас — наткнувшись на глаза мальчишки. В них не было обиды. Была та тихая, страшная решимость, которая бывает у людей, которым уже нечего терять.

***

Настоящее имя мальчишки было Герасимов Иван Фёдорович. Родился он 28 августа 1928 года в деревне Бурцево Новодугинского района Смоленской области.

Сначала его записали в штабных бумагах как «Фёдорова Ивана». Потому что на вопрос «Как звать?» он буркнул по старой деревенской привычке: «Иван я, Фёдоров сын». Война спутала всё — имена, даты, жизни.

Родился он в семье плотника Фёдора Герасимова. Места там лесистые, глухие, народ работящий и упрямый. Старшие братья, Алексей и Михаил, тоже топором да рубанком владели с детства.

Когда война пришла в июне 1941-го, все трое мужиков ушли на фронт в первые же дни. Ване шёл тринадцатый год, но он остался в доме за старшего.

Мать, Наталья Никитична, с тремя девчонками — Лидой, Зиной и Машей — по хозяйству.

В сентябре 1941-го пришла похоронка. Фёдор Герасимов погиб под Ельней, в том самом страшном котле, где наша армия понесла первые огромные потери. Ваня прочитал бумажку, сунул за пазуху и не заплакал. Мать плакала за двоих.

А потом случилось то, что случалось с тысячами домов.

Весной 1942 года налетели «юнкерсы». Не прицельно — а так, для острастки, полигоном. Одна бомба попала в огород, вторая — прямо в крышу. Изба загорелась мгновенно: дёготь в щелях, сухая солома на чердаке — и нет дома.

Ваня был в поле, гнал корову домой. Увидел чёрный столб дыма, сорвался с места, бежал спотыкаясь. Прибежал — а дома уже нет. Одни головёшки, жар, из земли торчит печная труба, как памятник. Он метался среди пышущих жаром развалин, кричал маму, звал сестёр. Хрипел, задыхался от дыма и слёз, которые не хотел показывать. Но никто не откликнулся.

Соседи сказали — все там. Мать, Лида, Зина, Маша. Все. (Они выживут — отползут из-под завала, уйдут в лес, будут скитаться. Но Ваня этого не узнает.)

***

Ваня просидел на пепелище до утра.

Он сидел на обгоревшем бревне, смотрел на дымящиеся угли. В руках — похоронка на отца. Он вынул её из-за пазухи, развернул. Бумага была мятая, края обгорели. «Ваш муж, Герасимов Фёдор…» Дальше он знал наизусть.

Он не плакал, когда пришла эта бумажка. Не плакал, когда горел дом. А сейчас заплакал. Тихо, по-звериному, чтобы никто не услышал. Слёзы смешивались с копотью, оставляя на щеках грязные полосы.

Рядом, в поле, кричала ночная птица. Где-то далеко за лесом гремело — там была война.

Ваня вытер лицо рукавом. Спрятал похоронку обратно за пазуху. Встал, отряхнул старую Мишкину гимнастёрку, подтянул пояс.

На рассвете он пошёл на восток. Туда, где гремело.

***

Он шёл через леса, болота, разбитые сёла. Питался мёрзлой картошкой на полях, краюхой хлеба от старух. Его останавливали патрули, отправляли назад. Он возвращался. На станциях воровал хлеб из вагонов, спал в копнах соломы, на сене в товарняках. Раз его поймали за кражу — тётка с кошелкой замахнулась палкой, но он вывернулся и побежал.

Один раз в лесу его чуть не задрала бродячая собака — огромная, худая, с красными глазами. Ваня кинул в неё палкой и залез на сосну. Сидел там час, пока пёс не ушёл. Он не помнил, сколько прошёл. Дни слились в одно — небо, грязь, страх и злость.

Так он добрался до станции Погодино в конце сентября 1942-го. И до лейтенанта Очкина.

***

Командир батареи был человеком суровым и правильным. Увидев мальчишку в вагоне, он приказал:

— На следующей станции сдать коменданту. Оформить как беспризорника и в детприёмник.

Очкин приказ выполнил. Сдал. Расписался в журнале. Вздохнул — и поехал дальше.

Через сутки Ваня был снова с ними.

Очкин увидел его первым. Мальчишка сидел на буфере между вагонами, облепленный угольной пылью, чёрный с ног до головы. Глаза сверкали из черноты, как два уголька.

— Ты как?!

— А никак, — сказал Ваня. — Сбежал я.

