Почему?

Глава 1

Колька приехал в Восточную Пруссию в конце сорок пятого года вместе с матерью. Они приехали навестить отца, который штурмовал Кенигсберг в ту большую войну, был ранен и лежал в госпитале. Так они и остались жить на прусской земле. Позже мама перевезла из города Мурома остальных двух братьев.

После лечения и демобилизации по ранению, отца с семьёй определили жить в деревню под немецким названием Трансау (поселок Озерово) — в тридцати километрах от Кёнигсберга. Комендант выделил им небольшой дом из трёх комнат. Отца направили на восстановление немецкой мельницы, которую закрепили за местным колхозом.

Николай работал в колхозе и конюхом, и скотником, и пастухом. Через несколько лет выучился на шофёра и уже рассекал по селу на ЗИС-5, «трехтонка», как её называли в народе. К этому моменту немцев из Кёнигсберга выселили, а область переименовали в честь скончавшегося народного старосты в Калининградскую.

В последнее время колхоз собирал хороший урожай, оставались излишки зерна, которые председатель решил продавать на базаре. На вырученные деньги колхоз покупал запчасти для техники строил скотный двор и зернохранилище.

Однажды машину Николая загрузили зерном, и он вместе с одноногим колхозным заготовителем Матвеем Евлампиевичем и двумя бабами — Матреной и Ефросиньей —поехал на базар в литовский город Таураге.

Выехали из Муровского (Лаптау) после обеда, так как заготовитель долго оформлял документы на груз. Женщины разместились в кузове, подстелив себе старые фуфайки и одеяло, а дядя Матвей, так звал его Колька, ехал с ним в кабине. Машина была старенькая, участвовала в боях за Кёнигсберг, поэтому ехали медленно.

Колька хоть и подготовился к дальней дороге, однако всё предусмотреть не мог. Каждый час приходилось проверять шпильки на колёсах и поджимать гайки, которые постоянно откручивались. Несколько раз он останавливал машину и подливал холодную воду в радиатор. Двигатель гружёной машины работал на пределе, и Коля боялся, как бы из-за перегрева его не заклинило.

В полночь они добрались до Советска (Тильзита). Когда проехали реку Неман по мосту королевы Луизы, лопнул ремень привода водяной помпы. Колька съехал с дороги и, так как было уже темно, на ощупь в течение часа менял ремень.

К трём часам ночи они добрались до Таураге.

Николай сделал несколько кругов по базару, ища место для стоянки. Рынок был полностью забит возами. Стояли телеги, а к ним головами были повёрнуты лошади, мирно жевавшие сено; у некоторых к шеям были подвешены мешки. Слышно было, как животные с хрустом перемалывают зубами овёс. На телегах лежала разная утварь — товар, который уже сегодня будет продаваться. Сами хозяева спали под телегами. Грузовиков было мало, три или четыре, возов же — несколько десятков. Народ приехал продавать и покупать.

Колька выбрал место для торговли возле разрушенного здания водокачки. Сдавая задним ходом, он прижал машину правой стороной к стене здания. Слева от него стояли две большие телеги с огромными битюгами — так в народе называли лошадей-тяжеловозов; кони неспешно кормились, выдёргивая сено из подвод. Оно падало, а лошади, фыркая, поднимали его мягкими губами и прожёвывали большими жёлтыми зубами.

Колька обратил внимание, что в двух ближайших телегах сено шевелилось и оттуда слышны были разные звуки: фырканье, свист и хрюканье. «А, это маленькие поросятки», — заулыбавшись, подумал он. Хозяева телег привезли на базар месячных поросят на продажу. Похоже, малышей было много, поэтому сено, которым они были завалены, казалось живым.

Колька проверил двигатель машины, выключил массу на аккумуляторе. Нашёл два больших камня, один положил под правое переднее колесо, а второй — под левое заднее. В это время заготовитель Евлампиевич, стуча деревянной культышкой вместо ноги, спустился из кабины и возле разрушенной стены башни стал справлять малую нужду. Облегчившись и застегнув пуговицы на штанах-галифе, он попросил подсадить его в кузов и сказал: «Ещё часок есть, я посплю рядом с бабами. А ты, Колька, ложись в кабине, ты сильно устал. Мы и без тебя справимся с продажей».

Базар в Таураге начинал оживать около четырех часов утра. Колька достал из-под сиденья маленькую перьевую подушку и старенькое застиранное одеяло, лёг в кабине и почувствовал, как усталость разливается по всему телу. Вокруг была тишина, и сон поглотил его сознание.

Просыпался он тяжело: тело ныло, руки после баранки не успели отдохнуть. Молодой организм, несмотря на усталость, говорил, что пора вставать. Проснулся еще и от того, что стало жарко, солнце начало греть кабину машины. А едкий запах бензина вперемежку с маслом создавал невыносимую смесь, от которой было тяжело дышать.