Он забрался на крышу эшелона на станции, перебегал по вагонам, чуть не сорвался, а потом зарылся в уголь в тендере паровоза. Машинист не заметил — паровоз старый, угля много, чёрного на чёрном.

Очкин выругался долго, со вкусом, используя весь арсенал, накопленный за два года войны. Ваня слушал молча, не краснея.

— В штаб, — сказал Очкин и схватил мальчишку за ухо.

***

Детприёмник оказался бараком за колючей проволокой. Человек сорок таких же оборвышей: тощих, грязных, молчаливых. Ваню кинули в угол на голые доски. Он лежал, смотрел в потолок и ждал. Ночью, когда все уснули, он подошёл к стене. Прутья в углу были старые, ржавые. Ваня вцепился в них пальцами, раскачивал, пока железо не поддалось. Отогнул — и вывалился наружу.

Пустырь за бараком простреливался. Где-то слева бил пулемёт — недалеко, но Ваня побежал не оглядываясь. Споткнулся о рельс, упал, разбил колено. Вскочил, побежал дальше.

Остановился у разбитого вагона. За груду шпал. Перевёл дух.

Рядом лежала убитая лошадь — вздутое брюхо, запах гнили. Ваня вытащил нож (нашёл ещё на станции, выменял на краюху хлеба), срезал кусок кожи. Подвязал разваливающийся ботинок.

И снова пошёл — догонять эшелон.

***

В штабном вагоне комиссар, капитан с усталым лицом, выслушал доклад, покачал головой. Позвонил командиру дивизии.

— Товарищ полковник, тут пацан. Прибился к батарее Очкина. Сбежал из комендатуры.

Трубка загудела. Полковник велел докладывать выше. Выше оказался командующий 62-й армией — генерал Чуйков. Тот самый, кто потом напишет «От Сталинграда до Берлина».

Чуйков сказал коротко:

— Отправить его в тыл.

Но отправить не получилось. Ваня исчезал из всех эшелонов, сбегал из комендатур, появлялся из-под колёс. Он был вездесущ, как домовой.

— Да никакой не домовой, — сказал Афанасий Ильич. — Просто сирота. Ему терять нечего.

Когда эшелон подошёл к Сталинграду в начале октября 1942-го, комиссар махнул рукой:

— Пусть будет помощником повара. Зачислим на довольствие.

Ваню отмывали целым взводом. Вода стала чёрной, потом серой, потом мутно-розовой — отъедалась копоть. Сапоги нашли на складе — маловаты, но терпимо. Остригли почти наголо: волосы были спутанные в колтуны с соломой и репьями.

Когда он вышел из-за брезента, бойцы присвистнули.

— А ничего пацан! — сказал кто-то.

— Ты главное, кашу не подпали, — сказал Афанасий Ильич. — Её тоже готовить надо уметь.

***

Кухня наскучила Ване через три дня. Он чистил картошку, таскал воду, но взгляд его всё время уходил туда, где орудия били без остановки, где небо было в разрывах, где пахло порохом и смертью.

Он начал подходить к орудийным расчётам. Просто стоял рядом, смотрел. Потом стал подавать снаряды. Снаряды для «сорокапятки» были тяжёлые — почти по пуду. Ваня брал их обеими руками, прижимал к груди, нёс. Бойцы сначала гнали его, потом привыкли.

— Наводчиком его надо, — сказал сержант Сорокин. — Глаз у него острый.

23 сентября 1942 года. Посёлок Вишневая Балка горел. Немцы били с воздуха и с земли одновременно. Грузовик с боеприпасами загорелся от осколка. Огонь лизал брезент, уже подбирался к бензобаку.

Бойцы бросились разгружать. Ящики нагрелись, дымились. Схватить голыми руками — значит обжечь ладони до мяса.

Ваня схватил ящик. Поднял, согнулся, мелко засеменил прочь. Оттащил, упал, вскочил — побежал за следующим. Рядом, пригнувшись, бежал Сорокин. Сзади матерился Афанасий Ильич. Все тащили, все знали: в любой момент рванёт.

Потом, когда грузовик потушили, Ваня сел на землю, посмотрел на ладони — волдыри на волдырях, кожа слезает лоскутами. Встал и пошёл к орудию — помогать стрелять.

В тот день батарея отбила три атаки. Ваня поднёс сорок два снаряда. Не считая тех, что на пожаре.

Очкин, узнав это, ничего не сказал. Только посмотрел долгим взглядом и отвернулся к карте. А вечером, когда Ваня уснул, сказал Сорокину:

— Из таких, сержант, настоящие солдаты вырастают.