Он правой рукой повернул ручку и приоткрыл дверь кабины. Свежий воздух ворвался в маленькую железную коробку. Колька вздохнул полной грудью, потом перевернулся на живот и, заложив руки под подушку, начал наблюдать за тем, что происходит на базаре.

Картина, которая открылась перед молодым человеком, завораживала своим разнообразием.

Базар гудел и скрежетал, хрюкал и мычал, гавкал и мяукал, сливаясь с многоголосыми криками, смехом, а где-то и плачем продавцов, покупателей и другого бесчисленного люда. Из кузова машины слышались крики и скрежет лопаты, а также звонкие голоса баб, которые приехали с ним. «Продают!» — подумал Колька о своих товарищах по колхозу.

Вскоре его внимание привлекли соседи, телега которых стояла слева от машины. Дородная хозяйка, улыбаясь, разговаривала с небольшим круглым мужичком. Все время поправляя полы юбки — как будто бы разглаживала их. Она была высокая, крупная. Красивое круглой формы лицо с большими глазами и маленьким носиком заканчивалось пухлыми, чуть влажными губами, сквозь приоткрытый рот были видны белые зубы. Шея, была чуть загоревшая без единой складки или морщинки, сзади видны маленькие завитушки волос золотистого цвета. Волосы богатые густые, соломенного цвета, заплетены в тугую косу, уложенную вокруг головы.

Одета она была в белую блузу которая туго обтягивала широкие плечи, шнуровка крест-накрест сдерживала огромные белые груди, рвущиеся наружу. Цветастая длинная юбка не могла скрыть её широкие бёдра и большие крепкие ноги.

Женщина похоже торговалась с мужиком, что-то быстро быстро говоря по-литовски. В какой-то момент она заулыбалась и чуть приседая ладонями ударила по своим крепким бёдрам. Мужичок, на которого женщина смотрела сверху вниз, быстро вытащил из внутреннего кармана пиджака толстый кошелёк и передал пачку денег. Хозяйка взяла деньги,слюнявя палец кончиком языка,медленно их пересчитала и спрятала в блузу под грудь. Подошла к телеге, нагнулась, выудила из сена за ногу визжащего поросёнка и аккуратно опустила его в раскрытый мешок, который держал обеими руками покупатель.

Закинув ношу за спину, мужик попрощался: снял шляпу и слегка наклонил голову. Тут женщина подняла правую руку вверх, расплылась в улыбке и крикнула по-литовски: «Viska!» — и по-русски добавила: «Продала!», обращаясь к хозяевам соседней телеги.

Колька понял, что и соседи тоже закончили продажу.

Муж белокурой женщины в это время стоял за телегой и возился с лошадью. Высокий широкоплечий, он был под стать хозяйке. Огромными руками мужчина надел на шею лошади расшитую кожаную сбрую, а затем стал подвязывать упряжь ей на круп.

Повернувшись к жене, он сказал по-русски:

— Лайма, давай накрывай. Покушаем и поедем домой, работы много.

Хозяйка вытащила с воза большое покрывало и разостлала его по земле, затем позвала соседей, приглашая вместе покушать. Подошла высокая худощавая женщина, и они вместе начали готовить место для еды, пока мужчины занимались лошадьми.

Лёжа, Колька принялся наблюдать за пиршеством, которое разворачивалось у него на глазах.

Хозяйки принесли по плетеной корзине и начали выкладывать яства.

На импровизированном столе появилось два огромных пышных круглых каравая белого хлеба, килограммовый квадратный кусок сала с мясными прожилками, шкурка которого была золотистого цвета, два кольца домашней колбасы тёмно-янтарного цвета.

Колька хоть и был на достаточном расстоянии, но почувствовал запах мяса и чеснока. У него в животе заурчало.

Затем на скатерти появились головка сыра, четыре больших луковицы, горка красной редиски и с десяток варёных яиц. А в довершение хозяйка в блузе поставила у покрывала кувшин с квасом и большую кружку.

Мужики полулёжа расположились вокруг еды, женщины же сидели на коленях, прикрыв ноги широкими юбками. У расстеленной скатерти уселись четверо взрослых и парнишка — похоже, сын, — с виду одногодка Кольки.

Хозяйка поросят толкнула мужа локтем и сказала по-русски, что надо проставиться за хорошую торговлю. Похоже, что и соседи были довольны базаром.

Кольке стало любопытно, как литовцы будут обмывать удачный торговый день, когда на столе такая обильная закуска.

Здоровяк поднялся, направился к телеге и принялся рыться в ней, а затем, вернулся назад. В его кулаке показалась прозрачная бутылочка граммов на сто, заткнутая пробкой, — крошечная, она терялась в огромной руке хозяина. Такую бутылочку Колька видел впервые, она была в два раза меньше чекушки. Во второй руке мужика была рюмочка чуть больше наперстка.