— Или не вырастают, — хмуро ответил тот.

***

Через два дня после боя у Вишневой Балки, на рассвете, немцы бросили разведку. Группа из трёх человек прорывалась к батарее с левого фланга. Ваня был у орудия — менял замёрзший палец, грел дыханием. Увидел движение у разбитой стены.

Тень. Потом ещё одна. Он схватил автомат. Стрелять его учили — три занятия, двадцать патронов. Этого хватило, чтобы понять: целься в корпус, жми до конца. Первый немец выскочил из-за стены в двух шагах. Ваня нажал спуск. Одиночный выстрел. Немец упал — лицом вниз, руки раскинул.

Ваня смотрел на него. Потом его вырвало. Согнуло пополам, вытряхнуло всё, что было в желудке.

Рядом возник Сорокин. Хлопнул по плечу, выругался ласково:

— Ничего, сынок. Первый раз — так у всех.

Ваня вытер рот рукавом, подобрал автомат. Пальцы дрожали. Он заставил их успокоиться — сжал в кулаки, разжал, снова сжал.

И пошёл дальше. Больше его не тошнило.

***

Приказ Сталина пришёл в первых числах октября. Всех подростков в действующей армии следовало отправить в тыл. Ваня попал в списки на отправку. Эшелон должны были сформировать 16 октября.

14 октября он написал заявление. Бумажка была вырвана из блокнота Очкина, химический карандаш расплывался. Ваня выводил каждую букву — три класса школы, а после неё только война.

«Прошу принять меня в Ленинский комсомол. Пока я живой, не дам фашистам напиться из Волги. Клянусь сражаться до последнего вздоха».

Комиссар прочитал. Поднял глаза.

— Ты знаешь, что такое комсомол?

— Это то, где самые лучшие, — сказал Ваня.

Собрали маленькое собрание — человек десять бойцов. Прочитали заявление. Сержант Сорокин сказал:

— А я за. Пацан проверенный.

Афанасий Ильич сказал:

— Жалко его, конечно. Рано ему. Но, если так решил — уже не отговоришь.

Проголосовали единогласно. Ваня принял присягу — стоя, с поднятой рукой.

Ему вручили билет. Комиссар пожал его обожжённую ладонь:

— Теперь ты не один, сынок.

Ваня сунул билет во внутренний карман гимнастёрки, туда, где лежала похоронка отца. Два документа — смерть и клятва — стукнулись друг о друга.

В ту ночь Ваня не спал. Он сидел в окопе, привалившись спиной к мёрзлой стенке, и смотрел на небо. Небо было красным — не от зари, от пожаров за Волгой.

В руках он держал комсомольский билет. Открыл, перечитал. Рядом лежала похоронка.

«Фёдор Герасимов…» — «Прошу принять меня…»

Он думал об отце. О том, как тот учил его держать рубанок. Как в последний раз перед уходом погладил по голове: «Ты за старшего остаёшься».

Потом думал о матери. О сестрах. О доме, которого больше нет. За Волгой глухо били немецкие батареи. Ритмичные удары, как сердце огромного зверя. Рядом спали бойцы. Очкин ходил между орудиями, проверял замки.

Ваня засунул документы обратно за пазуху. Затянул пояс потуже. Закрыл глаза.

«Завтра», — подумал он. И не спал до рассвета.

***

Всю ночь небо было красным. Не от зари — а от пожаров. Волга горела, нефть горела, дома горели. Немцы бросили на штурм три пехотные дивизии, две танковые, сотни орудий, тысячи самолётов. Участок в четыре километра — от тракторного завода до «Баррикад» — превратился в ад.

Батарея лейтенанта Очкина держала оборону у проходной Сталинградского тракторного завода. Место открытое, простреливаемое. Укрыться негде — только в развалинах да за орудийными щитами.

Они пошли утром. Сначала артподготовка — земля встала на дыбы. Очкин лежал на дне окопа, зажав голову руками, чувствуя, как его трясёт вместе с землёй. Рядом, прижимаясь к стенке, сидел Ваня.

Потом пошли танки. Тяжёлые, серые, с крестами на бортах. За ними — пехота в серо-зелёных мундирах.

— К бою! — заорал Очкин.

В расчёте Вани сначала погиб наводчик — осколком снесло полголовы, брызнуло кровью и серым. Ваня не успел испугаться — не потому, что был храбрым, а потому, что не было времени. В голове щёлкнуло: больше некого.

Сержант Сорокин заорал: «Заряжай!» — и Ваня встал к орудию.

Он стрелял до тех пор, пока не кончились снаряды. Не считал, сколько подбил. Просто заряжал, наводил, стрелял. Руки горели от горячего металла, уши заложило, из носа текла кровь. Когда снаряды кончились, он схватил автомат. Отстреливался от пехоты, пока не кончилась обойма.

Потом — гранаты. Тяжёлые «лимонки». Ваня рвал зубами кольца, метал.

Левая рука уже не слушалась — локоть раздробило осколком. Потом осколок пропорол и правую кисть до кости. Повредил сухожилия. Пальцы не сгибались.

Он упал навзничь на битый кирпич. Небо кружилось серое, в дыму.

«Всё», — подумал он.

Рядом, уткнувшись лицом в землю, лежал Сорокин. Дальше — орудие на боку.

Но Ваня увидел движение. Слева, вдоль развалин, шли танки. Три, четыре, пять. Они обходили площадь с фланга, чтобы ударить в спину. Узкий проход между обгоревшими стенами — и они прорвутся к Волге.

Никого. Ни одного орудия. Ни одного бойца, способного стрелять. Только Ваня с изуродованными руками.

Он подполз к груде РПГ-40 — противотанковых гранат. Полкилограмма взрывчатки в каждой. Левая рука висела плетью. Правая — лишь мясо на костях, пальцы не сжимаются.

Ваня лёг на гранату. Сжал зубами чеку. Дёрнул. Железо скрипнуло по зубам, дёсны наполнились кровью. Чеку вырвал. Зажал гранату между подбородком и грудью, прижал культей правой руки к животу — удерживая на месте.

Он пополз. Не прячась — прямо навстречу бронированной колонне. Сто метров, пятьдесят, двадцать.

Танки шли медленно. Водители смотрели сквозь смотровые щели вперёд. Маленькую фигурку в замызганной гимнастёрке они не заметили.

Ваня подполз к головному танку. Лежал у самой гусеницы, чувствуя запах солярки и горячего металла. Приподнялся на локтях, перекатился на бок, чтобы освободить гранату. Разжал зубы — граната упала на броню.

Но бросить он уже не мог. Он просто толкнул её головой. Прямо под гусеницу. Потом закрыл глаза. Танк застыл. Взрывом вырвало несколько траков, перебило катки. Машина задымила, накренилась. За ней в узком проходе остановилась вся колонна — не развернуться, не объехать.

Атаку отбили. Контратакой, в рукопашной, с гранатами и ножами.

Лейтенант Очкин нашёл Ваню вечером. Тело лежало на боку, в метре от сгоревшего танка. Руки — тонкие, в самодельных бинтах из разорванной гимнастёрки. Лицо в пыли и крови — но спокойное.

Очкин заплакал в первый раз за войну. Похоронили Ваню там же, у проходной. Без гроба, в плащ-палатке. Надпись на снарядном ящике:

«Рядовой Фёдоров Иван. 1928–1942. Комсомолец».

Афанасий Ильич, который выжил в тот день, сказал:

— Вот теперь мы за него вдвойне воевать должны. За себя — и за него.

***

В 1943 году при разборе руин нашли немецкий блиндаж. Внутри — остатки штаба и дневник обер-лейтенанта. Фамилия не сохранилась, бумага истлела. Но одна страница уцелела почти целиком.

В пожелтевшей тетради, куда немецкий офицер записывал всё по-немецки аккуратно, а последние строки — торопливо, почти неразборчиво, было написано:

«Сегодня был самый страшный день. Мы уже почти прорвались к Волге, когда русские остановили нас. Их артиллерия била до последнего снаряда. Потом — из автоматов. Потом — гранатами. А когда кончились гранаты… они шли на нас с голыми руками. Я видел ребёнка. Русский мальчик лёг под наш танк с гранатой. Он не мог держать её руками — они были перебиты. Он держал её в зубах. Мы никогда не победим русских, потому что дети у них сражаются, как герои».

Дневник хранится в Волгоградском музее обороны.

Имя Вани Фёдорова высечено на 22-м знамени в Зале воинской славы на Мамаевом кургане. Среди маршалов и генералов — имя четырнадцатилетнего мальчишки, который провёл в комсомоле один день.

На площади Дзержинского в Волгограде, у школы № 3, — мемориальная доска: «Здесь 14 октября 1942 года комсомолец Иван Фёдоров ценой своей жизни преградил путь фашистским танкам».

На родине, в посёлке Новодугино Смоленской области, есть улица его имени.

***

После войны Алексей Очкин не мог забыть мальчишку.