Мужчина вынул пробку, плеснул из бутылочки в рюмочку, поднял её и, обращаясь ко всем, сказал: «свяйката!» — после чего выпил. Поморщился, передал бутылочку и маленькую рюмочку соседу, а сам стал закусывать всем, что было на скатерти. Второй неспешно плеснул себе и с такими же словами выпил. Затем настал черёд хозяек. Они также выпили — правда, крупная после выпитого долго морщилась и после обильно закусывала.

Бутылочка обошла круг и вернулась к хозяину. Он перевернул её, убедился, что пустая, поднялся и вместе со стопкой убрал ее в сюртук, лежавший в телеге.

Вся компания трапезничала и по-литовски вполголоса разговаривали. Парнишка, сидевший со всеми, к алкоголю не притрагивался, только кушал.

«И это всё?! И это всё обмывание успешной торговли?! — удивленно про себя отметил Колька. — Да при такой-то закуске?! Быть такого не может!»

«Почему?» — удивленно и тихо но вслух спросил у себя Колька-«Почему?»

Хозяева сидели, неспешно поглощая то, что было на столе, и мирно беседовали между собой. Под конец каждый налил себе из кувшина по кружке кваса. Всё, что лежало на скатерти, было съедено.

Женщины начали убирать, мужчины запрягали лошадей. Спустя некоторое время две телеги с людьми, за которыми наблюдал Николай, уехали с базара.

Колька не мог отойти от увиденного.

Он как во сне услышал громкий разговор, переходящий в крик со стороны кузова. Вышел из кабины и увидел, что баба Ефросинья ругается с Евлампиевичем, требует отдать деньги, которые тот спрятал, за последний проданный мешок зерна.

— Все деньги от продажи должны быть у меня! Мне председатель поручил их держать, а не тебе, кривоногому! Ты же, зараза, все пропьёшь! Ну-ка, отдавай деньги за последний мешок! — И она, ухватив инвалида за шиворот, повалила его на землю. Матрёна обшарила карманы старика, вытащила купюры и передала Ефросинье.

— Вот так! Матвей, слушаться меня надо, раз председатель меня старшей поставил, а то деревяшку твою сломаю, и будешь прыгать на одной ноге!

Ефросинья, строго посмотрев на дядю Матвея, погрозила ему кулаком.

— Так, Колька, мы всё продали! — обратилась она к водителю. — Через час уезжаем, чтоб машина была готова. Мы пройдемся с Матрёной по базару, может, что-то домой купим.

— Бейте, бейте старого ветерана, — поднимаясь и отряхиваясь, пробубнил Евлампиевич.

Все в деревне знали, что никакой он не ветеран и на войне в силу инвалидности (отсутствии ноги) не был.

Напоследок, уходя, Ефросинья крикнула, обращаясь к заготовителю:

— А ты, Матвей, не напивайся, иначе я тебя в Таураге брошу! Чтоб через час как штык был у машины, ты понял меня?

— Есть! — в ответ промямлил Евлампиевич.

— Колька, поешь что-нибудь, — издалека услышал он слова старшей.

Николай вспомнил про еду, и в животе снова заурчало. Мамка ему в дорогу завернула узелок, в котором было одно яйцо, краюшка чёрствого хлеба, маленькая луковица и кусочек сала.

Через час все были в сборе. Ефросинья угостила Кольку пирожками с мясом и дала полбутылки молока.

Матвей Евлампиевич пришёл вовремя, но пьяный в дым. От него несло чесноком, а из кармана выглядывала сургучом запечатанная поллитровка водки.

«На что он напился, у него же денег не было? — подумал Николай. — Матрена же всё из его пиджака вытрясла.»

Бабы усадили Матвея в кабину и попросили Николая присматривать за ним, чтобы тот спьяну не вывалился из машины. Сами ехали в кузове, укрывшись, чем придется.

Евлампиевич через минут пятнадцать немного очухался и начал рассказывать, как он воевал, как брал Берлин и как в бою ему оторвало ногу…

Колька не слушал: он знал, что тот всё выдумывает, а ногу ему еще до войны отрезало поездом по пьяни. Всю войну Матвей Евлампиевич был в тылу, никаких фашистов не видел и Берлин он не брал. Но с дядей Матвеем уже давно никто в колхозе не спорил, все просто молча слушали, когда он напивался и рассказывал про войну.

Колька же думал о своём, о том что он сегодня утром видел.

О хозяевах, о обильной еде на столе, и о том, как они отметили хороший базарный день с маленькой бутылочкой водки и рюмочкой чуть больше наперстка.

Он не мог забыть искривлённое лицо хозяйки после выпитого.

Колька крутил баранку и задавал себе вопрос:

«ПОЧЕМУ???»

И не находил ответа.

Так Колька, а в последующем Николай Степанович, прожил жизнь, вырастил детей, увидел внуков, ушел, но не получил однозначный ответ на свой вопрос «ПОЧЕМУ?».