Он демобилизовался, поступил во ВГИК, стал режиссёром. Снимал кино. Но каждую ночь, закрывая глаза, видел серое небо, битый кирпич и мальчика с гранатой в зубах.

В начале 1960-х он поехал в Смоленскую область. Искать семью Вани.

В районе ему сказали: «Герасимовы? Все погибли. Бомбёжка была, дом сгорел». Очкин не поверил. Поехал в Бурцево.

Нашёл старуху, сидевшую на завалинке. Спросил про Герасимовых. Старуха прищурилась:

— Наталья? Жива Наталья. Ушла в лес с девчонками. Вернулась в сорок пятом. Вон её дом.

Очкин пошёл по улице. Постучал.

Дверь открыла женщина. Седая, согнутая, с руками, похожими на корни деревьев. Глаза — выцветшие, но внимательные.

— Я с вашим сыном воевал, — сказал Очкин.

Наталья Никитична не заплакала. Молча отступила от двери, впустила.

Они сидели за столом. Пили чай из мятой кружки. Молчали. Потом она сказала:

— Ведите меня к нему.

Очкин повёз её на Мамаев курган.

9 мая 1965 года, в двадцатую годовщину Победы, они стояли у красного знамени в Зале воинской славы.

Очкин — в гражданском костюме, с орденами на лацкане. Наталья Никитична — в чёрном платке, опираясь на палку.

Она смотрела на имя: ФЁДОРОВ ИВАН. 1928–1942.

— Он был хороший мальчик, — сказала она. — Шибко хороший.

— Герой, — сказал Очкин.

— Я знаю, — сказала мать. — Я всегда знала.

Они постояли ещё немного. Потом повернулись и пошли вниз, к Волге.

***

В 1947 году в Бурцево вернулась из эвакуации Лидия, старшая сестра Вани.

Она шла по деревне, узнавая и не узнавая. Вместо старого дома — чужой сруб. Навстречу вышла мать. Обнялись. Стояли долго.

— Ваня? — спросила Лидия.

Мать покачала головой.

— Мы думали, он с вами погиб, — сказала мать.

Лидия застыла.

— А мы думали — с вами.

Оказалось, все эти годы каждая считала Ване погибшим вместе с другой семьёй. А он шёл на фронт, чтобы мстить за тех, кого считал мёртвыми.

Лидия пошла в сельсовет. Написала запрос. Через месяц пришёл ответ из Волгограда: «Ваш брат, Герасимов Иван Фёдорович, 1928 года рождения, геройски погиб при обороне Сталинграда 14 октября 1942 года. Похоронен на площади у проходной Сталинградского тракторного завода».

Лидия поставила во дворе камень — маленький обелиск, своими руками. И написала на нём краской: «Ване».

Стояла, смотрела. Потом сказала:

— Прости, Ваня. Мы думали, ты с нами. А ты нас спасал.

В 1985 году, на сороковой год Победы, Очкин снова пришёл на Мамаев курган. Один. Натальи Никитичны уже не было — умерла тремя годами раньше, в девяносто лет. Лидия и Мария — сёстры Вани — не смогли приехать: стары, больны.

Очкин стоял у знамени, где было высечено: ФЁДОРОВ ИВАН. 1928–1942. Снял кепку. Волга текла так же, как в том далёком октябре. Город стоял белый, отстроенный заново.

Очкин вспомнил мальчишку в угольной пыли. Тонкие руки. Взрослые глаза.

— Спи спокойно, — сказал он. — Мы помним.

«…Будучи дважды ранен, продолжал бой. Когда противник ввёл в прорыв танки, тов. Фёдоров, не имея возможности действовать ранеными руками, бросился под головной танк с противотанковой гранатой, зажав её зубами. Ценой своей жизни остановил танковую колонну, чем способствовал восстановлению обороны. Достоин присвоения звания Героя Советского Союза (посмертно)».

Звание присвоено не было. Награждён орденом Отечественной войны II степени.

После войны

Наталья Никитична Герасимова, мать, работала в колхозе до 90 лет. Умерла в 1982 году.

Лидия Фёдоровна, сестра, прожила до 2003 года.

Мария Фёдоровна, сестра, прожила до 2010 года.

Алексей Яковлевич Очкин, лейтенант, после войны — режиссёр «Мосфильма». Умер в 2003 году. Похоронен в Москве.

Имя Ивана Герасимова (в документах — Фёдорова) высечено на Мамаевом кургане.

Орден Отечественной войны II степени хранится в семье.